Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

7

Жорка медленно шел на гауптвахту. Полковник своим рассказом о любви разбередил самое больное. Гуляет, наверное, Нинка. Разве она будет ждать? Красивая, отрывная — такая одна не останется. Жорка шел, и в черноте ночи вставало счастливое прошлое. Любили они друг друга горячо, сумасбродно. Обоим вдруг захочется необыкновенного. Пойдут с Нинкой кружить по городу, среди домов и людей ходят, как по лесу, никого не замечают. Только в глаза один другому глядят. А то найдет — и пошли лихачить.

Жорке страшно захотелось выпить и закурить. Он прошел мимо ворот караульного помещения. Посмотрел на длинный дувал, огораживающий полковой двор. Махнуть через него? Сесть на первый поезд, пока хватятся — далеко можно уехать. До Ташкента добраться бы, а там — полный порядок.

Жорка остановился. Вокруг никого не было. По-прежнему тускло светили запыленные лампочки. У проходной даже дневального не видно. Ушел, наверное, на ту сторону — на улицу. И вспомнил он командира полка. Не оглянулся! Пришел домой — жена его чаем поит. А он ей про него, Жорку Паханова, рассказывает.

Жорка достал из кармана письма. В темноте яркость марок не различалась. «Интересно, что Сенька пишет? А может быть, письма липовые? Ну, меня не проведешь! Я сразу пойму, если не вор писал. Жаль, товарищ полковник, что ты не оглянулся! Но раз доверяешь Паханову, он не подведет. Не бойся. Пей чай спокойно со своей Лидией Владимировной».

Жорка пришел в камеру, расстелил шинель на топчане и стал читать письма.

«Здравствуй, батя! Привет из Индонезии! На этот раз плыли долго, аж за экватор. На корабле хорошо, но постоять на твердой земле иногда, оказывается, тоже приятно. Порт, в котором я пишу это письмо, находится на Суматре и называется Палембанг — вроде нашего Баку, здесь добывают нефть. Нефть добывают индонезийцы, а хозяева почему-то американцы. Компания «Шелл». Индонезийцев — тысячи, американцев — единицы. Не могу понять, почему они их не повыгоняют».

Дальше Семен писал о политике, и Паханову читать стало неинтересно. Зато другое письмо его развеселило.

«Батя, здравствуй! Ну, батя, чуть было я не угодил в ЧП. Отпустили на берег. Гуляю. Как всегда, много такого, чего я прежде не видел. Зазевался. На часы посмотрел — время кончается. А до порта далеко. У нас, моряков, порядки такие же строгие, как в армии, — опаздывать нельзя. Что делать? Такси поблизости не было. Только рикши. Коляска — вроде велосипеда, ты сидишь впереди, а рикша сзади педали крутит. Быстро гоняют. Но нам на них садиться нехорошо — это эксплуатация человека. Нас даже предупреждали, и неприлично советскому человеку на угнетенном ездить. Вот я и оказался в таком непонятном положении: эксплуатировать нельзя и опаздывать нельзя. Принимаю такое решение — плачу рикше деньги, сажаю его на место пассажира, а сам как завертел педалями, аж ветер в ушах засвистел. Не опоздал на корабль. И за то, что не эксплуатировал угнетенного, меня похвалили. Только смеялись.

Ну, будь здоров, батя. В следующий раз напишу из Сиднея».

Отсмеявшись, Паханов еще раз прочитал письмо и решил: «Не липа — настоящие. И Семен тоже настоящий. Только дурак он — если сам вез того негра, зачем еще деньги платил?»

В письмах много было интересного, а порой и непонятного для Жорки. Пока он их читал — было весело. А когда закончил — стало грустно. Почему грустно — Жорка не знал, да и не стал разбираться в своих чувствах. Пусть Сенька плавает. Жорка быть моряком не собирается — сиди на корабле, будто в бараке. Погуляешь в порту денек — и опять недели взаперти. Нет, это для Жорки не подходит.

8

Придя домой, полковник Миронов позвонил в караульное помещение:

— Паханов вернулся?

— Нет. А где он? — с тревогой спросил начальник караула. — Я выводного не посылал.

Миронов подумал, сказал:

— Наверное, гуляет. Думает. Вы за ним незаметно посматривайте. Сейчас в его мыслях могут случиться самые неожиданные повороты. Если будет просто гулять — не мешайте. Ждите, пока сам придет. Когда вернется, доложите мне.

Лидия Владимировна удивленно спросила:

— Это тот, уголовник?

— Да.

— А куда ты его отпустил?

— Тактика, мой друг, тактика! Да, между прочим, я ему сегодня о тебе рассказал.

Жена вскинула брови:

— Обо мне? Что обо мне можно рассказать?

— Не прибедняйся, Лидуша. Ты произвела на него отличное впечатление. Он даже немного разговорился. Он рассказывал о своем детстве. Мать оставила его в родильном доме. Жорку отдали в детский дом. Он рос там до десяти лет. Ты знаешь, я, кажется, нащупал, какая в нем заложена страсть — машины!

— А не кажется ли тебе, Алеша, что ты просто увлекся и сочинил эту Жоркину страсть? — спросила Лидия Владимировна.

— Нет, не кажется. Я давно замечаю, что людьми типа Жорки руководят влечения, страсти. Буду работать с ним прицельно.

9

У Жорки кончился срок наказания. Но освобождение не радовало. Опять пойдет немилая служба, опять будет кричать Лобода. Жорка готов был сидеть на гауптвахте — только бы все это не повторилось. Четкая, размеренная жизнь полка, обязательные занятия, ощущение красоты и силы строя — для Жорки чужды. Подтянутость, исполнительность, дисциплина воспринимались им как насилие.

В день освобождения Паханова опять вызвал командир полка.

— Ну, что надумал? — спросил полковник.

Жорка пожал плечами:

— Ничего. Жду, когда судить будете.

— А может быть, с этим повременим? Я тоже думал, как с тобой поступить. И мне кажется, есть хороший выход.

Жорка насторожился: опять перевоспитывать будут. Полковник увлеченно спросил:

— Знаешь, Жора, кем бы я стал, если бы меня уволили из армии?

— Не знаю, — буркнул Паханов.

Но полковник не хотел замечать его настроения.

— Стал бы я шофером!.. Но шофером не обыкновенным, а на большом туристском автобусе. Видел, какие красавцы летают — красные, голубые, белые? Летит, и на лбу у него написано: «Москва — Сочи» или «Симферополь — Ялта». Это не автобус. Это реактивный самолет. Он и внутри оборудован, как Ту-104. Мягкие откидные кресла, сеточки для багажа, красивая стюардесса. А ты сидишь за рулем в форменной фуражке, сдвинутой на лоб. А за окном мелькают города. Люди с завистью смотрят на твой стремительный экспресс и вспоминают веселые дни отпуска. Они мечтают о следующем годе. Они мечтают, а ты в нем каждый день. Для них — это отдых, развлечение. А для тебя — постоянная красивая работа. Приезжаешь ты из рейса домой, а там ждет жена. Соскучилась, не наглядится на своего Жору. Разлука, говорят, любовь только укрепляет. Ты подаешь жене подарочек: «Вот, дружочек, привез тебе лимоны, мандарины, виноград. С юга! Прямо из Сухуми!»

Как тусклый лед постепенно тает на солнце и превращается в светлую воду, на которой начинают играть блики солнца, так и Жоркино лицо из сердитого, скучающего постепенно становилось светлым, улыбчивым.

— Побыл дома, — продолжал мечтательно полковник, — отдохнул несколько дней — и опять в рейс! Бежишь-спешишь в гараж. Соскучился о своем красавце. Входишь в парк, вот он! Стоит в общем ряду и смотрит на тебя сияющими окнами, будто глаза расширил от радости. Стоит он рядом со своими братьями — все они сделаны на одном заводе, и все же твой лучше других. Потому что он твой друг! Ты знаешь все его железные мысли, все детали ощупал собственными руками. Ты клал руку на его горячее сердце, когда в нем появлялся посторонний шумок. Ты знаешь все его секреты и тайны. Когда нужно — подлечишь, где нужно — смажешь.

За это он тебя любит. И как только ты сядешь за баранку — он издаст радостный, словно живое существо, крик, и вы помчитесь с ним снова на юг — к пальмам, к морю, к кораблям! Красивые люди будут сидеть в удобных креслах и любоваться красивой работой своего шофера, они будут шепотом спрашивать красивую стюардессу: «Скажите, это не опасно — так быстро мчаться? Колеса чуть не отрываются от земли!»

А красавица стюардесса блеснет белыми, как сахар, зубками и ответит: «Что вы, граждане! Наш экспресс ведет шофер-миллионер, специалист первого класса — Георгий Паханов!»

Жорка повел головой, что означало: «Придумаете же вы, товарищ полковник!» Но Миронов был уверен — Жорке понравилась перспектива, и поэтому продолжал:

— Вот решай. Если тебе такая жизнь по душе — могу устроить. Будешь служить в автороте. Будешь учиться. Сдашь экзамены, получишь права водителя.

Если бы это могло произойти сразу — Жорка ни секунды не колебался бы. Он немедленно сел бы в красавец автобус. Но услышал: служить, учиться — и радость померкла. Это означало — ждать, оставаться в армии. Снова выполнять команды, распорядок дня. Хотя... перевод в автороту значил освобождение от лейтенанта Лободы. В автороте служба проще: сел в машину и поехал. Жорка слегка сощурил глаза, пристально посмотрел на Миронова.

— Вот и отлично. Если что не будет ладиться, заходи.

— Спасибо!

Командир и солдат понимающе переглянулись.

10

Полковник Миронов вызвал к себе командира автомобильной роты капитана Петухова. Миронов с досадой думал: в таком исключительном случае нужен рассудительный, спокойный офицер, который направлял бы влияние коллектива на солдата. Петухов меньше всего подходит для работы с Пахановым. Но ничего не поделаешь: авторота одна.

Капитан Петухов был человек своеобразный — горячий, опрометчивый. Он все выполнит правильно, как нужно. Но сначала наделает шуму. Не зря солдаты прозвали его «Петушком», и не столько из-за фамилии, сколько из-за внешнего сходства. Он действительно, как петух, налетит, кажется, крыльями захлопает, а потом отойдет — и ходит по парку бочком, сердито посматривает, выискивает беспорядки. Происходило это потому, что Петухов самозабвенно любил машины и в службе руководствовался теорией, которую высказывал так: «Автомобиль — существо неживое. Он тебе не может сказать — карбюратор болит или крепление где-нибудь расшаталось. Лошадь — и та копытом ударит, если что не так. А машина беззащитная. Что с ней ни случилось — виноват шофер».

Капитан мог промолчать или не заметить, когда солдат не особенно старательно отдал честь. Он мог не обратить внимания, если у подчиненного не туго затянут ремень. Но, обнаружив нерадивое отношение к технике, он выходил из себя, или, как шоферы говорили, заводился с пол-оборота. Виновник подвергался страшнейшему разносу. В эти минуты Петухов не скупился на выражения. Старшие начальники не раз одергивали и ругали капитана за невыдержанность, но он строптиво ни с кем не соглашался и заявлял только одно: «Я не за свои машины болею. За государственные. Пусть содержит технику как положено, так я его не только не стану ругать — целовать буду!»

Капитану все прощали — автомобили у него действительно содержались в образцовом порядке.

Зная характер Петухова, полковник готовился к неприятному разговору. Он, конечно, мог просто отдать приказ о переводе Паханова. Но это дела не решало. Миронову нужен был союзник. Петухов будет общаться с Пахановым постоянно — если его не направить должным образом, он может все испортить.

Чтобы легче было уломать Петухова, командир попросил зайти и подполковника Ветлугина. У Миронова с Ветлугиным за три года совместной работы установились отличные отношения. Они прекрасно понимали друг друга. Командир и замполит, как добрые соавторы, творили одно дело, не считаясь, где твое, где мое. Делили поровну удачи и огорчения. Кроме общих мероприятий, которые проводились по плану работы полка, командир и замполит имели подшефные подразделения. Полковник выкраивал больше времени для батальонов, а подполковник старался лишний раз побывать в спецподразделениях. И Миронов, и Ветлугин держали на особом учете по нескольку наиболее трудных и недисциплинированных солдат.

Капитан Петухов четко доложил о прибытии. Полковник пригласил его сесть. Петухов присел на край стула.

— Мы намереваемся поручить вам, товарищ капитан, одно очень важное, я бы даже сказал, государственное дело, — начал полковник.

Петухов насторожился — если так деликатно начинают, значит, собираются гонять машины или, что хуже, выселить роту из автопарка.

— Есть в полку один солдат, — продолжал Миронов. — У него плохо сложилась жизнь. Искалечился духовно. Мы должны ему помочь — дать специальность, чтобы, возвратясь из армии, он мог честно трудиться. Перевоспитывать его будет нелегко. В нем двадцать лет откладывались убеждения преступного мира. — Полковник решил сыграть на самолюбии капитана: — Мы посоветовались с замполитом и считаем, такая задача по плечу только вам, товарищ Петухов.

Однако Петухов пропустил мимо ушей лестные слова, напрямую спросил:

— Это вы про того, который у Лободы?

— Да, я говорю о рядовом Паханове. Лейтенант Лобода — офицер молодой, неопытный.

— И не думайте, товарищ полковник! — вдруг заершился Петухов. — Чтоб такого человека ко мне в роту? Да вы лучше меня с должности снимайте! Вы разве шоферов не знаете? Я с этими едва справляюсь — только уголовника мне еще не хватало.

— Напрасно вы так говорите, у вас хорошая рота, отличные, работящие солдаты.

Ветлугин сказал:

— Командир вам говорил о государственном подходе к делу, а вы с ротных позиций...

— Я все понимаю, товарищ подполковник, — ершился Петухов. — Но когда этот жулик натворит чего-нибудь, по шее мне надают, и государство будет ни при чем.

— Правильно! — согласился замполит. — Накажут вас, потому что это дело поручается вам персонально.

— Мне кажется, такие дела нужно прокурору поручать.

— Ну, хорошо, давайте рассуждать по-вашему, — невозмутимо согласился замполит. — Отдаем Паханова под суд. Сидит он. Выходит на волю, и в стране становится одним преступником больше. Озлобленный и выброшенный из общества, он всю жизнь будет ходить по задворкам и приносить вред честным людям. А если мы его перевоспитаем, то на одного строителя коммунизма станет больше. Что же, по-вашему, лучше, товарищ капитан: дать стране преступника или хорошего человека?

— Конечно, лучше хорошего человека, — согласился Петухов. — Только в мою роту его не надо. Я тоже за государственное дело болею.

— Неужели у вас такая слабая рота, что один человек может свести на нет ее боеспособность? — спросил Ветлугин.

Капитан молчал.

— В общем, я понял так, — вмешался полковник, — вы просто не хотите повозиться с человеком. Избегаете лишних хлопот.

— Что я должен сделать? — помолчав, спросил Петухов с видом человека, оставшегося при своем мнении, но вынужденного согласиться.

— Вот это деловой разговор! — похвалил замполит, будто не замечая настроения капитана.

— Прежде всего, — сказал Миронов, — вы должны понять Паханова. Он парень невыдержанный, болезненно воспринимает любые ограничения. Всю жизнь он никому не доверял и ему никто не верил. А вы поверьте. Надо, чтобы он убедился в вашей доброжелательности. Помогите ему изучить автомобиль и стать шофером — это вам ближайшая задача. Постарайтесь обращаться с ним ровно. Если захотите ему что-нибудь поручить — прикажите просто: «Паханов, сделай то-то». И он сделает. В общем, подход к Паханову кое в чем требуется особый, индивидуальный. Но это вполне допустимо, потому что сам Паханов — несомненное отклонение от нормального советского молодого человека, на которого рассчитан устав.

— Мы будем помогать вам, — добавил замполит, — и командир, и я. Комсомольцев нацелим. Коммунистам задание дадим. Не бойтесь, навалимся всем коллективом.

Когда Петухов ушел, Миронов сказал:

— За таким воспитателем нужен глаз, как и за воспитуемым.

— Ничего, Алексей Николаевич, я за ним тоже буду присматривать.

Командир и заместитель разошлись не прощаясь — им в течение дня предстояло встретиться еще много раз.

11

Автомобили стояли рядами. Над каждым висела табличка с фамилией шофера. Это не были, конечно, полированные экспрессы, но все равно, когда Паханов проходил мимо их железного строя, сердце его начинало биться чаще. Ему нравились машины. Он ждал, когда сядет за руль и сам поведет автомобиль. Начал он с занятий в техническом классе. Здесь повсюду — на стеллажах, на стенах, на железных подставках — выставлены детали. Посредине комнаты — рама с кабиной. Если все собрать, получился бы полный грузовик ГАЗ-63. Только ехать он не смог бы, многие детали распилены вдоль и поперек, чтобы видеть их внутренности.

Жорка больше занимался самостоятельно. Читал учебник и разбирал схемы. К нему подходили солдаты и сержанты из его взвода, пытались помочь, но Жорка встречал их хмуро, и они уходили.

Полковник Миронов и подполковник Ветлутин, бывая в автороте, спрашивали о Паханове, постоянно заботились, чтобы солдаты, коллектив на него влияли.

— К нему не подступишься, — жаловался секретарь комсомольской организации сержант Клименко, плечистый чернобровый украинец. — Как бирюк, говорить даже не хочет.

Полковник Миронов советовал:

— Дело нелегкое, но подход к рядовому Паханову найти нужно. Дайте поручение толковому, вдумчивому комсомольцу добиться расположения у этого тяжелого человека, постараться завести с ним дружбу. Ничего зазорного в этом нет. Цель очень благородная. Доктор, чтобы помочь человеку, иногда копается в отвратительных язвах. Паханов тоже по-своему больной, и нужно покопаться в его психологии. Он сам потом скажет спасибо.

Следуя советам старших, Клименко однажды зазвал в канцелярию рядового Гнатюка и таинственно, понизив голос, дал ему особое поручение по сближению с Пахановым.

Гнатюк — здоровенный, но флегматичный парень — спросил:

— Що ж ты мене у стукачи пидставляешь? Или как?

— Вот чудак, ни в какие стукачи я тебя не ставлю. Ты должен с ним подружиться.

— А на що мени таке добро? У мене друг е — Микола Крахмалев.

— Да пойми ты — это комсомольское поручение!

— Щос я таких поручений не чув!

— Новый метод работы. Особый случай.

— Ну добре — спытаю.

В ближайший же вечер Гнатюк нашел Паханова в ленинской комнате, где Жорка, сидя в углу, читал учебник для шофера. Подошел к нему с одной, потом с другой стороны, Паханов не обращал внимания.

— И чего ты сидишь усе один да один. Як коршун на столбу у поле. Давай гуртуйся до коллективу.

Жорка от неожиданности вздрогнул. Потом, поняв смысл слов, повернулся к Гнатюку спиной и уткнулся в книгу. Обиженный Гнатюк засопел и, подступив к Жорке еще ближе, спросил:

— Чего ж ты крутысси? Я к тоби с помощью, а ты вид мене мурло в сторону.

Жорка встал и послал Гнатюка вместе с его помощью так далеко, что тот только оторопело поморгал белесыми ресницами. Паханов ушел в спальную комнату.

При следующем посещении командира сержант Клименко рассказал ему о неудавшейся попытке. Миронов расхохотался, но, отсмеявшись, вернулся к разговору.

— Надо это делать тоньше, естественнее. Нужно подобрать такого человека, которому Паханов симпатизирует.

— Да он ни с кем не разговаривает, товарищ полковник! А станешь понастойчивее — обругает. У него только и услышишь: «Мотай по холодку».

— Уж в такой среде он жил. А где сейчас Паханов?

— Где-то здесь, в роте.

Полковник и Клименко пошли по расположению роты. В помещении Паханова не было. Они вышли во двор. Вечер был теплый и темный. В эту пору, до восхода луны, всегда темно.

Из курилки, обсаженной молодыми деревцами, доносилась песня. Под аккомпанемент гитары голос, похожий на голос Марка Бернеса, выводил:

Был я ранен, и капля за каплей
Кровь горячая стыла в снегу,
Медсестра, дорогая Анюта,
Прошептала: «Сейчас помогу».

Миронов подошел ближе. Сквозь ветки был виден тесный кружок солдат. Вспыхивали яркие угольки папирос. Паханова здесь не было. Но вдруг он увидел темный силуэт человека по ту сторону курилки. Это был Жорка. Он стоял за деревьями и тоже слушал песню.

— Видишь? — спросил полковник секретаря, кивнув в сторону Паханова.

— Вижу.

— Нравится, — задумчиво сказал Миронов. — Кто поет?

— Старшина Озеров.

— А, из ремонтной мастерской? Заведующий складом запчастей?

— Так точно.

— Скажи пожалуйста, никогда бы не подумал, что он петь умеет. И хорошо поет.

В этот вечер Миронов вызвал Озерова в штаб и долго с ним беседовал о Паханове. Не только рассказывал о нем, но и советовался. Озеров — коммунист, опытный и добросовестный человек.

Старшина Озеров был ветераном. Он прошел с полком всю войну и потом переезжал с места на место, куда бы часть ни передислоцировали. Даже в Каракумы поехал без колебания. Коренастый крепыш. Лицо коричневое от загара, волосы темные, с белесой опалиной от солнца. Серьезный, степенный человек.

Он пользовался благосклонностью у местных невест, но почему-то не женился. Квартиры в городе не имел. Жил в пристройке рядом с ротными кладовыми. Была у него там чисто выбеленная, скромно обставленная собственная комната. На стене висела гитара. Озеров потерял во время войны родных и поэтому всем существом своим привязался к солдатам. Они приходили и уходили, а Озеров оставался в полку.

За двадцать лет службы у него накопилось много друзей, он с ними регулярно переписывался, ездил к ним в отпуск. Некоторые из солдат стали председателями колхозов, директорами фабрик, звали к себе трудолюбивого и честного старшину. Озеров неизменно отказывался. Вечерами, после работы, он частенько брал гитару и приходил в зеленую курилку автороты — ближайшую к его жилью. Да и по работе, как ремонтник и заведующий складом, он больше связан с шоферами. Здесь в курилке негромким приятным голосом с одесским акцентом пел ребятам фронтовые и современные лирические песни.

12

В кабинет Миронова влетел Петухов. Он едва сдерживал возбуждение. Выпалил:

— Я же говорил, ничего из этого не получится!

— Вы о чем?

— О Паханове! Аварию сделал. ЧП роте принес.

— Расскажите по порядку.

— Какой уж тут порядок?! Сел самовольно в машину! Завел ее и — прямо в забор. Свалил забор и въехал в соседний парк, к артиллеристам.

— Где он сейчас?

— На гауптвахте! Влепил ему трое суток за это. Заберите его от меня, товарищ полковник! Нельзя его около техники держать.

— Ну-ну. Остыньте. Первая трудность — и уже растерялись. Паханов останется у вас. Другой автороты нет. А его обязательно нужно сделать шофером. Задача остается прежней.

Полковник в этот день собирался проверить караул. Он не стал вызывать Паханова. Зашел к нему в камеру во время проверки.

К немалому удивлению Миронова, Жорка встретил его радостной улыбкой. Первый раз командир видел такое веселое лицо у Жорки.

— Получилось, товарищ полковник! — весело сообщил Паханов. — Сам поехал. И завел, и скорость включил, всё — сам. Только править не сумел. Пока соображал, что делать, она, проклятая, прямо на забор наехала.

Полковник невольно рассмеялся. Наивность Жорки была так чиста и непосредственна, что у Миронова отпало желание ругать или упрекать его.

— Значит, получилось? — переспросил он.

— Ага!

— Если ты будешь так тренироваться и дальше, в автороте ни заборов, ни машин не останется.

— Я дувал сам сделаю, товарищ полковник. Пусть он не шумит, — сказал Жорка, имея в виду Петухова.

— Капитан просил убрать тебя из роты.

Паханов помрачнел:

— Я все исполнял, что он приказывал. Трое суток отсижу. Чего еще надо?

— Капитан хочет, чтобы в роте был порядок. Если каждый солдат будет по своему желанию гонять и бить машины, полк станет небоеспособным. Вот ты машину из строя вывел, а на ней должны снаряды везти в случае тревоги.

— Машина исправная. Только помыть, — вздохнув, сказал Жорка. — Не переводите меня из автороты, товарищ полковник. Больше такого не будет — слово даю.

Помня о том, что повседневно работать с Пахановым приходится Петухову, и желая поддержать его авторитет, полковник сказал:

— Я попрошу капитана, чтобы он не настаивал на переводе. Но учти, это в последний раз. Если Петухов мне на тебя пожалуется, больше заступаться не буду. И тогда прощай туристские экспрессы. Шофером не станешь.

После того как Паханов отсидел трое суток, командир роты приказал ему восстановить забор. Жорка неделю месил глину, делал кирпич-сырец и выкладывал стену. Шоферы подшучивали над ним:

— В другой раз на аккумуляторную правь, ее, давно перестраивать нужно.

И самым удивительным было то, что Жорка на шутки не обижался. Он смеялся вместе с солдатами и даже отвечал им в таком же веселом тоне:

— Другой раз на склад запчастей наеду. Готовьтесь хватать кому что нужно.

Вечером старшина Озеров пел под гитару свои задушевные песенки. Увидев Паханова в сторонке, сверхсрочник позвал:

— Жора, иди садись.

Если бы позвал кто-нибудь другой, Паханов не пошел бы. А Озеров ему нравился. Старшина потеснил соседей, усадил Жорку рядом с собой и, не обращая больше на него внимания, продолжал песню:

Помню косы, помню майку,
Помню смуглый цвет лица,
Помню, как мы расставались,
От начала до конца.

Жорка сидел в тесном солдатском кругу. Курил. Каждый думал о любимой девушке. И Жорка тоже вспомнил свою любовь — бедовую Нинку Чемоданову.

Однажды, когда Паханов проходил мимо склада, его окликнул старшина Озеров:

— Жора, зайди на минуту.

Паханов зашел. В складе было прохладно, пахло машинным маслом, вдоль стен на стеллажах аккуратными штабельками лежали запчасти.

— Помоги мне задние мосты в тот угол переставить. Тяжелые, черти...

Паханов помог. Потом вместе мыли руки. Сели покурить. Старшина был ненавязчив. Он ни о чем не спрашивал, не поучал. Жорка сам задавал вопросы приглянувшемуся сверхсрочнику, причем, как всегда, говорил «ты». Уж так сложилась Жоркина жизнь, не приучила его говорить «вы».

— Воевал? — спросил Паханов, имея в виду две полоски лент на груди старшины.

— Было дело.

— Интересно. Убьешь человека на фронте — орден дадут. Убьешь в мирное время — высшую меру получишь.

— Если человека убьешь и на фронте — расстреляют. Награды дают за истребление врагов.

— А какие они, враги?

Старшина нахмурил брови, глубже затянулся папироской. Лицо его сделалось суровым.

— Враги, говоришь? Жил я до войны под Киевом, в колхозе. Женился. Дом построил. Была у меня дочка Галя. Шустрая лопотушка. Утром заберется ко мне в постель, сядет верхом и давай погонять: «Но, лошадка!» Жена Маруся — добрая дивчина. Все было хорошо... А потом — Гитлер напал, — хриплым шепотом продолжал старшина. — Сроду столько горя люди не видели. До нашей деревни дошел... Сколько там крови неповинной пролилось... Молодых стали угонять в Германию... Пришли и за моей Марусей... Дочка Галочка кинулась к матери. Обхватила ее ноги... Криком кричала... Не пускала... Маленькая, а поняла, что... беда матери грозит... А он... зверь этот... схватил... доченьку за ноги — да головой об угол. — Лицо старшины побелело. Его била мелкая дрожь, папироса жгла пальцы, но он не замечал этого. — Узнал я от матери. Она все видела своими глазами... А скажи, — дрогнул его голос, — такое можно видеть? Клятву я дал тогда — ни одного фашиста в живых не оставить! Не мне, так кому-то другому каждый из них принес несчастье.

Старшина замолчал, дрожащими пальцами разминая новую папиросу. Молчал и Паханов, пораженный услышанным.

— Вот так, брат, — тяжело вздохнул Озеров и направился в дальний угол перебирать запчасти.

Жорка пошел в роту. Рассказ старшины просто обжег его сердце. Если бы случилось такое с ним, он их зубами рвал бы...

А вечером Паханов сам подошел к Озерову в курилке, когда тот пришел с гитарой, и сел рядом. Слушал песни старшины и думал — только он один знает, почему у Озерова все песни получаются грустные.

Паханов в автомобильной роте прижился.

Капитан Петухов, спокойно поразмыслив, понял, что от него хочет командование полка. К тому же он знал, что Ветлугин и Миронов тоже не выпускают его подопечного из виду. Если же полковнику случалось встретиться где-либо со строем автороты, на разводе или по пути в столовую, Миронов непременно отыскивал глазами в строю Паханова и, встретив его взгляд, будто напоминал ему: «Держись, Жора!»

Сближение Паханова со старшиной Озеровым полковник очень одобрил. Секретарь комсомольской организации Клименко, следуя указаниям замполита, строго следил за тем, чтобы Паханов регулярно посещал политические занятия, беседы и информации. Сначала Жорка зевал на этих занятиях. Все ему было непонятным и ненужным. Но постепенно втянулся. Его стали интересовать победы наших спортсменов. Увидев в учебных кинофильмах действие атомных бомб, Жорка заволновался: что же делают люди для того, чтобы эти бомбы вдруг не начали падать им на голову?

Так Паханов дослужил год, в конце которого ему предстояло сдать экзамен на права водителя.

В день, когда был назначен экзамен в Госавтоинспекции, Паханов очень волновался. Он надел парадный мундир, начистил сапоги. Старался выглядеть независимым. Но суетливость, ненужные движения выдавали его.

— Не волнуйся. Ты же все знаешь! — подбадривал сержант Клименко.

Паханов доверчиво смотрел на него, но успокоиться не мог. Наконец он не выдержал, пошел на склад к Озерову. Старшина, как всегда, что-то перекладывал, протирал, записывал. Паханов нерешительно остановился на пороге.

— Чего ты, Жора?

— Слушай, сходи со мной в это ГАИ.

Старшина знал, что Паханов должен сдавать экзамены, об этом был разговор накануне.

— Как живая шпаргалка? — пошутил Озеров.

— Не в этом дело, — сказал Жорка. — Непривычно мне как-то с ними одному. Не по себе.

— Ты про кого?

— Ну, про милицию...

Поняв, в чем дело, старшина вымыл руки, переоделся и, весело взглянув на Жорку, сказал:

— Идем.

В помещении автоинспекции на скамейке около большой двери, ожидая очереди, сидели экзаменуемые.

Когда вызвали Паханова, с ним зашел и Озеров. Старшина был знаком в городке с очень многими. Знал, конечно, и милицию. Он подошел к лейтенанту, сидевшему за столом, отдал честь и заговорил с ним о чем-то легко и свободно.

Жорка озирался, постепенно успокаиваясь. Здесь был такой же класс, как в автороте, только деталей поменьше — самое необходимое. В центре комнаты стоял макет города со всеми хитросплетениями улиц и перекрестков, которые должен преодолевать шофер.

— Бери билет, солдат! — громко сказал лейтенант.

Жора выбрал белый квадратик и быстро прочитал вопросы.

— Можешь подойти к стендам и деталям!

У Паханова все внутри дрожало. С трудом собрал мысли. А найдя нужные узлы, вдруг почувствовал себя спокойнее. И вопросы оказались знакомыми. Пока готовился к ответу, слышал, как Озеров что-то быстро-быстро говорит лейтенанту, а тот однословно рокочет:

— Понятно!.. Понятно!..

Жорка отвечал хорошо. Только голос был незнакомо глухим.

Лейтенант дружелюбно хлопнул его по плечу. А у Жорки перехватило дыхание от испуга.

— Чего же ты, хлопчик, тушуешься?! Все знаешь хорошо! Ставлю тебе «четыре». Ну-ка, давай теперь по правилам уличного движения.

На обратном пути Жорка, расстегнув крючки на вороте, коротко спросил Озерова:

— Зайдем выпьем?

— Газировочки?

— Да нет. В честь сдачи. Обмыть надо. Старшина покачал головой, и Жорка насупился. Надолго замолчал. Обиделся.

Но Озеров сказал:

— Приходи вечерком ко мне на квартиру. Посидим за чаем. Культурно.

И Жорка просиял.

Паханов украдкой любовался красной книжечкой, которая состояла из двух обложек, недаром водители ее называют «корочки». Жорка смотрел на свою фотографию, на узорчатую бумагу — и чувство гордости распирало его. Как-никак, а это был первый в его жизни не липовый — заработанный документ. И не просто документ — профессия!

При очередном разговоре с полковником Мироновым командир автороты сказал:

— Все же я боюсь доверить Паханову машину. Мутный он для меня. Не вижу его мыслей.

— А вы закрепите за ним строевую, — посоветовал Миронов.

— Что вы, товарищ полковник, сразу новую машину давать! — возразил капитан.

— Да-да, нужно посадить именно на строевую, — подтвердил командир полка и посмотрел на капитана: неужели не понимает?

Лицо Петухова вдруг посветлело, он заулыбался.

— Я вас понял, — весело сказал капитан. — Все понял. Строевая машина стоит себе под навесом. Выходит только по тревоге, вместе с остальными. Всегда или в колонне, или в парке, одиночкой строевые машины не ходят.

...Жорка обошел грузовик и остановился зачарованный. Машина новая. Краска зеркально блестела. Покрышки неезженые — весь узор на них четкий, еще даже не запачканный. Передние и боковые стекла закрыты плотной бумагой, чтобы не выгорала внутренняя обшивка кабины от сильного южного солнца.

Капитан Петухов разъяснял:

— По тревоге вы подгоняете машину к складу боеприпасов. Двигаться будете вот за этой — двадцать пятой. Сегодня пройдете по дороге, которая ведет к складу. Посмотрите ее, изучите подъезды.

Капитан ушел. Паханов залез в кабину. В кабине было прохладно и сумеречно, пахло новым дерматином. Он был счастлив.

Дальше
Место для рекламы