Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава седьмая

Мы с радостью выскочили из душного клуба на улицу и врезались в такую кромешную темноту, что схватили друг друга за руки, чтоб не разойтись.

- Бабоньки, темнотища-то, как на том свете, - ужасался кто-то.

Какой-то парень храбро гоготал:

- Ого-ого... Девки, прижимайся шибче, дьяволы растащат.

Девки повизгивали и отшучивались.

Мы открывали и закрывали глаза - безразлично. И, лишь приглядевшись пристальней, различали угловатые контуры ближних домов.

Но тут посветлело; туча проползла, однако за ней следом потянулись грязные обрывки, то заслоняя, то освобождая луну. Волны света и тени начали перекатываться через деревню.

Мы пошли. Сбоку сквозь ночную серость проступала немая кладбищенская роща.

Колька остановился и глянул в ту сторону.

- Мишк, а ведь если прямиком чесануть, то у Шурки секунд в секунд будем. - Он выжидательно помолчал. - Тётка Матрёна живей нас придёт и всё ему расскажет. Тогда весь интерес пропал.

Я колебался, я просто боялся. Сейчас, может, самый разгар гулянья у скелетов, мы как раз и подкатим. Я высказал свои опасенья, но Колька не унялся.

- Эх ты, шкелеты! Да если бы нечистая сила была, то за церковь давно бы черти всех задрали. - Колька вздохнул. - А вообще-то сейчас как раз полночь... Ну, как? Смотри, уж люди-то разошлись... Ладно, пошли. Нечего трусить.

Мы двинулись. Мне казалось, что при каждом шаге под ногой что-то предостерегающе хрустит и шевелится, что вдали уже маячат белые костлявые уроды и слышится звон выеденных консервных банок.

Роща неумолимо надвигалась. Колючие мурашки бегали по моей спине.

Когда поравнялись с первыми могилами, Колька шепнул: «Бегом!» - и рванулся. Я - за ним. Но тут нахлынула волна темноты, и не успел я сделать трёх прыжков, как раздался Колькин вскрик, и он растянулся, а я уже летел через него, разбросив руки. Что-то вроде жеребячьего ржания вырвалось у меня из горла, но сразу осеклось, потому что я упал лицом вниз.

Я вцепился в сырую и холодную траву судорожными пальцами и замер, приникнув к земле, ни о чём не думая, но ожидая, что сейчас меня скрутят и куда-нибудь утащат. Вот уже тянут за ногу.

- Мишк, это я о крест запнулся, наверное, бык вывернул.

От простого Колькиного голоса я облегчённо вздохнул и расслаб.

- Побежали. Тётка Матрёна, поди, уж пришла... Или чо ушиб? - Колька на коленях, точно калека, подобрался ко мне.

Я сел. Кресты, чёткие при лунном свете, опять затуманили моё соображение.

- Да, да, - прошептал я. - То есть нет, я не ушибся... Только потерял патроны... Колька, что это там белеет?

- Где?

- Вон...

- Это ж берёза. Да ты не зырь по сторонам-то, не пугайся... Растяпа, потерял. Ищи...

Я боязливо зашарил рукой по влажной траве, оправдываясь:

- Ещё бы. Я через тебя чисто самолётом перемахнул, можно было голову свернуть.

- Ладно, ищи. - И сам он суетливо заёрзал по земле.

Мы были как полоумные, собирающие ночью ягоды.

Я уже озяб. Штаны на коленях промокли, и эта холодная мокрота захватила не только ноги, но отдавалась во всём теле, заставляя вздрагивать и втягивать шею в плечи.

Одного патрона никак не могли найти. Мы истоптали, наверное, порядочный круг - и всё без пользы. Ведь где-то лежит, безмозглый. Я уж про себя бормотал: «Чёрт, чёрт, пошути да отдай!» Колька начал посапывать. И вдруг откуда-то снизу донеслось громко и ясно:

- Кха! - А потом ещё раз: - Кха!

Я попятился и упёрся в Колькин живот. Колька мгновенно и цепко обхватил меня руками, и так мы замерли перед этим звуком.

- Кха-кха, - раздалось уже ближе и чётче.

От моей головы, казалось, остались одни глаза и уши.

Я не боялся, потому что ничего не чувствовал. Я просто всматривался в сумрак, чего-то ожидая. И когда возникло чёрное живое пятно, я даже не вздрогнул. Я упёрся в него взглядом расширенных глаз и, не моргая, следил за ним, пока оно приближалось. Я даже не сразу сообразил, что это - человек, хотя очертания головы, рук и ног разобрал тотчас, как фигура появилась. И вообще я будто стал существом неживым, до того полным было оцепенение и испуг.

Человек поравнялся с нами, остановился по другую сторону могилы с поваленным крестом, кашлянул и пробормотал хрипло:

- ...Агитируют-агитируют, дурачьё... - Он сплюнул. - Всё равно крышка всем!

Колька, не выпуская меня из своих рук, удивлённо шепнул:

- Дядя Тихон...

Человек харкнул и пробормотал ещё что-то злобное.

- Дядя Тихон, - окликнул Колька, поднимаясь.

Дядя Тихон, точно падая на спину, метнулся от нас, но тотчас остановился.

- Кто здесь? - спросил он.

- Это мы с Мишкой.

Дядя Тихон медленно, будто подкрадываясь, подошёл.

- Вы? А что вы здесь делаете?

- Патрон ищем. Мишка патрон потерял, так вот мы и ищем. Нас наградили... от имени...

Колька замолчал, потому что дядя Тихон схватил пальцами его голову, повернул лицом к луне и, пригнувшись, стал всматриваться в него своими впалыми глазами.

- Да это мы... мы... - робко уверял Колька.

Дядя Тихон разогнулся и, словно с неба, проговорил:

- Я узнал вас...

- Дядя Тихон, у вас нет спичек?

Тот отрубил:

- Сейчас война, сейчас ничего нет, ничего! - повернулся, глухо, с бульканьем кашлянул и пропал в темноте.

- Чудной какой-то, - прошептал Колька и поёжился.

Ему холоднее, чем мне: он одет хуже.

Он переступил ногами и ойкнул, потом нагнулся и что-то поднял.

- Вот он, Мишка. - И он сунул мне патрон, холодный, как льдинка.

Мы пустились наутёк от этого сумрачного места, от зловещих могильных бугров, от заводных скелетов, у которых сегодня, должно быть, поломался завод.

От стремительного бега у меня зачесались пятки, и даже не сами пятки, а что-то внутри пяток. Перевели дыхание мы только у озера. Оно было тёмным и безмолвным. Силуэты застывших камышей смутно виднелись у того берега.

Шуркин огород упирался прямо в воду. Дом стоял выше, полускрытый подсолнухами. В одном окне колыхался неровный, слабый свет. По межгрядной тропинке мы поднялись к избе и на пороге столкнулись с тёткой Матрёной. Она не удивилась, а только спросила:

- Вы что это задами шляетесь?

- Мы чтоб быстрей, - объяснил Колька.

- Ничего себе - быстрей. Я уж к Дарье успела зайти, а они только что заявляются. Ну, проходите.

Комнату освещала лучина, свесившись с края голого стола. Пламя её пошатывалось, то удлиняясь и коптя, то укорачиваясь и делаясь ярче.

Шурка ползал на коленях, низко наклонившись к полу, как собака, вынюхивающая след.

Когда мы вошли, он поднял голову и тихо произнёс:

- Иголку потерял... И пошто это иголки делают такими маленькими?

- Как Нюська? - спросила тётка Матрёна и тут же, положив на шесток какой-то свёрток, прошла за печку, где стояла Нюськина кровать. Оттуда сказала: - Брось ты елозить-то по полу.

Шурка поднялся и стряхнул пыль со штанин. На одной из них выделялась свежая, неумело пришитая заплата.

- Нюська бегать будет - наколется.

Он ещё раз глянул на пол, выдвинул лучину, чтоб огонь не тронул стола, и подошёл к нам:

- Поди, весело было?

- О! - начал Колька, но я прервал его, тряхнув за штаны.

- Нет, - чуть не брезгливо протянул я. - Фашист по сцене - как это... как супоросная свинья. Ну и... собраньичали... В общем, глянь. - И я протянул ему патроны.

Шурка быстро схватил их, неуверенно потряс, подскочил к лучине, со всех сторон осмотрел и проговорил, сложив губы воронкой:

- У!.. Патроны!.. - По его серьёзному лицу разбежались лучики удивления и радости.

- Настоящие! - гордо дополнил Колька.

Мы расположились на полу и выстроили патроны, как солдатиков.

Шурка принёс ружьё и зарядил его.

- Как раз!

- Ура! - воскликнул Колька. - Теперь эге-ге, бандиты!.. В правый глаз двумя взрывачими!..

- Не орите шибко-то, - сказала тётка Матрёна. - Нюська хворает, а они орут как бешеные.

- А к ней можно?

- Нашли невидаль... Да уж пройдите.

Захватив лучину, мы прошли за печку.

Нюська лежала в старенькой деревянной кроватке. К кровати был прибит металлический полированный набалдашник, на котором, как мы появились, вспыхнул крошечный огонёк. Нюська лежала на спине, высвободив из-под одеяла руки и легонько перебирая тонкими пальчиками. Она посмотрела на нас без всякого выражения. Её лицо неприятно осунулось и пожелтело.

- Ты чего это захворала? Ты давай не хворай, - сказал я. - Нюська, а чего ты хочешь? Хочешь живого бурундука? Поймаем...

Нюська промолчала, глотнула слюну и медленно моргнула.

- Ну, хлопцы, хватит.

Наши головастые тени скользнули по стене и замерли на двери.

Тётка Матрёна взяла с шестка свёрток, развернула его. Мы увидели кусок мяса и переглянулись. Это, конечно, от Хромушки.

- Ну, ступайте, ступайте, - полушёпотом заговорила тётка Матрёна. - И что за гуляки, не уторкаешь никак! А утром что, грабли в форточку - да стягивать одеяло?

У всех мужиков и баб был к нам одинаковый подход, без хитростей и без намёков. Если надо - мигом выставят вон, если надо - усадят за стол, набедокуришь - отругают сплеча. Мы привыкли к этому и поэтому не дулись и не косились ни на кого.

Едва мы вышли за ворота, я толкнул Кольку в бок.

- Кольк, а не мешало бы нам по патрону, а?

- Эге!

- На всякий случай, пусть и без ружья, да? Вытащишь его из кармана: «Видишь, мол, эту штуку?» Он сразу задрожит и - дёру!

- Кто?

- Ну, кто? Кто-нибудь...

- А-а!

Друг понял меня. Этот кто-то, родившийся сегодня в нашем сознании после встречи у зарослей, не имел определённого лица, но имел определённую хватку, хватку врага.

Тёмная улица была пуста и тиха, только изредка где-нибудь тявкала собака да спросонья гоготали гуси.

- До побудки, - буркнул Колька возле нашей калитки и побежал домой.

Я, покосившись на дом Кожихи, быстро рванулся к двери, но на крыльце налетел на неподвижного толстого человека. Я ойкнул и отпрянул.

- Что, обормот, испугался? - Толстый человек раздвоился: это были Анатолий с Нинкой.

- Я... не испугался, я так... А что это вы обнимаетесь?

Нинка рассмеялась. Анатолий, обхватив её за плечи, ещё плотнее прижал к себе и ответил:

- Чего же нам не обниматься?.. Эх, братуха, погоди вот, вырастешь - тогда мы потолкуем с тобой об этом деле. Ясно?

- Пропустите меня, - вздохнул я.

Я забрался на мамину кровать, накрылся одеялом и сжался в комок, как кот. Мягкая постельная прохлада быстро растаяла от моего тела, и я, повернувшись на спину, вытянулся во весь рост.

Спать не особенно хотелось, и я задумался. Я перебрал по порядку все события сегодняшнего дня. Он показался мне необычайно длинным, так что сразу не представишь.

Я закрыл глаза, чтоб сосредоточиться, но, наоборот, всё замелькало с ещё большей быстротой: заросли тальника, тёмная фигура в кустах, дед Митрофан, злой Фёдор у комбайна, осина с бороньими зубьями в стволе, фашистский генерал на сцене, чем-то похожий и не похожий на маму, но вдруг раздался выстрел и на скрипучий помост ворвался отец. Оказывается, разведчик - это он, только почему я не узнал его тогда? Я бы опрокинул стол и бросился к нему на шею, и никто бы не рассмеялся, все бы расплакались, переживая радость нашей встречи.

Но вот отец тряхнул головой и превратился в Анатолия. Мне захотелось открыть глаза и посмотреть на портрет. Но отяжелевшие веки были неподатливы. Я ещё слышал, как пришли Анатолий с Нинкой, как они возились, расстилая фуфайки. Потом донёсся голос Анатолия: «Ах ты, соловей-разбойник!» Потом - шёпот Нинки: «Я не соловей, я - соловьиха»...

Дальше