Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава десятая

Жара спадала. Облака, дремавшие вдали, всколыхнулись и двинулись, заполняя голубое небо и отбрасывая на землю живые тени. С бугра хорошо было видно, как они скользили по болоту. Тихо шумел Клубничный березняк, и казалось, это шуршали пробегающие тени, задевая кусты.

Придерживая ружьё, чтоб оно не било по пяткам, я сбежал с бугра, подгоняя овец. Кузнечики, треща крылышками, стреляли в стороны. Слева склон пересекала неглубокая канава, промытая водой из ключа, который бил наверху. Канава постепенно росла. Внизу она упиралась в болото. Из болота в этом месте клином выпирал тальник и березняк. Здесь мы отдыхали в полдень. Я собрался было перепрыгнуть самое широкое место, как вдруг раздался крик:

- Ребя! Ребя! Скорей!

Это орал Колька, орал испуганно, мне даже показалось, со слезами. Я кинулся по канаве вниз. Ружьё мешало. Я сдёрнул его с плеча и сжал под мышкой. Колька был недалеко. Он стоял, опираясь на тросточку. Всё на его лице было предельно раскрыто и разинуто.

- Меня змея шваркнула, - выдохнул он.

Я оторопел. Змей я сам боялся до ужаса. Вдруг прямо передо мной шевельнулась трава, открыв чёрно-коричневое блестящее тело змеи. Я отскочил, чуть не вскрикнув. Змея резко подняла голову, глянула на нас и быстро поползла прочь. Упускать её было нельзя. Везде овцы, тяпнет непременно. Что же делать? Ружьё! Я лихорадочно достал патрон, зарядил, дрожа всем телом, и шагнул следом за змеёй. Она уже выбралась из тальника и увиливала к болоту. Забежав сбоку, я прицелился и даванул спуск. Меня толкнуло в плечо, оглушило. Первые секунды я стоял, обалдело пошатываясь, потом опомнился и шагнул к тому месту, куда стрелял. В траве корёжились, чуть не связываясь узлом, две змеиные половины. Казалось, их раздирала нестерпимая чесотка. Я с опаской, боясь приблизиться, смотрел на эту предсмертную пляску.

Прибежал бледный Шурка, в одной руке - трость, в другой - бич.

- В кого стрелял? - испуганно спросил он и, тут же заметив змею, облегчённо вздохнул: - Уф! Я уж думал: опять напали! А этой подлюге так и надо! Здорово ты её разложил!

- Было бы два ствола, я бы её - из двух!

- Ничего, и так не срастётся.

Колька сидел, подмяв под себя талины, и пристально разглядывая ногу выше ступни. Шурка присел и с ужасом спросил:

- Укусила?

- Да вроде, - ответил тот.

- Где?

- Вот и я ищу где.

- Где больно?

- Кажись, тут. - Бедолага, глянув на нас влажными глазами, указал на щиколотку.

- А ну, давай! - Шурка схватил Колькину ногу, опрокидывая того на спину, и впился в щиколотку губами. Щёки его мигом ввалились - он высасывал яд. То и дело сплёвывая, он оторвался, наконец. - Ну, как теперь?

Колька сел, ощупал мокрую от губ щиколотку и нерешительно протянул:

- Кажись, ты не тут сосал... Надо было выше.

Шурка снова дёрнул ногу, и Колька опять бухнулся на спину. На этот раз Шурка дольше не отрывался.

- А теперь? - Он уже тяжело дышал.

Колька тревожно повертел ступнёй, пощупал, даже прислушался.

- Кажись, опять не там... малость сбоку покалывает.

- Э! - вспылил Шурка. - Я тебе уже всю ногу обсосал. Добро бы чистую, а то - головешку... - Измученный Шурка третий раз опрокинул Кольку на спину. Он уже сопел от напряжения... Когда кончил, сказал: - Встань и пройдись... Если опять не тут, я тебе всю морду исковеркаю. Понятно?

Колька встал, прошёлся, подпрыгнул и с улыбкой глянул на нас. То ли помогли Шуркины старанья, то ли змея вовсе не кусала его, но возвращался Колька домой целым и невредимым.

Первый наш патрон, приготовленный для бандита, достался змее. Шурка сказал, что змея - тоже бандит, даже ещё чище. Значит, не зря я стрелял.

Вскоре моя радость омрачилась, хватился я складня, а его тю-тю! Не то что я уже натешился им, а просто сегодня так сложилось, что не пришлось вообще вынимать ножичка, хотя точно помню, как утром, выходя из дома, сунул его в карман. Значит, выпал где-то! А где и как - спроси у бабушки! Разве припомнишь все падения, кувырканья и лазанья даже за полдня! Видно, так и должно быть: что нежданно явилось, то нежданно уйдёт! Очень жаль!..

День угасал, как лампа, в которой не хватало керосина. Солнце, шевеля лучами, заходило за тучи, синевшие на горизонте. Длинные тени, падавшие на болото от бугра и от берёзок, росших на бугре, то вырисовывались чётко, как обведённые, то вдруг растворялись в сплошном сером свете. За жидким болотным кустарником, небрежно сколоченным забором чернела таинственная тайга.

Овцы бежали, мелко тряся телами и наперебой блея. Они всегда дерут горло - и голодные, и сытые.

Во дворах уже суетились бабы с подойниками и подсаживались к коровам, растирая вымя. То и дело раздавались возгласы:

- Ногу... Маша, ногу... Ногу, постылая!..

И следом звенело дно - цзык-цзык, цзык-цзык... И уже не поймёшь, струи молока ли это бьют, или пилят дрова.

У скотного двора стояла запряжённая Грёза.

- Тётка Дарья здесь, - проговорил Шурка. - Прибодрись.

Мы раздвинулись на всю ширину улицы и принялись покрикивать на овец, которые и без того были послушны. Заперев овец на засов, мы пошли через конюшню и у выхода столкнулись с тёткой Дарьей и дедом Митрофаном.

- Идём, идём, - тарахтел дед.

- Иду, иду, - с улыбкой отвечала председательница. - А, хлопцы! Айдате с нами! Дедушка нам что-то покажет!

- А ты не смейся, Дарья, не смейся! Над собой смеёсся - ты же хозяйка! - Старик подвёл нас к одному из стойл и поднял руку. - Вон она вишь экая дырища!

В крыше мы увидели клочок синего неба.

- Батя, в эту щель только воробьям залетать, а ты паникуешь!

- Не воробей, сюда гусь без зацепа пройдёт. А ещё то, что крыша перекосилась, скат прямо к дыре... В случае дожжа вся вода на кобыл. А что, кобыла скотина и есть, всяко может: и то и это... Я бы сам залатал, да куды мне на такую беду карабкаться, по земле-то еле плетусь...

- Ну хорошо, батя. Пришлю плотников... на днях.

Тётка Дарья прошлась по конюшне, похлопала стойки, поддерживавшие крышу, потопала по настилу, вздохнула:

- Да, делов уйма... Так, значит, дедуся, мужичков-то я пришлю... Пошли, миленькие мои. - Она подтолкнула нас к выходу.

- А как ваши дела? Никто больше не нападал?

- Нападали... На Кольку, - сказал я серьёзно.

Тётка Дарья насторожилась.

- Кто?

- Змея!

- Ужалила? - тем же испуганным шёпотом, что и Шурка, спросила она и наклонилась к Кольке.

- Да ничего, тётка Дарья, всё в порядке. Шурка высосал. Три раза прикладывался, пока попал, - ответил Колька, давая ощупать ногу. - Жмите, жмите, всё одно не больно.

- Ну, слава богу. А то ведь люди мучаются неделями, а то и помирают. У нас змеи нешутейные... Если я тебя ещё босиком увижу, запру в деревне. Да и тебя огреть может, - оборотилась она ко мне. - Пошарьте дома, найдёте какие-нибудь отцовские обноски. Вон Шурка обрядился... И чтобы завтра... Садитесь, до дома подброшу. Но-о, кобыла-жеребец!

- Тётка Дарья, а бандита не словили?

- Нет, хлопцы. Следов никаких нету.

- Какие уж на болоте следы.

- И на болоте нету и вообще нету.

- Поди, где-нибудь в трясину влетел и пустил пузыри.

- Хорошо бы так-то...

Я спрыгнул. Мне хотелось скорее увидеть маму, рассказать ей про всё: и про Кольку, как он всполошил гусей, и про змею, и про то, как я стрелял.

На улице, в том месте, где сходились дворы - наш и Кожихин, стоял Витька. Я сделал вид, что не заметил его, но он шагнул навстречу. От неожиданности я остановился. Он вдруг протянул мне раскрытую ладонь.

- Твой?

Я глянул и онемел от удивления: складень. Да, да, тот самый, со щеками, что отливают синеватым блеском. Я схватил его, открыл все ножи, осмотрел и лишь тогда ответил:

- Мой! Где ты нашёл?

- Возле вашей ограды, потому у тебя и спросил.

- Здомрово! И как я его потерял!

- Я прохожу, что-то сверкнуло, ну и поднял.

- Здомрово! - ещё раз повторил я. Мы оба замолчали и уставились в землю. Отойти? Ни с того ни с сего отходить нехорошо, ведь он мне складень отдал. Ведь не всякий мальчишка вот так вот найдёт и отдаст, небось придумает враку, мол, отец прислал или мать купила или вовсе удрал бы подальше да припрятал. А этот - нет.

- Что это у тебя? - спросил вдруг я.

- Книжка. - И он протянул её мне.

На обложке было бушующее море, какие-то обломки и человек, схватившийся за эти обломки.

- «Синдбад-мореход», - прочитал я вслух и зачем-то поднёс книжку к носу. - Пахнет.

- А книжки обычно не нюхают, а читают, - спокойно заметил Витька.

- Я знаю, но...

- А что пахнет, так есть немного... Сколько её по рукам потаскали... А это, так и знай, раз книжка захватана и пахнет, значит, интересная.

- Да? - удивился я.

- Да. Вот от «Барона Мюнхаузена» остались одни лохмотья, «Гулливер» тоже стал тряпкой, у «Золотого ключика» Толстого приходится подклеивать края и рукой дописывать окончания: всё пообтрепали... Не того Толстого, что с бородой, а другого.

Но ни того Толстого, что с бородой, ни другого, что, очевидно, без бороды, я не знал и вообще при каждой фамилии хлопал глазами, как при выстреле.

- Ты чего так смотришь? - спросил Витька, впервые улыбнувшись.

- А ты всё это читал?

- Думаешь, много? Вот Толя, тот читал...

И тут у меня невольно вырвалось:

- Дай мне почитать вот эту. - Книжку я уже плотно прижимал к себе. Я думал, Витька начнёт ломаться, ожидая, пока я попрошу раз десять.

Но он ответил так, как будто давно приготовился:

- Возьми.

Больше стоять я не мог и бросился к калитке.

- Тёти Лены нет ещё, - остановил меня Витька.

На миг я задумался... Мамы нет... Тогда - к Шурке. И я побежал вниз по улице, к озеру. Дома через три я оглянулся. Витька смотрел мне вслед.

Солнце уже глубоко зашло за горизонт: только у самых высоких облаков днища полыхали малиновым светом и казались раскалёнными. Болотные поляны, разбросанные среди редколесья, как тарелки, наполнялись густым молочным туманом; из лога потянуло сыростью.

Друзей я встретил у ворот Шуркиного дома.

- Мишк, пошли Кольку выручать: Граммофониха на него всё же награммофонила.

- С чего взяли?

- Щас тётка Матрёна сказала: «Берегись, говорит, мать, говорит, прут уже выломала...» Я этой Граммофонихе ночью свинью в огород загоню, - мрачно ворчал Колька. У него было злое лицо. Сперва он порывисто сбивал с репейника колючки, потом поднёс тросточку к глазам и начал отколупывать ленточки и свивать змейки. - Или лучше быка, пусть все пожрёт...

- Да ничего тебе не будет... Вы посмотрите, что у меня есть...

Собственные книги в деревне были редкостью. Школьная библиотека работала только зимой, а на лето закрывалась.

Шурка взял книгу в руки, проверил толщину, рассмотрел картинку на обложке. И Колька задрал голову, чтобы разглядеть.

- В трясину мужик влип, - догадался он.

- Это ж море.

- И в море трясины есть. Да ведь, Саньк, есть?

Но Шурка не ответил. Он раскрыл книгу где-то на середине, прочитал несколько фраз, ещё перелистнул и снова прочитал, потом осторожно закрыл и прикинул ещё раз толщину.

- Вроде интересная... Где взял-то?

- Витька дал, Кожихин... Он мой складень нашёл и вернул и вот книжку дал...

Шурка покосился на меня:

- Ладно, пойдёмте... Книга, может быть, ещё неинтересная.

Колька жил недалеко, за старыми ветхими амбарами, подгнившие стены которых подпирались длинными брёвнами. В сумраке они казались громадными застывшими лодками с многочисленными вёслами, погружёнными в землю.

Колькина мать, тётка Аксинья, тотчас, как мы вошли, накинулась на него.

- Приплёлся, злодей! Ты зачем это гусям Граммофонихи головы отвинчивал?! - загремела она.

- Я им ничего не отвинчивал, - тихо возразил Колька. Видно, он боялся матери. Такую побоишься - высокая, полная, один голос будто хлещет.

- А что ты делал?

Тут вступились мы и принялись растолковывать ей, что Колька ничего страшного гусям не сделал и что у Граммофонихи, известно, язык тряпичный, как дохнёт, так тряхнёт.

Но тётка Аксинья успокоилась не сразу. Усадив Кольку за стол и прикрикнув на нас: «Вам особое приглашение? Или деньгами надо?» - она продолжала ворчать:

- Кабы господь не создал материнскую любовь, давно б я отреклась от тебя, злодея. Ты из меня все нервы вымотал. Я уж не хожу - будто резиновая, переваливаюсь.

Кольке нет чтобы промолчать, так он ляпнул:

- Это, маманя, ты притворяешься.

Тётка Аксинья грохнула чугунком о стол так, что оттуда вылетело несколько картофелин.

- Ты ещё издеваться?

Неизвестно, что последовало бы за этим грозным вступлением, если б Шурка не нашёлся:

- Вы ругаетесь, а его змея цапнула.

- Кого?

- Кольку.

- Да, мам. Я только присел, она... раз, - подтвердил невозмутимо сам пострадавший.

У тётки Аксиньи плетьми повисли руки, она опустилась на лавку возле Кольки.

- Врёте, окаянные, - протянула она расслабленно.

- Врём, - живо успокоил её Колька. - Врём, мам.

Поняв его намерение скрыть происшествие, мы промолчали.

Снова разозлиться тётка Аксинья не смогла. Широкой ладонью провела она по волосам сына, пригнувшись, заглянула в его чумазое лицо, чмокнула в щёку и улыбнулась.

- Эх, ребятьё, ребятьё!

Мы не спеша, как сороки, потягивали из чугунка дымящуюся, горячую картошку, перебрасывали из ладони в ладонь, ловя носом пар, торопливо снимали легко отстающий мундир, откусывали и, шипя, пережёвывали - слышалось только похрустывание соли на зубах да швырканье носов.

- Мам, тётка Дарья велела обуться. «Пошарьте, говорит, в кладовках, может, какие отцовские обноски сыщете».

Тётка Аксинья грустно уперлась взглядом в окно и со вздохом ответила:

- Ладно, сынок, пошарю... Только ведь отцовского у нас ничего нет. В моих будешь таскаться, не грех, земля выдюжит. - И она опять провела ладонью по Колькиным волосам. - Ешь, мужичок мой, ешь.

Смотрел я на тётку Аксинью и думал: странная. Ведь только что ругалась, кричала, даже чугунком трахнула, а вот уже сидит тихая, спокойная, печальная. И кажется, что тяжесть стопудовая у неё внутри.

Гулять нам разрешалось сколько угодно, поэтому мы не спрашивали разрешения, а просто говорили, куда идём, чтобы при случае можно было сыскать. Если нас предупреждали, чтоб приходили вовремя, то так, не задумываясь, по привычке.

Выпроваживая нас, тётка Аксинья наказывала:

- Долго-то не шляйтесь, молодцы. - Дала фуфайку. - С Мишкой накройтесь.

Наше гулянье заключалось в том, чтобы встретиться с друзьями, поболтать, посмеяться, потолкаться между взрослых мальчишек и девчат, послушать их разговоры, выследить какую-нибудь пару и в самый решительный момент, когда они начнут обниматься, страшно пробасить: «Вы чего это делаете?» Так все вечера.

Постоянного места сбора не было. Сходились все туда, где начинала играть гармонь: иногда возле клуба, иногда возле тётки Феоктисты, потому что Анатолий лихо владел двухрядкой. Днём эти места легко найти по огуречным огрызкам и по избитому пятками кругу - ни травинки нет, вытопчут чище овец.

Мы шли на звонкий, с колокольчиками, голос митрофановской однорядки. Играл Степан, сын деда Митрофана. Степан принял от деда ремесло сапожника и обшивал всю деревню.

Тучи, собравшиеся с вечера, разбрелись, и лунный свет лился свободно.

Нашей братвы здесь было полно. Кто в фуфайке до колен, кто в одной рубашонке, кто босиком, кто в огромных сапогах - все разместились на жердях и сверху обозревали толкучку. Мы забрались к ним. Жердь затрещала.

- Э, мелочь! - крикнул Степан. - Живо турну.

Пришлось устроиться на траве. Мы рассказали ребятам про убитую змею, вспомнили несколько случаев встреч со змеями, вспомнили Хромушку, о которой знала уже вся деревня. Незаметно переключились на другие мальчишеские дела. Всем очень хотелось поиграть в бабки. Но старые бабки растерялись, а новых не было - скотину не кололи, берегли к началу зимы. Зато весной мы отводили душу. На первых дымящихся «пятаках» земли устраивались настоящие сражения. Налитые свинцом панки, длинные бабки, аж давали трещины - вот как мы били. Они то и дело улетали в снег, ещё лежавший вокруг, мы их выуживали оттуда и, грея руки дыханием, снова метали. Особенно мы любили солнцепёк против школы, на нём ранее всего возникала проталина. И едва уборщица, Марья Фёдоровна, встряхивала колокольчиком, как мы волной выплёскивались во двор и бежали сломя голову к солнцепёку. Вместе с тетрадками и учебниками в наших холщовых самодельных сумках весной всегда лежали бабки... Эти воспоминания прервал чей-то спокойный голос:

- Я вчера ходил по шишки.

- Один?

- Один. Во - шишки!.. Только ещё зелёные.

И тут загалдели наперебой:

- Васька, а объездчик-то за нами гнался...

- Чтоб мне лопнуть, с кедра мешок наколотил.

- Знаю я твой мешок - наволочка.

- Что мешок! По четыре мешка с кедра наколачивают.

Подошёл Анатолий.

- Что, митингуете? Наверное, под лозунгом: «Кто лучше соврёт!» - Он обхватил руками сразу пятерых, сжал их и толкнул в середину.

- Мы про тайгу.

- О! Любопытно. И как же, по-вашему, тайга выглядит? А? А вообще вы знаете, что такое тайга? - спросил он, торжественно ткнув пальцем в небо, и с откровенным лукавством уставился на нас.

- Поди уж! - протянул с достоинством кто-то.

- Ну, что? Говорите, говорите.

Ребятишки, увидев выжидательную ухмылочку, втянули головы в плечи и задумались, понимая, что простое человеческое объяснение Анатолий отвергнет.

- Трудно, обормоты? - Он улыбнулся. Даже в бойко задранной кепке чувствовалось, что он торжествует. - Тайга - это советские джунгли.

Во-во, сейчас добавит, что тайга - это пресс-конференция. Джунгли... Признаться, слово звучало красиво и интересно. Подумав, я спросил:

- А что это - джунгли?

- Ого-ого! - воскликнул Анатолий. - Это такая штука, у которой нет ни дна ни покрышки.

Легко подбежала запыхавшаяся Нинка.

- Толь, ты что это ребятишек пугаешь? Пойдём-ка...

Нинка уводила Анатолия, но он ещё кричал через плечо:

- Эх, шишкари! Падальника ждёте?! Я б на вашем месте давно с засмолёнными губами ходил, да мне-то нельзя: целоваться неудобно.

Нинка за чуб развернула ему голову и зажала рот. Мы захохотали и закричали им вслед обидные слова: «Жених и невеста!»

Мальчишки постарше держались ближе к кругу. Они подлаживались под взрослых: прятали по одному уху под кепки, с другой стороны выставляли чубы, гоготали басом.

Девки азартно пели частушки, с воем приплясывали, вскидывая головы, - только развевались косынки на шеях. Пыль поднималась выше пояса. Мы сидели в стороне и поплёвывали.

Шурка придвинулся ко мне:

- Мишк, а мы всё же слетаем по шишки, и овечки не помешают.

- Как?

- Заагитируем ещё кого-нибудь в пастухи и попеременно сходим.

Колька, сидевший под другим крылом фуфайки, обернулся.

- Чего это?

- Я говорю - заагитируем кого-нибудь в пастухи ещё и разделимся: одна половина пасёт, вторая - за шишками.

- А кого? - спросил я вдруг и вспомнил: - Саньк, а если этих. - Я высунул из-за пазухи уголок книги.

- «Спаянных кишочков»? - догадался он. - Не получится.

- Почему? А вдруг получится!

Шурка задумчиво теребил мочку уха, точно к ней прилипла смола, и пристально смотрел куда-то между моей и Колькиной головой, потом медленно, будто выписывая слова, заговорил:

- По-жа-луй, Петь-ку... Эй, Васьк, где сегодня Петька?

Пискливый голос ответил:

- Петька сегодня запертый сидит. Его в поле возле комбайна поймали, хотел звёздочку из ящика стащить.

Это он, конечно, для гонялки. Если на звёздочку надеть длинную цепь с хвостом, зажать её в расщеплённый конец палки, то и получится гонялка; а если к палке повыше первой приделать ещё несколько звёздочек, то уже будет машина. Везёшь её, как тачку, на одном колесе, а все остальные вертятся, цепь трещит и вздувается горбами - настоящая машина. Вся беда в том, что негде достать эти звёздочки. Тот, кто случайно находил их, считался счастливчиком.

- Вздули Петьку-то? - спросил Шурка.

- Вздуешь его!

- Значит, Петьку, - подытожил наш друг. - Я утречком заскочу к нему.

- Вот уж мы с ним зададим... - разгорячился Колька.

Я промолчал. Петька, конечно, дельный парень... Я думал о Витьке, о Толстом, который с бородой, и о Толстом, который без бороды... Витька, наверное, знает много сказок, а ведь так часто хочется послушать длинную, на всю ночь или на весь день, сказку, хоть про что: про чертей и богатырей, про лисиц и хитрых судей, даже про бабушку и дедушку...

Я водил пальцем по корочке книги прямо через рубаху, и мне было приятно так, словно я щекотал себе живот.

Девки и парни принялись играть в разлучки. Ну, сейчас все похватают друг друга, разбегутся и - конец вечёрке.

Ребятишки по одному поднимались, зевали и разбредались. Колька дёрнул фуфайку.

- Мишк, айда, а то мне ещё дело...

- Чего это?

- А свинью-то Граммофонихе...

- Иди ты к лешему со своей свиньёй.

- Я ей всё равно впущу.

Мы встали, потянулись, зябко поёжились и пошли. Отяжелевшей голове и намаявшемуся телу неудержимо хотелось скорее сунуться в постель. Всё же, когда сбоку возникли тёмные галеры амбаров, Колька не свернул к ним, к дому, а, пройдя немного с нами, отделился и шмыгнул куда-то через ограду.

В нашем дворе белела свежая поленница. Возле крыльца горкой лежали ещё не сложенные дрова.

«Э! - подумал я. - Прогулял. Мама наверняка измаялась. Она всегда так: не предупредит, а возище нагрохает до крыши».

Луг затянуло туманом, точно там никогда не было ни болота, ни кустов, ни тайги, а только один туман, море тумана вечно колыхалось и будет колыхаться у нашего Кандаура. Я вздрогнул и заскочил в избу.

- Ты, Миша? - спросил мамин голос из темноты.

Я на ходу скинул сандалии, положил на стол книгу, снял штаны и, юркнув под приподнятое мамой одеяло, ответил ей в самое ухо:

- Я.

Я обнял ее холодными, как у лягушки, руками и ткнулся головой под мышку.

- А как ты одна с дровами?

- Мне Витя с Толей помогли.

- А-а, - протянул я уже для самого себя. - Витька... Толстой с бородой...

Я замолчал, но мысли вертелись в сознании. Сироты... Если б я не хотел спать, я бы подкрался к дому Кожиных, неслышно заглянул в окно. Что они делают? Читают?.. Толстой без бороды... Всё вдруг исчезло из сознания, только какие-то цветастые жидкие круги замерцали перед глазами, возникая из ничего и уплывая вдаль. Вот и они замигали, замигали и погасли. Я утонул в пуховой тёплой мгле...

Дальше