Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава шестая

Вскоре, вечером, выбравшись из-за стола, я сказал:

- Мама, завтра мы идём в тайгу.

- В тайгу? Шишки-то ещё не поспели.

- Когда поспеют, мы вдобавок сходим.

Мама в прошлом году сама шишковала и однажды провалилась с кулём в «окно», ей помогли выбраться бабы. С тех пор она побаивалась зыбуна.

- Вы пойдёте сланью?

- Болотом.

- Болотом я тебя не пущу.

- Почему? - обеспокоился я. - Колька с Шуркой ходят, и я пройду. У меня такие же ноги.

- Ноги-то такие же, да чутья нету. У здешних особое чутьё на болото.

- Да я, мам, буду ступать нога в ногу.

- Вот как раз и провалишься.

- Не провалюсь. Мы овечку из трясины вытягивали - не провалились. Нас же трое. Мам? - взывал я.

Мама наконец согласилась.

Мы допоздна говорили с ней о таёжных неожиданностях, о шишковании колотом. Колот - это бревно, которым с помощью верёвок бьют стоймя по кедру, и спелые шишки от сотрясения срываются с веток.

- Тяжело это - колотом, - сказала мама. - Бьёшь - тяжело, а другое - носишь его от кедра к кедру, носишь на горбушке, не иначе. Прошлый год мы с бабами прямо надсадились. Вчетвером подымем колот-то и пойдём. Одна оступится, и все валимся, как снопы.

- Мам, а папка у нас сильный? - вдруг спросил я.

- Папка? Сильный. А что?

- Он смог бы с колотом один управиться?

- Смог бы.

- А с двумя колотами?

- И с двумя бы управился.

- А с тремя?

- Ну, если бы мы с тобой помогли, то и с тремя бы тоже сумел.

- Вот здорово! Вот мы пошишкуем, когда папка вернётся. В три колота как возьмёмся - тайга загудит.

- Миша, а ты очень веришь, что папа вернётся? - вдруг спросила мама задумчиво.

- Конечно, очень! - аж приподнявшись на локте, ответил я. - А разве ты не веришь?

Мама улыбнулась, провела рукой по моей голове.

- Как же это я не верю? Верю. Я не просто верю, я знаю, что папа вернётся и будет с нами шишковать и работать. И сидеть за столом, и вот так лежать и разговаривать... Как увидит папа кандауровское болото, так и начнёт хлопотать об осушении. Папа наш очень не любит болота, у него и специальность такая - с болотами воевать.

- Нет уж, нет, - сказал я. - Мы ему не дадим болото осушать.

- Кто это: мы?

- Мы - ребятишки. На болоте интересно.

- Ну, про это вы с папой поговорите, мне всё равно.

Я укладывался спать с каким-то лёгким, радостным чувством и с крепкой верой в светлый завтрашний день.

Утром мы отправились в путь.

Мы втроём вырядились в походную форму: в сапоги, куртки поверх рубах и кепки. Кроме еды, взяли спички и большой кухонный нож. Складень мне и хотелось взять, и в то же время я боялся его потерять. Наконец я решился и опустил его в карман.

- Кольк, знаешь, где идти-то? - спросил Шурка.

- Знаю, не первый раз, - чуть с обидой ответил Колька. - Хаживал.

- Ты не криви губы-то... Да и не один ты, смотри, чтоб не завести куда. А для всякой случайности слушай: значит, от конского кладбища по тропе - на «Тарелку», от «Тарелки» по канаве - на Шугайские острова и обратно... А коли где закрутитесь, так выбирайтесь на Шугайку, а по ней - к слани.

- Да знаю, знаю, чо ты мне вбиваешь? - возмущался Колька.

- Вы тоже не зевайте, - шептал нам Петька. - Не давайте ему вилять. Как свернёт с канавы, вы ему - в ухо.

- Ладно, - пообещал я. - В ухо так в ухо...

Весь этот разговор вёлся, пока мы шли за стадом по деревне. Дальше путь раздвоился. Колька передал ружьё Шурке, Толик сказал Витьке, чтобы он обдумывал каждый шаг, и мы разошлись. Ребятишки с овцами нырнули вниз, в Мокрый лог, а мы направились по малоезженой дороге, вившейся в Клубничном березняке.

Мы шли бодро, радостно, предчувствуя необычайность всего предстоящего. Я нёс котомку с провизией, а Колька мешок из холстины, перевесив его через плечо.

Бугор часто пересекался мелкими ложбинами, заросшими папоротником. Здесь березняк был гуще и выше. Такие сырые травянистые места любят змеи. Порой березняк разрежался, а то и расступался вовсе, образуя солнечные полянки в ромашковых платьях. Начинаясь кустами, березняк далее креп, мужал и где-то вдали превращался, очевидно, в лес.

Прошли ключ, то место, где я пристрелил змею.

- Скоро кладбище, - предупредил Колька. - Я уж чую, пропастиной несёт.

Конское кладбище - это место, обнесённое земляным валом, куда свозилась дохлая скотина. На краю кладбища, словно олицетворяя смерть, стояла высокая белая и совершенно сухая берёза - она не отзывалась ни на весенние позывы жизни, ни на осеннее увядание. Она казалась каменной. Ветер не мог её пошатнуть, а лишь иногда отламывал от неё ветки, бросая на землю, и ветки со звоном разбивались вдребезги.

Вот она, эта берёза, показала нам свои рогатки поверх зелёных зарослей. Скоро и вся она открылась нам, мощная, суровая, мёртвая. Тут же окончательно потерялась в траве дорога.

Колька сопел.

- Вы нюхните-ка.

Мы нюхнули.

- Уйдёмте отсюда скорее, - поторопил Витька.

- А знаете, какая тут клубника! - воскликнул Колька, когда мы спускались к болоту. - Нигде не сыскать такой клубники. Сунешь морду в траву - морда окровавится! Сам пробовал. А вкусная!

Витька сморщился.

- А она не вонючая?

- Чего ей вонючей быть, она ж землю сосёт!

Колька важничал. Мы поняли и переглянулись.

Миновали тальник и камыш, следуя исхоженной тропой. Колька приказал идти не по самой тропе, а рядом, потому что мох на тропе вытоптан и легче провалиться. Начался зыбун. Мы с Витькой ойкнули, когда ноги на полсапога ухнулись в воду, и попятились.

- Вы чего мнётесь?

- Смотри, нога-то вязнет... А дальше как?!

Колька ничего не ответил, повернулся и, чавкая сапогами, пошёл через болотную поляну. На середине её он остановился и принялся пружинисто раскачиваться. Зыбун колыхался еле заметными кругами, как от поплавка при хитром клёве, и держал вроде крепко, только вода грозила хлынуть в сапоги. Колька сделал несколько шагов от образовавшейся воронки и крикнул:

- Видали?.. Айдате, а то один упрусь...

- Пошли, Вить, не утонем.

- Рискнём.

Рыхлый мох вдавливался. В ямку к ноге устремлялась вода, но делался шаг, и вода устремлялась к другой ноге. Так и чудилось, что под подошвой - бездна, куда суждено провалиться, если не сейчас, так через десять шагов.

- Наступайте где трава, - учил нас издали Колька.

Он поджидал нас на твёрдом клочке, заросшем каким-то мелколистным кустарником. К нашему ужасу, впереди раскинулась такая же поляна, которую мы только что преодолели.

- Сколько ещё таких? - спросил растерявшийся Витька.

- Пять, - успокоил Колька. - Вот эта и потом четыре, те поболе... А там озеро... Пошли?

- Дай дохнуть.

Я оглянулся. Отсюда хорошо был виден бугор, мёртвая берёза, а левее - Кандаур, спичечные коробки домишек, лоскуты огородов. От этой кажущейся близости жилья становилось бодрее.

- Ну, айдате!..

Поляну от поляны отделяли полосы прочной земли, похожие на спины китов. Было как в «Коньке-горбунке». Суша прочно и густо обжилась березняком и ёлками. Тропа юрко прошивала их и вновь терялась в зыбучих мхах.

- Ну как, Вить?

- Не очень...

- Скоро конец. Прошли уже четыре, ещё две осталось...

- Я тоже считаю.

- Трудное позади, а там - легко, - подбадривал я, сам не зная, что впереди.

И тут Колька сообщил:

- Щас будет полая вода, самое паскудное место.

Мы выбрались на островок и увидели эту полую воду.

- И по ней идти? - шёпотом спросил Витька.

- А то как же.

- Кольк, а если обойти вон тем островом, - предложил я.

- Там окно и с другого бока окно... Только прямком.

Я посмотрел на Витьку. Он помотал головой.

- Я, наверное, не пойду. Вы идите, а я останусь.

Мне тоже было боязно, очень боязно, но останавливать поход я не собирался. Не собирался я оставлять и Витьку.

- Кольк, а тут ходили?

- Я только, посчитай, сколько ходил да, окромя меня, полдеревни.

- Вить, слышишь, тут ходили... А не проваливались?

- Не проваливались.

- Вить, слышь, не проваливались. - Вытягивая из Кольки эти сведения, я успокаивал себя и Витьку. Но он молчал. - Пошли, Вить.

- Да чо бояться-то, - возмутился проводник и вдруг заявил: - Под водой твёрдо, как деревяшка.

Довод подействовал.

- Хорошо, пойдёмте... Меня только в середину пустите.

С первых же шагов вода хлынула в сапоги верхом. Пропало чувство равновесия. Шагаешь, будто по небу, так и кажется, что валишься на бок.

- Где же твёрдо? - растерянно спросил Витька.

- Не сразу же... Скоро...

Но прошли уже до середины, а под ногами по-прежнему податливо прогибался мох. Я понял, что ничего твёрдого не будет.

Когда мы выбрались на островок, Колька сказал с улыбкой:

- Вот, я соврал, и, глядишь, прошли, а то бы топтались на той стороне.

Та сторона! Как она была далеко! Не верилось даже, что мы были там. А впереди опять блестела вода.

- «Тарелка», - пояснил Колька.

«Тарелка» - озеро, прозванное так за свою круглую форму. Возникшее среди болота, оно поражало чистотой и опрятностью.

Его окружало плотное кольцо березняка, так что ветер касался его поверхности лишь едва-едва.

Колька от озера утянул нас на канаву.

- Скоро? - спросил я.

- Ещё столько, полстолько и четверть столько, - ответил наш вожатый. - Вы ещё не промялись?

- Я нет, а ты, Вить?

- Тоже нет.

- Давайте проминайтесь, а то я - уже!

Канава отрыта человеческими руками. Об этом говорят валы земли по обеим её сторонам. Отрыта давно, и эти валы уже заросли березняком, как и всё вокруг. Березняк. Березняк. Частый, как рассада, тонкий и высоченный, с зеленью на самой вершине, он наполнял всё вокруг каким-то неживым светом. Куда ни глянь - одни белые стволы. Только вода журчала в канаве да изредка впереди суматошно срывались утки, услышав потрескивание хвороста под нашими ногами.

- Как в больнице, - прошептал Витька.

- Кольк, будет конец этим кольям?

- Намыкаемся ещё, - ответил Колька, отдирая от лица паутину.

Вышли к боковой канаве.

- Это не Шугайка?

- Нет, просто боковушка.

- А то смотри - в ухо получишь, коли хитрить начнёшь.

- Я те дам в ухо!

- Да мы так.

- Знамо, что так... Это, поди, Петька подучил?

Лес начал темнеть. Березняк кончился. Хмуро придвинулись сосны, ели и большие, обделённые зеленью берёзы, с черноватой, будто подпалённой, корой, совсем не такой, как у чистоствольных полевых берёз.

Комары, мало досаждавшие нам, теперь остервенели. Они окружили нас облаком и проникали всюду: в рукава, за пазуху, даже в штаны. Мы чесались, принимались бежать, но чем дальше в лес, тем больше комаров. Хотелось живьём кинуться в костёр. Но раскладывать костёр было некогда. Пришлось подтянуть верх куртки, заправить воротники под кепки и застегнуться, оставив щели для глаз. Руки покрылись твёрдыми волдырями и прямо разрывались от зуда. А тут ещё встретились дремучие заросли крапивы. Мы их разнимали животами, а руки держали поднятыми, будто сдавались в плен. Подлые комары не зевали и ели нас поедом.

- Вот собаки, - ругался Колька. - Токо что лаю не хватает. - И вдруг крикнул: - Ребя! Вон кедры.

- Где они?

- Вон... Щас выйдем. Вон.

На той стороне канавы я увидел могучее дерево, которое отличалось от других своим ростом и пышной курчавостью хвои. Концы его средних длинных ветвей забирались в хвою соседних сосен, а нижние подпирались ёлками. Самая макушка венчалась тугими пучками шишек. Вот это кедр!

Тайга становилась глуше. Канава перекрывалась сетью поваленных стволов, гнилых, полуразрушенных и ещё крепких.

По этим стволам мы и перебирались с одной стороны канавы на другую. Канава углубилась и расширилась. Склоны её затянулись непроходимым шиповником и густыми лопухами. Невидимая вода журчала где-то глубоко.

- Вот бы Толика сюда, - восторженно сказал Витька, когда мы остановились посреди ствола-мостика на большой высоте.

- Да он тоже пойдёт!

- Нам бы вместе.

Мы забыли и про зыбун, и про полую воду, и про комаров.

Впереди мелькнул просвет, и мы вышли к полукружному свободному пространству, залитому солнцем, и поразительная картина открылась перед нами - гарь. Обуглившиеся корни вывороченных деревьев, чёрные стволы, стоявшие прямо, как гвозди, скрещённые, недогоревшие, - всё это, неподвижное, угрюмое, поразило нас своею мертвенностью, своим безмолвным унынием. Сквозь слой золы и угля пробилась уже молодая поросль, но упрямая чернота сквозила через всю зелень.

Потом опять потянулась сумрачная тайга.

- Красиво, - сказал я.

- Когда мы есть будем - вот это красиво!

- Обжора ты, Колька! Есть да есть! Придём на место и поедим.

- Тогда сымай котомку, пришли... Вот она, Шугайка преподобная.

Тайга прервалась. Мы выскочили на илистый берег, поросший высокими хвощами, и по бревну перебрались на ту сторону речушки, возвышенную и солнечную. Комары рассеялись. Мы упали в глубокую траву, скинули тяжёлые сапоги и разбросали мокрые портянки. Ноги от воды побелели...

Колька развязал котомку, вытряхнул содержимое, схватил самый крупный огурец и мигом обезглавил его.

Кедрач не сплошь заселял здесь тайгу. Он был разбросан пятнами, островами, которые возле речушки назывались Шугайскими. Перед нами и раскинулся один из таких островов.

Мы поели, оставив про запас, обулись, напились из Шугайки холодной воды и перебрались в кедрач. И тотчас комары, вылетая из засад, снова набросились на нас.

Колька озабоченно шарил глазами по вершинам. Я тоже задрал голову, хотя не знал, что, собственно, следует высматривать.

- Колька, а что ты ищешь?

- Чо получше.

- Да лезь на любой - везде шишки висят, - рассудил Витька.

- Мне чтоб сразу полмешка, - пояснил Колька. - Чтоб не зря царапать брюхо... Вон тот шишкастый. - Он перепрыгнул колдобину и бросил мешок возле одного из кедров. - Щас шест вырежу.

А мы с Витькой живо насобирали валежника, сухой хвои, накрошили сверху сырой травы и подожгли. И пока Колька возился с шестом, мы поочерёдно совали распухшие лица в густой белый дым и, затаив дыхание, коптили физиономии. Комары только гудели, но не жалили.

Наконец Колька сказал:

- Я полез... Вот только зря так напузырился, - он помял себе живот, - вниз тянет.

Я предостерёг:

- Смотри не сорвись! Сам-то пролетишь между веток, да живот застрянет.

Колька плюнул на ладони, вытер их о штаны и полез, потянув за собой шест, привязанный к поясу. Его руки не обхватывали толстый ствол, а лишь сжимали его с боков. Ухватится Колька, подтянет ноги, стиснет ими кедр и руки выше заносит, потом опять поджимает ноги. Он полз, как гусеница. Пошли ветки, и Колька быстрее подался вверх. Скоро он исчез среди хвои, и шест пропал, и о Кольке напоминал лишь треск трухлявых сучьев, которые он обламывал нарочно из-за их ненадёжности.

- Колька слезет, и я полезу, - сказал я. - А ты полезешь? Оттуда Кандаур видать, всю тайгу... Ещё что-нибудь.

Витька обвёл взглядом кедры:

- Попробую... Мальчик с пальчик и тот лазил.

- На кедры?

- Может быть, и на кедры... А зачем Колька палку взял?

- Шишки сбивать. Они ведь зелёные, так не отваливаются.

На всех кедрах метрах в двух от земли виднелись глубокие, затёкшие желтоватой смолой выбоины - следы от ударов колотами. На иных стволах, образуя уродливые наплывы, различалось по две и даже по три таких ямины.

- Эге-ге! - донеслось сверху.

- Эге-ге! - ответили мы.

- Колочу... Не зевайте, а то шишка прилетит - шишку посадит.

- Давай.

Послышалось встряхивание веток, и шишки одна за другой градинами начали плюхаться вокруг. Одна из них ударила в подставленную мною кепку и выбила её из рук. Тяжёлая, фиолетовая, с плотно пригнанными липкими чешуйками. Я надкусил горьковатую кожуру и обнажил белые с лёгким коричневатым налётом орехи. Нетерпеливо расщёлкнул первый в этом году орешек. Ядрышко было мягким, пахнущим хвоей и молоком.

- Вить, попробуй-ка.

- А от них ничего не будет?

- Конечно, ничего.

Комары снова прижали нас к костру.

А шишки падали и падали. Некоторые, рикошетя, со свистом отлетали далеко в сторону. Одна шишка, как бомба, врезалась в наш костёр, подняв облако искр и пепла.

С неба послышалось:

- Тикайте... шест кидаю.

Мы стали под кедры: я под тот, где сидел Колька, а Витька - под соседний.

- Не выглядывай, так и пропорет шею, - предупредил я друга и крикнул вверх: - Швыряй!

Возник нарастающий стремительный шум... Я почувствовал удар, схватился за голову. Пальцы попали во что-то жидкое, тёплое. И вдруг кедры вздрогнули перед глазами, качнулись и повалились набок. Я рухнул во влажный мох...

...Очнулся я ночью, лёжа на спине. Надо мною чернело беспотолочное небо в ярких веснушках.

Рядом пылал костёрчик, вырывая из темноты тёмнокрасные комли ближних деревьев. Где я и почему я лежу? Я хотел привстать, но резкая боль в голове опрокинула меня. Я застонал.

- Мишк, Миша, - услышал я под самым ухом испуганный Витькин голос. - Ты слышишь меня?

- Слышу.

- Наконец-то... Коля, иди сюда. Мишка очнулся...

Я вспомнил нарастающий шум брошенного Колькой шеста, удар по голове, кровь под пальцами.

Подошёл Колька с палкой в руке. Оказывается, время от времени он отходил от костра и стучал по кедрам, отпугивая невесть кого.

- Очухался?

- Очухался.

- Голова болит?

- Болит.

- Ещё бы! Это хорошо, что шест криво падал, а если бы прямо - пришибло бы! Зачем ты, балда, под кедр-то встал?

- А куда?

- В сторонку бы.

- А ты зачем по кедру пустил?

- А куда я пущу?

- Швырнуть надо было.

- Швырнёшь там, когда сам еле держишься... Да и почём я знал, что ты тут как тут.

- А здорово череп-то раскроился?

- Нет, не шибко... Не бойся, мы кровь уняли.

- Миша, есть хочешь? Для тебя оставили...

- Не хочу.

- А шишек? Мы нажарили шишек. Вкусные!

- Не хочу... Пить.

- Щас, - сказал Колька. Он порылся в котомке что-то вынул и нырнул в темноту.

Журчала вода. Наверное, мы на канаве. В тишине крякнула утка.

Витька вздрогнул, а потом сказал с насторожённой улыбкой:

- Утка. Как в деревне... Что думает сейчас Толик?

- Ты не бойся, к костру ни один чёрт не сунется, - сказал я. - Мне бы спину к огню, замёрз.

Сейчас я тебе помогу.

Он помог мне развернуться. К обомлевшей спине мигом припала теплота. Глаза закрывались. Колька принёс воду в огуречном стаканчике. Я выпил, и внутренний холодок разбежался по телу дрожью.

- Чуть посветлеет, и пойдём, - проговорил Колька. - Вить, подкинь сушняку, пусть ярче полыщет.

- Как же вы со мной пойдёте?

- А так же, - ответил Колька, поднял свою палку и удалился. Тотчас послышался стук и его сердитый голос: «Кши, гады, кши!»

- Витя, а ночь давно?

- Не очень. Часа три.

- А как вы меня тащили?

- Мы тебя никак не тащили. Мы только уняли кровь да ближе к канаве поднесли, вот. Тебе бы нашатырь нюхнуть... Мы маме давали нашатырь. С ней часто случалось...

Я повернул голову к Витьке. Уловив моё насторожённое внимание, он после некоторого молчания произнёс:

- Мама всё говорила, что долго-долго будет жить, нас вырастит... А то вдруг - в слёзы: «Как вы, говорит, без меня будете?..» Живая - про смерть... А как она трудно умирала!.. Ночью...

Витька замолчал. Потрескивал костёр. При вспышках лес озарялся глубже, при угасании темнота придвигалась вновь.

Витька уже несколько раз говорил о том, как трудно и страшно умирала их мать. И постепенно передо мной нарисовалась картина смерти Кожихи, дополненная воображением... Ночью ребят разбудил крик. Плача и трясясь от страха, они зажгли лампу. Мать металась в постели, выгибаясь дугой, будто хотела переломиться, и иссохшими руками сжимая себе горло. Лицо её почернело и сморщилось, глаза оставались закрытыми. Пока обезумевшие ребятишки бегали к соседям, она умерла, не оторвав рук от горла... А хотела долго жить, хотела вырастить ребят. Ну, вырасти они и так вырастут - колхоз поможет, но только ведь без матери - это плохо... И Кожиха представлялась мне уже не такой плохой, наоборот, она вон заботилась о ребятишках и вообще... Они всегда ходили чистые и опрятные. Они и сейчас, без матери, одеваются так же аккуратно... Надо и мне остерегаться - поменьше пачкаться, пусть мама порадуется... Я размышлял в каком-то полузабытьи. Но, вспомнив о маме, очнулся и шёпотом - громко говорить не мог: в голове отдавалось - произнёс:

- Хоть бы мама осталась ночевать на таборе, а то подумает, что мы затонули, и всполошится... К утру-то я, может, отлежусь.

- Толик, наверное, не спит - беспокоится...

Подбежал испуганный Колька:

- Ребя, гляньте, гляньте...

На нас надвигались какие-то огоньки. У Витьки подкосились ноги, и он сел, прикрыв рот ладонью. Я соображал не очень ясно, но понял, что сейчас случится что-то ужасное... Огни - ближе, ближе. Они то прятались за стволы, то снова выплывали. Они блуждали. И быстро явилась мысль: волки. Но почему они одноглазые?

И тут послышались глухие человеческие голоса и вдруг - голос:

- Вот они, обормоты!

Анатолий. Я закрыл от слабости глаза, но тут же опять раскрыл.

Люди спешили, чуть не падали, путаясь в корневищах. В руках у них дёргались фонари. Да сколько их, полдеревни, что ли? Нет, это тени мелькают. Их - трое.

- Ах, Робинзоны! Ах, шугайские Крузы, - восклицал Анатолий, приближаясь к нам.

- Мальчики! Что же вы? Зачем же вы остались в тайге? Миша!

Этот голос я узнал. Я почти испугался от радости. Я крикнул:

- Мама!

В голове кольнуло - сознание пропало...

Должно быть, я видел сон: мне казалось, что я плыл, что мне в ухо жужжали пчёлы, которым пасечник Степаныч говорил: «Нельзя, свой», что вокруг булькала чёрная вода и в неё, как в барабан, дробно ударяли кедровые шишки. Потом из мрака выпрыгнула оскаленная морда Игреньки и проговорила: «Молодец, братуха!» И всё качало и качало.

Я очнулся. Меня несли. Чавкало болото. Витька рассказывал:

- Мы спрятались и крикнули: «Кидай». Коля кинул, и вот...

- Я думал, он в сторону бросит, - неожиданно для всех произнёс я.

- Миша, тебе нельзя разговаривать, - послышался мамин шёпот. Она несла носилки сзади.

С трудом я различал её лицо.

- Мама, мне не больно.

- Молчи...

Сбоку подошли Витька и Толик. Это он был третьим.

- Последнюю поляну проходим, - проговорил Витька. - А там - земля.

Дальше