Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава пятая

Несколько дней над Кандауром тучи играли в догоняшки. Каждая гналась и догонялась. Эта бестолковая суета надоела нам, как долгий сон, а тучи не унимались.

Из-за этой мутной погоды Шурка не отпускал нас в тайгу, стращая комарами и грозой. Мы ждали прояснения.

И конец хмаре пришёл. В полдень мы вдруг уловили радостный свет в небе. Вскоре вереница туч оборвалась и поплыла за тайгу. В какие-нибудь час-два высь расчистилась. Мы приветствовали солнце пляской и криками. Колька прокатился на Чертиле, а Витька встал на руки.

Успокоившись, мы расселись вокруг Толика, как вокруг костра, и принялись дослушивать «Конька-горбунка». Стадо паслось рядом.

От книжки нас отвлёк неожиданный гром. Из-за бугра медленно и вязко выкатывалась огромная лиловая туча. Таких махин мы не видели давно. Адская сила чувствовалась в ней.

Мы собрали стадо и погнали домой. На дороге уже танцевали столбики пыли. Везде был день, но под тучей была ночь. Эта ночь постепенно растекалась по земле. Деревню, когда мы пригнали овец, уже окутал сумрак. В эти предгрозовые минуты улицы как бы сузились и наполнились необычным уютом. Воздух стал ощутимо мягким и тёплым. Деревня замерла в покорном, расслабленно-ленивом ожидании шквала.

Мама дожаривала картошку на печурке во дворе, то и дело пробуя дымящиеся пластинки и косясь на небо.

Я присел перед печкой и принялся подкидывать в неё сухие щепки.

Первые капли из громоздких туч всегда редкие и крупные. Такими они были и теперь. Сперва на раскалённую печку упали две штуки и взорвались с шипением, потом шлёпнулось ещё несколько и также фыркнули.

- Мама! - крикнул я.

Мама тряпкой подхватила сковородку и, обжигаясь, убежала в дом.

Я задержался на крыльце под крышей - посмотреть грозу.

Дождь зачастил. Двор и дорога покрылись крохотными дымками взрывов. Потом косые струи с остервенением набросились на печку. Красные яблоки на её боках начали блёкнуть, сжиматься и наконец исчезли. Белым трезубцем блеснула молния. Я испуганно отпрянул от железной скобки двери. В это время на крыльцо Кожиных чья-то проворная рука выбросила кочергу и шумовку, и тут же пальнул гром. Я не выдержал этого треска и юркнул в избу.

- Мама, слышишь?

- Слышу... Садись ешь. Картошка сыровата. Ничего, это полезнее.

- Давай, мам, кочергу выбросим, а то она молнию притянет.

- А как же быть с кроватью? Она тоже железная. А вилки? А гвозди в стенах?

Действительно, как же так? Тут что-то не то.

Я не привык ложиться рано и долго ворочался в постели, прислушиваясь к дождевому шуму. Ночью я просыпался. Капли дождя мягко ударяли в окна.

Утро пришло свежее, яркое. Тайга чётко пропечатывалась на краю неба.

Мы радовались.

- Солнце теперь и вожжами не стянешь, - сказал Петька.

- Да, - проговорил Шурка. - Вот подсохнет, и пойдём.

- А скоро подсохнет? - не терпелось мне.

- Скоро. Тут завтра же, а в тайге дня через два-три.

Мы направились к скотному двору. Я шепнул Витьке:

- Пойдём вместе в тайгу.

- Пойдём, а ты был хоть раз?

- Нет.

- А не заблудимся?

- Не заблудимся! С нами пойдёт Петька или Колька, а они тут всё исколесили... Шурк, мы с Витькой сперва пойдём, ага?

- И я, - ввернул Колька.

Петька хотел было пойти вместо Кольки, но тот распетушился, сказал, что опять его в пятки оттирают.

- Ладно, ладно. Разошёлся, аж уши покраснели, - проворчал Лейтенант.

- Не хочешь идти с ружьём - не надо, мы постреляем.

- Ага! Даст тебе Шурка пострелять!

- Ружьё-то будет с теми, кто пасёт, - заметил Шурка.

Дед Митрофан против своего обыкновения не встретил нас, не распахнул двери. Мы сами развели скрипучие створки и подоткнули их поленьями, чтобы держались.

- Дед Митрофан! - Петька кулаком постучал по сторожке. - А может, мы грабители али разбойники, а? Может, мы телятник взорвём?.. Спит, разморило дождём. Поди, мается костями, как наша бабка.

Мы вошли в конюшню.

- Стойте! - насторожился вдруг Шурка.

- Что?

- Слушайте.

Мы притихли и неожиданно уловили слабые всхлипы деда Митрофана:

- Робята... Босалыги...

- Дедушка, где ты?

- Тут я...

Мы бросались от стойла к стойлу. Сторожа нигде не было. Только лошади фыркали, укоризненно мотая головами.

- Да где же ты, дед?

- Да я снаружи... Ох, - простонал дед.

Выскочили во двор, завернули за угол и увидели старика. Он лежал под козырьком крыши, завалившись на бок, весь мокрый и посиневший.

- Слава те господи, дождалси... Думал, замру, не дождамши, - шептал он, подняв голову.

Мы, ничего не понимая, беспокойно склонились к нему.

- Что с тобой, дедушка?

- Зачем ты сюда лёг?

- Ох, только не троньте меня, не троньте... Не могу ногой ворохнуть... должно, сломал...

- Как же ты сломал?

Дед часто дышал, трясся, ойкал, клял кого-то, а когда Колька коснулся было его ноги, вскрикнул:

- Ай, не берись, чёртово племя... Сказываю - невтерпёж... Свалился я с крыши, вот что... Твердил себе: не лезь, старый хрен, не топорщься, так нет, понесла нечистая сила... Понесла да вот и принесла...

Только тут мы заметили лестницу, приставленную к крыше, да в стороне вбитую в грязь дедовскую фуражку.

Подошли пастухи коров - две тётки, растолкали нас и присели перед дедом.

- Ой, да что с тобой, молод человек?

- С крыши он брякнулся, - пояснили мы.

Митрофан уронил голову на руку и молчал. Бабы приподняли его, взяли по руке себе на плечи и повели. Старик кричал, как маленький, переступая одной ногой и волоча другую.

Когда мы выпускали овец, видели, как деда укладывали в телегу, а потом повезли.

Вечером мы узнали, что у Митрофана перелом ноги, что его положили в больницу, и надолго, потому что стариковские кости плохо срастаются: мало в них жизни.

- Это из-за тётки Дарьи, - сказал Шурка. - Не прислала плотников, вот дед сам и полез крышу латать.

- По шее бы её, мало что председательша, - потряс кулаком Петька, - а теперь вот дед Митрофан искалечился.

Всю глубину привязанности к старику мы открыли в себе, когда, загнав стадо и закрыв овчарню изнутри, проходили через конюшню и когда тётка Мария, заступившая вместо деда, крикливо сказала: «Нечего тут шляться, беспокоить лошадей. У вас есть свои двери, там и ходите!» Дед Митрофан никогда так не говорил. Да и чем мы мешаем лошадям? Чаще всего их тут нет, а когда здесь, то мы мимоходом подбираем выпавшее из яслей сено да треплем косматые гривы, выбирая из них цепкое репьё. Дед понимал нас.

Я всё рассказал маме. Она проговорила:

- Конечно.

- Что конечно?

- Что дедушка славный человек. Только на крышу ему можно было не лазить... А тётка Дарья замоталась вконец на полях. - Она помолчала и вдруг спросила: - Помнишь тыкву с глазами?

Ещё бы не помнить! Месть Граммофонихе удалась на славу. На следующий день Граммофониха шёпотом сообщила бабам об «иродовом упреждении» - быть беде. Она даже ходила бледная и понурая.

Подозрение на нас не падало. Лишь мама вот пытала меня взглядом.

- Это мы, - признался я. - Она про Петьку и Кольку враки распустила.

- Чтобы этого больше не было.

- Граммофониха сама заработала.

- Всё равно.

Я не стал огорчать маму своим упрямством, замолчал, хотя и не был с ней согласен.

Дальше