Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава одиннадцатая

Далеко на востоке все заметнее розовели облака. Ветер подхватывал прошлогодние сухие листья и гнал по влажной весенней земле. Марфа поправила платок на голове, подобрала под него выбившиеся волосы и прислушалась к неровному урчанью моторов, нараставшему откуда-то издалека. Перекинув за плечо вязанку хвороста, она торопливо зашагала в село. Уже на улице ее догнали тупорылые машины с фашистскими солдатами. Они промчались мимо, обдав ее дорожной грязью. Вбежав в дом, Марфа закричала, будто вот-вот, сию минуту, должна была разразиться какая-то страшная беда:

— Немцы приехали!

Люба испуганно взглянула на мать. Потом сняла со стула платье и подала ей.

— Переоденься, мама, ты же вся мокрая.

А тем временем на улице села уже оживленно и громко галдели, хохотали, тяжело топали чужие солдаты в серо-зеленых шинелях. На дорогах, за околицей были выставлены часовые, на столбах и на стенах многих изб появились отпечатанные крупным шрифтом объявления. «Всем немедленно сдать оружие. За неподчинение — расстрел!» — гласили одни из них. В других предлагалось: «Всем бывшим военнослужащим Красной Армии встать на учет, за неповиновение — расстрел!» Расстрелом грозили за все: за слушание радио, за появление на улице в ночное время, за неподчинение местной администрации, за укрывательство партизан, за несдачу продовольствия...

Прошел час, другой. Село притихло. Никто из жителей не появлялся на улице. Никто не нес сдавать оружие. Не шли и застрявшие в деревне окруженцы.

И тогда фашисты приступили к действиям. Из дома в дом шли они, подвергая каждый тщательному обыску. Искали в первую очередь местных коммунистов, воинов Красной Армии. Во время обыска забирали ценные вещи, хлеб, уводили скот.

К полудню в полицейское управление были доставлены шестеро мужчин, у которых не оказалось на руках никаких документов. В тот же день их увезли из деревни. Среди этих шестерых трое были окруженцы, которые не пожелали уйти с Васильевым.

В дом Зерновых ввалились сразу четыре немца — лейтенант, унтер-офицер и два солдата. Они осмотрели одну, затем вторую половину избы, чулан, произвели обыск, но ничего подозрительного не обнаружили.

— Где постоялец? — грубо спросил Марфу сопровождавший немцев староста Яков Буробин. Его водянистые глаза беспокойно бегали из стороны в сторону и боялись встретиться с взглядом Марфы.

— Я не знаю, — ответила Марфа, — он еще два дня тому назад ушел из дому и не вернулся.

— То был супруг фрау? — спросил пожилой унтер-офицер с нездоровым желтым лицом.

Марфа пожала плечами, но вынырнувший откуда-то Цыганюк быстро ответил:

— Нет, это лейтенант Красной Армии, сейчас партизан.

На рукаве теплого пиджака у Цыганюка красовалась новенькая желтая повязка полицая.

— Лейтенант? Партизан?! — удивленно произнес молодой белокурый офицер и перевел взгляд на Любу, которая стояла в сторонке рядом с Коленькой. Он смотрел на нее, то ли подозревая ее в чем-то, то ли что-то припоминая.

Потом, встретившись с Любиным взглядом, немецкий лейтенант, казалось, чем-то был поражен: «Что это такое! Где же я видел это лицо? Оно чертовски красиво! Клянусь богом, оно бесподобно!» Лейтенант сощурил глаза и, словно перелистывая страницы знакомой ему книги, принялся рыться в своей памяти. «Марта, дочь лавочника! — мелькнуло в его сознании. — Нет, что я, чепуха! Никакого сходства, только, пожалуй, губы... Но у Марты бесстыдно-ненасытные глаза. А эта вот, — бросив вновь взгляд на Любу, — настоящий ангел. Да, вспомнил, у нее есть в чем-то сходство с Кларой. Но и та, кажется, не могла бы тягаться с красотой этой девушки. Как жаль, что я встретил ее не там, а здесь, в этой неприятной глуши».

Люба не выдержала развязного взгляда офицера и опустила глаза. Она крепко обхватила прижавшегося к ней Коленьку и отвернулась в сторону. Лейтенант еле заметно улыбнулся и, словно любуясь, сказал:

— Вы есть настоящая красавица.

Староста Яков и полицай Цыганюк недоуменно смотрели на все, что происходило в доме Марфы. Лишь два фашистских солдата, не обращая ни на что внимания, продолжали еще рыться среди домашней утвари и скрупулезно листали школьные учебники. Лейтенант заговорил снова:

— Меня зовут Франц, фамилия Штимм, — отрекомендовался Любе офицер, — а как вас зовут?

Люба промолчала, на лице ее блуждали испуг и растерянность. Лейтенант подозвал к себе унтера и что-то сказал ему по-немецки, тот буркнул «яволь», вынул из своего ранца маленький фотоаппарат и, наставив на Любу, дважды щелкнул затвором. Затем он подошел к Любе и спросил:

— Дивчинка ест тако же партизанка?

— Что вы, господин начальник, какая она партизанка, — поспешила Марфа, — она совсем еще дитя, ей всего шестнадцать лет.

— Али то не ест мало лет, фрау! — не спуская липкого взгляда с Любы, продолжал унтер. — Така симпатична дивчинка и млодый лейтенант-партизан... колосаль роман! Потребно немножко говорить с дивчинкой, где может быть тот лейтенант.

Староста Яков и новоиспеченный полицай Цыганюк со скрытой усмешкой переглядывались.

Унтер-офицер достал из кармана записную книжку с заложенным в ее корешок тонким карандашом.

— Дивчинка ест цурка фрау? Проше...

Марфа уловила смысл вопроса.

— Дочка, — ответила она поспешно. — Моя дочка, она не партизанка. А постоялец наш немолодой, он ей в отцы годится. Она не знает, куда он ушел. И я не знаю.

— Так, дочка, — повторил унтер и что-то записал в книжечку. Лейтенант приблизился к Любе и спросил: — Вы не ответили мне, как вас зовут?

Люба опустила глаза и снова промолчала. Староста Яков Буробин, согнувшись перед офицером, угодливо произнес:

— Любка. Зернова Любка, так ее зовут... Дура! — возвысил он голос. — Что ж ты молчишь? К тебе же обращается господин офицер!

— Прекрасное имя, хорошая фамилия — Зернова! — восхищенно произнес Штимм, а унтер по слогам записал: Зер-но-ва Люпка.

— Люба, дочка моя, — растерянно твердила Марфа, смотря то на унтера, то на лейтенанта, и не могла себе взять в толк, чего ради пристали они к ее дочери.

— Я приду к вам, я буду вас навещать, — уже на пороге проговорил Штимм и, приложив руку к сердцу, вместе с другими скрылся за дверью.

Когда немцы вместе с Яковом и Цыганюком покинули дом, Марфа тяжело вздохнула.

— Господи, что же это такое? Что же мы будем делать-то? — обратилась она к дочери.

— Раньше надо было думать, — ответила Люба и вдруг вспылила: — Все, все ушли, — Витя, Борька, Валя тоже ушла! Только ты меня не пустила. А теперь спрашиваешь, что делать? Не знаю я!

Минуло несколько дней, а оккупанты все не унимались. Они продолжали отбирать у крестьян скот, птицу, хлеб. Не обошли они и Марфу. Как-то к ней во двор ввалились три дородных румяных солдата. Они увидели кур, весело затараторили, стали ловить их. Поднялся неистовый переполох. И все-таки половина из них оказалась в руках развеселившихся вояк.

Встревоженная этим шумом, замычала в хлеву корова. Солдаты радостно захлопали себя по бедрам.

— Му-му! — произнес один из них и подмигнул Марфе.

— Му-у! — отозвался второй. Потом он передал бившуюся курицу своему напарнику, достал из деревянных ножен тесак и направился в хлев.

Марфа кинулась ему наперерез. Она встала спиной к дверце хлева и закричала:

— Не пущу, не подходите!

Солдат остановился, улыбка его сошла с лица. Он схватил Марфу за рукав, отшвырнул ее в сторону и, накинув на рога корове ремень, потянул ее со двора. Марфа, опомнясь, нагнала солдат уже далеко за домом.

— Отдайте скотину, куда вы ее ведете? Чем я буду кормить детей? — кричала она на всю улицу.

Солдаты шли, ухмыляясь, не обращая на Марфу внимания. Уже рядом со школой ее вдруг окликнули:

— Фрау Зернова, момент!..

Марфа оглянулась и увидела возле школьного крыльца пожилого желтолицего унтера. Рядом с ним стоял тот же белокурый молоденький офицер, который был в ее доме во время обыска и назвался Францем Штиммом.

— День добрый, фрау Зернова. Наш лейтенант имеет интерес до фрау...

— Моя корова, корова!.. — простонала Марфа, указывая рукой на солдат.

— Хальт! — скомандовал внезапно офицер и что-то быстро и резко сказал по-своему солдатам. Те остановились, недоуменно переглянулись, потом щелкнули каблуками и повели корову обратно к Марфиному дому.

Так вроде и откупилась Марфа курами. Ей было приятно, что она смогла постоять за себя, и в то же время она продолжала со страхом думать о подозрительном любопытстве немцев к ее дочери.

Шли дни, а Франц в доме все не появлялся. «Может быть, по молодости просто пошутил над девочкой», — мысленно успокаивала себя Марфа. И все же она не переставала ломать голову. «Как поступить с дочерью? Куда ее укрыть? Свезти в Мироново, к тетке? Глядишь, может быть, этот щеголь и быстро уедет. Нет, нет, — возразила она сама себе, — не пущу ее никуда».

Но однажды к вечеру Марфа разговорилась с соседкой возле колодца. Дома оставалась одна Люба. И вот, распахнув дверь избы, она обомлела: за столом, под самыми угодниками, словно под их охраной, сидел молоденький белокурый офицер Штимм. Напротив него на скамье сидела смущенная, с опущенными глазами Люба. На столе стояла бутылка вина с золотистой этикеткой, распечатанная коробка дорогих конфет, плюшевый медвежонок, валялось несколько каких-то фотографических карточек. Завидев мать, Люба вскочила со скамьи и уткнулась ей в плечо, а офицер вышел из-за стола, поклонился и сказал:

— Здравствуйте, гражданка Зернова. Извините, я не знаю вашего имени и отчества. Я инспектор интендантского ведомства... Вы меня узнали?

В ожидании ответа хозяйки он продолжал вежливо стоять, стройный, розовощекий. В избе приторно пахло шоколадными конфетами и крепким мужским одеколоном. «Чтоб ты лопнул!» — подумала Марфа, но не ответить на его приветствие не осмелилась.

— Здравствуйте...

— Я занес вам по пути фотографические снимки вашей дочери, которые изготовил мне унтер-офицер Грау. Этот пройдоха Грау знает, что я ценитель старинного русского искусства, а также русского типа красоты. Извините, что я немного бесцеремонно, но я с добрыми чувствами.

Марфа вспомнила, что этот молоденький офицер, столь складно разговаривающий по-русски, велел своим солдатам вернуть ей корову, сердце ее смягчилось, и она сказала:

— Коль с добром, то милости просим.

— Вас, очевидно, удивляет, что я свободно говорю по-русски. Я охотно поясню... Когда я был мальчиком, я пять лет жил в Москве. Мой отец был тогда коммерческим советником. Мы уехали из Москвы в тридцать третьем году. Потом я изучал славянские языки и экономику в Берлине. Вот, кстати, маленький сувенир из моего родного города. — Штимм взял со стола плюшевого медвежонка и протянул Марфе. — Медведь — это такой старинный символ города Берлина. Возьмите для вашего мальчика.

— Зачем же такое вам беспокойство?

— Пустяки... Я же говорил, что буду заходить к вам, — продолжал Штимм, — как видите, я сдержал свое слово. Проходите к столу, не волнуйтесь, я ваш гость.

«Я ваш гость, а приглашает к столу, странная манера хозяйничать в чужом доме! Лучше бы ты лопнул, как мыльный пузырь, туда бы тебе и дорога!» — с возмущением подумала Марфа. Штимм улыбнулся, и на его щеках обозначились ямочки.

— Пожалуйста, посмотрите, как получилась ваша стыдливая дочь... — и он подал Марфе фотокарточки.

Люба на фотографии выглядела испуганной, растерянной и все же нельзя было не заметить ее красоты: удлиненные глаза, пышные волосы, полные, резко очерченные губы... Марфа опять тяжело вздохнула: сердце ее сжалось от какого-то недоброго предчувствия.

Она положила карточки на стол и бросила испытующий взгляд на офицера. Она не знала, как себя с ним вести, что говорить.

— Ваша дочка очень робка. У нас девушки так себя не, ведут. Они с радостью приглашают молодых людей. Она же дика, как серна, — указал Штимм на Любу, — всего боится, опускает глаза, неужто я действительно так страшен? У девушек в Германии я пользовался неизменным успехом.

Марфа с презрением бросила взгляд на Штимма.

— То ведь Германия, а здесь Россия, — заметила она, — а вы не просто офицер, но еще и...

— Завоеватель, — не дав полностью высказаться Марфе, добавил Франц.

Марфа кивнула головой. Франц усмехнулся и принялся оправдываться:

— Нет, это не имеет никакого значения. Кстати, вы мне так и не сказали, как вас зовут, — напомнил он Марфе.

— Маму зовут Марфа Петровна, — неожиданно вместо матери произнесла Люба робким голосом.

— Ну что ж, Марфа Петровна, — подхватил Штимм, — я тогда не буду мучить вас своим присутствием, я немножко психолог и понимаю ваши чувства... Я прошу только принять от меня этот совсем скромный подарок, это популярное у вас в России лечебное вино «Кагор» — это лично для вас, Марфа Петровна. А эту небольшую коробку конфет — для вашей совсем еще молоденькой дочки, для вашего ребенка... Пожалуйста, извините.

Он встал, взял с подоконника фуражку и, юношески стройный, щеголеватый, направился к выходу. У двери натянул на руки перчатки и сказал:

— Мне очень хотелось бы, чтобы мы стали друзьями, хотя это и сложно. Я постараюсь доказать вам, Марфа Петровна, свое доброе уважение. Вы всегда можете обратиться ко мне, и вас никто не обидит... Я приглашаю вас, когда будете иметь время, посетить мою квартиру — это в вашей школе, — послушать музыку, у меня богатая коллекция разных песен, отличный патефон... Пожалуйста!

— Спасибо, нам не до музыки, нам нужно работать, — сухо ответила Марфа.

* * *

На волейбольной площадке возле школы был расчищен круг. По одну сторону его стояли робеющие девчата, по другую — солдаты, в начищенных до блеска коротких сапогах. Любе бросилось в глаза, что у рядовых солдат были длинные, аккуратно подстриженные и причесанные волосы. На стуле сидел рыжий, как огонь, ефрейтор с большим сверкающим аккордеоном, он выводил незнакомую мелодию и пел уверенным звучным баритоном, отчетливо выговаривая слова:

О, донна Кларэ, их хаб дих танцен газеен,

О, донна Кларэ, ду бист вундэршеен!..

При этих словах солдаты, точно по команде, устремились к девушкам и бесцеремонно потянули их на круг. Некоторые девчата упирались, пятились назад. Люба слышала игривый хохоток Нонны, когда та приближалась к ней по кругу вместе со своим партнером — долговязым солдатом в очках. Люба отошла от вяза, возле которого стояла, наблюдая за танцующими, и вдруг увидела в двух шагах от себя лейтенанта Франца Штимма.

— Здравствуйте, Люба, — сказал он. — Не удивляйтесь, что видите меня здесь — к танцам я не имею никакого отношения. Солдаты бывают немного вульгарны, хотя им можно много простить... Я живу в вашей школе.

— Да, вы говорили, — быстро сказала Люба, не поднимая глаз. Сердце ее забилось острыми, гулкими толчками.

Штимм принялся говорить ей что-то о чудесной погоде, о весне, о луне, покровительнице всех влюбленных, голос его звучал мягко и чуть взволнованно, а у Любы вдруг встала в памяти августовская ночь, когда Виктор и она подожгли пшеничное поле. Как ей хотелось, чтобы он был сейчас рядом, чтобы защитил ее, увел от этого красивого непонятного немца!

— О чем вы задумались, Люба? — спросил Штимм.

— Ни о чем... Я смотрю на танцы, — торопливо объяснила она.

— Вы любите танцевать?

— Нет, нет! — сказала она, решив, что Штимм собирается пригласить ее на круг.

— В таком случае вы, может быть, согласитесь немного погулять? — он просительно заглянул ей в глаза. — Вас совсем не видно, а к вам в дом я не рискую больше без приглашения приходить.

«Что он, в самом деле такой или притворяется?» — подумала Люба, а Штимм уже мягко, но настойчиво увлекал ее за собой в сторону от площадки, где рыжий аккордеонист увлеченно наигрывал быстрый фокстрот, пел про какую-то даму и где слышался вызывающе громкий смех Нонны.

— Мне нужно домой, меня заругает мама, — сказала она Штимму, когда они дошли до окраины села.

— Пожалуйста, пойдемте обратно, — тотчас согласился он, будто уловив ее тревогу. — Но скажите, почему вы так печальны? Почему на вашем лице грусть?

— Нет причины веселиться, — сказала Люба.

— Я понимаю. Война, — ответил Штимм. — Но жизнь, молодость сильнее войны... А знаете, мне тоже не очень весело, хотя сегодня день моего рождения.

— И сколько же вам исполнилось?

— О, уж двадцать два! Это закат моей юности, — улыбнулся Штимм.

— Поэтому вам и невесело? — простодушно спросила Люба.

Солнце уже скрылось за стеной леса. Над деревней быстро сгущались сумерки. Аккордеон умолк, девчата разошлись по домам, улицы опустели, но Люба этого не замечала. Когда они вернулись к школе, Штимм остановился и, приблизив к Любе свое лицо, очень тихо сказал:

— Может быть, вы согласитесь зайти ко мне?

— Зачем?

— Вы меня боитесь?

Она подумала и кивнула.

— Почему? — спросил он. — Я для вас приготовил маленький сюрприз, если вы его возьмете, вы подарите мне большую радость в день моего рождения... Пожалуйста, всего на одну минуту, на одну-единственную минуту!

Дальше все было как во сне. Любе хотелось изо всех сил крикнуть: «Нет!» — но она словно лишилась голоса: ей хотелось бежать прочь, домой, но ноги почему-то шли не в ту сторону.

— Только на одну минуту, а потом я провожу вас домой, домой к маме... на одну минуту, — шептал Штимм, вводя ее в свою комнату и крепко прижимая к себе...

...Открыв глаза, Люба долго не могла понять, где она и что с ней. И вдруг все происшедшее встало в ее памяти с беспощадной резкостью, будто с глаз мгновенно спала пелена. Она почувствовала, как от ужаса, от стыда леденеет сердце. «Скорей, скорей бежать, хоть в огонь, хоть в омут — все равно куда, только бы скорее избавиться от этого позора!» — мысленно твердила она, а перед глазами проносились необъяснимые сцены того, что было.

Как могло это произойти, как она переступила порог квартиры немецкого офицера? Какой дурман нашел на нее?

Вначале ей показалось, что Штимм поцеловал ее щеку просто в знак благодарности: она согласилась войти к нему на одну минутку, как он просил. Да, он на самом деле приготовил для нее сюрприз. Он показал ей ее увеличенный портрет, сделанный на прекрасной бумаге и наклеенный на золотистый картон; она была так хороша собой на этой подретушированной фотографии, что невольно улыбнулась.

Не поддайся она этой слабости, и не было бы всего остального. «Мамонька, родная!» — простонала она, уткнувшись лицом в колени. Перед ее мысленным взором промелькнули лица дорогих ей людей: Виктора, которого она, казалось, так горячо любила, встревоженной и опечаленной матери, озабоченного, со скрытой, сдержанной нежностью отца, когда его провожали на фронт...

«Возьмите ваш прекрасный портрет, — сказал ей Штимм, — и позвольте мне на прощанье — перед тем, как вы вернетесь домой, к маме, сказать вам всего три слова... Можно?»

И снова он смотрел в ее глаза. Этот взгляд пугал ее. Она догадывалась, что за слова готовит он сказать ей.

— Сегодня мой день рождения, и я позволил себе некоторые вольности... Я не должен был признаваться вам, Люба, в своих чувствах, но это оказалось выше моих сил. Я люблю вас, я полюбил вас с той самой минуты, как только повстречался с вами, и я буду любить вас до конца своей жизни...

Люба была ни жива, ни мертва. А он уже стоял перед ней с двумя рюмками. «Кто знает, может быть, он погибнет на войне, но он будет хранить в своем сердце ее милый образ, носить его в себе до последней минуты своей жизни...» Он говорил ей эти слова, и в его глазах светилась то грусть, то волнующее беспокойство, а в вытянутых руках еле держались две небольшие рюмки, наполненные словно крепким чаем. «Поздравьте меня, милая Люба... меня всегда в этот день поздравляла сестра Эльза и моя мама... Это совсем нестрашно, один глоток, я верю, что он принесет счастье!..»

И она выпила. У нее перехватило дыхание, обожгло грудь... Через минуту у нее странно и весело закружилась голова, и вместо того чтобы идти домой, она почему-то села на стул, и перед ней незаметно появилась полная рюмка с тем же огненным «чаем». Из какого-то упрямства, из желания сделать кому-то назло, может быть, больше всего этому Штимму, Люба сказала, что ничего не боится, ни немцев, ни этого жгучего вина, ни его, Франца Штимма...

— Мама! — закричала Люба в голос.

— Дорогая, успокойся. Уже утро. Сейчас показываться тебе на улице нельзя, — сказал Штимм, выходя из-за занавески. Он был одет в светлую шелковую пижаму. Лицо его было розовым, свежим. Видно, он только что побрился: от него веяло одеколоном.

— Что вы со мной сделали? — захлебываясь в слезах, прокричала она.

— Это любовь. Настоящая любовь... Я люблю тебя, я никогда тебя не оставлю, — сказал Штимм, нежно обнимая ее.

Глава двенадцатая

Полицай Степан Шумов, охранявший квартиру Франца Штимма вместе с немецким патрулем, первый досконально пронюхал о том, что случилось там, внутри, за затемненными окнами. Приоткрытая им тайна немедленно пошла гулять от избы к избе, от колодца к колодцу, по всему селу. Бабы охали, вздыхали и на все лады судачили о происшедшем, выворачивали всю подноготную семьи Зерновых.

Усталая после работы на ремонте дороги, Марфа, придя домой, не обратила внимания на отсутствие дочери. До поздних сумерек Коленька с ребятами играл возле соседской избы, не возвращалась и Люба. «Наверное, у подружек заболталась, поди, скоро придет», — думала Марфа. Наступила полночь. Немцы произвели, как обычно, круговой обстрел местности. Делали они это каждый раз в двенадцать часов ночи, поливая пулеметным огнем опушки леса, овраги, дальние и ближние подступы к деревне. А дочь словно канула в воду. Марфа огородами сбегала к соседкам, но те ничем утешить ее не смогли. Всю ночь не смогла она заснуть. Уложив Коленьку, она то и дело подходила к окну, всматривалась в улицу, выходила во двор и прислушивалась к малейшему шороху.

А утром, когда черная молва докатилась до нее, Марфа ахнула и побелела, как полотно. А сердце на что-то еще надеялось, рвалось на помощь попавшей в беду. И Марфа, словно очумелая, что есть мочи понеслась разыскивать дочь. Теперь лицо у нее горело от прилива крови.

Возле школы Марфу остановил часовой. Она объяснила, что ей необходимо видеть офицера Штимма. Однако солдат, не обращая внимания на ее слова или не желая вникать в их смысл, навел на нее автомат и прокричал свое: «Цурюк!» — «Назад!» Марфа не отступила и тоже крикнула:

— Дочка моя, Люба, дитя, как там у вас — кинд, кинд у офицера Штимма!

Солдат на мгновение задумался, напряженно наморщил лоб, что-то соображая, потом спросил Марфу:

— Муттер? Мамка?

В то же время с шумом распахнулось окно, и в нем показалась Люба.

— Мамочка, дорогая! — закричала она.

Марфа растерянно уставилась на дочь и появившегося рядом с нею белокурого офицера. Она стояла ошеломленная и не знала, что делать. Ноги у нее подкосились, горло сдавила спазма, тело судорожно передернулось. «Значит, все так и есть, как говорили. Потаскуха, продажная шкура!..»

Между тем Штимм отдал какое-то распоряжение часовому. Солдат вытянулся перед ним, а затем знаками предложил Марфе идти вперед.

Когда Марфа вошла в комнату, в нос ей ударил запах духов и сигаретного дыма. Не успела она осмотреться, как из соседней комнаты выбежала Люба, кинулась ей на грудь и зарыдала. Марфе стало нестерпимо жалко дочку, хотелось сжать ее в своих объятиях, увести как можно быстрее домой. Но через миг она отбросила дочь от себя. Люба не удержалась, упала на пол, обвила руками голову с взлохмаченными волосами и отчаянно заплакала.

Штимм выпрямился, смерил Марфу ледяным взглядом.

— Какое имеете вы право так обращаться с ней? Я не позволю...

— Вот как ты заговорил! — не помня себя от гнева, закричала Марфа. — У меня есть право, я ее родила, я ее вырастила! А вот ты... Захватил силой, обманул, как разбойник утащил ее из моего дома. Подлец!..

Казалось, слова Марфы, ее горе, ее гнев глубоко подействовали на Штимма. Он даже пропустил мимо ушей это «Подлец!» — только побледнел, нахмурился. Выждав момент, когда Марфа подавленно умолкла, он тихо и твердо сказал ей:

— Вы напрасно горячитесь. Ваша дочь будет жить здесь как хозяйка. Многие немецкие девушки из хороших семей сочли бы это за честь для себя. Я со своей стороны сделаю все, чтобы Любе было в этой квартире уютно и хорошо.

— А я не хочу, ненавижу... — приподняв голову, сквозь слезы прокричала Люба.

— Ты и твоя мать скоро поймете, что я неплохой человек. Вы не понимаете, — обращаясь к Марфе, громко произнес Штимм, — вы не знаете, что угрожает Любе... Ее могут отправить в трудовой лагерь в Германию. О, вы не имеете представления, что такое есть лагерь! А здесь, со мной Любе ничего не угрожает, ей будет хорошо.

— Мамочка! — точно прося защиты, вновь вскричала Люба и, поднявшись с пола, бросилась опять к матери.

— Не подхода! — в гневе отрезала Марфа. — С этой минуты ты мне не дочь, не будет тебе места в моем доме, приюта в моем сердце.

— Мама, мамочка, — дрожа всем телом, шептала Люба, пытаясь приблизиться к ней.

— Не подходи, я проклинаю тебя!

— Что ты говоришь!..

— Продажная тварь, — кинула ей Марфа и, круто повернувшись, вышла из дома.

И думала ли когда-нибудь Люба, что судьба бросит ее в такой страшный водоворот жизни! Обольщенная врагом и отверженная матерью, она неожиданно оказалась выброшенной из своего дома, лишилась родных и друзей, очутилась в стане заклятых врагов.

...Отлучаясь на операции по «заготовке» продовольствия, Штимм ни на один час не оставлял Любу без присмотра. Кроме круглосуточного поста, который и без того обрекал Любу на плен, Штимм приставил к ней еще своего денщика, пожилого морщинистого солдата по имени Отто. Благодарный судьбе и своему лейтенанту за то, что ему не надо ни в кого стрелять, Отто скрупулезно выполнял служебные обязанности и все поручения Штимма: убирал комнаты, стирал белье, получал особый офицерский паек для господина лейтенанта; по утрам чистил его сапоги и варил кофе, а вечером ходил в штаб местного воинского подразделения за почтой для Штимма. Прежде Отто должен был также сопровождать своего господина в поездках и охранять его, но с появлением Любы Штимм освободил денщика и от этой обязанности.

Однажды Штимм в сопровождении унтер-офицера Грау отправился на несколько дней в инспекционную поездку по району. Оставшись одна, Люба помогла старому солдату прибрать квартиру, вскипятила самовар и пригласила его напиться чаю. Отто достал свои запасы яблочного джема, домашние сухари, хлеб, порцию маргарина и кусок ливерной колбасы. Он выглядел очень довольным, его выцветшие голубые глаза сияли, он делал бутерброды с маргарином и джемом, потчевал Любу, именуя ее то «майн кинд» — «мое дитя», то «либе фройляйн» — «милая барышня», однако стоило Любе только заикнуться о том, что она хотела бы пойти домой повидаться с малолетним братом, как Отто мгновенно потускнел и насупился.

— Нельзя, — сказал он.

— Почему? — спросила она. — Пойдемте вместе, цузаммен, — пояснила она немецким словом. — Вы знаете, где мой дом?

Отто кивнул, подумал и сказал, поглядев по сторонам, как будто кто-то мог подслушать его:

— Не можно... Ферботэн. Твой дом жил офицер-партизан. Наш лейтенант Штимм гратулировал... это есть... давал подарок для оберштурмфюрера Фишера... такий эсэс-официр, он тут был. Он фершпрохэн... это есть обещал нашему лейтенанту не делать допрос твоя мамка. Ты, мой кинд, не можешь видеть твой дом, твой малый брат, твой мамка. Герр Штимм обещал это для эсэс-официр.

Выслушав Отто, Люба расплакалась и стала убирать со стола, а денщик вскоре исчез из дома. Он вернулся через час. В руках у него был небольшой узелок, там оказались Любины платья, белье. На своем тарабарском языке, состоящем из русских, немецких и чешских слов (Отто был судетским немцем), он объяснил, что был у ее матери.

— Вы хороший человек, Отто, поэтому я вас очень прошу... Передайте моей маме записку, письмо... дас бриф, — сказала она. — Раз я не могу видеть ее, так пусть она прочитает мое маленькое письмо и ответит мне.

— Да, письмо, письмо, — закивал он, потом тяжело вздохнул. — Гут.

Когда он спрятал в нагрудный карман мундира ее сложенное треугольником письмецо и, поправив пилотку, скрылся за дверью, Люба быстро перебрала свои вещи, нашла голубое платьице с белым горошком, надела его. «Мама простит меня, она не может не простить», — твердила про себя Люба и, не зная еще что предпримет, вышла на крыльцо. Она чувствовала, как в душе ее нарастает тревога. Но она собралась с силами и, стараясь выглядеть спокойной, сошла со ступенек. Часовой прохаживался то в одну, то в другую сторону. Заметив Любу, он остановился, выпрямился и по-шутовски щелкнул каблуками. На его мясистом лице появилась широкая улыбка.

— О, фрау лейтенант! — пробормотал он.

Люба подхватила стоявшее возле крыльца пустое ведро и как ни в чем не бывало направилась по дорожке к деревенскому колодцу.

— Варум? — удивленно воскликнул часовой.

— Так надо, — решительно сказала Люба.

Часовой, недоуменно пожал плечами и пошел следом за ней. Овчарки, почуяв появление нового человека, натянули проволоку и, звякая цепями, бросились в сторону Любы. Солдат зычно прикрикнул на овчарок, и они, поджав хвосты, кинулись обратно. Проводив Любу до конца палисадника, часовой стал глядеть ей вслед. Возле колодца Люба поставила ведро и осмотрелась вокруг. Сельская улица была пуста, только на околице подле одного из домов стояло несколько женщин. Солнце горячо припекало, было душно. Люба расстегнула верхнюю пуговицу платья и, словно избавившись от удушья, с облегчением вздохнула. Потом опустила бадью в колодец и незаметно глянула на часового. Солдат, придерживая за спиной винтовку, по-прежнему посматривал в ее сторону. «И что он, пес поганый, не спускает с меня глаз? — подумала она, и в ту же минуту в душе ее созрело решение: — Бежать. Скорей бежать. Но куда?»

С напряжением вращая отполированный до блеска вал, она высоко подняла тяжелую покачивающуюся бадью и затем рукой подтянула и поставила ее на влажный край сруба колодца. Часовой продолжал наблюдать за ней, но не проявлял никаких признаков нетерпения или беспокойства. Тогда Люба умышленно неторопливо, как аккуратная хозяйка, отлила в ведро немного сверкающей на солнце студеной воды и старательно ополоснула его, потом наполнила его на три четверти. Остатки из бадьи вылила на пыльную придорожную мураву. Нагибаясь за ведром, еще раз посмотрела на солдата. Но часового на старом месте уже не было: вероятно, отошел к другому углу школы.

Оставив у колодца ведро, Люба юркнула в переулок между домами и что есть силы побежала через усадьбу к оврагу, тянувшемуся за огородами почти параллельно сельской улице. От быстрого бега, от волнения кровь прихлынула к ее лицу, сердце билось частыми гулкими толчками. Перелезая изгородь, она пугливо оглянулась, и в этот момент поблизости от нее раздался приглушенный кашель. Люба замерла. Перед ней за полуразрушенным тыном в зеленой ботве картофеля копался сгорбленный старик. Загородившись от солнца ладонью, он пытался разглядеть ее своими подслеповатыми слезящимися глазами, но, видно, не распознал и опять принялся ворошить землю заскорузлыми темными пальцами.

Люба перевела дух и побежала еще быстрее.

Миновав глубокий, прохладный на дне овраг и поле, заросшее бурьяном, Люба достигла наконец опушки леса и, обессиленная, повалилась на землю.

Между тем исполнивший ее просьбу и вернувшийся обратно в школу денщик Отто, заметив исчезновение Любы, поднял тревогу. Не прошло и полчаса, как он с овчаркой на поводке, в сопровождении молодого автоматчика уже мчался по ее следам. Огромная овчарка с высунутым влажно-розовым языком рвалась напористо вперед, почти волоча за собой морщинистого денщика; он обливался потом, упирался ногами почти в каждый бугорок, стараясь сдержать огромного пса, дышал хрипло, с присвистом и, казалось, вот-вот свалится и испустит дух. И бежал дальше, на ходу одной рукой отирая мокрое, в красных пятнах, узкое клинообразное лицо. Молодой солдат, следовавший за ним, задорно покрикивал:

— Шнеллер, шнеллер!.. Марш-марш!

Отто не обращал на него внимания, все силы употребляя, вероятно, на то, чтобы не упасть, не выпустить из руки поводок, прикрепленный к ошейнику овчарки...

Передохнув несколько минут, Люба поднялась с травы и двинулась дальше в лес. Выйдя на знакомую лесную полянку, вдруг вспомнила, что где-то здесь, поблизости, должен находиться старый дуб с дуплом, который они еще прошлым летом облюбовали с Виктором; тогда, готовясь к поджогу поля, условились на всякий случай, что при необходимости будут оставлять друг для друга короткие записки в дупле. Она сразу нашла этот старый развесистый дуб и, вскарабкавшись вверх по корявому стволу, запустила руку в дупло, но ничего, кроме ниток паутины и колючих сосновых иголок, не нашла в нем. Она хотела уже спускаться, как до слуха ее донесся хриплый лай. Догадка кольнула в самое сердце, в груди пролился щемящий холодок, а хриплый лай собаки был уже совсем рядом, и она увидела, как прямо в ее сторону мчится огромный пес, таща за собой на поводке денщика Отто, и бежит, держа автомат наготове, молодой немец в коротких, жестких, с широкими голенищами сапогах. Ей захотелось, как в детстве, крепко зажмурившись, сделаться невидимкой, но увы... Овчарка, задрав голову, уже свирепо бросалась на дерево, а Отто кричал:

— Рунтер! Вниз!.. Скоро, скоро, шнель!

Солдат дал короткую очередь в воздух. Только после этого Люба стала спускаться с дерева. Однако едва она ступила на землю, как овчарка, метнувшись в ее сторону, вырвалась из рук Отто и сбила ее с ног. Задыхаясь и посылая проклятия, денщик стал оттаскивать рассвирепевшего пса. С обезумевшим взглядом, с побелевшим лицом Люба поднялась с земли и дрожащими руками пыталась прикрыть оголенное тело изодранным платьем...

Через два дня лейтенант Штимм возвратился домой. История с побегом Любы, казалось, потрясла его. Он резко отчитал своего денщика и, насколько могла понять Люба, пригрозил отправить его на фронт; долго ходил мрачно-задумчивым, потом исчез на несколько часов из дома. Вернулся уже успокоенным, ровным и, закрывшись с Любой в спальне, виновато улыбнулся и сказал:

— Конечно, здесь тебе тяжело... Но я добился срочного перевода по службе, скоро мы уедем в другое место.

Люба, забившись в угол комнаты, ничего не ответила ему.

Глава тринадцатая

Лесная поляна пестрела цветным ковром среди белоствольных берез. Пахло разнотравьем и медом. В густой зелени трещали кузнечики, жужжали пчелы.

Виктор, растерянно глядя под ноги, шел к землянке Васильева. Он смотрел на простирающуюся перед ним красивую поляну, а мыслями уносился далеко к родному дому. После ухода в отряд он все время проводил в походах, в засадах на врага, учился стрелять, метать гранаты. И всюду, где бы он ни был, мысли о Любе не покидали его. В ночной тишине он вспоминал проведенные с нею дни, мысленно видел ее лицо, задумчивые глаза. «Зачем я оставил ее? Зачем! — досадовал он сам на себя. — Фашисты способны на все. Они могут отправить ее на каторгу или просто пристрелить так же, как они поступают с тысячами ни в чем не повинных людей».

Он думал о ней, тревожился, а тем временем уже и в отряде среди его сверстников поползли зловещие слухи о ее предательской связи с фашистами. Ему трудно было этому поверить, и он старался себя убедить в обратном. «Не может этого быть, — думал он, — не может быть, все это сплетни», — а у самого сердце тайно рвалось домой, к ней, чтобы собственными глазами увидеть ее, услышать из ее уст правду о молве.

У командира отряда Васильева Виктор и двое его товарищей получили задание выйти в район села Климова, собрать там данные о численном составе карательного отряда, разведать подходы к селу.

— А как же, товарищ командир, насчет нашей Кирсановки-то? Послали бы туда, — сказал Виктор.

— Наберись терпения, придет черед, наведаемся и туда.

Наутро следующего дня разведчики тронулись в путь. До восхода солнца они вышли к большому полю. Вдали виднелся перелесок, а еще дальше ярко выделялась под лучами утреннего солнца белая колокольня сельской церкви с темным куполом и блестящим крестом. Это и было Климово. Борис Простудин предложил идти полем.

— Это все равно что лезть зверю прямо в пасть, — сказал Сергей Горбунов, — поле из края в край просматривается.

Виктор долго всматривался в даль, потом, указав рукой на полосу кустарника в поле, сказал:

— Там овраг, а дальше за ним деревенька Новоселки. Предлагаю податься вправо и по оврагу пробираться к лесу.

...Овраг был сравнительно неглубок, с пологими скатами. В самой его низине зеленела густая трава, иногда попадались невысокие заросли ивняка.

Осторожно пробираясь вперед, прислушиваясь к каждому шороху, ребята прошли километра два. Овраг неожиданно стал углубляться, на дне его местами появились небольшие мелководные плесы, и вдруг впереди показался мост.

Было жарко и душно. По небу плыли редкие белые облака. Внезапно до слуха Виктора донеслось далекое гудение автомашин. Укрываясь в высокой траве, он ползком поднялся наверх. Справа виднелась оставшаяся немного позади деревня. Хорошо были различимы ее отдельные избы, освещенные солнцем. Дорога, ведущая к деревне, проходила через мост и была пуста. Но вот на ней появились немецкие автомашины с солдатами.

— Фашисты! — обернувшись к товарищам, сказал Виктор. Ребята уже поднимались к нему на кромку оврага.

Три машины пронеслись через мост.

— Куда это они? — спросил Сергей. — Несутся, как угорелые. Небось опять расправу готовят.

— В прошлом году мы справлялись с такими мостами обыкновенной двуручной пилой. Помнишь, Витя? — спросил Борис.

Виктор промолчал, внимательно осматривая все, что было поблизости от моста. За ивняком, совсем уже недалеко начинался перелесок, за которым виднелась колокольня.

Было уже за полдень. Высоко над головами стремительно носились стрижи, в знойной вышине парили коршуны.

Виктор решил проверить путь к лесу, но не успел тронуться с места, как послышалась частая ружейная стрельба, потом застрочил автомат. Стрельба велась в деревне, куда проследовали на машинах фашисты, или где-то поблизости от нее.

Стрельба продолжалась несколько минут. Затем автоматы умолкли, а вслед за ними прекратилась и ружейная пальба. Ребята прошли по оврагу ближе к лесу. Борис решил посмотреть, что же делается там, где гремели выстрелы, вскарабкался на край оврага и крикнул:

— Ребята, горит деревня!

Товарищи в один миг подскочили к нему. Упираясь высоко в небо черными столбами дыма, полыхали в огне крестьянские избы. Ребята не спускали глаз с пустынной деревенской улицы. И вдруг услышали стон, из-за кустов выскочил мальчонка лет десяти. Худенький, босой, с взлохмаченными белыми волосами, он стонал и бежал прямо на них. В его широко открытых и словно незрячих глазах застыл ужас.

— Тише, не пугайте его, — предупредил Виктор и, приподнявшись с земли, тихо позвал:

— Коля, Коленька!

Мальчик остановился как вкопанный, замер испуганно, потом с трудом выдавил из себя:

— Я не Коленька, я Петя Давыдов...

— Что с тобой? Откуда ты? — спросил Сергей.

— Из Новоселок... — едва слышно ответил мальчик.

Он затравленно посмотрел на неожиданно появившихся перед ним парней, растер грязной ручонкой слезы и опять, будто выдавливая из себя каждое слово, ответил:

— Немцы... Васю и папу... застрелили. А маму... в доме сожгли...

Тоненькие ручки его судорожно передергивались, губы дрожали.

Виктор дал ему попить из своей фляги и стал расспрашивать, что произошло в Новоселках. И прояснилась страшная картина.

Накануне недалеко от Новоселок проезжало шесть немецких подвод. Возле опушки леса они напоролись на партизанскую засаду. Пять немецких солдат в завязавшемся бою были убиты, один взят в плен. Наутро в Новоселки прикатили каратели. Они окружили деревню и принялись сгонять жителей на площадь. Потом они отделили женщин, а мужчин и мальчиков школьного возраста здесь же расстреляли. После этого каратели начали поджигать дом за домом.

Грунтовая проселочная дорога узкой лентой извивалась среди светлого смешанного леса. Местами кроны дубов шатром нависали над ней. На крутом повороте группа остановилась. Скрываясь в кустах, Борис приблизился к обочине дороги. Она была пуста.

— Ребята, отличное место! — сказал он. — Здесь немцы обязательно должны притормозить, и тогда можно резануть их без промаха.

— А я знаю, где хорошо подстерегать фрицев, — сказал вдруг Петя.

— Ну и где же, по-твоему, надо их подстерегать? — спросил Сергей.

— При спуске в овраг, — ответил мальчик, указывая вперед рукою. — Там в кустах есть дот, я был в нем с ребятами, мы играли в засаду.

Партизаны переглянулись.

— Ну, пошли, — сказал Виктор, — к вашему доту.

Через четверть часа они подошли к спуску. Дорога здесь с обеих сторон была плотно сдавлена лесом. На одном из откосов оврага среди мелкого кустарника был действительно расположен дот. Не очень вместительный, глубоко упрятанный в землю и заросший высоким травостоем, он был совершенно незаметен для постороннего взгляда. Только амбразура его, приспособленная для стрельбы из пулемета, была обращена на запад, параллельно дороге, а не на восток, откуда должны были возвращаться каратели.

— Очень жаль, не годится, — сказал Виктор. — Другое дело, если бы мы поджидали немцев с той стороны... Он кивком показал на противоположный пологий спуск в овраг.

— Да, жалко, — согласился Сергей.

Карателей решили ждать недалеко от дота — метрах в ста выше него, — где тянулись уже полуразмытые и заросшие травой старые окопы. Петю отвели подальше в лес и на всякий случай объяснили, куда ему идти, если им не доведется встретиться.

Опустившись в окоп и приготовив оружие, разведчики стали ждать появления фашистов. Дорога была по-прежнему пуста. Лес казался погруженным в сладкую дрему. Только щебетанье птиц оживляло его. Клонившееся к закату солнце бросало желтые блики на гладкие стволы берез, золотило вершины сосен. Но вот до слуха друзей донесся далекий посторонний шум. Через несколько минут четко обозначился скрип приближающейся телеги. Вскоре они увидели, как с лесной просеки на дорогу выехала повозка, груженная сеном. Воз был высокий, объемистый и закрывал собою почти всю проезжую часть дороги. Рыжий упитанный мерин, раздувая ноздри и будто откланиваясь кому-то, резво катил свою поклажу. На возу сидело двое молодых парней. Один, белоголовый, размахивал длинным концом вожжей, второй сидел сзади и посматривал то на просеку, то на узкую ленту лесной дороги. Поравнявшись с местом, где укрылись партизаны, белоголовый натянул вожжи и спросил своего напарника:

— Ну как, никого не видно?

— Пока ни одной души, — ответил тот.

— Хорошо бы так и дальше. — И белоголовый вновь тронул лошадь.

Виктор, не спускавший с парней глаз, заметил на их руках полицейские повязки.

Повозка между тем, спустившись по дороге, остановилась чуть пониже дота. Полицаи слезли с воза и начали копаться под ним. Виктору было хорошо видно, как один из них уперся плечом в перекладину телеги и накренил воз, а второй с силой рванул колесо и снял его с оси. Воз перекосился и одним углом уткнулся в дорогу, подняв облако пыли. Полицаи оставили колесо на обочине, потом, озираясь по сторонам, полезли зачем-то под телегу. Через минуту отпрягли лошадь и, оставив сено на дороге, увели ее в лес.

«Что все это значит? — думал Виктор. — Что за странное поведение у полицаев?»

И тут послышался гул автомобильных моторов. На дороге показалась первая машина. Она быстро неслась вперед.

«Это они, каратели. А где же остальные машины?» Когда тупорылый грузовик с фашистами оказался почти напротив Виктора, из-за поворота вынырнули еще две машины.

Метрах в двадцати от воза первый грузовик затормозил. Солдаты выскочили из кузова и рассыпались по сторонам. Двое из них длинными очередями прошили сено крест-накрест. Над возом, словно струйки дыма, взметнулись фонтанчики пыли. После этого фашисты кинулись к возу, обступили его полукольцом и, уткнувшись в него руками и плечами, попытались сбросить его с дороги. Скрипела скособоченная телега, шуршало перетянутое веревками сено, но воз почти не двигался. Это неожиданно развеселило солдат. Они громко загалдели и снова все дружно навалились на преграду. И вдруг несколько оглушительных взрывов потрясли окрестность. В воздух, будто огненные факелы, полетели вспыхнувшие клочья сена, они рассыпались мелким дождем огня и пепла на головы и одежду поверженных на землю фашистов. Виктор от неожиданных взрывов вздрогнул, встряхнул головой, будто удары вывели его из тяжелого сна.

В тот же миг перед ним с пронзительным визгом затормозили и встали одна за другой две машины. От резкого толчка фашисты в кузовах полетели друг на друга, сбились в кучи.

«Скорей!..» — подумал Виктор и метнул в кузов первой машины одну, а затем вторую гранату. Блеск огня и облачка сизого дыма окутали грузовик, а рядом с ним с грохотом рвались гранаты, брошенные Борисом и Сергеем. Сизый угарный дым заволок и вторую машину, а потом из дыма вырвался язычок огня, который начал быстро разрастаться и светлеть; грузовик загорелся. Немцы в панике прыгали на землю, кричали, палили во все стороны из автоматов, и будто отвечая им, заговорил короткими очередями трофейный автомат Бориса. Несколько пуль прожужжало возле головы Виктора. В тот же момент один из фашистов, выскочив из-за дерева, что-то дико закричал. Виктор выстрелил в него. И тотчас немцы повели огонь в их сторону. «Надо отходить», — подумал Виктор.

И вдруг невдалеке от него справа показались люди с винтовками. Делая короткие перебежки, они били в сторону горящих и исковерканных грузовиков. В лесу прогремели новые раскаты выстрелов. Но уже через десять минут все стихло. Неизвестные осмотрели убитых немцев, забрали их оружие. В прозрачных сумерках по земле стлался синеватый дымок.

Разведчики решили пока не выдавать своего присутствия. Они не покинули окоп и тогда, когда раздался залихватский свист. Но вот прозвучал громкий голос:

— Друзья, товарищи! Мы вместе неплохо поработали. Давай, выходи!..

— Да это же свои, партизаны! — сказал Сергей.

Они вышли на дорогу и сразу оказались в кругу. Одного, белоголового, Виктор сразу узнал — это он под видом полицая сидел на возу. Парень подошел к Виктору и крепко обнял его за плечо.

— Молодцы, хлопцы! Здорово рванули. Опередили, правда, нас, но ничего. Так им, гадам, и надо за Новоселки... А вы сами-то откуда будете?

Виктор кратко поведал, кто они.

— Значит, вы из отряда Васильева? Слышали о ваших делах. Ну, а мы из группы Лаврова. Так и доложите своему командиру, что уничтожили команду карателей, действуя совместно с партизанами подразделения младшего лейтенанта Лаврова.

Пока Виктор разговаривал с партизанами, Борис и Сергей привели из глубины леса прятавшегося там Петю. Увидев белоголового партизана, мальчик вдруг вскрикнул и бросился к нему. Тот крепко обхватил его руками.

— Петька, откуда ты? Жив, братишка, — сказал он и прижался лицом к его взлохмаченной голове.

Глава четырнадцатая

Не успел Виктор с друзьями отдохнуть после Новоселок, как всех троих снова вызвали к командиру.

— Война есть война, — сказал Васильев. — Вам, ребята, снова надо собираться в путь.

Он достал из планшета карту области и развернул ее.

— Вот, смотрите, вам предстоит пройти здесь и проникнуть в районный центр Демидово. — Указал он на линию, проведенную зеленым карандашом. — Это будет отсюда не менее тридцати километров. Ты, Виктор, хорошо знаешь эти места и поэтому будешь за старшего.

— Места знакомые, — сказал Виктор. — Только почему мы должны подходить с западной стороны?

— Фашисты сильнее охраняют фронтовую сторону, там и партизанские базы, меньше обращают внимания на свой тыл, — сказал подошедший Сидор Еремин. — Эта зона безопаснее.

— Понятно.

— На улице Советской, в доме пятнадцать, — продолжал лейтенант, — проживает Александр Петрович Бардин.

— Улицу я знаю, — сказал Виктор.

— А дом найдете. Связь с Бардиным только по паролю. Вот, возьми. — И Васильев протянул юноше листок с написанными на нем несколькими словами.

— А кто он такой, этот Бардин, что за человек? — спросил Борис Простудин.

Васильев посмотрел вопросительно на Еремина и сказал:

— Бардин — мастер сыроваренного завода, он же теперь и главный его хозяин. Другого сообщить пока ничего не могу. Ваша задача — получить некоторые сведения у Бардина. Агентурная связь у нас с ним временно прервалась, и нам крайне необходимо ее восстановить, — сказал лейтенант.

— Задание серьезное. Вы можете столкнуться с непредвиденными обстоятельствами, — сказал Еремин. — Может случиться всякое. В районе значительный гарнизон противника...

— Как нам экипироваться? — спросил Сергей Горбунов.

— Как обычно; вооружиться автоматами, взять с собой по нескольку гранат, пистолеты, холодное оружие. Запаситесь четырехдневным пайком.

— С автоматом в районный центр, как на парад! Это что-то новое, — заметил Борис.

— А вы что же думаете, войти ночью в расположение врага с голыми руками — это лучше? Первый попавшийся патруль схватит вас и расстреляет.

— А днем? — спросил Виктор.

— Это решите на месте.

— Два слова еще, — сказал Еремин. — Я согласен с командиром. Многое будет зависеть от вашей смекалки. Возможно, в райцентр целесообразнее будет проникнуть кому-то одному, разведать все, осмотреться. На этот случай я вооружу вас полицейскими удостоверениями, повязками и немецкими паспортами. Вот, держите, — протянул он ребятам приготовленные полицейские принадлежности.

Вечером того же дня группа вышла в назначенное место. К полудню добрались к той самой межрайонной магистрали, которую указал им на карте Васильев. Время от времени мимо них проносились грузовые автомашины, мотоциклы, цокали копытами мохноногие немецкие битюги, впряженные в высокие пароконные повозки.

Виктор раздвинул кусты и увидел поодаль повозку с бидонами, направлявшуюся в сторону райцентра. Лошадью правила женщина. Виктор на мгновение задумался, а затем, поделившись своими мыслями с товарищами, решительно сказал:

— Сергей, держи автомат. Если моя задумка удастся, ждите меня где-нибудь здесь поблизости. А сейчас замрите... — Он натянул на рукав полицейскую повязку и уверенным шагом направился к большаку.

Когда повозка подъехала, он ступил на обочину и крикнул:

— Эй, гражданочка, постой!

Женщина остановила лошадь.

— Что везешь? Молоко?

— Молоко, — покосившись на его повязку, ответила женщина.

— На сыроваренный завод?

— Знамо, не в кузницу.

— Почему без охраны?

— А где я возьму ее, эту твою охрану? Наших деревенских полицаев всех куда-то угнали, — объяснила она.

— А если партизаны отберут молоко, кто тогда будет отвечать?

— Не знаю. И при чем тут я, если отберут? Не буду же я с ними воевать, — сказала женщина. — И что ты ко мне привязался? Подумаешь, начальник какой!

— Раз привязался, значит, нужно. — И, прыгнув на телегу, сказал: — Давай, поехали!

Женщина удивленно глянула и, ничего не ответив, подхлестнула мерина концами вожжей.

При въезде в райцентр повозку остановил часовой, пожилой немец.

— Млеко? — шумно втягивая носом воздух, спросил и потянулся к бидонам. Потом открыл одну за другой крышки и заглянул внутрь.

Виктор заметил, как часовой облизнулся, и сказал ему:

— Котелок есть? Кохгешир...

— О, я, я! Данке! — пробормотал часовой и вынес из дежурной будки надраенный до блеска солдатский котелок.

Виктор, недолго думая, зачерпнул им из бидона молоко и протянул солдату.

— Данке, данке, — закивал довольный часовой и махнул рукой.

— Как же ты смеешь распоряжаться чужим добром? — спросила женщина, когда они отъехали от полосатой будки.

— Пусть жрет, — улыбнувшись, ответил Виктор.

— Смел же ты, парень! — не то с укором, не то одобрительно произнесла женщина и покачала головой.

На перекрестке путь им преградила колонна солдат. Когда она прошла, женщина, сплюнув, спросила:

— Сходить где будешь?

— Поезжай до конца, прямо к заводу.

Возле невзрачного одноэтажного здания повозка остановилась. У входа в помещение стояло двое мужчин, один из которых, лысоватый, полный, судя по описанию Сидора Еремина, походил на Бардина.

Виктор соскочил с телеги и готов был начать разгрузку подводы.

— Здесь же не сгружают, ты что, Варвара, не знаешь, — бросив на Виктора быстрый взгляд, сказал лысоватый мужчина.

Виктор подошел к нему.

— Скажите, а где мне можно повидать Александра Петровича?

— Я Александр Петрович.

— Я к вам.

— Пожалуйста, — сказал тот и повернулся к другому мужчине, — сходи, Егор, помоги Варваре сгрузить молоко.

Оставшись с Бардиным вдвоем, Виктор протянул ему руку и произнес:

— Здравствуйте, дядя Саша!

— С кем имею честь познакомиться? — спросил Бардин.

— Меня просили передать вам привет от дяди Феди и узнать, нельзя ли полакомиться сыром?

— Это можно, — сказал Бардин и, пристально посмотрев на Виктора, спросил: — Как добрался, без приключений?

— Как видите, попутно с тетей Варварой.

— Очень рад. Как звать?

— По паспорту и удостоверению я полицай — Захар Снегирев.

— Пошли ко мне в контору, — предложил Бардин и пропустил Виктора в дверь.

Контора была чисто выбелена, с широким, выходящим во двор окном. Небольшой стол по-домашнему был накрыт белой скатертью. Возле стола и по стенам стояли венские стулья.

— Присаживайся, — сказал Бардин, — а я на минутку выгляну.

Виктор насторожился. Однако опасения его были напрасны. Бардин вернулся через две-три минуты, плотно притянул за собой дверь, подсел к столу и спокойно заговорил:

— Слушай внимательно, запоминай и передай все Сидору Петровичу. В деревне Бурково размещен большой склад боеприпасов. Для их хранения использованы помещения зерносклада. Склад постоянно охраняют восемь солдат. Воинская часть, в ведении которой находится склад, расквартирована в деревне Утица. Запомнил? — спросил Бардин.

Виктор утвердительно кивнул.

— А это схема деревни, — развернув перед Виктором помятый листок бумаги, сказал Бардин. — Вот здесь, где пометки синим карандашом — полицейский участок и склад. Эти крестики — посты.

Виктор взял листок, скатал его в трубочку и, отвернув голенище сапога, сунул в продырявленную подкладку.

— Передай еще Сидору Петровичу, что связь со мной можно теперь поддерживать через Ольгу Рыжонкову из села Кукушкино. Пароль старый.

— Ясно.

— Ну, и превосходно. Молодец! — похвалил Бардин и спросил: — Как намерен возвращаться?

— Если возможно, дождусь до вечера.

— Это опасно. Лучше вернуться сейчас же с Варварой. Ее действительно всегда сопровождал полицейский. Я предупредил ее. Передай еще Еремину, что в ближайшие дни я сообщу полные данные о местном гарнизоне.

Разговаривая, Бардин и Виктор не заметили, что к заводу подкатила легковая машина. Дверь конторы распахнулась, и в комнату вошел щеголеватый белокурый офицер. Он небрежно кивнул Бардину, высокомерно и холодно скользнул взглядом по лицу юноши и чисто по-русски сказал:

— Я прибыл за сыром.

Он достал из нагрудного кармана бумагу с лиловым кружком печати, бросил на стол.

Бардин быстро пробежал ее глазами.

— О, так много, господин Штимм, сто пятьдесят килограммов! Это почти все мои запасы...

— Это меня не интересует. Распорядитесь отгрузить, — ледяным тоном произнес Штимм, закуривая сигарету.

Бардин засуетился и, встав из-за стола, направился к выходу.

— Момент, — сказал офицер и указал дымящейся сигаретой на Виктора. — А это что за субъект?

Бардин остановился.

— Господин лейтенант, он охраняет доставку молока.

Взгляд офицера смягчился.

— Запоминающееся лицо у вас, господин охранник.

— Таким уж родила меня мать, — улыбнулся Виктор и обратился к Бардину: — Господин Бардин, моя подвода освободилась?

— Думаю, молоко уже приняли. Пойдемте вместе.

Войдя во двор и встретив там Варвару, Бардин сказал ей:

— Можете ехать, Варвара. Только попрошу в следующий раз не доставлять так поздно молоко. Будьте здоровы... Всего хорошего, — кивнул он и Виктору, дав понять, что ему надо поскорее убираться восвояси.

Виктор как ни в чем не бывало вскочил на телегу и весело сказал:

— Поехали, тетя Варя!

Товарищей Виктор нашел на прежнем месте. Он дословно передал им все полученные от Бардина сведения. Потом назвал будущую их связную — Ольгу Рыжонкову.

Друзья уже хотели уходить от дороги, но до их слуха донеслось жужжание легковой автомашины.

— Ребята, а вдруг там генерал? — загораясь, произнес Сергей.

— Пусть не генерал, пусть рангом пониже... Давайте попробуем, — сказал Борис, оглядываясь на Виктора.

Тот на секунду задумался, а потом решительно скомандовал:

— К атаке гранатами приготовиться!

Борис и Сергей тотчас положили перед собой ручные гранаты.

— Спокойнее, ребята, не промахнитесь. Я поддержу вас автоматной очередью. Внимание!..

По мере приближения машины Виктор чувствовал, как приливает кровь к его лицу.

— Огонь! — крикнул он и, вскинув к плечу автомат, дал очередь.

В ту же секунду полетели, описывая дугу, гранаты. А когда воздух вздрогнул от грохота разрывов, звона разбитого стекла и скрежета тормозов, Виктор поднял голову. Он увидел, как в кювет кувырком полетело колесо, а машина, развернувшись, встала поперек дороги. И вдруг рядом с ним просвистело несколько пуль. Раздался еще выстрел и почти одновременно — глухой вскрик Сергея. Виктор опять резанул автоматной очередью по стеклам и заметил, как из задней дверцы вывалился немец и зайцем метнулся на другую сторону дороги.

На какое-то время все вокруг стихло. Чуть-чуть дымился мотор машины.

— Сережа, что с тобой? — спросил Виктор.

— Пустяки, царапнуло руку.

— Боря, перевяжи его, а я осмотрю машину.

Взяв на изготовку автомат, он осторожно обошел легковушку, заглянул вовнутрь. На заднем сиденье навзничь лежал убитый солдат. Впереди повис на руле шофер. Рядом, уронив голову на плечо и весь обмякнув, в безмолвии находился белокурый офицер с узкими серебряными погонами. Лицо его было залито кровью, но Виктор сразу узнал в нем того офицера, который приезжал к Бардину за сыром. «Вот тебе и генерал!» — разочарованно подумал он, однако извлек из нагрудных карманов убитого документы и среди них удостоверение личности.

— Франц Штимм, лейтенант, инспектор... — вслух прочитал Виктор.

* * *

Прошло не менее двух часов, прежде чем потерявшего сознание, обессиленного от потери крови, но живого Франца Штимма доставили в ближайший госпиталь. После переливания крови и нескольких несложных операций он почувствовал себя лучше.

Дня через три Штимма посетил офицер службы безопасности. Его интересовали обстоятельства, при которых было совершено нападение на машину. Штимм подробно рассказал о поездке на сыроваренный завод, о двух сопровождавших его подчиненных — один был убит, второй, унтер-офицер Грау, к счастью, спасся, — о том, что машина была атакована в лесу на дороге приблизительно в пяти километрах от бывшего Демидовского районного центра.

— Это все нам известно, господин Штимм, — проворчал офицер. — Постарайтесь припомнить хоть какие-нибудь внешние приметы бандитов, хотя бы одного из них.

Штимм задумался. В сознании его, как в тумане, блуждал расплывчатый облик партизана, который показался тогда перед его неплотно закрытыми, залитыми кровью глазами. Штимм попробовал восстановить в памяти его черты, собрать воедино, но они рассыпались, и в воображении оставалось только смутное пятно. Он сказал, что, к сожалению, не может назвать ни одной реальной приметы того бандита. Ему казалось, что он кого-то напоминал и попадись тот ему на глаза, он, Штимм, несомненно опознал бы его.

Следователь службы безопасности уехал по существу ни с чем, а Штимм неоднократно в мыслях своих возвращался к этому незапечатленному облику партизана, и каждый раз перед его глазами почему-то возникала контора сыроваренного завода и дерзкий взгляд молодого русского полицейского. «Это, конечно, чепуха, моя болезненная мнительность», — сказал Штимм и заставил себя больше не вспоминать о нападении партизан, едва не стоившем ему жизни.

Во время пребывания в армейском госпитале Штимму было предложено продолжить лечение в глубоком тылу, но он поблагодарил и отказался. Его отказ был расценен как проявление патриотических чувств, хотя у лейтенанта на этот счет были свои соображения. «Здесь тоже трудно и опасно выкачивать продовольствие и фураж для армии, — думал Штимм, — но это все же не фронт и ненавистные окопы, над которыми как пчелы жужжат свинцовые пули и как коршуны вьются самолеты. Кто знает, куда меня пошлют после лечения. Назначат интендантом в какой-нибудь пехотный полк, а там тоже угодишь под огонь русской артиллерии или бомбежку. А кроме того, Люба, — продолжал размышлять Франц. — Я не могу и не хочу расставаться с ней. Да, да, я полюбил ее!»

Весть о ранении Штимма была встречена Любой с двойственным чувством. Она не могла жалеть его так, как жалела бы любого из своих деревенских, окажись они ранеными. Вместе с тем ее личная судьба все больше переплеталась с судьбой немецкого лейтенанта. Люба была уже в положении. Ребенок рос, развивался где-то совсем рядом с ее сердцем и все чаще напоминал ей о своем существовании. Это вызывало у нее порой панический страх и, как она чувствовала, грозило ей новой страшной бедой. В то же время в ее сознании помимо ее воли все больше укоренялось малопонятное ей чувство материнства.

Когда по настоятельной просьбе Штимма Любу привезли в госпиталь, она помрачнела и неожиданно почувствовала сильные боли в сердце. Сухопарая медицинская сестра-немка выдала ей белый халат и предложила следовать за ней. Озираясь по сторонам, Люба испуганно шла по широкому и длинному коридору. По одну сторону его виднелись палаты, набитые ранеными. Они размещались и в коридоре, на кроватях, сплошь установленных вдоль стен. Сестра, повернув в боковой коридорчик, вошла в просторную офицерскую палату.

— Господин лейтенант Штимм! — громко произнесла она по-немецки. — К вам гостья.

Люба еще не успела по-настоящему осмотреться, а Штимм, чисто выбритый, в пижаме и в стеганом атласном халате, уже оказался рядом с ней.

— Здравствуй, дорогая! Я так благодарен, что ты пришла, я так хотел тебя видеть, — растроганно произнес он и без стеснения крепко обнял ее. И опять не то от страха, не то от растерянности Люба почувствовала, что цепенеет. Штимм поцеловал ее руку, потом лицо и пристально посмотрел ей в глаза.

— Что с тобой? Ты нездорова?

Любе хотелось сказать ему что-то дерзкое, но неожиданно для себя, коснувшись живота рукой, она прошептала:

— У меня же ребенок, — и словно ища у него сочувствия и поддержки, уткнулась головой ему в плечо.

Штимм нежно привлек Любу к себе, спокойно и твердо сказал:

— Не волнуйся, милая. Это очень хорошо. Мне нужен сын или дочь, все равно. Ты знаешь, на войне бывает всякое и меня могут убить, но теперь у меня останется свое дитя.

— А где же тебя так ранило? — спросила Люба.

Этот вопрос внезапно пробудил в душе Штимма чувство тревоги. «Я жив, я здесь, в госпитале, — пронеслось в его сознании, — но я мог бы здесь и не быть, а лежать в неуютной русской земле».

При выписке из госпиталя Штимму был предоставлен отпуск. И хотя продолжительность его исчислялась всего десятью днями, он мог бы успеть побывать дома, проведать близких друзей, провести целую неделю в тихой семейной обстановке. Он знал, что старый отец, советник коммерции, и мать ждут не дождутся встречи с ним. В своих письмах они как бы между прочим частенько сообщали ему то об одной, то о другой знакомой девушке из их круга. После госпиталя он поехал бы повидаться со своими заботливыми стариками, если бы... Если бы, разумеется, не Люба, которая с каждым днем становилась для него все роднее и ближе.

Сослуживцы радостно встретили возвратившегося из госпиталя Штимма. Они с ужасом вспоминали все, что с ним произошло, и в один голос твердили о счастливой звезде господина лейтенанта, которая помогла ему спастись от гибели. По такому случаю в квартире Штимма была назначена пирушка. Основная забота по ее подготовке легла на плечи старика Отто. Пришлось потрудиться и Любе. При ее участии был подготовлен стол для гостей, но когда они явились, она, сославшись на нездоровье, ушла в свою комнату. Штимм заметил в глазах товарищей по службе искорки сожаления.

Державшийся особняком оберштурмфюрер Ганс Фишер, дымя толстой сигарой, спросил Штимма, улучив удобный момент:

— Слушай, дружище, скажи откровенно, ты надолго связался с этой красоткой?

— До гроба, до последнего вздоха, — с серьезным лицом ответил Штимм.

— Нет, кроме шуток?

— А разве это плохо, Ганс?

— Плохо? Откуда я знаю? Но ты, по-моему, чертовски смел.

— А почему я должен быть трусом?

— Ну, а если вся эта твоя затея дойдет до моего шефа? Хоть ты и принадлежишь к вермахту и у тебя связи в Берлине, мой генерал может испортить тебе карьеру.

— За что? — искренне удивился Штимм.

— За то, что ты предпочел русскую немке. Потом, возможно, твоя красотка подослана к нам партизанами. Русские это могут делать.

— Вот уж об этом я никогда не думал!

— А следовало бы подумать, — пыхтя сигарой, высокомерно заметил Фишер.

— Чепуха все это, Ганс, — отмахиваясь от его ядовитого дыма, сказал Штимм. — Ты прекрасно знаешь — в своем кругу мы можем говорить об этом откровенно, — что наши солдаты убивают здесь многих людей, иногда вешают русских и даже сжигают их в своих жилищах, и никто из нас не боится, что кто-то накажет нас за это. И разве на фоне этого любовь к русской девушке может считаться преступлением? Наказывать за любовь — это что-то не очень укладывается в моей голове.

— Смотри, Франц, твое дело, я тебя предостерег, чисто по-дружески, — многозначительно произнес Фишер.

Рядом кто-то щелкнул каблуками.

— Господа офицеры, общество чувствует себя без вас как корабль без руля и без ветрил, — высокопарно произнес штабс-фельдфебель Капп, полный, рыхлый человек.

— Тогда прошу всех к столу, — сказал Штимм и первый прошел к своему месту. За ним последовали гости. И скоро тема любви к русской девушке была позабыта, утонула в вине.

Пили все, много, дружно, за великую Германию, за фюрера, за его непревзойденное полководческое искусство и невиданные в истории блистательные победы. Пили за успехи германского оружия на юге России, за всемирную победу рейха. Потом в едином порыве все поднялись и громко запели:

— Германия, Германия превыше всего...

Особенно ликовал штабс-фельдфебель Капп, старый член национал-социалистической партии. Он с особым восхищением говорил о пророческом даре фюрера и, как всегда, был категоричен в своих заключениях.

— Господа офицеры, дорогие коллеги, — с пафосом говорил он, — я считаю, что Кавказ уже наш. Нынче-завтра над Казбеком и Эльбрусом взовьется наше немеркнущее знамя. Без Кавказа Россия как разъяренная тигрица с перебитыми задними ногами. Конечно, она будет еще некоторое время рычать, но укусить уже не сможет. С завоеванием Кавказа германскому солдату откроется дорога и в Индию. Итак — ура! За нашу победу. Зиг хайль! — подняв рюмку, воскликнул он.

Когда выпили, Штимм сказал:

— И все-таки пока не возьмем Москву и Ленинград, Россия все еще не будет нашей.

— Я полагаю, господин лейтенант, что эти центральные русские города сами склонят свои головы перед фюрером... А что им делать? В этом уже никто не сомневается, — сказал штабс-фельдфебель.

— А я пью за дипломатический талант фюрера, — отчетливо произнес Ганс Фишер.

— Вот как! Любопытно! — восхитился Штимм.

— Что же тут любопытного? Мы все здесь свои и можем говорить откровенно. Вспомни, Франц, как здорово наш фюрер провел Даладье и Чемберлена. Чехословакия после этого, словно на десерт, была преподнесена нашему великому рейху.

— Ганс, ты чертовски гениален! — с легкой иронией проговорил Штимм и похлопал оберштурмфюрера по плечу.

Фишер вновь самодовольно запыхтел сигарой.

— По-моему, и дуче оказался не в лучшем положении...

— Мы и его одурачили, — сказал Штимм.

— Именно это я и хотел подчеркнуть, — заметил уже захмелевший Фишер.

— Однако, господа, дуче наш союзник... — осмелился вставить слово унтер-офицер Грау, до сих пор хранивший молчание.

Ганс усмехнулся.

— Наш фюрер, исходя из высших интересов нации, надел на дуче хомут... Фюрер великий дипломат, утверждаю я и никому не позволю оспаривать эту истину, и особенно вам, Грау... Зарубите себе на носу, Грау, что мы впрягли макаронников в нашу упряжку и им из нее не выпрячься.

Фишер пыхнул клубом сигарного дыма и восхищенно продолжал:

— Или вот, стоило нашей элите пустить кое-кому пыль в глаза и в результате — колоссальный успех. Должен признаться, что меня восхищает поразительный факт из дипломатической практики фюрера и его опорной гвардии.

— Ганс, я тебе завидую, — сказал Штимм. — Чем черт не шутит, когда бог спит: может быть, после войны тебя переведут на дипломатическую службу!

— Не исключено, не исключено... Итак, это было перед самым началом восточного похода, — польщенный общим вниманием, значительно промолвил Фишер. — У меня в Берлине был тогда приятель, служивший в ведомстве имперского министра доктора Гебельса и имевший доступ к кое-какой информации...

— Оберштурмфюрер, вы, надеюсь, не будете разглашать государственную тайну? — взволнованно пролепетал Грау.

— Молчите, Грау, это все, что требуется от вас... Берлин походил тогда на военный лагерь. По ночам не умолкал гул танков, самоходных орудий. Все это было приведено в движение, но куда направлялись войска, понять было трудно, и никто точно не знал, что происходит. По городу ползли самые невероятные слухи. Мой приятель из ведомства доктора Гебельса доверительно говорил: «Готовимся к прыжку через Ламанш». И вот в один из дней такой суматохи в «Фелькишер беобахтер» появилось короткое сообщение о начале предстоящей операции «Морской лев».

— Операции по захвату Британских островов? — спросил Штимм.

— Да, мой милый Франц, да... Но не успели подписчики получить этот номер газеты, как были объявлены чрезвычайные меры по его изъятию.

— И вы, оберштурмфюрер, читали эту газету? — жмурясь, как от солнца, почти шепотом произнес Капп.

— Разумеется, — с гордостью ответил Фишер. — Если бы не читал, то и не рассказывал бы.

— Что же дальше? — поинтересовался Штимм.

— Случай с газетой был расценен так, что кто-то из наших высокопоставленных руководителей допустил разглашение важнейшей государственной тайны. По городу распространились слухи о том, что фюрер был потрясен подобным «предательством» и что между фюрером и министром пропаганды доктором Гебельсом произошел невообразимый скандал, который должен был завершиться отстранением Гебельса от всех государственных дел. Кое-кто клюнул на эту шумиху, и это сбило русских с толку, усыпило их бдительность и крепко помогло нам в первые же дни в разгроме их армий.

— Да, вот что значит величайший ум! — восторженно пропел Капп.

— Во имя достижения мирового господства все средства хороши, — распалившись, продолжал Фишер. — Треугольник Берлин — Токио — Рим — это тоже дипломатия. Наши союзники — япошки отважно дерутся на Дальнем Востоке. Янки терпят поражения одно за другим. Скоро мы и до них доберемся. Зажирели они на мировых хлебах. Надо сбить с них спесь. «Это наш непримиримый враг «номер один» — окрестил их фюрер. И эти пророческие слова останутся для нас программой действий до тех пор, пока не будут американские плутократы разгромлены. Я прошу, друзья, поднять бокал за разгром Америки. Ура! — покачиваясь от опьянения, крикнул оберштурмфюрер.

Штабс-фельдфебель и унтер-офицер, как будто они только и мечтали об этой долгожданной минуте, трижды прокричали «ура», за разгром Америки, за мировое господство!

Выпив за мировое господство, фельдфебель однако неожиданно загрустил.

— А я, видимо, все же мелкий человечек, плохой политик, многого еще не понимаю, — неожиданно вдруг для всех признался он.

— Не хмурься, не плачь, ты будешь великим человеком. Тебе открыты все дороги во весь мир, — утешил его Франц.

— Все не ясно.

— Что же именно? — спросил Франц.

— Например, бесконечность вселенной. Как я ни пытался представить ее, ничего не пойму. Убей меня, не могу охватить ее своим сознанием.

— А к чему она тебе, эта бесконечность? Плюнь ты на нее! Разве нам сейчас до нее. Дело идет теперь о будущем нации, о ее величии, ее мировом господстве, а ты тут со своей вселенной, — упрекнул его Грау.

— Да ты, видно, Курт, переложил через край, — заметил Штимм. — У тебя в голове, как у меня в желудке.

— Ничего у меня не перемешалось, — возразил Курт Капп и отбросил назад пятерней спустившиеся на глаза длинные русые волосы.

— А тогда что же тебе непонятно? — с раздражением спросил Ганс Фишер и недовольно сморщил раскрасневшееся лицо. Курт молчал и что-то обдумывал, а Ганс упрямо смотрел на него и щурил глаза. Его заостренный нос, казалось, еще больше оттянулся и удлинился.

— А что такое мировое господство?

— Оберштурмфюрер! — подал голос и захмелевший Грау. — Имею честь просить... изложите ему, точнее говоря — растолкуйте, что такое есть мировое господство, как его должен понимать рядовой, патриотически мыслящий немец...

— Браво, Грау!.. Однако прошу внимания, — сказал Фишер и налил себе светлого мозельского вина. — С учетом поправки баловня судьбы... прошу прощения — господина инспектора и хозяина этого дома, моего друга доктора Франца Штимма... мировое господство означает то, что всеми богатствами земли будем распоряжаться мы, немцы, в интересах германской нации. Леса, поля, реки, моря и люди тоже будут принадлежать нам. Мы будем определять судьбы народов. К нам рекой потечет золото, драгоценности. Чего же здесь вам непонятно, Капп? Воля каждого немца будет законом для каждого не немца. Все, кто будут нам противиться, не будут покоряться, подлежат уничтожению. Это очистит мир от всего, что его разлагает. Просвещение и культура будут только для немцев. Остальным она будет только мешать. Меньше в мире будет забот и хлопот. Не нужно будет тратить бумагу на книги, строить школы, театры. Страна наша будет сияющей звездой в мире. Вспомните историю: мир всегда состоял из господ и рабов. Так будет и впредь. Что касается вас, дорогой друг, то вы за ваши услуги... э-э, я хотел сказать, службу, получите чин оберштурмфюрера. Не дурно, а? Ну, а лейтенант Штимм, благодаря своим влиятельным родственникам в Берлине, очень скоро станет губернатором Цейлона, Крыма или Мадагаскара... Ты заведешь себе роскошный гарем, Франц! У тебя будут сто красавиц-рабынь, а свою русскую девочку ты подаришь будущему эсэс-оберштурмфюреру Грау, не правда ли? Итак, за Франца Штимма и его губернаторство!

Капп и Грау охотно поддержали тост и выпили.

— Нет, мне такого губернаторства не надо, — вдруг помрачнев, сказал Штимм. — Мы еще не можем укротить Россию. Все крестьяне этой страны взялись за оружие, наточили на нас ножи. Это же могут сделать и другие народы. Как же тогда быть? Мы расплескаем свою кровь по миру, обескровим себя. А дальше можем зачахнуть. Я сомневаюсь, Ганс, удержимся ли мы на мировой вершине? Да и карабкаться до нее еще не так уж мало. — Почувствовав, что вино ударило ему в голову, Штимм встал из-за стола и, слегка раскачиваясь, вышел на середину комнаты. — А если говорить откровенно, то ты, Фишер, веришь в эту вершину, а я... не верю. Я честный немецкий офицер, я готов умереть за величие нации, за честь и доблесть нашего оружия, но я не верю в твою вершину...

Все удивленно уставились на Штимма, не зная, как выпутаться из создавшегося щекотливого положения.

— Господин инспектор, вы, кажется, выпили немного лишнего, — скромно заметил унтер-офицер Грау, — вы несколько возбуждены и говорите...

— Я говорю то, что думаю, — перебил его Штимм. — Оберштурмфюрер Фишер, могу я говорить в кругу друзей то, что думаю?

— Конечно, можешь, — пьяно усмехнулся Фишер. — Однако глупости все-таки лучше не говорить. А вообще, черт побери, какая муха тебя укусила, Франц? Оскорбился за свою несовершеннолетнюю любовницу? Что с тобой случилось?

— Ничего не случилось. Просто мне стала противна вся эта трескотня, твое высокомерие и... твои непомерные амбиции!

— Что ты сказал? — бледнея, произнес Фишер.

— Господа, господа, мы действительно много выпили... Грау, проводи господина лейтенанта в другую комнату... Оберштурмфюрер, умоляю вас! — метался по комнате тучный Капп.

— Если бы ты был мне не друг, я бы... — мрачно выкрикнул Фишер, схватив свою фуражку с изображением черепа на черном околыше, направился, сильно шатаясь, к выходу и хлопнул дверью.

Глава пятнадцатая

Литровая бутыль мутной самогонки стояла на середине стола.

— Господи, помоги переплыть, вон какая она глубокая и страшная, — сказал полицай Степан Шумов и, взяв бутыль в руки, разлил самогон по стаканам.

— А куда нам торопиться, мы не спеша, — пробормотал его напарник Цыганюк. — Выпьем пока по одной трудовой, а там будет видно.

— Поехали, — скомандовал Яков Буробин.

Они чокнулись, выпили, крякнули, понюхали корочки черного хлеба и принялись с хрустом жевать сохранившийся еще с прошлой осени шпик.

— А где же кума? — спохватился Буробин и, посмотрев на Цыганюка, предложил ему: — Давай поди покличь ее, без бабы и вино — не вино.

Цыганюк вышел во двор, и через минуту супруги вошли в дом. Наталья гордой походкой прошла к столу и лукаво глянула на старосту. Тот с невозмутимым видом принялся вновь разливать по стаканам самогон.

Степан усмехнулся:

— Господи, господи, видишь ли ты через тучи, что творится на твоей обетованной земле?

— Ты, Степан, не балагурь над богом, а то ведь он тебя и накажет, — строго заметил староста.

— А я у него в списках не значусь, поскольку в небесной канцелярии не был.

— Ты на что это намекаешь?

— Ни на что не намекаю. Я только говорю, что родился без божьего позволения и в числе рабов господа бога нигде не прописан.

— Ну, то-то, смотри у меня, а то я тебе язычок-то дверью прищемлю.

— Не обижайся, Яков Ефимович, на него, — сказала Наталья. — Как вешний путь — не дорога, так и пьяная болтовня — не речь. Степан всегда по простоте душевной чего-нибудь лишнее взболтнет.

Яков чуть приметно улыбнулся в усы и предложил тост за здоровье хозяйки. Опять все чокнулись, выпили до дна и принялись с хрустом и чавканьем есть.

— Крепка, зараза, — сумрачно заметил Цыганюк.

— Что и говорить, хороша и жгеть, аж как перец! — восхитился Степан.

— Выпьем еще по одной и, пожалуй, с ног полетим долой, — с усмешкой процедил сквозь зубы Буробин.

— Нет, на одной мы не остановимся, — с пьяным упрямством возразил Степан. — Ты же знаешь, какая у нас с ним работенка, — указывая взглядом на Цыганюка, продолжал Степан. — Все леса кишать партизанами, только и оглядывайся по сторонам, а то в один миг окажешься с праотцами на том свете. Да и удружил же ты мне работенку, Яков Ефимович. Век тебя, благодетеля, не забуду. И если бы ты не был моим сердечным другом — я тебя вот сейчас бы взял бы и удушил, — растопырив пальцы и нацеливаясь ими на Буробина, возбужденно, зло, хрипло заключил Степан.

— Ну, ну, тише, ты что, сдурел, что ли? Черт болотный! Выпивать — выпивай, но ума не пропивай, — с опаской пробурчал Буробин.

— Мирон мой тоже что-то по ночам стал дергаться, — сказала Наталья.

— Да замолчите вы, дьяволы! — с неожиданной злобой оборвал вдруг своих собутыльников Цыганюк.

— Мы же гуляем, а не на панихиде, — круто повернулся в его сторону Степан. — Зачем же нам молчать? Мы даже споем. Шумел ка...мы...ш, де...е...ревья гнулись, а ноч...ка те...е...мная, — затянул было он, но так как голоса у него не было, то скоро осекся. — Нет, в певцы я не гожусь. Я лучше буду пить, чем петь.

Наполнив стакан, он громко закричал:

— Все! За новый, значит, нонешний порядок выпьем, други хорошие! За нашего несравненного опекуна и наставника, Якова Ефимовича, ура!

— За Якова Ефимовича я выпью тоже, — сказала Наталья.

— И я тоже, — внезапно поддержал ее Цыганюк, и компания снова звякнула стаканами.

Степан выпил и, подбежав к старосте, обвил его руками за волосатую шею.

— Солнышко наше, отец родной, защитник наш наземный, вот кто ты для нас, пропали бы мы без тебя, как мухи. Трудно тебе, я знаю, но большому кораблю большое и плаванье, — умильно тараторил Степан и поцеловал старосту в щеку.

Буробин тоже как будто расчувствовался. Он вытащил из кармана свой большущий клетчатый платок, трубно высморкался, а потом сквозь хитрую улыбочку, спрятанную под усами, ответил:

— Ох, и сукин же ты сын, Степка, и умный и вместе с тем подлец, все понимаешь! А ведь кое-кто думает, что мне так уж и легко нести свою ношу... Черта с два! И главное — за что? Я ведь не какой-нибудь купец богатый, не отпрыск белой кости. Я мужик. Думой моей была и есть земля. Я сросся с ней с детства. Тоскую о своей полоске с этакой плотной, в человеческий рост рожью. Бывало, глянешь на нее — сердце так и забьется. Если бы можно было — так бы и обласкал ее всю на своей груди. Руки чешутся, а почесать-то обо что? Немцы обещали дать наделы, а их все нет да нет. Вот ведь что получается. Ну, а куда ж податься-то? Советскую власть ненавижу. Спросишь — за что? За то, что подрезали меня, под самый корешок подрезали.

— Вижу, Яков Ефимович, горько тебе. Но бог терпел и нам терпеть велел. Придет время, и ты получишь свой надел, — с притворным сочувствием произнес Степан и, уставившись сощуренными глазами на старосту, продолжал: — Помнишь, как в сказке говорилось: «Подождите, детки, дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток».

— А мы с Натальей... мечтаем о промысле. Обжигать... Кирпич за кирпичиком... обжигать, — с хмельной хрипотцой прерывисто проговорил Цыганюк. — Надо приобщаться к этому... к новому порядку. Чтобы не зазря...

— Об кирпичики-то можно и обжечься, воин... И черт знает, чего вас тянет туда? Лучше забудем все и осушим самогон. Смотри, сколько еще здесь целебной водицы! Не оставлять же ее до завтра, а то еще, не приведи господь, прокиснет, — указывая на синеватую бутыль с мутно-желтоватой жидкостью, заявил Степан.

— Вы сколько хотите, столько и пейте, а я больше не могу. Так ведь можно и до чертиков допиться, — запротестовала Наталья и, поднявшись из-за стола, неровной походкой вышла на кухню.

Прошел час, другой. Цыганюк вдруг заскрежетал зубами и обессиленно склонил голову.

— Молокосос, вздумал с кем тягаться! — криво усмехнулся Степан и посоветовал старосте выпроводить Цыганюка поскорее на чистый воздух.

Наталья неуверенно заголосила:

— Батюшка ты мой, да что ж это такое с ним?

— Когда перепьешь, и не такое случится, — успокоил ее Яков. И, подхватив вместе со Степаном под руки своего собутыльника, выволокли его во двор и уложили на сено. Цыганюк захрипел. Степан отряхнул руки.

— Десять часов теперь будет дрыхнуть, как убитый. Кол на голове теши — не услышит. По себе знаю. В сене есть какой-то здоровый дух: букет моей бабушки. Дышишь им, и за это время весь винный угар до последней капли вытянет. Проспится, и опять будет похож на человека. А сейчас свинья свиньей. По себе знаю, вот чтоб мне провалиться на месте. Ох, и зла же эта домокурная сивуха!

— Ослабел он что-то у меня в последнее время, — призналась Наталья.

— Жалеешь его, — сказал Степан. — Поневоле хоть в этом позавидуешь твоему Мирону. А моя жена не любит меня, говорит — хоть бы ты сдох, идол проклятый! А я разве проклятый? Просто обыкновенный. Ничего, я стерплю все. Выдержу любую пружину, а твой слабоват и справился-то с одной только корчагой. — Степан указал на пустую бутыль и добавил: — А мы с Яковом Ефимовичем сейчас откупорим вторую и рванем еще по стакану.

— Нет, я больше не могу, — сказал Буробин. — У меня и так в голове полный ералаш, не пойму, что к чему. — Потом, взглянув на Наталью, смиренно проговорил: — Я, пожалуй, пойду, отдохну чуток.

Наталья засеменила перед старостой и, придерживая его слегка за руку, предложила:

— Вот сюда, Яков Ефимович, пожалуйста, на диван, прилягте сюда...

Степан поморщился, схватился за стакан и, опорожнив его, потряс головой, как при ознобе. Затем сунул в рот кусок сала и, чавкая, уткнулся головой в стол.

— Степан, что с тобой-то? — обеспокоенно спросила его Наталья и, не дождавшись ответа, сказала: — Иди, Степа, я и тебе приготовлю постель, поспи немного.

Степан опять не отозвался.

— Не тревожь его, пусть поспит так, сидя. Это лучше, — крикнул Яков.

Голова у Степана гудела. Веселые и страшные видения тянулись нескончаемой чередой, а до ушей долетел назойливый умильный голос Натальи:

— Заступник ты наш, Яков Ефимович. Если бы не ты — давно бы я осталась без моего Миронушки. Ты уж охраняй его. Странный он стал какой-то! Ни с того ни с сего вдруг ночью задрожит, испугается, стонет во сне. Я думаю, уж не сходить ли мне к бабке-знахарке?

— Не страмись, обойдется и так, без бабки, — приглушенно прогудел голос Якова Буробина.

Степан снова встряхнул головой и как будто удивился чему-то, словно ему что-то примерещилось, а потом невнятно забормотал себе под нос:

— Пойду-ка и я к Марфушке Зерновой. Поди, пустит, каково ей одной, да еще при таком горе!

Наталья, заслышав бурчанье Степана, подбежала к нему.

— Степан, а Степан, что с тобой? Приляг, отдохни, — посоветовала она ему и, подойдя к лампе, увернула фитиль.

— Нет, я пойду, — сказал Степан.

— Ты же на ногах не устоишь.

— Будь здорова, Натаха, обо мне не печалься. Степан Шумов знает, что делает.

Кургузая изломанная тень Степана закачалась на полу, перескакивая на печь, на занавеску. Он толкнул с силой дверь и вышел в коридор. Дверь сразу захлопнулась за ним, звякнул железный крючок. «И вправду, видно, говорят, что просватанная невеста дороже ценится», — подумал Степан и, шатаясь, погрузился в ночную мглу.

* * *

Позорная связь и бегство дочери с немецким офицером камнем легли на сердце Марфы. Словно тяжелый недуг сковал все ее тело. Бессонными ночами, прижимая близко к себе Коленьку, она часто твердила: «Боже мой, за что ты прогневался на меня, рабу твою несчастную? Враг лютует на земле нашей, а она, беспутная, безрассудная, кинулась в объятия грабителя, пошла на вражьи харчи! Вскормленная грудью моей, она предала меня, нанесла удар в сердце мое, обесчестила меня, опозорила! Что скажу я Игнату? Чем оправдаюсь перед ним? Не сберегла я ее».

Марфа то проклинала Любу, то горевала о ней, предавала ее анафеме и молилась о ее спасении. Разбитая горем, она не находила для себя никакого успокоения. Неутешная тоска внутренне сгибала ее, пугала страшной неизвестностью. И ничто не облегчало ее страданий. А дочь, словно нарочно, ни днем, ни ночью не выходила из ее головы, жила глубоко в материнском сердце. Всю жизнь Любы день за днем перебирала в памяти своей Марфа. Дочь была как дочь, в меру капризная и упрямая, а больше — милая да робкая. «Лучше бы бог тебя прибрал в день твоего рождения, не мучилась бы я теперь!..» Никто не хотел посочувствовать Марфиному горю, понять ее изболевшую душу. Бабы по-прежнему судачили, а иные и ехидно посмеивались над ней, корили ее дочь за распутство, называли офицерской подстилкой. Некоторые из них при встрече с Марфой отворачивались, а то и обходили ее стороной. Все это выводило Марфу из себя, еще больше обостряло ее страдания. «И что я только наделала, почему не отпустила ее в отряд вместе с Витей и Кузьмой Ивановичем?» — не раз досадовала на себя Марфа.

Однажды в дом вновь зашел пожилой немец, служивший денщиком у лейтенанта Штимма. Он подсел к Марфе и на ломаном русском языке стал рассказывать о жизни ее дочери. Марфа слушала и не верила ушам своим. «Нет, не может этого быть, тут какая-то хитрость, обман; жива ли вообще она?..» А старый, с морщинистым лицом Отто смотрел на Марфу выцветшими бледно-голубыми глазами и говорил на своем странном наречии:

— Пан лейтенант есть такий ладный чловек. Они будут иметь сченстье. Я сам ойтец, я все разумею...

Однако слова денщика только расстраивали душу Марфы. Все внутри у нее клокотало: и злоба, и отчаяние, и досада нахлынули одновременно. Она схватила давно уже собранную и связанную в узел одежду и белье дочери и с негодованием бросила к ногам Отто.

— Слышать о ней не желаю больше ничего! Нету у меня дочери...

Отто покачал сокрушенно головой, поднял узел и вышел на улицу.

Однако некоторое время спустя он снова появился в доме Марфы. На этот раз он положил на стол письмо, вежливо и твердо сказал:

— Пани не хотела читать первого письма дочки, пани дольжна читать это письмо...

Упоминание о дочери залихорадило, затрясло Марфу. Какое-то время она растерянно смотрела на голубенький конверт и знакомый ей почерк и не знала, как поступить. Ей хотелось взять письмо и сию же минуту прочесть его, но какой-то внутренний голос упрямо твердил: «Да как же это ты смеешь унизиться перед ней! Или ты уже готова благословить распутство?» И вот, разом освободившись от колебаний, Марфа в гневе закричала:

— Я уже сказывала вам — нету у меня дочери! Я когда-то мучилась, родила ее, кормила ее своим молоком, а теперь ее нет, она умерла для меня!

Потом она схватила письмо и, почти не помня себя, с какой-то страшной внутренней дрожью, разорвала его на мелкие кусочки. Все это произошло так быстро и неожиданно, что Отто успел только воскликнуть:

— О, что вы сделали, пани!

Отто, мобилизуя весь свой скудный запас русских слов, перемешивая их чешскими и немецкими словами, стал говорить Марфе о том, что в своей любви люди не вольны; он, Отто, глубоко убежден в том, что самому господу богу было угодно, чтобы прелестная русская девушка Люба и вполне порядочный молодой человек, немецкий офицер Франц Штимм сочетались браком; правда, немецкий офицер пришел в вашу страну с оружием в руках, но ведь он не волен пойти против закона.

Услышав слово «закон», Марфа опять обрушилась на немца-денщика:

— Хороши же ваши законы! Приходят, насильничают, отбирают у людей добро, нажитое честным трудом... И ваш лейтенант тоже насильник и бандит.

— О, нет, — забормотал Отто, — герр лейтенант никого не стрелять. Он есть интендант.

— А хлебушек наш крестьянский кто отбирает? Не разумеешь?.. А дочку, дочку... кто похитил у меня дочку?

Отто принялся доказывать, что тут действует закон природы, молодая любовь, которую нельзя осуждать, тем более что пани Люба в скором времени, вероятно, станет матерью.

— Угодники святые! — простонала Марфа и, поднявшись на дрожащие ноги, молча указала старому немцу на дверь.

«Это в семнадцать-то годков стать матерью! Что же это такое? За что мне такая кара?» — думала Марфа и чувствовала, как леденеет и словно останавливается от нового тяжкого испытания ее сердце...

Как-то раз, усталая и подавленная раздумьем, Марфа долго не могла сомкнуть глаз. За окном лежала темная, беспросветная ночь. До слуха Марфы откуда-то издалека доносились неясные звуки, и она по привычке прислушивалась, как бывало, когда дочка поздно возвращалась домой. И вдруг раздался тихий стук в окошко. Марфа вскочила с кровати и уткнулась лицом в стекло, стараясь разглядеть того, кто так робко постучался. Ничего не разобрав во тьме, она тихо спросила:

— Кто там?

— Марфа Петровна! — послышался негромкий голос, который показался ей знакомым.

— Кто это?

— Я, откройте.

У Марфы вдруг сильно заколотилось сердце.

— Это ты, Витя?

— Да, я самый.

Звякнула щеколда, со скрипом отворилась дверь, и появившаяся на крыльце Марфа торопливо сказала:

— Проходи, Витя, проходи.

— Не называйте громко моего имени, — предупредил он.

— Хорошо, — ответила Марфа и, впустив гостя в открытую дверь, тотчас восторженно начала приговаривать: — Дорогой ты мой соколик, откуда ты прилетел? Где же ты долго так пропадал?

— Прилетел вот, и не один, — сказала Витя и, обернувшись, поманил кого-то рукой. За Виктором в избу вошел какой-то человек; третий, как успела заметить Марфа, прикрыл калитку и остался на улице.

— Здравствуйте, Марфа Петровна! — радостным тоном произнес тот, кто вошел вслед за Виктором.

— Да кто же ты такой? Голос знакомый, а чей не пойму. Сейчас я засвечу лампу, — отозвалась Марфа.

— Нет, ни в коем случае, — ответил тот же голос, — поговорим в потемках. Помните такого Горбунова... с черной родинкой под глазом?

— Как же, Сереженька, милый ты мой голубчик, — растроганно произнесла Марфа и уткнулась ему в плечо.

— Успокойся, Марфа Петровна, слышали мы о твоем горе, но до сих пор не верили, думали — все сплетни.

Марфа всхлипнула:

— Лучше бы были сплетни, чем такая правда.

— И как же все это произошло?

Волнуясь, Марфа рассказала о своем несчастье. И несмотря на то что это было именно несчастье, в голосе ее прорывались обида и гнев, хотя говорила она о своей родной дочери.

— Постойте, Марфа Петровна, погодите минуту. А где же вы сами-то были? — глухо, сдавленным голосом спросил Виктор.

Горбунов резко одернул товарища:

— Что ты говоришь, подумай! От этих бандитов можно всего ожидать. Чем же мать виновата?

— А тем виновата, что не пустила с нами Любу. Если бы пустила — не было бы этой беды...

— Витенька, соколик ты мой, разве я знала, разве могла подумать... — с горечью ответила Марфа.

— Просто не хочется верить во всю эту историю, — сказал Горбунов.

— А где она... где Люба сейчас? — взволнованно спросил Виктор.

— Не знаю, — тяжко вздохнула Марфа. — Не знаю, Витя, да, сказать по правде, и знать не хочу. Опозорила она и себя, и всю нашу семью. Не знаю про нее больше ничего.

— Мы еще посоветуемся, подумаем, что можно сделать, — сказал Горбунов и перевел разговор на другую тему: — Много ли у вас в деревне немцев?

— Всю школу теперь занимают, а сколько их — не знаю, — ответила Марфа.

— А давно ли они живут у моей мамы? — переборов себя, спросил Виктор.

— С месяц, не больше, — сказала Марфа и в свою очередь спросила: — А кто тебе об этом сказал-то?

— Добрые люди, Марфа Петровна, — опережая Виктора, пояснил Горбунов и спросил: — Кто бы смог поподробнее рассказать нам о немцах? Может быть, Цыганюк?

— Что вы, он же фашистский холуй! Его теперь водой с ними не разольешь. Ездит по деревням, арестовывает подозрительных. В общем, подлец из подлецов.

— Значит, продался окончательно?

— Да еще как, со всеми потрохами, — сокрушенно сказала Марфа. — И пьет самогон, как самый последний забулдыга, не уступает Степану Шумову.

— А где же ее берет? — поинтересовался Горбунов.

— Находит, — ответила Марфа. — Вот и давеча, в сумерках, тоже потащил ее к себе. По-моему, и теперь еще пьет вместе со старостой и этим своим нынешним дружком полицаем Шумовым.

Горбунов вместе с Марфой подошли к окну. Сквозь пелену ночи чуть-чуть просматривался дом Натальи Бобровой, окна его не светились. Горбунов молчал и что-то раздумывал. Потом он сказал Виктору:

— Позови Бориса.

Виктор тотчас нырнул за дверь и через минуту вернулся вместе с товарищем.

— Давайте решим этот вопрос сообща, — сказал Горбунов и указал рукой в сторону дома Натальи. — Там, Боря, в этом доме, живет мой бывший однополчанин Цыганюк... Теперь он полицай. Занимается разбоем, грабежом, предает наших честных людей. Так вот, ребята, не захватить ли нам Цыганюка с собой, уж он-то наверняка знает и расположение, и число немцев.

— Такого гада лучше допросить на месте и пристрелить, — пробурчал Борис.

Горбунов задумался. А в это время с крыльца Натальиной избы спустился шатающийся полицай.

— Вот он, Цыганюк, легок на помине, — сказал Виктор, вглядываясь в темь.

— Нет, это Степан Шумов, — возразила Марфа, не отходившая от окна. — Этого пьянчугу из тысячи других узнаю, сразу определяю.

Степан, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно плелся к дому Марфы. Остановившись напротив ее окна, он икнул и громко произнес:

— Чем черт не шутит, когда бог спит! А вдруг в темноте-то и приглянусь я ей. И все, вперед, Степан, смелость города берет, смелость, значит...

Он вплотную приблизился к окну и, уткнувшись лицом в стекло, стал пристально смотреть внутрь дома.

— Тише! — шепотом предупредил Горбунов своих товарищей, укрывшихся, как и он, в простенке между окон.

— Ворочается, бедная, в кровати, не спится одинокой, — донесся снаружи голос Степана, а затем послышался тихий стук в стекло.

— Кто там? — быстро отозвалась Марфа.

— Это я, Степан. Хватил я, Марфушка, через край первача, жгет внутрях. Открой, пропущу у тебя стаканчик кваску.

— Впусти, — прошептал Горбунов. — Мы спрячемся в чулане да послушаем, что он будет болтать.

Марфа вышла в сени и через минуту вернулась в дом вместе с полицаем. Перевалив через порог, Степан приглушенно спросил:

— Цы... сынок-то спит?

— Спит.

— Это хорошо, — удовлетворенно промурлыкал он. — Хорошо, что спит... А у тебя тепло, как в печурочке. Стыну я, кровь что-то становится не той, и жена плохо греет.

— Ты что, с жалобой на жену ко мне пришел, что ли? — недобро упрекнула его Марфа.

— На нее хочешь жалуйся, хочешь бей ее, все равно толку нет. Как была холодной сосулькой, так и осталась. И на зуб жестка, как старая кочерыжка.

— Сам-то ты пьяница горькая, пропитался весь самогоном. И несет от тебя, как от козла.

— Ну, не совсем уж как от козла, — равнодушно возразил Степан. — Зато сердце у меня играет, как у вьюноши. Увижу тебя на улице, посмотрю, так оно у меня и запрыгает. Внутри силища поднимается... И откуда только берется?

Марфа рассерженно ответила:

— Пройдоха ты, Степан!

— Ей-богу! Хочешь перекрещусь? — И он в темноте помахал рукой перед своим лицом. — Вот и сейчас, прохожу, а самого, как магнитом, так и повело к тебе, думаю — дай зайду. Поди, скучно, бедной. Где у тебя здесь кровать-то? Давай побалакаем.

Марфа отступила к окну.

— Не подходи ко мне, иуда! Иди вон. Холуй ты немецкий. За кого ты меня принимаешь?!

— Подождите, не гоните его, Марфа Петровна. Теперь и мы с ним поболтаем, — внезапно раздался в темноте голос Горбунова, а тихо выскользнувшие из чулана Виктор и Борис, схватив Степана, вывернули ему руки назад.

— Ой! — громко простонал Степан.

— Не ори, сволочь, а то суну в горло мочалку, — предупредил его Горбунов.

— Пусти-те... что вам от меня надо?

— Молчи. Отвечай только на вопросы.

— А кто вы?

— Партизаны.

— Ой, пощадите, — заскулил полицай.

— Будешь отвечать на вопросы — там посмотрим.

— Пожалуйста, отвечу... все что знаю, пожалуйста.

— Знаешь размещение немцев в селе? — спросил Горбунов.

— Знаю, хоть я и пьяный в дрезину.

— Ничего, мы тебя быстро протрезвим, — сказал Виктор.

— Где проживает командир карательного отряда? — спросил Горбунов.

— В доме ветпункта.

— Фамилия и звание командира?

— Майор войск эсэс, Бломберг.

— Где размещаются секретные карательные посты?

— Знаю, их два поста.

— Сможешь показать по схеме?

— Немного протрезвлюсь, нарисую вам и схему.

— А что ты скажешь о Цыганюке?

— Сволочь, хуже, чем я. Закоренелый изменник.

— Вот ты как заговорил, словно по писаной бумаге! И хмеля твоего я что-то не очень чувствую, — удивился Горбунов.

— Говорю, как умею, истинный бог, от всего сердца.

— Ну, ну, пусть будет так. А где сейчас Цыганюк?

— Спит мертвецким сном, — мотнул он головой в направлении дома Натальи. — Дрыхнет на сене, а староста в избе.

— Надо бы наведаться, — предложил Борис. — Самое время.

— Якова Ефимовича оставьте, — твердо сказал вдруг Степан.

— Ах ты, фашистская нечисть, ты еще учишь, кого карать, кого помиловать! — возмутился Горбунов.

— Тогда вздернем его вместо старосты, — сказал Виктор.

— Нет, друзья, трогать их пока не будем, — возразил Горбунов. — Мы еще успеем осудить их. А сейчас пошли, пора. Этого соловья прихватим с собой, — указал он на Степана.

Степан попытался было воспротивиться, но Виктор с Борисом быстро справились с ним.

— Неужто вы так и пойдете голодные? — забеспокоилась Марфа. — Выпейте хоть молока.

— Конечно, неплохо бы по стаканчику для подкрепления, — согласился Борис.

Через несколько минут ночные гости покинули дом Марфы, прихватив с собой с кляпом во рту полицая Шумова.

В сенях Виктор прошептал:

— Марфа Петровна, передайте маме, что я жив, здоров, крепко ее целую. Только пусть не проговорится, что мы были в деревне.

— Хорошо, соколик мой, я передам.

— Не падайте духом, Марфа Петровна, — сказал Горбунов и на прощанье бережно пожал ей руку.

Глава шестнадцатая

Повсюду на захваченной гитлеровцами территории, где бы враг ни появлялся, возникали вооруженные группы, отряды, подпольные организации советских патриотов.

В одном из таких отрядов оказался и Игнат Зернов вместе с Аксиньей. Стояла суровая зима. Вначале отряд действовал в ограниченной зоне, устраивал засады на дорогах, разрушал связь, громил волостные управы. Но вот заиграло весеннее солнце, зашумели талые воды, и отряд раздвинул границы своих действий. В мае Игнат вместе со своим отрядом влился в партизанское соединение освобожденного района. Его командиром был испытанный большевик по кличке «Батя», прошедший школу партизанской борьбы еще в гражданскую войну. Игнат много слышал о боевом командире, о его храбрости и умении наносить удар врагу там, где тот этого меньше всего ожидал. Зона действий партизанского соединения расширялась с каждым днем, составляла обширный освобожденный район в тылу врага. «Какой же из себя наш командир? Посмотреть бы на него», — не раз подумывал Игнат. Но дни шли за днями, а случая увидеться с командиром не представлялось.

В начале лета Игнат в составе своего подразделения вышел на одну из очередных операций. Задание гласило: «Разгромить фашистский гарнизон в деревне Кочегаровка и укрепиться в этом населенном пункте». Июньская ночь была сырой, небо хмурилось. Отряд бесшумно подошел к деревне, снял часовых и, разбившись на мелкие группы, занял исходный рубеж для атаки. Игнат вместе со вторым пулеметчиком, рыжим парнем Ванюшей, по прозвищу Кудряш, разместился на чердаке ветхого пустующего дома, который стоял на краю деревни и, словно часовой, прикрывал ее со стороны въезжей дороги.

Минула полночь. Небо неожиданно посветлело. Облака развеялись и обнажили тусклые далекие звезды. Игната клонило в сон. Но вот взвилась красная ракета, и окрестность огласилась раскатом выстрелов. Игнат увидел разрывы гранат и в панике мечущихся немецких солдат. Он еще раз прикинул расстояние до одного из зданий, где начали они укрываться, и дал несколько очередей из пулемета. Завязался упорный бой.

Почувствовав свое безвыходное положение, противник запросил подкрепление. В полдень партизанские наблюдатели обнаружили отряд гитлеровцев, двигавшийся к деревне с той стороны, где находилось замаскированное пулеметное гнездо Игната.

— Пора, нажимай, — торопил Игната Кудряш, нервно ерзая возле пулемета. Но Игнат не спешил. И только когда немцы приблизились к дому всей колонной, он нажал гашетку. Головные ряды были срезаны наповал. Фашисты, разбегаясь по сторонам, отступили.

О смелом, хладнокровном поведении Игната было доложено «Бате». Вот тут-то и встретился Игнат с прославленным командиром. Он вытянулся перед ним и доложил:

— Товарищ командир, боец Зернов прибыл по вашему приказанию.

«Батя» прищурился, словно что-то соизмеряя в Игнате, и, подойдя к нему, протянул руку.

— Здравствуй, товарищ Зернов! Вон какой ты боевой, любо посмотреть на тебя, — с улыбкой сказал он, потом, помолчав, добавил: — Мне докладывали, товарищ Зернов, о твоем храбром и умелом поведении в бою за деревню Кочегаровку.

— Просто мне подвезло, — возразил Игнат, — удачно накрыл фрицев, да и позиция была подобрана подходящая.

— Правильно избрать себе позицию — это тоже умелые действия, это бойцовская сметка. За мужество и храбрость, проявленные тобой, мы представляем тебя к правительственной награде.

Игнат опешил, не зная, что и ответить.

«Батя» задумчиво прошелся взад-вперед по небольшой комнате и, остановившись возле Игната, спросил:

— А родом-то откуда будешь?

— Здешний, товарищ командир, отсюда километров сто пятьдесят до дома, не больше.

— Семья здесь или эвакуирована?

— О семье ничего не знаю.

«Батя» Дружески положил руку на плечо Игната.

— Ну, потерпи немного. Вот управимся кое с какими неотложными делами, и я пошлю тебя в дальнюю разведку... И семью навестишь.

Все лето соединение «Бати» провело в напряженных боях. Противник старался блокировать партизанский край, расчленить его, а затем по частям уничтожить партизанские бригады. Однако все эти попытки врага кончались провалом. Действия партизан в непосредственной близости от линии фронта бесили фашистов. Они прекрасно понимали, что крупное партизанское соединение проводит операции в определенном взаимодействии с советскими войсками.

В связи со своим успешным продвижением на южном фронте гитлеровцы все активнее стали развивать наступление и на партизанские районы. В середине сентября они предприняли новую крупную карательную акцию, бросив в бой против партизан несколько тысяч солдат из отборных частей СС, танки, артиллерию, крупные подразделения полицейских сил. Наступление было начато сразу с трех сторон. Между партизанами и фашистами разгорелись жаркие бои. Они не утихали ни днем, ни ночью. Ожесточенные сражения велись за каждый населенный пункт, за каждую высоту, перелесок. Противник нес тяжелые потери, но, не считаясь с ними, продолжал теснить партизан. Три недели продолжалась тяжелая схватка с озверевшим, вооруженным до зубов противником.

Игнат и его второй номер в составе своего отряда в одном из боев заняли правофланговую, условно стыковую позицию на изгибе западной и южной линии обороны освобожденного района. Эта позиция напоминала острие угла и по своему положению являлась важным звеном обороны. Проходила она на опушке леса. Всю ночь отряд рыл окопы, укреплял огневые точки.

Утро было безветренное. Притихший лес пестрел желтыми и багряными, синими и бледно-зелеными красками. В оврагах и лощинах, как дым из догорающих костров, курился белый туман. Пахло грибами, прелой травой, глиной. Высоко над лесом недвижно висели изреженные молочно-синеватые облака. Далеко на востоке алыми лентами прорезались лучи утренней зари. За перелеском на взгорье чернело пепелище сожженного села, а среди него нелепой громадой белела высокая колокольня с развороченным куполом. Игнат, чувствуя усталость, опустился на дно траншеи. Кудряш, пригибаясь, поднес охапку буро-зеленой травы и раструсил ее на отвалах глины. Потом сломал несколько веток кустарника с желтыми и темно-вишневыми листьями и расставил их вокруг пулемета. Глаза у парня от бессонницы были красные и припухшие, лицо усталое, помятое. На загорелом коричневом подбородке пробивались редкие, с медным отливом колючие волосы.

— Садись, Ванек, закурим, — предложил ему Игнат. — О чем задумался?

— Да вот смотрю, уж больно хорошее утро, — ответил Кудряш и поправил выбивающиеся из-под кепки волосы. — Если бы не война, взял бы корзину и пошел за грибами. Люблю лес. Каждое дерево свое обличье имеет, хоть дуб, хоть сосна. И куда ни глянешь, все-то радует глаз.

Игнат невольно поддался настроению младшего товарища:

— А я бы сейчас взял косу да и давай махать. Роса-то какая! Да и травищи вон сколько пропадает.

— А мне бы подойник, да к своим буренушкам, на ферму, — мечтательно сказала подошедшая к ним Аксинья.

— А разве плохо рыбачить! — вмешался в разговор сидящий поблизости пожилой партизан с густой бородой. — Теперь самый подходящий момент для клева. И сом, и шелеспер так и бросаются на насадку, словно после голодовки. Только успевай вытаскивай. А щуку взять, эта хоть и хищная, но разборчивая, принципиальная, ей что втемяшится: или жрет все подряд, даже жестянку, или упрется, хоть в пасть ей пихай карася, не берет, да и все тут...

Мужик хотел что-то еще сказать, но в этот момент по траншеям и окопам полетела команда:

— Внимание! Противник!

Игнат с Иваном припали к замаскированному пулемету. Далеко откуда-то доносилось уже знакомое урчанье моторов. Прошло несколько минут, и вдруг на поляну из оврага один за другим выползли три танка, сопровождаемые пехотой.

— Вот гады, снова пустили танки! — выругался Кудряш.

— Сколько же ихней солдатни за танками прет! — с тревогой произнесла Аксинья и, поправив перекинутую через плечо санитарную сумку, приникла к своему автомату.

Находясь в отряде, Аксинья настойчиво училась военному делу. Она хорошо стреляла из винтовки, научилась владеть пулеметом, метать гранаты. Потом к военной специальности стрелка-автоматчика добавилась квалификация санинструктора-медсестры. И все же Аксинья никогда не расставалась с автоматом. Он принадлежал ее постояльцу — немецкому гауптману — и невольно напоминал о родном доме, о сыне, о тех днях, когда она выхаживала на своих руках Игната.

Расстояние между окопавшимися на опушке леса партизанами и наступающей фашистской цепью продолжало сокращаться: пятьсот, триста, двести метров... И вот по окопам и траншеям от партизана к партизану полетела команда:

— Огонь! Огонь!

Вцепившись в пулемет, Игнат все еще медлил с огнем, выглядывая, где покучнее держится фашистская пехота... Танки, на ходу ведя огонь, шли напролом. И вдруг один из них со скрежетом остановился, выбросил облачко черного дыма, а затем вспыхнул красноватым пламенем. В тот же момент Игнат нажал гашетку и ударил по цепи фашистов, стараясь отсечь их от двух других танков. Огонь его пулемета косил вражеских солдат, затормозил их продвижение и наконец прижал плотно к земле. Тогда Игнат ударил по ближайшему танку, целясь в смотровую щель. Кудряш, подхватив гранаты, метнул их одну за другой. Они разорвались возле гусениц, не причинив им вреда, и танк, развернувшись, пополз прямо на пулеметное гнездо. В тот же миг где-то совсем рядом разорвался снаряд. Игната с ног до головы обдало землей. По щитку пулемета пробарабанило несколько пуль. Кудряш, оседая, подался назад и свалился на дно траншеи. Игнат со всей силой жал на гашетку, но напрасно: пулемет бездействовал.

— Берегись, Игнат! — почти над самым его ухом крикнула Аксинья. Игнат успел еще увидеть, как на солнце блеснули отполированные гусеницы и как упали сраженные Аксиньей два солдата. Через мгновенье, под грохот рвущихся снарядов и рокотанье танкового мотора, стенка траншеи дрогнула и рухнула вниз...

Соединение партизан, в составе нескольких бригад после упорных оборонительных боев, перешло линию фронта. Через несколько дней короткого отдыха оно совершило прорыв линии фронта и снова ушло в тыл врага.

Отряд, в котором сражался Зернов, был сильно потрепан. Часть его состава подалась в глубь леса и ушла от преследования противника. В этой-то группе и оказался Игнат Зернов. Вначале его товарищи с чувством тревоги вспоминали, как немецкий танк сдвинул грунт и заживо накрыл землей Игната и его друзей в траншее. Так бы они и остались лежать в сырой земле, если бы не зоркий глаз их собрата, молодого парня Антона. Обосновавшись в одиночном окопе со своим противотанковым ружьем, он видел, как был раздавлен пулемет Игната, как танк перевалил траншею и, войдя в лес, лишился тактического маневра. Здесь-то он и подставил свою бронированную утробу под его дуло. Атака фашистов захлебнулась. Разделавшись с танком, Антон бросился на выручку товарищей. Прошли дни. Стихли бои. И вот тут-то в часы досуга друзья, вспоминая былое, частенько подшучивали над Игнатом:

— Ну как, Игнат, побывал на том свете?

— Побывал, на тс я и солдат, — отшучивался он.

— Ну, и как житуха там? — иронизировали друзья.

— Да ничего, вроде подходящая, жаловаться нет оснований.

— А кабаки есть? — спрашивали, усмехаясь, другие.

— А как же, и кабаки, и закусочные.

— А цены как?

— Да что вы, братцы, смеетесь! Какие могут быть цены? Там же все бесплатно, — на полном серьезе отвечал Игнат.

— Вот это да, не жизнь, значит, там, а малина! — потягивая «козью ножку», зубоскалил губастый партизан. — А как на том свете по части женского пола? Порядок или запрет?

— Вот чего не знаю, того не знаю, — сказал Игнат. — И вообще некогда было наводить об этом справки. К тому же с нами была Аксинья. Ну, сам понимаешь, она вроде нас и придерживала. Да и боялся я: проговорится еще при случае бабе моей, и тогда пиши пропало.

— Не придержи вас, вы ведь и в омут за бабами полезете, — посмеивалась Аксинья.

— Ну, и промахнулся же ты, Игнат! Видно, бес тебя попутал взять с собой Аксинью Ивановну, — сокрушенно качал головой губастый. — И надо же подумать, самый главный жизненный вопрос, а ты его и не выяснил. Если бы знал Антон, лучше бы тебя и не откапывал, — под общий дружный смех заключил балагур...

Глава семнадцатая

Майор Бломберг и гауптштурмфюрер Фишер стояли друг против друга. Полный раскрасневшийся майор всей своей внушительной фигурой, казалось, готов был раздавить невысокого сухощавого Фишера, только что получившего чин гауптштурмфюрера. Новоиспеченный гауптман не проявлял робости перед майором, а скорее, наоборот, стремился подчеркнуть свою независимость: ведь он был не просто капитан, он был еще и гауптштурмфюрер СС, то есть принадлежал к элите гиммлеровских охранных отрядов. И все же майор Бломберг (он был просто майор войск СС) почел своим долгом выразить неудовольствие поступком Фишера, подавшим рапорт якобы о недостойном поведении лейтенанта вермахта Франца Штимма.

— По праву старшего, — начальственно хрипел Бломберг, — позволю себе заметить, капитан, что вы поступили не по-товарищески... Мы довольно долго находились в одном гарнизоне и имели возможность убедиться, что Штимм образцовый офицер и безупречный немец...

— Безупречный немец в наше время не может, не имеет права не заботиться о чистоте расы... Штимм ожидает ребенка от русской девки, которую он называет своей женой. Одно это уже недопустимо и возмутительно. Но есть еще другая сторона вопроса...

— Что именно? — буркнул Бломберг.

— У меня есть некоторые основания полагать, что русская девка, околдовавшая лейтенанта Штимма, была связана, а возможно, и сейчас связана... с большевистским офицером-партизаном, то есть с бандитом. Я уведомил в соответствующей форме о такой опасности господина Штимма...

— Ну, и?..

— Но он не только игнорировал мои предупреждения, высказанные, кстати, в товарищеской форме, не только пытался оскорбить меня, старшего по чину, пользуясь тем, что я находился в его квартире, но допустил ряд политических бестактностей. Согласитесь, господин майор, что принадлежность к СС обязывает каждого из нас информировать своего начальника о подобных происшествиях. Вы, кажется, не разделяете мою точку зрения?

Фишер был хотя и раздражен, но формулировал свои мысли довольно четко; по крайней мере так казалось ему самому.

— Послушайте, Фишер, не пытайтесь ловить меня на слове. Я старый член национал-социалистической партии и старый солдат... — Лицо и шея Бломберга покраснели еще больше. — Информировать руководство о подрывной деятельности или опасном образе мыслей подданых рейха — наша уставная обязанность, а не ваша персональная инициатива, проистекающая из особенностей вашей точки зрения... Но одно дело информировать о фактах, другое — сводить личные счеты. Считаю необходимым довести до вашего сведения, капитан, что как начальник гарнизона и старший офицер, я высказал несогласие с вашей оценкой поведения инспектора Штимма... Мне было известно, что Штимм оскорбил вас, потому что вы с неуважением отнеслись к его чувствам. Именно поэтому ваш рапорт я считаю недостойным...

— Хорошо, господин майор, — взяв себя в руки, холодно и сухо произнес Фишер и с оттенком иронии добавил: — Я вас прекрасно понимаю...

— Мне кажется, вы излишне нервозны, капитан... Здесь, во враждебной стране, мы, немцы, должны быть дружнее и во имя фюрера не жалеть наших сил на борьбу с врагом. Но именно с врагом. Только это я и хотел вам сказать, гауптштурмфюрер Фишер, и, если угодно, партайгеноссе Фишер, не так ли?.. Впрочем, поступайте, как найдете нужным.

— Да уж, разумеется, — возбужденно произнес Фишер и, вскинув руку, вышел.

Когда дверь за ним захлопнулась, майор Бломберг обессиленно опустился в кресло.

— Прохвост! Каналья! Он и мне собирается подложить свинью. Но я-то свое дело знаю. Ко мне не подкопаешься. Наши дела сами говорят за себя, — бормотал он вслух, затем посмотрел на часы и нажал кнопку.

В кабинет тотчас вошел грузный, рыхловатый штабс-фельдфебель Капп.

— Садитесь за машинку, будете писать отчет, — сказал ему майор.

— Слушаюсь. Однако позволю себе напомнить, что срок представления отчета еще не...

— Садитесь и пишите, — оборвал его майор. Он взял со стола заранее приготовленную папку с секретными документами, открыл ее и, сделав паузу, продиктовал первую фразу: — Командующему частей особого назначения генерал-майору войск ОС Ремеру...

Затрещала машинка. Штабс-фельдфебель Капп, начальник канцелярии зондергруппы, имевший в своем распоряжении трех писарей, документы с грифом «строго секретно» печатал всегда сам.

— Рад доложить вам, господин генерал-майор, — продолжал диктовать Бломберг, — что в результате многочисленных усилий и исключительной преданности фюреру личного состава нами выловлено и предано суду по законам военного времени как наиболее опасных для господствующей немецкой нации сто пять большевистских комиссаров и командиров, подразделения коих разбиты нашей доблестной армией...

— Осмелюсь заметить, господин майор... может быть, следовало здесь упомянуть и о тех, что переданы по приказу гауптштурмфюрера Фишера армейской службе безопасности?

— Нет, не стоит, гауптштурмфюрер напишет о них и сам...

— Хорошо, господин майор, — согласился с ним штабс-фельдфебель Капп.

Майор, поправив аккуратно причесанные волосы с рыжеватым отливом, принялся снова диктовать:

— Из числа местного населения уличено в связях с партизанами и расстреляно сто девяносто семь человек. Около трехсот человек направлено в места общего заключения для проведения дальнейшего следствия... Напечатали?

— Момент, господин майор...

— Ну, вот, Капп, собственно, пока и все о людях. Теперь о скотине и прочих материальных ценностях... Пишите: За отчетный период времени ваше особое задание по беспрекословной отправке для нужд нашей доблестной армии скота, хлеба и прочего провианта нами при особом усердии инспектора интендантского управления лейтенанта Штимма полностью выполнено.

— Может быть, господин майор, перечислить все поименно, сколько и чего? — спросил штабс-фельдфебель Капп.

— О, это долго нам будет печатать, мой друг, — возразил Бломберг. — Пойми сам, это же несколько эшелонов; господин Ремер прекрасно знает, что это такое, однако добавь следующее: — Кроме того, закуплено... да, да, так и пишите... закуплено по сходной цене у населения значительное количество теплой одежды, обуви и разного белья.

— Точка, господин майор?

Бломберг задумался: «Сколько посылок я отправил домой благодаря снисходительности Штимма... Не с каждым интендантом так поладишь. Очень жаль, что он перебрался от нас в районный поселок Всгорье», — и тихо произнес:

— Еще один последний абзац: В настоящее время, ваше превосходительство, все наши усилия направлены на умиротворение местного населения и пресечение каких бы то ни было с его стороны попыток саботажа в деле упрочения нового порядка...

Капп поставил точку. Бломберг сказал:

— Отчет отправить немедленно с фельдъегерем.

— Слушаюсь, господин майор.

— Теперь личная просьба, Капп. — Бломберг сунул в рот сигару и щелкнул зажигалкой. — Пожалуйста, вечерком часам к десяти доставь ко мне кудрявую хохотушку... ну как ее там зовут, не помню...

— Нонна, господин майор. — Капп довольно запыхтел.

— Да, да, Нонна... Нонна. Странное имя! И последнее. Срочно распорядитесь расклеить везде в населенных пунктах последний приказ по армии. Я имею в виду — объявление... Вы поняли меня?

— Так точно, господин майор. Объявление будет вывешено еще до отъезда в штаб ейнзацгруппы гауптштурмфюрера Фишера. Отчет будет направлен также немедленно...

— Хорошо. Исполняйте. — И Бломберг пустил к потолку несколько сизых колец сигарного дыма.

Через час на стенах многих домов в селе белели крупные листки бумаги, на которых жирным типографским шрифтом было напечатано следующее:

«Объявление населению командования Германской Армии.

Возобновление порядка в России и ваш мирный труд саботируется преступной деятельностью, направленной против германских войск.

Германское командование не намерено в дальнейшем терпеть подобные преступные деяния, производимые иногда с вашего ведома, а иногда даже с вашей поддержкой. Поэтому с сего числа вступают в силу нижеследующие усиленные постановления:

1. Кто укроет у себя красноармейца или партизана, или снабдит его продуктами, или чем-либо ему поможет (сообщив, например, какие-нибудь сведения), тот карается смертной казнью через повешение. Это постановление имеет силу также и для женщин. Повешенье не грозит тому, кто скорейшим образом известит о происшедшем в ближайшую германскую военную часть.

2. В случае, если будет произведено нападение, взрыв или иное повреждение каких-нибудь сооружений германских войск, как-то: полотна железной дороги, проводов и т. д., то виновные в назидание другим будут повешены на месте преступления. В случае же, если виновных не удастся немедленно обнаружить, то из населения будут взяты заложники. Заложников этих повесят, если в течение 24 часов не удастся захватить виновных, заподозренных в совершенном злодеянии, или соумышленников виновных.

Если преступное деяние повторится на том же месте или вблизи его, то будет взято — и при вышеприведенных условиях повешено — двойное число заложников.

Командующий германскими войсками».

* * *

Командир отряда лейтенант Васильев долго сидел над планом предстоящей операции, делал у себя в блокноте и на карте пометки, думал, считал. Когда у него возникали какие-нибудь сомнения, он обращался за советом к комиссару Еремину. Вместе с ним лейтенант создавал отряд, через него получал нужную помощь от подпольного райкома партии.

Лейтенант оторвался от бумаг, поднял голову.

— Послушай, комиссар, а удобно ли это место для позиции минометчиков?

Еремин захлопнул толстую тетрадь, в которую заносил свои заметки, и, склонясь над схемой исходного рубежа отряда, спокойно ответил:

— Это лучшее место, лучшего не найдешь. Я буду сам вместе с минометчиками. Каждая тропинка, любое деревце, все бугорки и лощинки мне знакомы. Хороший обзор, надежная взаимосвязь с пулеметными гнездами и автоматчиками. Так что у меня лично никаких сомнений.

— Ну что же, превосходно... И все-таки операция очень сложная, — задумчиво произнес командир.

— Поэтому так тщательно мы к ней и готовимся, — ответил комиссар и, немного подумав, добавил: — Захваченный полицай Степан Шумов ничего не утаил, хотя и подлец он порядочный. Размещение немецких солдат, скрытых постов — все точно. Я специально сверил его показания с данными нашей агентурной разведки.

— Это, конечно, хорошо. Но все ли мы учли в плане — вот вопрос. Важно не допустить просчета даже в мелочах.

— Давай прикинем все еще раз, прорепетируем возможный ход операции, — предложил Еремин.

Васильев в знак одобрения кивнул и вместе с комиссаром снова принялся за работу. Они вновь пересчитали плотность огня партизанских групп, расставленных на отдельных участках, сопоставили ее с боевыми возможностями противника, определили места его блокирования, наиболее уязвимые участки. Перепроверили все до мельчайших деталей.

Наступившая ночь была темной и прохладной. Небо закрывали черные тучи. Неведомо откуда налетел порывистый ветер. Шумно трепетала листва деревьев, шуршал колючий бурьян.

Под покровом темноты партизанский отряд уверенно продвигался вперед. На подходе к селу он залег в лощине. Лейтенант Васильев взглянул на светящийся циферблат часов и, обратившись к комиссару, тихо произнес:

— Сейчас немец откроет огонь.

И действительно, не прошло и двух минут, как из села застрочил пулемет. Четко отплясывающая дробь его раскатывалась далеко вокруг и, подхваченная ветром, замирала в лесу. И так каждый день в целях предосторожности фашисты повторяли этот педантичный обстрел местности.

«Еще часок-другой поволнуются, а к утру успокоятся, — подумал лейтенант. — Как и на фронте, ночь их всегда страшит. Утром они более беспечны. Этим мы и воспользуемся». Затем он склонился к Еремину и сказал:

— Будем трогаться.

— Подавай команду, — отозвался комиссар.

В третьем часу ночи, разделившись на группы, отряд бесшумно, с соблюдением всех правил маскировки, вошел в село и занял хорошо разведанные позиции. В четыре часа гитлеровцы произвели последнюю предутреннюю смену караула.

Все их посты остались нетронутыми, кроме одного — в зоне учебного плаца. Часового здесь сняли холодным оружием. Виктор Хромов быстро натянул на себя заранее подготовленный фашистский мундир, повесил на грудь немецкий автомат. Недалеко от него разместилась группа минометчиков, и на плацу в учебном блиндаже был установлен станковый пулемет.

Перед рассветом громко запели петухи, промычала корова. Каркая, завозились на деревьях вороны. Темные тучи раздвинулись, порыхлели, обнажив часть бледно-синего неба.

Виктор продолжал медленно прохаживаться из конца в конец площади, не спуская глаз с сельской улицы и открывавшегося его взору здания средней школы.

С наступлением рассвета ему уже не требовалось специально показывать себя фашистам. Время от времени их одиночные фигуры мелькали возле школы. Они, несомненно, видели его, и он не вызывал у них никаких подозрений. Скоро до слуха его донесся сигнал подъема. Прошло еще пять напряженных минут, и на площадь перед зданием школы высыпало около двухсот фашистских солдат. Они были без мундиров, без головных уборов. Площадь сразу же огласилась криками чужих команд. Солдаты построились в несколько шеренг. После новых команд они начали маршировать, делать пробежки, смыкались в плотные ряды, то растягивались длинной гусиной цепочкой.

Виктор настороженно наблюдал за врагом. Вот солдаты подняли кверху руки и поднялись на носки — и вдруг посреди площади взметнулись темные фонтанчики и раздались оглушительные взрывы мин; одновременно гулко застрочил станковый пулемет, защелкали выстрелы винтовок. Фашисты в панике заметались на плацу...

Тем временем группа партизан, блокируя вражеский штаб, скрытно расположилась в большом запущенном саду, примыкавшем к фельдшерскому дому. Этот-то дом и являлся штаб-квартирой шефа карательного отряда майора Бломберга. Как только послышались первые разрывы мин, партизаны мгновенно сняли часовых, охранявших штаб; в ту же минуту, перемахнув через штакетник, Борис Простудин метнул в окно дома гранату. Мелькнула ослепительная вспышка, прогрохотал взрыв, задребезжали и посыпались из окон стекла. Вслед за тем в дом ворвались бойцы. Запыхавшийся Борис толкнул одну из дверей и оказался в спальне Бломберга.

Майор уже вскочил с кровати и дрожащими руками пытался натянуть на себя галифе. Увидев молодого партизана, он выхватил из кобуры пистолет, однако Борис опередил его: протрещала короткая очередь из автомата, и майор Бломберг, схватившись за живот, тяжело повалился на пол.

Пока партизаны штурмовой группы громили фашистов в помещении штаба, Васильев получил первые донесения об успешном ходе операции. Сопоставив их со своими собственными наблюдениями, он принял решение обосновать свой временный командный пункт в помещении бывшего вражеского штаба. Когда Борис Простудин доложил ему, что дом полностью в руках партизан, Васильев направился в кабинет шефа карателей майора Бломберга. В просторной комнате он увидел распластавшегося на полу фашистского офицера с изображением серебряного черепа на черной петлице мундира. Он хрипло дышал, прижимаясь щекой к грязному полу. Это был гауптштурмфюрер Ганс Фишер, офицер службы безопасности, прикомандированный к карательному отряду. Невдалеке от него лежал солдат, а у стены с поднятыми кверху руками стоял грузный рыхлый человек в распахнутом френче — штабс-фельдфебель Капп.

— Пленного взять с собой, связать ему руки, — приказал Васильев и, подойдя к столу начальника карательного отряда, принялся рыться в бумагах. Он взломал стол, шкаф, извлек оттуда несколько объемистых папок, отобрал часть документов. После этого взял незапечатанный конверт с грифом «строго секретно» и, вынув из него какой-то документ, помеченный тем же грифом, протянул его высокому черноволосому партизану, выполняющему обязанности переводчика. Тот быстро пробежал глазами начальные строки документа и доложил, что это второй экземпляр отчета о действиях карательного отряда; документ адресован генерал-майору войск СС Ремеру.

— Вот сволочи! Успевают вести учет каждой своей жертвы, — сказал Васильев, рассматривая цифры и прочитывая знакомые немецкие слова: «расстреляны», «направлены в лагерь»...

Операция против карателей, размещавшихся в родном селе комиссара Еремина, где в свое время нашел приют и командир отряда Васильев, прошла удачно. К семи часам утра подразделение фашистов, расквартированное в здании школы, было уничтожено. По предположению комиссара, только небольшой группе в десять — двенадцать человек удалось спастись и уйти.

Когда бой утих, к школе начали стекаться группы партизан, выполнявших отдельные задачи по уничтожению караульных постов и вспомогательных служб врага. Появился и Сергей Горбунов, руководивший разгромом местного полицейского пункта. Он привел под конвоем трех полицаев, среди которых был и Цыганюк. Подавленный страхом, с побелевшим лицом, Цыганюк понуро смотрел вниз, боялся поднять взгляд на партизан и на своего бывшего однополчанина.

— Ну, вот и твой финал, господин Цыганюк, — сказал Еремин. — Предательство никогда и никому не приносило добра. Будем тебя судить по всей строгости законов военного времени.

Цыганюк выслушал все по своему адресу молча, так и не оторвав потупленных глаз от земли, как будто она была для него главным утешением.

Глава восемнадцатая

Жизнь в отряде у Вали Скобцовой была нелегкой. Но постепенно трудности этой жизни, опасности, подстерегавшие ее как партизанскую разведчицу, воспитали в ней мужество, закалили ее характер. Валя проникала в разные села и деревни, успешно осуществляла связь отряда с нужными ему людьми. Правда, не всегда и не все шло у нее гладко, порой приходилось прибегать к хитростям, чтобы выполнить задание и вернуться в отряд целой и невредимой...

Оказавшись в родном селе после разгрома карателей, Валя забежала домой. Короткая встреча с матерью не обошлась без слез и материнских нотаций. Но едва Валя сняла сапоги, чтобы дать отдохнуть ногам и перекусить с матерью за общим столом, как за ней прибежал связной с приказом немедленно явиться к командиру отряда.

Валя вошла в помещение спокойной твердой походкой.

— Товарищ лейтенант, я явилась, — мягко, не по-военному доложила Валя.

— Садись, надо с тобой поговорить, — сказал Васильев.

— Ясно, товарищ командир, — сказала Валя. — Какое будет поручение?

Ответил комиссар, Сидор Еремин:

— Надо, Валя, идти на связь с райкомом партии. Вот возьми, — протянул он ей конверт, обнаруженный в столе майора Бломберга. — Это отчет фашистов об их злодеяниях. Пойдешь с Горбуновым. Потом, мы ждем от райкома важных указаний.

— На всякий случай возьми несколько явочных адресов и пароль к ним, — добавил Васильев и подал Вале листок. — Запомни и порви. В случае осложнений, ты, как и обычно, родственница Матрены Галкиной, той, что в деревне Горки на вашем пути.

— Хорошо, это дело мне все знакомо, — сказала Валя.

...Вернувшись домой, Валя поспешно уложила в домашнюю сумку необходимые вещи.

Мать заволновалась.

— Это что же такое, неужто опять уходишь?

— Да, мамочка, не огорчайся.

— Как же так... только пришла и снова в дорогу! Ночевала бы хоть ночку.

— Не могу, мама, не могу...

...Выйдя на окраину леса, Горбунов и Валя остановились. Перед ними лежало большое поле, а дальше за ним виднелось широко раскинувшееся село, граничащее с районом партизанской базы. После некоторого раздумья друзья решили обойти село с левой стороны.

— Подождем, пока окончательно стемнеет... Может, передашь пакет мне, на всякий случай? — сказал Горбунов.

— Нет, Сергей Григорьевич, не будем ничего менять. Все будет хорошо, — твердо сказала Валя.

— Я тоже в этом уверен, — ответил Горбунов. — И все-таки вот что... На худой случай, я буду тебя прикрывать огнем — все же я обстрелянный солдат, — а ты отойдешь снова в лес.

...Стемнело... Они шли через поле, прислушиваясь к каждому шороху трав, порыву ветра, трепету мелкого редкого кустарника. Горбунов, как они и условились, шел впереди, Валя — метрах в ста за ним...

Взбешенные разгромом карательного отряда Бломберга, немцы приняли чрезвычайные меры для охраны крупных населенных пунктов. В поле, недалеко от села, где пролегал путь партизанских связных, были расставлены секретные посты.

...Казалось, всего в двух шагах взвилась резко-белая ракета. В ту же секунду раздался треск автоматной очереди, и Горбунова будто железным прутом ударило по ноге. Думая только о Вале, о ее спасении, он вскинул автомат к плечу и ответил длинной очередью навстречу прыгающим из земли огонькам выстрелов. Он почувствовал еще один удар — в правую руку и, падая, заметил, что все поле озарено мертвенно-белым, неживым светом ракет и что мимо и прямо на него бегут с автоматами немцы. «Успеет ли Валя?» — подумал он, и свет погас перед ним.

* * *

В час ночи прозвучала боевая тревога: на дальних подступах к селу было обнаружено скопление противника. Командир и комиссар приняли решение — покинуть село без боя, чтобы не ставить под удар мирных жителей.

...Сидор Еремин шел во главе одной из групп и сильно досадовал: «Сволочи, как быстро пронюхали! Как бы не нарваться на засаду. Теперь всего можно ожидать». Позади уже осталось небольшое, тянущееся клином поле. Под ногами трещала стерня. Еще одно усилие, один бросок, и они достигнут перелеска. Ну, вот и он — спасительный лес; он для партизан что броневой защитный щит. От бойца к бойцу понеслась команда:

— Залечь! Полная боевая готовность!

Вскоре подоспел и Васильев с основными силами. Окопались вдоль опушки, выслали разведку, выставили боевое охранение. Напряженно потянулись минуты. Посветлел горизонт. В лощинах завихрился туман.

И вот там, в стороне тракта, в полутора-двух километрах всколыхнулась фашистская цепь, за ней вторая. Фашисты развернулись по фронту на сотни метров и продвигались по направлению к селу.

Заняв по кромке леса удобную позицию, партизаны открыли минометный огонь по растянувшейся цепи противника. Он оказался для фашистов совершенно неожиданным. Боевой порядок их нарушился, они залегли. Но скоро, преодолев замешательство, противник перестроил свои боевые ряды и двинулся не по направлению к селу, а теперь уже против обнаруживших себя партизан.

Укрывшись за ствол векового дуба, Васильев не спускал глаз с двухрядной, широко раскинувшейся по фронту дугообразной цепи противника. Разрывы партизанских мин время от времени приостанавливали движение фашистских солдат, но затем цепь снова смыкалась и продолжала продвижение вперед...

Ясно сознавая, что затяжной бой мог бы обернуться не в пользу отряда, Васильев и Еремин приняли решение о дальнейшем отходе своих людей в глубь леса.

* * *

Упустив из-под носа партизан, каратели всю свою злобу обрушили на мирное село. Они обошли дом за домом в поисках подозрительных лиц и оружия, одновременно забирали тех, чьи родные находились в лесу, в отряде. Чудом уцелевший староста Яков Буробин помогал фашистам выявлять партизанские семьи.

Около двух десятков арестованных стариков и женщин фашисты загнали в правление бывшего колхоза и подожгли его. Потом начали поджигать дома тех крестьян, на которых упало подозрение в связях с партизанами.

...Марфа Зернова долго успокаивала Коленьку. Фашистский солдат ни с того ни с сего оттрепал его за уши. Марфа привлекла сына к себе, крепко обняла, чтобы утешить. Потом испуганно уставилась в окно и закричала:

— Боже мой, что же это такое?!

Подхватив сына, она вместе с ним выскочила на улицу. А там, на соломенной крыше ее дома, уже извивались рыжие змейки огня с дегтярной примесью дыма. Они быстро бежали по пологим скатам кровли, сливались в один поток, и скоро вся крыша оказалась охваченной жарко бушующим пламенем. Огненный столб все увеличивался и, раскачиваясь из стороны в сторону, готов был перепорхнуть на соседнюю крышу. Марфа второпях отвела подальше Коленьку и пустилась в хату. Выбив стекла окна, она стала выбрасывать на улицу первые попавшие под руку вещи.

...Дышать было уже нечем, пламя подбиралось к самым окнам, и Марфа, чуть не теряя в дыму сознание, перевалилась через подоконник. Чувствуя за собой жар, она медленно побрела на плач своего сына. Обняв его, она с ужасом смотрела то на свой дом с рухнувшей крышей, то на пылающее вдалеке здание правления колхоза. Из щелей его окон полз густой дым, а до слуха все явственнее доносился крик людей. И, не в силах заглушить этот страшный гул пожарища и человеческих голосов, все чаще раздавались выстрелы.

Сердце у Марфы сжалось, ноги сразу ослабели, и она почти без чувств опустилась на землю.

* * *

Горбунов через силу открыл глаза и еле слышно прошептал:

— Пить...

Чей-то незнакомый голос пробасил:

— Все-таки выжил, не издох, я знал, что такие, как ты, сразу не умирают.

Горбунов напряг силы и повернул отяжелевшую голову в ту сторону, откуда доносился чужой голос. Его встретил упорный мутно-бычий взгляд офицера, стоявшего перед ним с широко расставленными ногами. Рядом с ним находился мужчина с длинными черными усами, в короткой кожаной куртке и напущенными на сапоги широкими шароварами. Тело партизана изнывало от боли, сухость перехватывала горло, прояснившееся сознание вызывало какую-то лихорадочную дрожь. «А где же Валя? Что с ней?» — подумал он и снова застонал:

— Воды, пить!..

Офицер ехидно усмехнулся, подошел к своему напарнику.

— Дайте ему пить и доставьте ко мне, — без малейшего иностранного акцента произнес он и вышел из камеры.

Горбунов жадно выпил кружку воды и, повалившись обессиленно головой на пол, закрыл глаза. Усатый мужчина, склонившись над ним, закричал:

— Не притворяйся! Кости твои целы, царапины перевязаны... А ну, буйвол, вставай, пошли!

Горбунов не шелохнулся. Последовал новый окрик, грубая брань, а потом Горбунова под руки подхватили два полицая и вытащили из камеры. Перед его глазами проплыли мрачные стены помещения, цементный пол, изнуренные лица людей, которых под конвоем провели мимо него по коридору...

Офицер, в темном мундире, в галстуке, прохаживался около стола. Усатый сидел на стуле возле стены. Горбунова посадили на табурет посреди комнаты.

— Ну, что вы скажете нам о себе? — спросил офицер. — Кто вы такой?

Помолчав и собравшись с силами, Горбунов ответил:

— Я русский, гражданин Советского Союза...

— Вот как! — произнес, останавливаясь, офицер. — А где же этот ваш Советский Союз? Нет его. Помните, как вы пели: «и врагу никогда не гулять по республикам нашим». Я точно процитировал?

Горбунов промолчал.

— Ах, вы, наверно, не знаете этой популярной советской песни?! — В голосе следователя слышалась легкая издевка. Он опустился на стул, заглянул в какую-то бумагу, лицо его сразу стало жестким. — Так, так, — произнес он, щелкнул зажигалкой, закурил.

— Пока вы во хмелю, у вас все в розовых красках, но неизвестно, какое еще будет похмелье... Поживем — увидим, — словно между прочим, заметил Горбунов.

— Вы собираетесь жить?! Ха-ха-ха... Это просто забавно. Русские меня всегда чем-то удивляют! Есть у них какой-то эдакий странный азарт. — Офицер сделал несколько размашистых шагов возле стола и спокойно спросил: — Ваша фамилия?

— Горбунов.

— Место рождения?

— Россия.

— Конкретнее...

— Этим все уже сказано.

Офицер снова заглянул в лежавшую перед ним бумагу.

— Когда и кем призван в партизаны? — спросил он, переходя внезапно на «ты».

— Меня никто не призывал, — сказал Горбунов и добавил: — Как и всех наших партизан.

— Значит, по личной воле, то есть сознательно, занес руку на новый порядок, пошел против великого германского народа?

Горбунов подумал, что ему, в сущности, нечего больше терять, и ответил откровенно:

— Я никогда не выступал против вашего народа и даже восхищался многими вашими соотечественниками.

— Вот как?! — вскинул брови офицер.

— Да, но я ненавижу вас, фашистов, — продолжал Горбунов. — Начиная от фюрера и кончая последним оккупантом. Вы все — изверги и убийцы, вы палачи.

Офицер слушал Горбунова, не перебивая. Однако его взгляд, как и тогда, в камере, стал колючим.

— Ну что же, ты только облегчил нашу задачу, — сказал он, когда Горбунов умолк. — Как видно, ты не просто партизан, ты убежденный большевик, фанатик и, следовательно, политрук или комиссар. Тем больше мы и спросим с тебя... Итак, к кому и с какой задачей ты направлялся в село?

— На такие вопросы я отвечать не буду.

— Не будешь?.. — следователь зло усмехнулся. — Но ведь мы умеем развязывать языки. Не веришь?.. Покажите ему для начала детскую игру, — повернулся он к усатому.

Тот вскочил на ноги и щелкнул каблуками.

— Яволь!

«Детская игра» заключалась в том, что Горбунова вывели в соседнюю комнату, наполненную какими-то «гимнастическими» снарядами, привязали его к лавке и нанесли двадцать ударов плетью по обнаженной спине. Горбунов грыз воротник своей куртки, чтобы не кричать, а потом потерял сознание.

Прошли сутки, Горбунова снова доставили в кабинет следователя. На этот раз офицер сухо и грубо задавал ему вопросы, стараясь выяснить, куда Горбунов шел и откуда, каково местоположение отряда, его вооружение, состав, пункт связи, фамилии командиров. Горбунов упорно молчал. «Все равно я умру, — думал он, — что делать! Наши придут, отомстят за меня... Я принял партизанскую присягу и не нарушу ее».

Не получив нужных сведений, следователь выходил из себя, кричал, Горбунова стали бить прямо в кабинете, не утруждая себя доставкой подследственного в комнату пыток.

Горбунов с каждым днем слабел, но на все вопросы гестаповского офицера отвечал по-прежнему молчанием. Усатый палач предлагал подвесить его за руки к потолку, однако следователь опасался того, что Горбунов из-за полученных им пулевых ранений может скончаться прежде, чем из него удастся выудить хоть какие-нибудь факты.

— Сегодня мы будем делать тебе маникюр! — объявил офицер, когда Горбунова привели к нему на очередной допрос.

Горбунову запустили под ноготь пальца здоровой руки иглу. Не выдержав огненной боли, пронзившей, казалось, все его измученное тело, он рванулся и закричал:

— Пустите!..

Офицер немедленно, в какой-то слепой надежде спросил снова:

— Говори, где базируется твой отряд? Сколько вас?

— Нас много, — еле слышно сказал Горбунов. — Всех не сосчитаешь... не перебьешь!

Офицер большими нервными шагами подошел к нему и остервенело ударил по щеке. Вслед за тем к Горбунову подкатил усатый и сказал притворно-заискивающе:

— Дурья твоя башка, неужто так трудно сказать, где твой отряд, сколько в нем партизан, кто ваш голова, к кому ты шел?

— Уйди, продажная шкура, — прохрипел Горбунов. — Нет в тебе ни совести, ни чести...

— Продолжить маникюр! — приказал офицер и, отойдя к столу, закурил.

Прошло несколько дней. Полуживой Горбунов неподвижно лежал на грязном полу камеры. Перед его мысленным взором точно в полусне мелькали картины прошлого: родной дом, дорогие лица матери, отца... »Всю жизнь теперь будут ждать они меня и не дождутся, и только смерть одна избавит их от этих тяжелых надежд», — подумал Горбунов... Вспомнились друзья, товарищи, ласковый взгляд милой девушки, слышался ее нежный голос. Валя в его воображении стояла словно живая — простодушная, с простым лицом, с ясными голубыми глазами. «Что с ней?» На допросах о ней ни слова, как будто и не было такой в жизни. «Неужели погибла?» Он раздумывал, а тем временем дверь камеры распахнулась, и появившийся на пороге тюремщик стал выкликать по списку людей. Так повторялось каждое утро, и Горбунов знал, кого вызывали из камеры, те больше в нее не возвращались.

— Иванихин, Рогаль, Панченко, Самойлов...

Последним назвали его. «Ну, вот и все!» — пронеслось в сознании.

Во дворе тюрьмы всех построили в колонну. И вдруг перед глазами Горбунова промелькнуло знакомое лицо. «Валя!» — чуть было не крикнул он и протиснулся в ее сторону. Колонна тронулась. Куда? Зачем?

— Не показывай вида, что знаешь меня... — глухо проговорила Валя.

«Значит, тоже не добились от нее никаких признаний», — с гордостью подумал Горбунов и, преодолевая боль в ноге, заковылял рядом с ней.

Остановились невдалеке от поселка. Путь преградила мусорная свалка и свежевырытый ров с желтыми отвалами глины.

Раздалась резкая немецкая команда. Обреченных сбили в кучу, каждому заломили за спину руки и связали их. Затем охранники за шиворот, как собак за ошейник, хватали мужчин, подводили на край рва, сгибали и в упор стреляли в затылок. Одним из последних взяли Горбунова. Он бросил прощальный взгляд на одиноко стоящую под охраной конвоира Валю, и, подталкиваемый в спину дюжим эсэсовцем, оказался перед рвом. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул холодный осенний воздух, как будто желая навечно прихватить его с собой. «Быстрее, быстрее», — мысленно подгонял он своего убийцу, и вдруг над самым ухом услышал знакомый вкрадчивый голос следователя:

— Даю одну минуту на размышление. Скажи, где базируется отряд, к кому ты шел на связь... Одно слово, и ты спасен. Будешь жить.

— Стреляй! — крикнул Горбунов.

— Э-э, нет! Ты, комиссар, так легко не умрешь! — произнес офицер, что-то отрывисто скомандовал по-немецки, и Горбунова оттащили прочь от рва...

Через час он был снова в тюрьме. Следователь предложил ему сигарету, а потом заговорил спокойным и даже как будто уважительным тоном:

— Вы оригинальный человек. Я прекрасно вас понимаю и, как офицер, ценю ваше мужество. Похвален ваш патриотизм, ваша верность присяге... И все-таки, все-таки вам не хватает масштабного мышления.

— Я знаю, чего мне не хватает, — ответил Горбунов.

— Ну вот, опять русский гонор, горячность... но к чему? Во имя чего? Армия ваша тает, как свеча. Мы вышли на Волгу, к Сталинграду. К тому же у нас зарезервированы армии наших союзников — Японии, Турции... Ваше государство фактически распалось. Советская Россия потерпела крах.

— Эти сказки мы слышали не раз, — устало сказал Горбунов. — Приберегите их для простачков.

— Вы не верите! — Следователь как будто укоризненно покачал головой. — Однако у меня имеются неопровержимые доказательства. Прочтите вашу «Правду». Вот. — Он взял газету и положил на край стола. — Здесь говорится, что даже за Волгой для нас нет больше места... В то же время в нашем тылу начала формироваться русская освободительная армия, и вы со своими способностями могли бы быть полезны ей. Так из врагов мы превратились бы в союзников...

— В этом-то и есть суть вашей масштабности? — не без усмешки произнес Горбунов. — Я и вы — это несовместимо. История отвела вам, фашистам, позорное место...

— Молчать! — Следователь встал из-за стола. — Я давал тебе прекрасный шанс не только сохранить свою жизнь, но и сделать карьеру. Ты не внял голосу разума... Вот мое последнее слово: в твоем распоряжении час; через час, ровно в... — он взглянул на свои наручные часы, — в четыре вечера ты отречешься от своих большевистских взглядов и будешь сотрудничать с нами или же... — офицер поспешно закурил, глубоко затянулся сигаретным дымом, — ты умрешь такой смертью, что перед кончиной будешь проклинать своих родителей, давших тебе жизнь. Увести его! — снова сорвавшись на крик, приказал он конвоирам...

И час прошел. Всю молодую жизнь свою, день за днем, как бы заново прожил в душе своей Горбунов. Ему не в чем было упрекнуть себя, ни один поступок не вызывал в сердце горечи раскаяния. Больше всего вспоминался фронт, поединок с танком врага, окружение, скитание по лесам, партизанский отряд, Валя... Что с ней? Ее не расстреляли. Неужели возили туда для устрашения? Может быть, ей удалось ввести в заблуждение фашистов? Во всяком случае, очную ставку ему с ней не устраивали, видимо, Валя сумела доказать, что в поле оказалась случайно... А письмо, спрятанное, у нее не нашли.

С мыслями о Вале Горбунова вывели из камеры в тюремный двор. Офицер спросил: ну, как надумал? Горбунов ничего не ответил. Тогда тут же ему скрутили веревкой руки, затолкнули в низкий черный фургон и повезли. Скоро заскрипели тормоза, машина остановилась.

Горбунова подвели к свежевырытой могиле. Кругом простирался поросший бурьяном пустырь. Начинало темнеть.

— Лос! Шнель! — скомандовал старший охранник. Он, похоже, очень торопился.

Горбунова ударили прикладом винтовки в спину, столкнули в яму.

— Гады! — выпалил он, с трудом поднимаясь на ноги. — Стреляйте!..

Но выстрелов не последовало. Вместо них на него обрушились крупные комья земли.

— Что вы делаете?! — внутренне холодея, закричал он.

А охранники в три лопаты деловито сыпали на него все новый груз земли... Пыль ударила ему в лицо и запорошила глаза. Он изо всей силы дернул руки в надежде освободить их, но веревка только глубже врезалась в его тело. А земля все сыпалась и сыпалась. Вместе с ней на его голову упал тяжелый острый камень. Перед затуманенным взором Горбунова все поплыло, закружилось...

...Охранники утрамбовали землю, потом выкурили по сигарете и, сев в машину, тронулись в обратный путь.

Глава девятнадцатая

После разгрома карательного отряда майора Бломберга Виктор Хромов неожиданно для себя был переведен в специальное подразделение подрывников. И вот уже позади осталась короткая стажировка. Вместе со своим старым товарищем, Борисом Простудиным, он осторожно шагал по глухой незнакомой ему лесной дороге.

...Сентябрьская ночь была теплой и безветренной. Ни одним листком своим не шевелились травы и кустарники. Все вокруг, казалось, замерло в молчаливом томительном напряжении. И только временами журчание попадавшихся на пути небольших речушек нарушало ночное безмолвие.

К исходу ночи Виктор и Борис, миновав почти тридцатикилометровый путь, вышли к деревне Васильки. Здесь им предстояла встреча с Ильей Бугровым. Бугров по заданию партизан вошел в доверие к немцам и был назначен на должность старосты деревни. Однако долго удержаться «у власти» он не смог и вскоре, как ничем не проявивший себя, был отстранен от этой должности. И все же он пользовался пока некоторым доверием немцев, и это для подпольного райкома было своего рода дверцей в логово врага.

Друзья подошли к усадьбе Бугрова и осмотрелись вокруг. Затем пробрались в сарай и, укрывшись там, стали в щель наблюдать за улицей.

Утром, когда совсем рассвело, в сарай с переполохом влетела курица. За ней гналась худенькая девочка лет семи-восьми. Увидев незнакомых людей, она удивленно, но без тени страха уставилась на них и спокойно спросила:

— Вы к дедушке?

— А как зовут твоего дедушку? — поинтересовался Виктор.

Девочка, оттопырив свои розовые губки и вздернув плечиками, ответила:

— Дедушкой Ильей.

— Да, да, а мы и забыли, — продолжал Виктор. — Он у тебя такой большой, с черной бородой...

— Ага.

— А тебя-то как зовут? — спросил Борис.

— Катенькой.

— Так, так, Катенька, пойди разыщи дедушку и шепни ему на ушко, что мы его ждем. Сделай так, чтобы никто об этом не знал. Поняла? — спросил Виктор.

Девочка кивнула и, будто привыкшая к подобным поручениям, не спеша вышла.

Через полчаса появился и сам Бугров, широкий в плечах, одетый в полотняную косоворотку, туго перетянутую в поясе тонким ремешком. Услышав от гостей партизанский пароль, он приветливо поздоровался с ними, пригладил черные с проседью волосы и сказал приглушенным басом:

— Ну, мы с сыном давно готовы. Тошно смотреть на этих извергов.

После обсуждения предстоящей операции Илья Бугров привел своего сына Леонтия, по прозвищу Соловей, здоровенного молодого мужчину.

— Какой же он Соловей! — удивлялся Борис. — Черный, как ворон, а силищей, наверно, волу под стать.

Леонтий смутился и опустил глаза.

— Не за силу, а за голос его так прозвали, — пояснил Илья.

— Ты что же, поешь? — с улыбкой спросил Виктор.

— Да нет, соловьем свищу... Ну и другими птахами.

— А ну-ка, сынок, — подмигнул Леонтию отец.

Леонтий пожал своими богатырскими плечами и, немного отвернувшись в сторону, издал тонкую и нежную соловьиную трель. Потом рассыпал «хрустальный горошек», коротко просвистел и умолк.

— Отлично! — сказал Виктор. — Больше не надо, а то еще найдутся любопытствующие. Соловьиный свист будет нам хорошим сигналом на случай опасности.

— Ясно, — ответил Леонтий.

— Теперь займемся делом.

— Револьверы мы добыли. Винтовок, к сожалению, нет, — сказал Илья. — Вся надежда на вас. Возьмите нас в отряд, там, думаю, раздобудем что-нибудь солиднее.

— Револьверы — тоже оружие, — успокоил его Виктор. — Трофейные или наши?

— Один наган и один парабеллум. Патронов — штук сто.

— Для начала неплохо, — сказал Борис.

Затем приступили к подготовке заряда. Когда все было готово, вместе подкрепились горячей картошкой из котелка, которую принес из избы Леонтий. Распростившись с хозяевами до вечера, друзья уснули на соломе мертвецким сном...

С наступлением темноты группа выбралась из деревни. Шли осторожно, прислушиваясь к малейшему шороху.

Обошли одну, потом другую деревню. Показался железнодорожный путь, лежащий в неглубокой ложбине. Партизаны залегли возле груды шпал. Минула минута, вторая. Ничего подозрительного не обнаружилось. На боковое охранение вышли Илья и Леонтий. Еще через несколько минут Виктор сказал:

— Пора.

— Что же, тронулись, — тихо отозвался Борис.

Скоро лежбище для взрывчатки было готово. Пудовый заряд для надежности разместили под оба рельса.

— Отличный подарок для фрицев! — прошептал Виктор. Борис тщательно установил электровзрыватель.

До слуха друзей донесся шум поезда. Монотонно постукивали колеса, напряженно попыхивал паровоз, луч света слабо скользил вдали по серебристой поверхности рельсов.

Когда друзья, цепляясь за кусты, выбрались из ложбины, состав вышел уже на прямую и с нарастающим гулом приближался к заминированному участку. Виктор и Борис припали ничком к земле.

— Сейчас, сейчас... — шепотом произнес Виктор, а поезд в то же время, словно еще сильнее надрываясь, с шумом миновал заминированный участок и помчался дальше.

— В чем дело? — сдавленно крикнул Борис.

Помолчав, Виктор глухо ответил:

— Мы идиоты, понимаешь, идиоты, а не подрывники...

— Что же произошло?

— Видимо, не сработал детонатор. Так оставлять заряд нельзя. Попробуем кое-что придумать...

И друзья ползком опять спустились к дороге. Виктор передал Борису кусок шнура с детонаторами на обоих концах и принялся торопливо разгребать песок и щебень, прикрывавший тол.

Когда заряд был полностью обнажен, Виктор вставил один конец взрывателя в шашку, а другой вывел на головку рельса.

— Ну как, будет толк? — спросил Борис.

— Думаю, будет, и еще какой! — ответил Виктор и негромко свистнул, давая сигнал к отходу.

Обратно шли поспешно. Тянуло теплым ветром. Виктор все чаще с тревогой посматривал на занимавшуюся бледную зарю. К пяти часам утра подошли к деревне Васильки. Еще сохранялась ночная тишина, только на другом конце деревни отрывисто тявкал пес.

— Кажется, все в порядке. Нигде ни единой души, — промолвил Борис и первым вошел в сарай.

Они не заметили, что в огороде, возле покачнувшегося тына, стоял сутуловатый мужчина, староста деревни. Появившиеся в столь ранний час люди у дома Ильи Бугрова не могли не привлечь его внимания, и он, наблюдая, притаился.

Отложив в сторону автомат и сняв с пояса гранаты, Виктор повалился навзничь на ворох соломы. Прошло не больше минуты, и он, вскочив, предупредил товарища:

— Тихо!

Они затаили дыхание и тут уже уловили доносившийся до них шум далекого поезда. Прошло несколько томительных минут, и вдруг далекая окрестность огласилась раскатом взрыва.

— Ну вот, я же говорил! Я же знал, что так и будет. Я же чувствовал, — обрадованно повторял Виктор.

— Интересно, что там было, в поезде?

— Что бы там ни было, это не важно. Главное — путь разрушен. А теперь мы можем свободно перекурить и отдохнуть.

В этот день они спали долго и крепко.

В три часа дня к ним зашел Илья, принес в чугунке обед. Пока ребята подкреплялись горячим борщом, Бугров поделился последними новостями. Взрывом, как стало известно, уничтожен воинский эшелон. Железнодорожное движение прервано.

— Немцы переполошились, — продолжал рассказывать Илья. — По всей округе идут обыски и аресты подозрительных, комендант грозится расстрелять всех задержанных, если не найдут виновных.

— Надо глядеть в оба, — озабоченно произнес Виктор.

Еще днем Илья проводил невестку, жену и внучку в соседнюю деревню к тетке.

Леонтий, провожая мать, то и дело обращался к ней, что-то наказывал ей.

Высокая, с худым пожелтевшим лицом, мать не сводила взгляда с сына и, покачивая головой, вытирала фартуком влажные глаза. Переведя взгляд на мужа и неожиданно всхлипнув, сказала:

— Я прошу тебя, Илья, присматривай за сыном, мало ли что может быть. А ты, сыночек, будь осторожен, под пули-то зря не лезь, делай все с умом.

— Ну что ты, мама, я разве маленький. Вон ребята, насколько младше меня, а уже воюют, — ответил Леонтий.

— Ничего, мать, не волнуйся, мы там будем не одни. Ты сама-то береги себя, — сказал Илья. — Будут нас спрашивать, скажи, уехали промышлять в район, на заработки.

— Скажу, ладно, — тихо произнесла мать.

...А когда на деревню опустилась вечерняя мгла, Илья пригласил Виктора и Бориса в дом поужинать, чтобы потом вместе с ними и сыном Леонтием отправиться на партизанскую базу. Для предосторожности дверь в сенях закрыли на засов. Окон не занавешивали, но и огня не зажигали, за столом разговаривали вполголоса.

Борис сидел у окна, всматривался в темень улицы: партизанская жизнь давно приучила его к осторожности.

— Тихо! — сказал он вдруг и насторожился. За окнами послышались чьи-то шаги, а в глаза ему бросились силуэты с хорошо знакомыми рогатыми пилотками.

Виктор подскочил к нему и вскрикнул:

— По-моему, немцы!

— Может быть, это Антон — поляк-переводчик? По старой памяти он иногда заходит ко мне, как к бывшему старосте, — пояснил Илья.

В калитку раздался стук.

— Что будем делать? — с тревогой спросил Борис.

Стук в дверь повторился снова, но уже нетерпеливо и громко.

— Идите откройте дверь и с Леонтием постарайтесь проскочить в огород, — шепнул Виктор Илье Бугрову.

— Кто здесь? — громко спросил Илья.

— Открой! — прозвучал повелительный голос.

— А в чем дело? Что вам нужно?

— Не рассуждай, открывай немедленно, — грубо прозвучал тот же властный голос.

— Господин Антон, так это ты?

— Да, я — Антон, открывай.

— Так бы сразу и сказал, — притворно-равнодушно ответил хозяин.

В сени ворвались сразу трое, кто-то еще топтался на крыльце. Притаившиеся в избе слышали все, что творилось за дверью. Было ясно, что через какое-то мгновение им лицом к лицу придется встретиться с врагом.

Перешагнув порог, фашисты сразу же фонариками стали шарить по углам. Не обнаружив ничего подозрительного, они направились дальше.

Открывшаяся дверь заслонила партизан, замерших возле стены. «Что делать?» — лихорадочно пронеслось в голове Виктора, и он решил первым атаковать врага.

— Руки вверх! — крикнул он и в тот же момент дал короткую очередь из автомата. Грузно, со стуком упавшего оружия, скошенные пулями фашисты повалились на пол. Виктор с Борисом перебежали в переднюю комнату и залегли перед высоким порогом.

За окнами взвились вверх осветительные ракеты. Град пуль обрушился на осажденный дом, зазвенели разбитые стекла.

Борис в открытую дверь послал ответную очередь из автомата.

Бухнул взрыв, и в ту же минуту в окно влетела и шлепнулась на кровать бутылка с зажигательной смесью. Вспыхнуло белье. Огонь прополз по стене.

— Сволочи! — выругался Виктор. — Хотят нас изжарить.

— Ничего, не изжарят, пока мы живем... Только я весь в крови, — сказал Борис и вдруг предложил: — Слушай, Витя, попробуй, подай команду от имени Антона о прекращении огня, может, выберемся... Не тяни, друг, припомни свой запас немецких слов.

— Хальт ан цу шиссен! Зи шиссен дох директ ауф унс! Геет дох хераус! (Прекратите стрельбу! Тут недоразумение! Вы стреляете по своим!) — громко прокричал Виктор.

У немцев, вероятно, возникло замешательство. Стрельба стихла совсем, и в ответ из сарая послышался какой-то крик, а затем ясный возглас:

— Господин Антон?..

— Пошли! — сказал Виктор и выскочил за порог.

Пробежав на ощупь двор, они упали друг подле друга и поползли в спасительную темь. Через четверть часа, усталые и запыхавшиеся, они приникли к земле. Позади окна дома уже наливались кровяным цветом пламени. Тревожная тишина вновь оборвалась. Огонь, судя по белым трассам пуль, велся по горящему дому.

— Боря, нам надо уходить, — шепотом сказал Виктор.

— Да, да, я готов, пошли, — ответил тот, с трудом поднимаясь.

Однако, не пройдя и сотни шагов, обессилевший Борис снова повалился на землю.

Виктор снял с себя рубашку, разорвал ее на широкие ленты и, стараясь остановить сочившуюся на груди кровь, туго перевязал Бориса.

— Витя, — приглушенным голосом сказал Борис, — не могу дальше идти, оставь меня здесь...

— Еще немного, дружище, скоро будет деревня, я найду врача, все будет хорошо, — успокаивал его Виктор.

— Нет, Витя, не думай обо мне, торопись к нашим, они ждут вестей... Если бы ты только знал, как я хочу жить... Но я чувствую...

— Что ты говоришь. Неужели думаешь, я оставлю тебя? Мы еще повоюем! — быстро и твердо говорил Виктор.

— Нас могут догнать, так что тебе надо... ты обязан... — ослабленным голосом настаивал Борис.

— Я тебя здесь не оставлю, я понесу тебя, — упрямо ответил Виктор и, осторожно взвалив друга на спину, тронулся в путь. Шел медленно, стараясь не оступиться.

Широкое безмолвное поле уже осталось позади, когда в неясном, зыбком рассвете наконец обозначились притаившиеся среди садов темные избы. Виктор постучался в крайнюю избу. Калитку открыла пожилая женщина. Ничего не объясняя ей, Виктор молча вошел в избу и опустил обессиленного Бориса на пол.

— Есть ли доктор в деревне? — спросил он.

В голосе женщины послышался страх и сострадание.

— Нет, дорогой, нет, сыночек.

— Плохо. Занавесьте окна, — попросил он хозяйку. Затем вместе они устроили раненому удобную постель и укрыли его теплым одеялом.

Прошло немного времени, и раненый, закрыв глаза, заснул.

...К вечеру Борис почувствовал себя лучше и сам стал просить тронуться в путь. В сумерках хозяйка подогнала к дому подводу, на нее осторожно уложили раненого, прикрыв его соломой.

Над лощинами вихрились туманы. Было зябко. Понурая и усталая лошадь медленно потащилась по ухабистой дороге...

* * *

Когда до подпольного райкома дошла весть об исчезновении Скобцовой и Горбунова, посланных на задание Ереминым, Комов возмутился: «Как можно поступать так опрометчиво! Так ведь можно загубить и себя, и весь отряд!» Он много слышал о Горбунове и знал Скобцову как опытную разведчицу.

Вызвав Еремина из отряда, Комов поручил ему предупредить подпольщиков о возможной опасности.

Враг лютовал, и Комов ощущал это на каждом шагу. Фашисты предпринимали одну за другой попытки по блокированию и уничтожению партизанских отрядов.

Глава двадцатая

Меж серых облаков пробивалось тусклое солнце. Холодный ветер срывал с ветвей последние листья, уносил их от пепелища по черной пустынной дороге. Сизый дым курился над грудой пепла, из которого неуклюже торчала темная печь с высокой трубой и рыжей покоробленной заслонкой. Где-то рядом все еще таился жар, и от его тяжелого, неуходящего запаха тошнило, дурманило голову.

Ночь провели в сарае, куда Марфа стащила кое-какие домашние пожитки, туда же завела чудом уцелевшую корову-кормилицу. А с рассветом принялась сооружать новое жилье.

Несколько дней трудилась Марфа, отрывая под навесом сарая землянку. Стены укрепляла старыми досками, сухой лозой. Обмазывала их глиной. Из кирпича обгоревшей печи сложила печурку. Трубу вывела в сторону за стену сарая. В нем было сыро, пахло глиной и затхлостью. Но, главное, была теперь над головой крыша. И надо было жить.

Не успела Марфа по-настоящему освоить свое новое жилище, а к ней уже пожаловал староста Яков Буробин. Сухонький, жилистый, с острыми серыми глазами на невзрачном лице, он вызывал у нее неприязненное чувство.

Войдя в землянку, Буробин по своей манере громко высморкался в какую-то цветную тряпицу и, как важный гусак, самодовольно крякнул.

— Ну, как живешь-то здесь, солдатка?

— Как видишь, Яков Ефимович. Живем покашливаем, ходим похрамываем, спим в тисках на голых досках.

— Вижу, не очень-то важно, и запах бьет в нос, как в керосиновой лавке, это от коптилки... Приверни, а то ведь и горючего на нее не наготовишься.

— Что же делать, не хватит — посидим в потемках, может, и печаль не будет так грызть сердце.

— Печаль в сердце, что червь в орехе. В такой дыре она не пройдет. Зачем же тебе терпеть такие неудобства и биться как рыба об лед? Надо что-нибудь придумать. Я ведь могу и подобрать тебе подходящий уголок. Здесь-то заживо можно себя схоронить, в этой могильной яме.

Марфа слушала старосту и не могла понять, к чему же он клонит. Она глубоко вздохнула.

— Что-то, Яков Ефимович, ты вдруг вспомнил обо мне? Заботишься, как о сестре родной.

— Забочусь, значит, надо. Так уж мне положено по должности.

Марфа не стерпела, сказала ему с горькой усмешкой:

— Тогда бы сходил и на кладбище, проверил бы, как там обжились Пелагея с Матреной, Никита Дьяков и Семен Белоус, Назар Копырин с внучком. Там много их, всех не перечтешь. Да и в правление колхоза наведался бы.

Яков слушал, и у него от возмущения глаза вылезли на лоб.

— Ты что же это — надо мной издеваться? Всякая сорока от своего языка погибает, учти. Я ведь человек такой: ни перед чем не остановлюсь. За такие речи полетит и голова.

— Я это знаю.

— А на кого ж ты надеешься? Мне ведь и хахаль твоей дочери не страшен. Знаю я, красная ты насквозь. Напичкал тебе голову всякой большевистской мякиной твой постоялец, вот ты и хорохоришься. Если я его не смог придавить вовремя, то тебя-то в бараний рог согну, в три дуги — ясно?! В три погибели согну, — крикнул Яков и выскочил вон из землянки, громко хлопнув легкой, неплотно сколоченной дверью...

Марфа и прежде не раз замечала подозрительное внимание, которое уделял ей староста. То он ни с того ни с сего заигрывал с ней, ластился, как пес к доброй хозяйке, то делал какие-то намеки на военные неудачи немцев. Но она чувствовала его фальшь и его скрытную злость.

Однажды ранним пасмурным утром на проселочном тракте, проходившем недалеко от села, загромыхали танки. Сотрясая воздух ревом моторов и лязгом гусениц, они катили на восток. Измученные люди со страхом вслушивались в зловещие металлические звуки. Но вот в деревню вкатили три автомашины с автоматчиками. Их угодливо встретил староста. «Коровы, бычки, кормить солдат», — объявили фашисты. И староста в присутствии односельчан сразу же указал на сарай Марфы.

Осень катилась все дальше, по ночам землю схватывало морозцем, нет-нет да падал на пепелище снег.

Как-то, в ненастный вечер, Марфа набрала для своей печки ведро чурок и головешек и направилась уже к сараю, но до ее слуха долетел непонятный шорох. Она остановилась и стала вслушиваться. Печально посвистывал холодный ветер. Она постояла с минуту, подумала: «А ведь кто-то таится. Или мне что-то почудилось?» И неожиданно, где-то совсем рядом прозвучал знакомый голос:

— Не пугайтесь, Марфа Петровна, это я, Виктор. Мне нужно поговорить с вами.

— Господи, неужто это ты, Витя! — негромко отозвалась Марфа.

Виктор вошел с ней в землянку, два его товарища остались в темноте наверху. Тусклый свет коптилки заколыхался из стороны в сторону, бросая тени на изможденное лицо спящего Коленьки.

— И ваш, значит, спалили? — подавленно спросил Виктор и снял с головы кепку.

— Боже мой, что здесь только было! — ответила Марфа. — Как они свирепствовали, если бы только видел, с ума можно сойти.

— А мать?.. — Виктор дышал взволнованно, точно предчувствовал что-то. — Наш дом сожжен, там ничего не осталось. Где же теперь мать? У кого она?

Марфа некоторое время собиралась с силами, села на скамью. Виктор опустился рядом с ней.

— Что случилось? Говорите же...

Марфа, нервно комкая концы своего полушалка, дрожащим голосом поведала ему о том страшном дне. Не могла она утаить, что среди арестованных односельчан — родственников партизан — была и мать Виктора, Василиса Хромова...

Виктор на какое-то мгновение будто окаменел, сидел молча, губы его дрожали.

Он что-то раздумывал, потом сухим жестким голосом спросил:

— А теперь немцы в селе есть?

— Нет, ушли изверги.

— А кто же тут всеми делами воротит?

— Староста и семь полицаев. Трое живут у него, во второй половине. Остальные у Семена Крючкова.

— Ну и как староста себя держит? Может быть, совесть заговорила у него?

— По его указке и забирали, — сказала Марфа.

— Понятно, — сказал Виктор. — Наш партизанский суд уже вынес ему приговор... Значит, при себе держит трех охранников?

— Да, но все не наши, не местные.

Марфа хотела еще пожаловаться, что по указке старосты немцы отобрали у нее корову, но Виктор перебил ее мысли.

— Ну, а у вас-то что нового?

Марфа пожала плечами:

— Какие у меня теперь могут быть новости!

— От Игната Ермиловича нет никаких вестей?

— Нет. Как ушел на фронт, так как в воду канул.

— А о Любе что-нибудь слышно?

— А что я о ней могу услышать? Говорят, как сыр в масле катается. Лелеет он ее, паскудину.

— И держит взаперти, — добавил Виктор. — Это нам говорили.

— Значит, ты ее не забыл еще?

Виктор, нахмурясь, опустил глаза.

— Может, она и рвется на волю, но разве от таких вырвешься...

— Захотела бы — вырвалась, в одной рубашке да убежала бы, — с болью в голосе произнесла Марфа. — И разве могла я думать, что моя дочь...

— Нет, она не такая, как вы думаете, — сухо сказал Виктор. — Здесь что-то не все ладно. Может быть, нам потребуется и ваша помощь, Марфа Петровна. Надо все обдумать...

— Разговорились мы, и покормить-то я тебя забыла, — вздохнула Марфа.

— Спасибо, сыт, — ответил Виктор. — Вот разве только водички...

Марфа зачерпнула в ведре кружку холодной воды и подала Виктору.

— Так и уходишь голодный? Хоть бы взял что поесть на дорогу, — сказала она и достала полбуханки хлеба.

Виктор смотрел на хлеб и колебался: брать или не брать. Однако соблазн был так силен, что он не удержался и, взяв хлеб, сунул его за пазуху. Потом прижал его ремнем автомата.

— Да, вот еще что, Валя Скобцова, — понизив голос, продолжал Виктор, — видимо, погибла. Матери пока об этом не говорите.

— Бедная Валечка! Какое же это горе для матери! Какая же она была добрая, разумная, Любина подружка.

Виктор ничего не ответил и, махнув Марфе рукой, вышел из землянки.

Марфа вышла следом. Она прислонилась к стене и стала прислушиваться к торопливым шагам удаляющихся партизан.

Долго в раздумье стояла она возле сарая и вдруг испуганно вздрогнула: три гулких раскатистых взрыва потрясли ночную тишину. Прошло не больше минуты, и темное небо над домом старосты Якова Буробина озарилось ярким пламенем. Марфа спокойно перекрестилась: что заслужил, то и получил. Туда ему и дорога.

Дальше
Место для рекламы