Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

13

Однажды ночью в казармах задребезжали звонки, загорелись красные лампочки. Тревога. Сотня парней одновременно вскакивает с постелей, торопливо одевается. Разбирает оружие и бежит по своим местам. И все это в полном молчании. Лишь изредка звучат короткие команды сержантов. И в Жорке шевельнулось чувство, похожее на гордость, — как же, и он участник этого продуманного порядка!

В парке гудели моторы. Автомобили осторожно, чтобы не зацепить друг друга, выбирались за ворота. Паханов зорко следил за соседом. Когда из-под навеса выехал 25-й, Жорка включил скорость и потихоньку дал газ. Машина послушно двинулась с места. Паханов вел ее с гулко бьющимся сердцем. Новый мотор мурлыкал ровно и мягко.

Около склада было шумно. Ящики со снарядами выплывали по громыхающей ленте из утробы подвала и, подхваченные солдатами погрузочной команды, съезжали в кузова машин.

Жоркин грузовик скрипел новыми рессорами и заметно проседал под тяжестью. Жорке стало жаль машину, он утешал ее: «Ничего не поделаешь, брат, — тревога».

На марше думать было некогда. Машину обволакивала густая завеса пыли. Впереди идущая 25-я то исчезала в пылевом облаке, то борт ее неожиданно обнаруживался перед самым радиатором, и тогда Жорку обдавало холодным потом. Он, проклиная пыль, всматривался в ее густые космы так, что кололо веки.

К рассвету полк вышел в назначенный район. Нужно было маскироваться. Шоферы взялись за лопаты. Ох, нелегко выкопать котлован для такой махины! Спешили. Жорка, не привыкший к такой тяжелой работе, через час набил на руках кровавые мозоли. Но все рыли — и он рыл, скрипя от боли зубами.

К нему подошел Озеров.

— Перекури, Жора.

Паханов размазал по лицу пыль и пот, сел на подножку рядом со старшиной. Когда Жорка трясущимися пальцами брал папиросу, Озеров увидел, во что превратились его руки.

— Ты покури, а я покидаю.

— Не надо, — возразил Жорка.

— Размяться хочу. Затек весь, пока ехали.

Старшина взял лопату и неторопливо, размеренно стал кидать землю из котлована.

«Бои» шли где-то впереди. Там, в вихре атак, ударов «атомных бомб», в смертоносных дождях радиации, командир полка руководил «боем». За все учения полковник Миронов побывал в тылах один раз и заехал в автороту на несколько минут. Поговорив о делах, Миронов спросил капитана Петухова:

— Как Паханов?

— Держится. Укрытие вырыл. Из сил выбился, но вырыл. Озеров ему помогал.

— Хорошо. Вы Паханова обязательно поощрите. Нужно постепенно закреплять то, чего он добился. Поощрения, товарищ Петухов, очень сильный фактор: они не только отмечают сделанное, но и стимулируют на будущее. На хорошее подталкивают, от плохого удерживают.

Миронов, увидев Паханова, подозвал его к себе:

— Как, Жора?

— Ничего.

— Командир роты тобой доволен.

Жорка нахмурился. Не было такого в жизни — никогда его не хвалили!

— Ну, воюй, — тепло сказал Миронов. — Желаю тебе успеха. — И уехал.

А после учений, делая разбор действий роты, Петухов отметил многих. Неожиданно для Жорки он назвал и его фамилию, приказал выйти из строя.

— За умелые действия на учениях объявляю вам, товарищ Паханов, благодарность!

Жорка негромко, стесняясь своего голоса, ответил:

— Служу Советскому Союзу. — И встал в строй.

Похвала командира была приятна. Но в нем тут же зародилось сомнение: «А за что мне благодарность?

Я ничего особенного не сделал».

Вечером Озеров ему весело сказал:

— Поздравляю, ты, говорят, отличился.

Жорка хмуро ответил:

— Другие не меньше работали.

— Э, браток! Значит, ты не понял, — пожурил Озеров. — Как же — не за что? Ты водитель молодой. За баранкой на такие учения выехал первый раз и вместе со «стариками» прошел без аварии, без остановки, без замечания. Как же тебя не поощрить? Нет, не сомневайся, тут полный порядок. По справедливости.

Паханов не отходил от своей машины — чистил, мыл, протирал, смазывал. Капитан и старшина роты не раз отмечали его старание и даже приводили в пример другим. Но настал день, когда Жорке надоело гладить свой грузовик. Петухов увидел: ходит Паханов скучный, охладел к машине. Командир роты, как ему было приказано, сообщил об этом Миронову. Полковник подробно расспросил обо всех мелочах в поведении Жорки и пришел к заключению:

— Нужно переводить Паханова на транспортную машину.

Петухов не выдержал, запротестовал:

— Ну что вы, товарищ полковник! Разве можно его в одиночку пускать в рейс? Я за него отвечать не хочу. Сколько волка ни корми — он все в лес смотрит. Паханов только затаился, а в голове у него свое.

— То, что сейчас происходит с Пахановым, вполне естественно. Машина наскучила. Что делать? Если мы не найдем применения его энергии и не направим его стремления в нужную сторону, он их сам направит туда, куда ему заблагорассудится. — Полковник задумчиво постучал карандашом по столу и решительно добавил: — Нужно наращивать его занятость. Наращивать доверие. Обязательно посадите его на транспортную машину. Поручайте ответственные рейсы, сначала в паре со старослужащими, а потом и самостоятельные. — Заметив движение Петухова, который пытался что-то возразить, полковник повторил: — Да, и самостоятельные. Непременно научите его поступать честно наедине с собой. Настанет день, товарищ Петухов, мы уволим его из армии. Он должен уметь жить правильно сам, без нашей опеки.

Петухов выполнил приказ с большой неохотой. Но все было обставлено, как советовал Миронов. О новом назначении объявил на вечерней поверке, перед строем:

— Рядовой Паханов с завтрашнего дня переводится на самостоятельную работу!

Паханов принял старенький «ЗИЛ». Кабина его, по сравнению с прежней машиной, выглядела неказистой, здесь пахло устойчивым бензиновым перегаром. Сиденья и потолок были в масляных пятнах. Краска на крыльях и капоте от ежедневного мытья местами протерлась до рыжей грунтовки. Кузов расшатан и громыхал на выбоинах. Да, это не строевой недотрога, избавленный от лишних движений. Это был транспортный трудяга, которому день и ночь полагалось возить грузы: картошку и капусту в хранилища, одежду и ткани на склады, известку и кирпич на полковые стройки, свиней на бойню. В общем, все, что необходимо для повседневной жизни полка.

С этого дня Паханов всюду был желанным человеком — его ждали, его упрашивали сделать лишний рейс, его угощали хорошими папиросами, усаживали за стол, если приезжал к обеду. А кое-кто стремился перехватить и на пути, уговаривая продать шифер или доски, а то и предлагал пятерку или пол-литра за левый рейс.

Жорка работал честно, весь отдался своей новой работе. Она ему нравилась.

Однажды в парк пришел командир полка. К нему вызвали Паханова и еще двух шоферов. Рядом с полковником стоял Петухов. По его недовольному виду, по тому, что он молчал, Жорка понял — капитану очень не нравится поручение, которое дает шоферам полковник.

— Вы поедете в Ашхабад, — сказал Миронов. — Оттуда нужно привезти кабель, тележки для движущихся мишеней, рельсы, уголковое железо для оборудования стрельбища. Все это будет доставать и закупать майор Федоров. Ему придется иногда подолгу находиться в учреждениях, но без его разрешения чтобы никто из вас не отлучался. Смотрите, в городе большое движение — будьте осторожны. — Полковник, прищурив глаза, весело посмотрел на солдат, которые стояли рядом с Жоркой, и добавил: — И вообще там соблазнов много.

Но Жорка отлично понял, к кому относятся эти слова.

Утром колонна ушла в рейс. Путь предстоял далекий — километров триста. Из Ашхабада Федоров должен был позвонить вечером о прибытии и о том, как он начал выполнять порученное ему дело. Но телефонный звонок майора последовал гораздо раньше — в середине дня. Взволнованным голосом Федоров доложил:

— Паханов пропал.

— Как пропал? — спросил изумленный полковник.

— Я ехал на головной машине, он вел замыкающую. Я видел только одно: за ним гналась милиция, а он мчался куда-то в сторону от шоссе по полевой дороге.

— Что же он натворил?

— Не знаю.

— Справьтесь у милиционеров.

— Так они умчались за ним.

— Поезжайте в ГАИ, узнайте там.

— Я уже был. Ничего определенного не знают. Нашей машины среди задержанных нет.

— Обратитесь еще раз в ГАИ и доложите мне.

Миронов был расстроен и озадачен. «Неужели окажется, что прав капитан Петухов с его чрезмерной осторожностью?»

Вечером майор Федоров доложил: Паханова обнаружить не удалось, милиция о машине с его номером ничего не знает.

«Что-нибудь не так. Почему его ловила милиция? Если он собирался удрать, то сделал бы это потихоньку, без погони. И почему, собственно, за ним погнались? Кто знал, что он решил уехать? Нет, просто так он уехать не мог. Нужно проверить, может быть, записку оставил в тумбочке».

В полку о случившемся ничего не знали. Миронов позвонил в автороту.

— Слушаю, — ответил Петухов.

— Я насчет Паханова...

— Извините меня, товарищ полковник, — заторопился капитан. — Я напрасно противился. Паханову действительно можно доверять.

Полковник не понимал — иронизирует, что ли, Петухов?

— Вы о чем? — сердито спросил он.

— Я говорю, доверять можно, раз приехал самостоятельно из такого дальнего рейса.

— Не понимаю вас.

Капитан, видимо, тоже чего-то не понимал и поэтому умолк.

— О каком рейсе вы говорите? — спросил Миронов.

— В который вы его утром отправили. Сейчас моет машину.

— Кто моет?

— Паханов.

— Где?

— На мойке.

— Ничего не понимаю...

Трубка опять недоуменно помолчала, а потом нерешительно добавила:

— Вы хотели что-то спросить, товарищ полковник?

— Где Паханов?

— Я же говорю, моет машину.

— Вы сами его видели?

— Сам.

— Пошлите его ко мне. Немедленно.

— Есть.

Жорка вошел в кабинет командира с опущенной головой. Встал у двери.

— Что случилось? — сурово спросил полковник. Жорка пожал плечами. — Что ты натворил, я спрашиваю?

— Ничего, батя, я не сделал. Виноват... товарищ полковник... Они сами свист подняли. — Жорка помолчал и опять, виновато опустив голову, добавил: — Как они свистнули, во мне этот... Как вы его называли? Рефлекс... и сработал. Стал я уходить. А зачем, сам не знаю. Так уж я привык: милиция свистит, — значит, мне уходить надо. Когда увидел, что гонятся, тут меня совсем азарт взял. Не дамся — и все! Одним словом, ушел я от них. И домой вернулся. В Ашхабад не поехал — по номеру задержат.

— Почему же они тебе свистели? Может быть, правила нарушил?

— Нет. Ехал нормально.

— А когда удирал, никого не сбил?

— Нет, ушел чисто, — с улыбкой сказал Паханов.

— Нечего сказать — чисто! Ты же мог людей подавить.

— Мог бы.

— Опять на волосок от тюрьмы был.

Жорка вздохнул:

— Такой уж, видно, я непутевый.

— Ну, ладно. Иди отдыхай. Будем ждать, что о тебе официально сообщат. По номеру найдут, где машина прописана.

— Я правду сказал, другого ничего не было.

Полковник верил Жорке. Его даже развеселил этот случай с рефлексом. К тому же сегодня впервые Паханов назвал его батей. Он сделал это неумышленно, в сильном волнении. Значит, в сознании Жорки, в мыслях наедине, полковник существует для него уже как батя. И Миронов чувствовал — слово это Паханов не позаимствовал из Сенькиных писем, оно родилось самостоятельно в теплоте и доброжелательности их отношений.

Вернувшись из Ашхабада, майор Федоров доложил: он разыскал милиционера, который свистел. Постовой сообщил, что Жоркина машина никакого нарушения не сделала — просто у него хотели проверить путевку. Вскоре пришла и официальная бумага. В ней говорилось то же самое, но за побег предлагалось наказать водителя. Так у Жорки на талончике, вложенном в права, появился первый прокол.

Старшина Озеров шутил:

— Теперь ты, Жорка, с дыркой.

Вечером, когда, как обычно, сидели с гитарой в курилке, Озеров, которому Жорка однажды поведал о своей мечте стать водителем туристского экспресса, сказал:

— Учти, Жора, дырка маленькая, а беда большая. Не возьмут тебя с такой дыркой пассажиров возить. Да и вообще на автобусы берут только с первым или вторым классом. Надо бы тебе подготовиться и повысить классность. Получишь новые права, а старые, пробитые, сдашь. Будет полный порядок.

Приятели разошлись. Жорка, прежде чем уснуть, долго думал о словах Озерова. Чтобы получить второй класс, придется попотеть над учебниками. Но совет дельный — старшина ведь зря не скажет... На другой день он взял в библиотеке учебники и вечерами, после возвращения из рейса, начал готовиться.

Команда шоферов во главе с командиром автороты Петуховым должна была получить автомобили в Ташкенте, погрузить их на платформы, закрепить и сопровождать в пути. Когда Петухову по телефону сообщили о решении командира полка включить Паханова в команду, он взъерепенился. Кричал, что никуда не поедет, он не собирается подставлять шею из-за этого уголовника. Однако, поутихнув, даже не позвонил Миронову. Знал — бесполезно. Считая себя обреченным на взыскание, с тоской думал: «Везу волка в лес!»

Команда уехала.

Миронов, занятый множеством дел, все-таки часто вспоминал об уехавшем Жорке и с тревогой ждал, чем это кончится. Через неделю пришла телеграмма от Петухова: «Машины получили. Едем. Все в порядке». Теперь уже не беспокойство, а любопытство точило полковника. Что же там произошло? Как Жорка встретился с дружками, с Ниной?

Эшелон прибыл ночью. Ночью же его разгрузили и машины перегнали в парк. Миронову доложили только утром, и он поспешил в автороту — посмотреть на автомобили. Это был, конечно, предлог. Машины новые, с завода, что их смотреть? Полковнику не терпелось поговорить с Пахановым.

Первым, как и полагалось, Миронова встретил командир автороты Петухов. Отдал рапорт. Доложил о результатах командировки и повел полковника вдоль ряда новеньких грузовиков.

— Как вел себя Паханов? — спросил Миронов.

— Безукоризненно. Пил газированную воду.

— Отлучался?

— Один раз. С моего разрешения. Правда, я отпустил его на всю ночь.

— Ну?

— Вернулся утром. Трезвый. Серьезный. Не злой, не веселый, а именно серьезный.

— Ничего не рассказывал?

Петухов метнул в полковника косой взгляд:

— Он рассказывает только вам.

Миронов не остался в долгу:

— Между прочим, когда я был командиром роты, мои подчиненные на сторону свои душевные дела не носили.

Петухов молча проглотил упрек.

14

Второй год службы прошел у рядового Паханова ровнее. Он получил второй класс и повесил на гимнастерку синий значок с золотой каемкой.

Жорку приглашали на все открытые комсомольские собрания. Особенно ему нравились прения. Острая критика его просто поражала. Раздраконит кто-нибудь товарища, а в перерыве, глядишь, курят вместе и продолжают спорить.

— Я бы его после этого избил или навек врагом посчитал, — ухмылялся Жорка, — а они, смотри, папиросами друг друга угощают.

Однажды секретарь Клименко попросил Паханова остаться в ленинской комнате после собрания. Когда все разошлись, сержант сказал:

— Не пора ли тебе, Жора, подавать заявление?

Жорка поразился:

— Мне? В комсомол?

— Да, тебе.

— Кто же мне поверит?

— Мы поверим — товарищи по службе.

— А рекомендации?

— Я дам, Гнатюк даст, старшина Озеров.

— Разве Озеров комсомолец? Он же немолодой.

— Он коммунист, Жора.

Это было настоящим открытием: старшина Озеров — коммунист! Сейчас Жорка знал — коммунисты самые честные и порядочные люди. А если бы он узнал, что Озеров коммунист, в первый год службы, когда в голове его был полнейший сумбур, дружба между ними наверняка не склеилась бы.

— Ну как, будешь подавать заявление? Я помогу подготовиться.

Жорка молчал. Прошлое и настоящее вдруг встало в его памяти, закружилось, перепуталось, да так, что он не мог разглядеть в этом сумбуре свое будущее.

— Пока подожду.

— Почему?

— Рано.

— Не скромничай!

— Верно говорю. Подождать надо. Ты, Клименко, не торопись. Вдруг я комсомольский билет куда-нибудь в неподходящее место занесу? — задумчиво сказал Паханов.

— Да брось ты свое прошлое ворошить! — горячился секретарь. — С этим все кончено. Второй год в армии служишь. Посуди сам — может ли человек после хорошей бани, чистый, раскрасневшийся, в хрустящем новом белье вдруг полезть в грязь, болото смердящее?

— Может.

— Ну, знаешь, тогда это не человек, а падаль! — вскипел Клименко.

— Остынь, остынь. Ты сам бы полез, если нужно, — успокаивал его Паханов. — А если в этой грязи твой друг? Ты что, по бережку будешь бегать и чистое бельишко свое беречь?

— Я подам ему руку.

— А если руки не хватит?

— Ну тогда...

— Вот то-то. В общем, подожду.

Клименко еще не встречал в своей практике такого, чтобы человек отказывался идти в комсомол. Он проинформировал об этом подполковника Ветлугина. Замполит понимал, что серьезное отношение Паханова к вступлению в комсомол — уже само по себе положительно. Нужно за оставшееся время службы приложить максимум сил и расширить его политический кругозор, чтобы он непременно вышел победителем в той борьбе, на которую намекал, которая ждет его после демобилизации и возвращения на гражданку.

Жизнь летит стремительно... Однажды осенью полк выстроился на строевом плацу. Ввиду торжественного случая не пожалели даже драгоценной воды — плац был полит. Асфальт блестел, как глянцевая фотокарточка, от него веяло приятной свежестью. Жора стоит в шеренге увольняющихся «старичков». В руках у него новенький чемодан. На груди значки: второй класс шофера, ГТО, третий разряд по бегу.

Идет церемония прощания. На правом фланге алеет Боевое Знамя, и, сверкая трубами, то и дело играет оркестр туш: вручит командир грамоту — и тут же туш, а по строю полка плещут аплодисменты. Отблагодарив особо отличившихся, командир полка и замполит пошли вдоль шеренги отбывающих — пожимали руки, давали советы, дружески похлопывали по плечу. Около Паханова полковник Миронов остановился, долго держал его ладонь в своей. Смотрел на солдата с удовольствием — одним честным человеком стало больше. И военная форма ему идет! Грудь колесом, веселое лицо, доброжелательные глаза. Солдат как солдат!

— Зайдите, товарищ Паханов, ко мне после построения, — сказал командир и пошел дальше.

После торжественной церемонии солдаты группами потянулись к вокзалу. А Паханов зашел к Миронову в кабинет. Командир еще раз с удовольствием оглядел подтянутого солдата:

— Писать будешь?

— Чтобы вы мои письма еще кому читать дали? — засмеявшись, спросил Жорка. — Буду, обязательно. И если еще какой-нибудь вроде меня попадет, вы мне сообщите. Я ему от себя особо напишу.

— Я как раз думал, что бы тебе подарить на память? — Миронов достал из кармана авторучку. — Вот возьми. Она тебе будет напоминать о письмах. Потом он проводил Жорку до самых ворот. Держа под руку, вел его и говорил:

— Если тебе будет трудно, не забывай — у тебя здесь много друзей. Пиши или приезжай — мы всегда поможем.

— А если бы я на сверхсрочную попросился? — вдруг спросил Паханов.

— Возьмем с удовольствием, хоть сейчас.

— Я бы хотел быть вашим шофером. У меня ведь нет никого. Отец — так он и не отец, а так, сам по себе. Вы всю жизнь по разным местам кочуете, и я бы с вами ездил. Ну, а если война и в случае бомба или снаряд — собой заслонил бы. Одним словом, вы для меня, как и для Сеньки того, — батя. Уж вы не обижайтесь, а я в письмах вас так называть буду.

— Спасибо тебе, Жора, за добрые слова. В письмах зови, как считаешь нужным. А Семену ты напиши. Вы теперь вроде как побратимы.

Паханов даже остановился:

— Верно! Как это я раньше не дотумкал? Брат он мне. Настоящий брат по отцу. — И нежно добавил: — По тебе, батя.

Желая скрыть охватившее его волнение и боясь, как бы прощание не вылилось в слезливую сцену, Миронов заторопился:

— Ну ладно, Жора. Пойду. Дела. Нине привет передай. Будь здоров и пиши обязательно.

Полковник пошел к штабу, а Жорка смотрел и смотрел на родного и близкого человека, стараясь навсегда запечатлеть его в памяти.

У входа в штаб Миронову отдал честь Лобода. Командир взглянул на него и, видя, что взводный хочет о чем-то спросить, остановился.

— Я смотрел, как вы прощались с Пахановым, — сказал виновато Лобода. — Мне стыдно, что я не сумел найти подход к этому человеку. Я и сейчас не смог бы с ним справиться. Скажите, пожалуйста, как вам это удалось? Что вы с ним сделали?

— Я один тоже ничего не сделал бы. Работали все. Между прочим, и вы сыграли некоторую роль. Жорка отчасти назло вам стал человеком. Люди руководствуются в делах и поступках нормами поведения, которые считают правильными или выгодными.

Раньше у Паханова были одни взгляды, и он воровал. Теперь ему помогли избавиться от пороков, и он стал жить честно. — Полковник добро посмотрел на виноватое лицо лейтенанта и добавил: — А вы не отчаивайтесь. Человек всю жизнь подвергается процессу воспитания. Вы тоже. Этот случай для вас — наука. У вас еще все впереди. Вглядывайтесь в людей повнимательнее. Находите, какими идеями они руководствуются, а потом действуйте. Воспитывать — профессиональная обязанность офицера.

Полковник вошел в кабинет и, прежде чем переключиться на текущие дела, подумал: «Да, процесс воспитания происходит всюду и длится на протяжении всей жизни человека. Мы воспитываем. Нас воспитывают. И тех, кто воспитывает нас, тоже воспитывают. Все находится в сфере этого непрекращающегося процесса. И имя мудрому воспитателю, который держит всех в поле зрения, который бескорыстно открывает перед людьми законы жизни, имя этому воспитателю — партия».

...Уехали домой старослужащие. На смену им пришли молодые. На том же плацу, где недавно происходили проводы, в один из дней построили новобранцев.

Миронов и Ветлугин знакомились с пополнением. Они проходили вдоль строя, вглядывались в лица. Парни были хорошие — веселые, образованные, редко у кого меньше восьми классов. Многие с производства. Эти — народ надежный, трудностей не испугаются. И специальности хорошие подобрались, нужные для полка: есть слесари, электрики, инженеры. Миронов уже прикидывал: кого в ремонтники, кого в связисты, кого в автороту.

Добро и весело поглядывал Миронов на своих подчиненных. Знал — есть у некоторых и такие черты, которые в анкете не пишутся и в беседах не высказываются: лентяй, нечист на руку, подхалим, зазнайка, жадина, врун, пьяница. Все это предстояло выявить: человек далеко прячет свои пороки. За два года эту шелуху нужно с них счистить.

Ох, нелегко это обходится офицерам! У многих прибавится седины. Но зато уйдет на гражданку — на стройки, в колхозы, в институты — новый отряд крепких, здоровых людей, таких, какие нужны для строительства коммунизма.

15

История Жорки Паханова не кончилась.

В ноябре Миронова вызвали на сборы в Ташкент. Он приехал утром. Город уже проснулся — люди спешили на работу. Полковник не стал брать такси, не сел на троллейбус — пошел пешком. Для тех, кто живет в большом городе, окружающая красота и благоустроенность примелькались. А Миронову после пустыни, песчаных бурь и лысого пыльного городка было приятно пройтись по красивым улицам.

Стояла осень. Деревья пожелтели. Золотистые листья усыпали тротуар. Листья были чистые, целенькие и выглядели не мусором, а украшением, в которое нарядилась на прощание осень. Весь город будто в дорогой золоченой раме. Большие, красиво отделанные дома. Прозрачные витрины. Огромные клумбы с алыми, словно из красного бархата, каннами. Бесшумно скользят по гладкому асфальту автомобили.

Полковник смотрел на прохожих и думал: «А все ли они знают, как эту красоту и покой оберегают солдаты? В жарких Каракумах, на Памире, где не хватает воздуха, на Севере, где на ледяном ветру матроса окатывает холодная как смерть волна? Вспоминают ли о нас, солдатах, эти счастливые люди? Солдату немного нужно — чтоб помнили...»

Мысли полковника прервал резкий визг тормозов. Огромный автобус остановился с ходу, спрессовав пассажиров. А в следующий миг открылась дверца водителя, из нее выпрыгнул парень в клетчатой ковбойке, заорал на всю улицу:

— Батя!

Парень стиснул в сильных ручищах Миронова.

Полковник не верил своим глазам — Жорка!

Миронов знал, что он живет в Ташкенте, но никак не ожидал с ним так встретиться. В автобусе еще кудахтали, как испуганные куры, пассажиры. А Жорка, отступив на шаг, любовался полковником и повторял:

— Батя!.. Дорогой...

Наконец он пришел в себя и стал спрашивать:

— Насовсем? Перевели? В Ташкенте служить будешь?

— Нет. Я в командировке.

— Ты обязательно должен побывать у меня в гостях!

В автобусе волновались. Вокруг собрались зеваки. А Жорка не обращал внимания. Миронов сказал:

— Езжай, Жора, потом встретимся и договоримся.

— Нет, батя, обещай, что придешь. Или я тебя никуда не отпущу. Этих всех вытряхну и повезу к себе. Я должен тебя с Ниной познакомить.

— Чего ты меня упрашиваешь? Я и сам приду.

— Сегодня в семь вечера, можешь?

— Могу.

— Считаю, договорились. Адрес у тебя есть?

— Есть.

— Доедешь до Асакинской, а там рядом. Найдешь?

— Да, найду. Езжай.

Жорка побежал. Впрыгнул в кабину.

Набирая скорость, машина покатила дальше.

16

Сборы начинались завтра. Полковник отвез чемодан в общежитие. Доложил о приезде и пошел гулять по городу. По пути он выполнил поручения жены — купил ей босоножки и лимоны. Ровно в семь часов пришел на квартиру Паханова. Его ждали. Жорка метался по комнате, наводил порядок. Увидев полковника, он поспешил к нему, обнял, встал с ним рядом и сказал Нине:

— Вот это наш командир! — И добавил, очевидно имея в виду свои рассказы: — Тот самый.

Миронов смотрел на Нину. Она была худенькая, чернявая, с очень живыми бойкими глазами. Бывают в школах такие девчонки — боевые, отчаянные, дружат только с мальчишками, за внешностью своей не очень следят, но зато имеют массу преимуществ перед своими тихими подругами. Они умеют лазить по деревьям, играют в футбол, участвуют в набегах на сады, спокойно смотрят, как мальчишки курят или дерутся, и вообще, им доверяются самые сокровенные мальчишечьи тайны. Нина была именно такой. Миронов ожидал встретить видавшую виды, тертую жизнью женщину. А перед ним стояла обыкновенная девчонка, даже не барышня.

— А это — моя Нинка, — сказал Паханов, представляя подругу.

Полковник пожал маленькую твердую руку.

Миронова повели к столу прямо с порога. Наблюдательный полковник отметил: хозяйка-то росла не в семье. Коньяк, шампанское, полный ассортимент консервов, какие только имелись в гастрономе, от сардин до частика в томате. Конфеты-подушечки и тяжелые плитки шоколада «Юбилейный». Чайная колбаса, будто нарубленная топором, и ненарезанная селедка.

Жорка разлил коньяк в граненые стаканы и вдохновенно сказал:

— Давайте выпьем!

Когда прошло первое возбуждение от радостной встречи, Жорка стал рассказывать по просьбе полковника, как сложилась его жизнь после армии.

— Приехал в Ташкент, гложет меня тоска — опять в полк хочу. Тебя вспоминаю, Озерова. Петуха нашего — так бы и побежал назад пешком. Начну дома рассказывать про свою службу, про людей — на меня косятся. Не верят. Мне даже кличку дали — Командир.

— Он о чем заговорит, все одними словами начинает: «мой командир», «наш командир» — вот его так и прозвали, — весело пояснила Нина.

— Хожу я так неделю. Деньги кончаются. Надо что-то думать. Как говорили нам на политзанятиях, экономика — главное. От нее все идет. Странные дела со мной творились. Надену хороший костюм бостоновый, был у меня еще до армии, хожу по городу, и будто мне опилок или волос за шиворот насыпали. Ну, просто не по себе! Ни думать, ни отдыхать не могу. Приду, переоденусь в свое выгоревшее «хб», сапоги, правда, хромовые надену — и сразу будто на свет родился. Так все и приложится к телу. И запах от меня приятный — солнцем, бензином, авторотой нашей пахнет. — Жорка опять шутливо заворчал на Нину: — А эта еще носом крутит: «Мне с тобой неловко». Я ей разъясняю: «Глупая, форма Советской Армии — самая почетная, наша армия всю Европу освободила». Да разве она поймет! С ней политзанятия с самого начала, с Первого съезда, одним словом, проводить нужно.

Нина сидела за столом, положив подбородок на руки, и не сводила глаз с Жорки — любовалась. Но в то же время полковник видел в ее глазах и иронию. Веселый характер, казалось, так и подмывал ее воскликнуть с подковыркой: «Ух, какой ты у меня образованный! Ужас!»

— Поступил я работать в автобусный парк. Работаю.

— Ты б хоть письма писал, Жора, — сказал Миронов укоризненно. — Может, и я что-нибудь подскажу в вашей новой жизни. Посоветую. Может, еще уедете отсюда? Или забыл голубые экспрессы? Южные города, пальмы и море?

— Нельзя с ней на море, батя, — стараясь быть серьезным, сказал Жорка. — Еще в полное доверие не вошла у меня.

В полночь они проводили полковника до такси. Было тепло. Лампочки светили мягким светом. Всю дорогу Жорка шутил над Ниной, а она смеялась — весело и озорно.

17

Через девять дней Миронов вернулся в полк. Множество дел скопилось у него. Самые разнообразные вопросы ждали решения — учебные, продовольственные, воспитательные, квартирные, технические, денежные, строительные, торговые и многие, многие другие.

А вечером в кабинет командира вошел молодой лейтенант... Он бессильно развел руками:

— Не могу больше. Все перепробовал — не поддается воспитанию. Все нервы из меня вымотал. Невозмутимый. Непробиваемый. Истукан какой-то.

— Что он собой представляет?

— Понять не могу. Дремучей религиозности человек. Фанатик.

— Приходите завтра с вашим фанатиком. Побеседуем. — Посмотрел на лейтенанта, подумал. — Вместе будем разбираться. — Полковник достал блокнот из кармана. — Как его фамилия?

— Ипполитов.

Миронов записал. В ту самую книжечку с потертой обложкой, где среди служебных записей и пометок, понятных только самому полковнику, на одной из страничек поблекшими теперь чернилами была когда-то вписана фамилия — Паханов.

Содержание
Место для рекламы