Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Большие учения

Тревога всегда налетает неожиданно. А эта была какая-то особенная. Сначала происходило все, как обычно: боевой клич мгновенно сдернул роту с постелей. Через несколько минут мы уже погрузили боеприпасы в свои «броники». Тут я увидел, что поднялся весь полк. Глаз у меня теперь наметанный. Значит, не очередная тренировка, тогда поднимают поротно. Увидел около штаба приезжих генералов, полковников и еще больше убедился: предстоит дело серьезное, большие учения или проверка московской комиссии. А может быть... война? Может быть, там, далеко на западе или на востоке, уже началось? Если это случится, нас поднимут точно так же. Тревога для солдата всегда одинакова: хоть в бой, хоть на учения. Вот сейчас при мне все необходимое, я готов немедленно вступить в бой.

Пока мы грузили боеприпасы в машины, командиры получали задачу. Только мы закончили, запыхавшиеся офицеры уже прибежали к своим подразделениям. Я не в первый раз любовался четкостью и продуманностью действий по тревоге. Все расписано: каждый солдат знает, что ему полагается взять, куда погрузить. Тяжело легли на дно бронетранспортера ящики боеприпасов, занял свое место прибежавший последним солдат — и все готово! И офицеры уже тут как тут!

Батальоны, роты, батареи, специальные подразделения, не медля ни секунды, трогаются к исходному пункту. Каждое подразделение пройдет этот пункт точно в установленное время, и на ходу сформируется колонна полка в несколько километров длиной, с необходимыми в условиях возможных ядерных ударов дистанциями и интервалами. Я уверен: и сегодня во мраке ночи все подразделения проделают это быстро и четко — мы не раз тренировались. Хорошо представляю, что происходит сейчас в темноте на огромном пространстве городка и прилегающей к нему территории. «Старики» все спокойны. Молодежь, глядя на нас, тоже не суетится. Но по глазам видно — ребята взволнованы. Климов крутится на своем сиденье, смотрит туда, сюда, ему все интересно. У Натанзона ярко горят от возбуждения черные глаза. Ракитин, как всегда, внешне спокоен и неповоротлив, но. я вижу — волнуется: вон как вцепился в оружие — даже пальцы побелели от напряжения!

На этот раз вывели наш полк не в пустыню, а в горы. Машины, напряженно рыча, долго продвигались вверх к перевалу. Дорога виляла по вырубленной в склоне горы ступеньке. Справа поднимались каменные глыбы в отвесной стене, слева чернела пустота: одно неосторожное движение водителя — и от нашего «броника» гаек не соберешь!

К утру мы были уже на южных склонах хребта. Пока ехали, командир взвода объяснил обстановку:

— «Южные» стремятся преодолеть хребет Копет-Даг и перерезать железную дорогу. Наш полк получил задачу — совершить марш, перейти к обороне на южных скатах и не допустить выхода «противника» к перевалам. Конкретные задачи получим на месте. Капитан Узлов в отпуске. Я буду командовать четвертой ротой. Вместо себя командиром взвода назначаю младшего сержанта Веточкина.

— Эх! — воскликнул неожиданно Дыхнилкин.

Солдаты засмеялись. Улыбнулся и Жигалов.

— Почему вас удивляет такое назначение, товарищ Дыхнилкин?

— Я ничего, — замялся Семен, — пусть командует.

Жигалов объяснил вроде бы Дыхнилкину, но обращался ко всем:

— Младший сержант Веточкин — командир молодой, теоретическую подготовку получил хорошую, теперь ему надо набираться опыта.

Я представляю, в какой жар бросило сейчас Юрика Веточкина: шутка ли — командовать взводом!

После прибытия к месту назначения колонна распалась, роты быстро расползлись по укрытиям. Стояли горы как горы, покачивались на ветру кусты шиповника и колючки татарника; просто не верилось, что здесь, где-то между камнями в лощинах и впадинах, сотни бронетранспортеров, танков, автомобилей, пушек, минометов и множество людей. Никто не обнаруживал себя. Самолеты «противника» со свистом проносились над нами — они вели разведку.

Командир полка, а за ним и комбаты отдали боевые приказы, произошло быстрое перемещение подразделений из укрытий к местам обороны. Вот где пригодилась кроссовая подготовка и физическая закалка. Солдаты бежали по крутым склонам к назначенным для обороны участкам, перебегали быстро, пока не было самолетов «противника».

Через несколько минут в горах опять не стало видно ни души — стояли горы как горы, такие, какими они были многие века. Но разбирающийся в военном деле человек хорошо представляет, что теперь здесь высятся уже не те горы. Тут создан прочный узел обороны! Командир полка с помощью штаба оценил все, что здесь создала природа, влил в ущелья и выступы гор мощь полка — броню, артиллерию, людей, — и встало все это теперь на пути «врага» непреодолимой крепостью.

Я просто не представляю: неужели можно преодолеть такую оборону? В каждой лощине «противника» ждет сплошной ливень огня автоматов, пулеметов, орудий прямой наводки. Ну а тех, кому все же удастся прорваться через этот огненный шквал, в глубине поджидают танки: они растопчут и перестреляют их из пушек и пулеметов.

И главная сила, которая делает оборону неприступной, — мы, солдаты. Если бы привезли нас сюда сразу после призыва в армию, из эшелона, мы представляли бы собой толпу. А теперь мы вон какая мощь!

На учениях особенно наглядно я вижу, как много мы получили в армии, как мудро и глубоко все продумано. Сидят сейчас в окопах автоматчики, артиллеристы, танкисты, каждый из них отработал десятки упражнений на стрельбище, умеет стрелять по любым целям днем и ночью. Ничто не ускользнет от их внимательных, цепких глаз! Никакая хитрость врага не обманет! Никакой огонь бомбежки, отравляющие вещества их не выбьют из занятой обороны! Да, много, очень много получили мы знаний. Изучали по предметам, шли от простого к сложному. И вот здесь, в учебном бою, теперь применим все разом, в комплексе.

Наша рота получила особую задачу. Командир полка, предвидя возможную высадку воздушного десанта в тылу, приказал Жигалову организовать оборону перевала.

И вот мы едем на своих бронетранспортерах назад, опять вверх, к облакам!

С перевала открывается огромная панорама. Ясный, солнечный день. Я никогда не видел сразу такой большой кусок нашей планеты. Хребет Копет-Даг тянется как позвоночник огромного динозавра, с востока на запад. Боковые отроги, как ребра, скрытые землей, поросшей травой и кустарниками, отходят вправо и влево от главного хребта: одни — к границе с Ираном, другие — к пескам Каракумов. Вот на одном из поперечных хребтов, на одном из позвонков гигантской гряды, нам надлежит занять оборону, вести наблюдение и не допустить высадку десанта.

Мы застали здесь солдат не нашего полка. В петлицах у них эмблемы саперов.

Солдаты что-то строили из свежеошкуренных бревен и белых, недавно напиленных досок.

— Что будет? — спросил я одного из саперов.

— Потом увидите.

Я подошел к Шешене:

— Может быть, это «противник»?

— Нет. «Нейтральные» саперы. Они вышку строят для начальства.

— Вот что! Значит, десант будет обязательно, — сделал я вывод.

Шешеня кивнул:

— Точно. Не знаю, как «противник», а начальники нам хлопот наделают. Вы не забыли боевые листки?

— Взял.

— Давайте выпустим побыстрее первый. Напомните людям об особенностях действия в горах. Вот вам устав, почитайте сами. Вы, наверное, уже поняли одну важную особенность этого учения?

Я ничего не понял: учения как учения, только побольше масштабы, чем у тех, в которых довелось участвовать. Шешеня разъяснил:

— Обычно мы готовимся к учениям заранее, по всем линиям, партийные и комсомольские собрания проводим, мобилизуем людей. Теперь вышли неожиданно. Но это не значит, что не должно быть политического обеспечения и партийного влияния. Изменится только их форма. Вам и Кузнецову, передайте ему, персонально поручено напомнить солдатам вашего отделения об обязательствах, которые они брали в соревновании, и добиться их выполнения здесь, на учениях.

Юра Веточкин немного путался, отдавая приказы взводу. В обычных условиях он, наверное, чувствовал бы себя более уверенно, а тут вдруг особенности горной войны, да еще взводом поручили командовать!

Я попытался было подсказать, но Веточкин так глянул, что я тут же осекся. Даже обидно стало. Тоже мне полководец! Тебе же помочь хотел. Не хочешь — не надо, плавай самостоятельно.

После организации обороны младший сержант позвал:

— Кузнецов, Агеев, ко мне!

Мы подбежали. Он повел нас в сторонку, для всех, чтобы слышали, громко сказал:

— Пойдете в разведку!

Когда мы отошли за выступ скалы, Юра внимательно поглядел на нас, будто прикидывал, какое впечатление произведет то, что он собрался сказать. И действительно, сказал то, что и меня и Степана очень удивило:

— Вот что, старики, за поддержку вам спасибо. Помогли Дыхнилкина обломать — тоже благодарю, но теперь хватит, я уже не тот. Поэтому я тебя и остановил, Агеев, не обижайся. Какой из меня командир, если буду по подсказкам действовать? Не надо, я тактику хорошо изучил в сержантской школе. Справлюсь с взводом самостоятельно.

Веточкин глядел на нас улыбчиво и снисходительно. Я впервые видел его таким: взрослый, серьезный человек, он знает себе цену, умеет командовать и по-хорошему, по-товарищески просит не мешать.

— А в разведку вы действительно пойдете. Наш взвод на фланге. Надо посмотреть, где тут поблизости удобные площадки для приземления десанта. Я не думаю, что они будут прыгать прямо нам на голову и на эти вот скалы! Они сначала высадятся в сторонке. Вот вы и найдите на нашем фланге такие удобные места. Кузнецов — старший! Разведку закончить через час. Действуйте!

Степан приложил руку к каске:

— Есть!

Я молчал. Теперь я подчиненный, мне говорить со старшими не полагается.

Мы шли по скату горы, и оба думали не о полученной задаче, а о неожиданной перемене в Юре Веточкине. Собственно, почему она неожиданна? Потому что мы не подумали сами о тех изменениях, которые происходили и обязательно должны были случиться в характере Веточкина. Вот и показалось все это неожиданным.

Степан сказал:

— Молодец Юрка, хорошо нам врезал, тактично и доходчиво.

Я молчал. Какая-то обида все же царапала в груди. А на что, собственно, обижаться? Юрка пресек мою подсказку не грубо, одним взглядом, ничего оскорбительного не сказал. На себя надо мне обижаться, на свою недогадливость.

— Ну что, будем разведывать? — спросил Степан.

— Ты отвечал «Есть!», ты и командуй! — огрызнулся я.

— Хватит упрямиться. То взводному собирался подсказывать, а теперь старшему дозора в совете отказываешь.

У Степана было отличное настроение. Я еще немного покапризничал, потом сказал:

— Надо найти не только место возможной высадки, но и подступы к перевалу, которыми может воспользоваться «противник».

— Правильно, — одобрил Степан. — Слушай, а ты не зря в училище нацелился, котелок у тебя варит.

Мы повернули за выступ скалы и недалеко от поворота, в стороне от дороги, увидели хоть и покатый, но довольно ровный и большой луг.

— Вот сюда могут спрыгнуть, — сказал Степан. — Камней нет, не покалечатся при приземлении. Берем это место на заметку. Давай другие искать.

Мы прошли довольно далеко, но, кроме того плоскогорья, ничего не обнаружили. В горах было тихо и прохладно, не то что у нас внизу, на барханах. И солнце то же самое, и ближе к нему мы здесь на вершине Копет-Дага, а вот поди ж ты, не жжет, прямо ласкает. Ветерок свежий, запах от трав приятный.

— Вот бы здесь построить полковой городок — курорт! Зачем людей на жаре мучить? — сказал я Степану.

Он усмехнулся:

— Ну сказал бы ты это на первом году службы — ладно, а сейчас непростительно.

— Да?

— Чему же ты здесь на курорте научишься? Спустят тебя в случае чего в пустыню, ты и раскиснешь! А сейчас ты как штык, тебя хоть черту в пекло — все выдержишь.

Я не стал спорить. Мы вернулись к месту возможной высадки десанта. Вдруг мне пришло в голову очень простое и правильное, на мой взгляд, предположение:

— Слушай, Степан, если «противник» здесь высадится, то зачем же нам за поворотом, за той скалой, сидеть? Надо его отсюда в воздухе щелкать да и на земле не дать возможности собраться в группы.

— Правильно. Пойдем доложим побыстрее. Кто знает, когда этот десант свалится.

— Докладывай ты. Он в моих советах не нуждается.

Степан вдруг стал суровым:

— Ты брось эти штучки! Кончай свою амбицию. Одернул он тебя правильно. И вовремя. И все. Точка. Он больше не нуждается в наших подсказках. Но бой есть бой, тут мы обязаны все шевелить мозгами. И всякие личные обиды здесь ни к чему.

Мы доложили Веточкину результаты разведки и свое предложение. Юрик задумался. Он понимал: мы правы, но не мог сам без разрешения командира роты перевести взвод на новое место. Пошел поговорить с Жигаловым. Вскоре он вернулся. Жигалов тоже был с ним.

— Где вы обнаружили удобную площадку? — спросил с ходу лейтенант: у него, видно, была уйма дел.

— Там, за поворотом.

— Заводи, — сказал Жигалов водителю ближнего бронетранспортера. Нам бросил: — Садитесь. Поехали.

Жигалов осмотрел местность и, явно поддерживая Веточкина, сказал:

— Ваше решение правильное, надо сюда перевести весь взвод. Оборудуйте траншеи вот на этом и на том скате. Будем бить десант в воздухе и в момент приземления — самый опасный для них момент. Молодец, Веточкин, хорошо придумали!

Юрка выпячивал грудь, вытягивался, но и в мою сторону виновато поглядывал, так и говорил глазами: «Извини, что меня хвалят за твое предложение».

Взвод быстро перешел на новые позиции и начал окапываться. Я вырыл свой окоп. Написал и разрисовал боевой листок. Попросил разрешения у Веточкина сходить к замполиту показать свое творение.

Когда я пришел на прежнее место, там уже стояла готовая вышка с лестницей и перилами. Быстро сработали саперы. Их уже не было. Уехали. Только один солдат сметал в кучу стружки и щепки. На вышке теперь возились связисты — устанавливали ящички полевых телефонов.

Не успел я разыскать Шешеню, как произошли очень интересные события. Они так быстро и неожиданно последовали одно за другим, что я даже не успел убежать к своему взводу и находился все это время около вышки. Началось с того, что по дороге примчались пять легковых машин: одна сверкающая «Волга» и четыре газика. Из «Волги» вышел маршал. Он рослый, немного полноватый, но плотный, крепкий, виски белые, брови густые, взгляд спокойный, на груди много орденских планочек. Из газика вылез командующий — я его сразу узнал и вспомнил его рассказ. От других газиков шли незнакомые мне генералы.

Маршал не торопясь поднялся на вышку.

Вот повезло: хоть к концу службы увидел живого маршала! Все ребята будут мне завидовать!

Сверху раздался спокойный, солидный бас:

— Руководитель учений, доложите, какие вопросы будут отрабатываться здесь?

Это спросил маршал. К нему быстро подошел высокий, худой генерал и развернул карту. Карта забилась, зашелестела на ветру. Не успел генерал ее унять и приступить к докладу, как в небе загудели самолеты. Тяжелые машины плыли в воздухе медленно и гулом своим, казалось, заполняли весь мир. Они поравнялись с вышкой, и вдруг из них, как картошка, посыпались черные комочки. Комочки отлетали в сторону и расцветали в белые одуванчики.

Десант! Сердце у меня застучало еще громче. Парашютисты выпрыгивали совсем не на ту площадку, куда я со Степаном посоветовал перевести взвод. Я хотел бежать к Веточкину, но подумал, что меня, одиноко бегущего солдата, сразу увидят маршал и генералы. Вернут и спросят: почему я здесь болтаюсь? Что я скажу? Приходил боевой листок замполиту показать? Глупо. И Жигалова и Шешеню подведу. Уж лучше буду стоять под вышкой. Улучу удобный момент, тогда и удеру.

А десант между тем снижался из голубых небес, и ветром его сносило все же на нашу поляну. У меня отлегло в груди. Ну сейчас наши ребята дадут прикурить! Я хорошо видел, как пролетающие над нами десантники подтягивали стропы, чтоб побыстрее приземлиться. Как они точно рассчитали скорость полета и снос ветра! Десантники опускались за высокую скалу, на ту самую поляну, и оттуда послышался частый треск автоматов и пулеметов.

— Жаль, но отсюда мы ничего не увидим, — вдруг сказал над моей головой маршал. — Неудачно поставили вышку.

— Бой за перевал должен был произойти здесь после приземления десанта. Просто не понимаю, кто может там стрелять! — виновато доложил руководитель учений. — Позвольте, я выясню и дам указания.

— Выясняйте, — разрешил маршал.

— Кто здесь есть из подразделения? — крикнул руководитель учений.

Никто не отзывался.

Генерал склонился через перила, увидел меня:

— Солдат!

— Рядовой Агеев, — представился я.

— Вызовите ко мне старшего на перевале командира.

— Есть!

Я побежал к Жигалову. Сообщил ему и вместе с ним вернулся, чтоб доложить о выполнении приказания.

Но докладывать мне не пришлось. Генерал сразу же напустился на лейтенанта:

— Что у вас здесь происходит! Почему вы не обороняете перевал, как было приказано, а занимаетесь самовольством?

Жигалов побледнел, но, пытаясь сохранить спокойствие, ответил:

— Я обороняю перевал главными силами роты. Один взвод выслан на место вероятного приземления десанта.

Как нарочно, за скалами бой все разгорался, там уже бухали взрыв-пакеты.

Руководитель учений был просто вне себя:

— Мы тут поставили вышку, маршал приехал посмотреть бой за перевал, а вы все испортили!

— Я не знал ваших планов, товарищ генерал, и действовал по обстановке, — твердо сказал Жигалов.

Мне казалось, наш лейтенант абсолютно прав, но слишком мало его звание по сравнению с генеральским. Разгневанный руководитель учений, наверное, крепко накажет взводного.

Вдруг вмешался маршал:

— Петр Николаевич, отпустите лейтенанта, вы мне нужны.

— Идите! — коротко, будто обругал, бросил Жигалову руководитель учений.

Жигалов ушел, а я до того оторопел, что опять остался стоять под вышкой. С Жигаловым идти мне незачем. Мой взвод в другом месте.

— Зачем вы распекали ни в чем не виновного командира? — вдруг строго спросил маршал.

Я понял, почему он отправил Жигалова: не хотел при нем ругать старшего по званию.

— Но он же нарушает... — заторопился с объяснением генерал.

— Ничего он не нарушает! — оборвал его маршал. — И вы это прекрасно понимаете. Он действовал по обстановке. Мы с вами не в солдатиков приехали сюда играть. Здесь реальные войска, реальная обстановка. Лейтенанту никакого дела нет до вашей вышки. Он молодец, нашел возможное место высадки десанта и встретил его частью сил и перевал удерживает. Товарищ командующий, прошу вас отметить этого лейтенанта на разборе. Кстати, как его фамилия?

Все молчали, и я вдруг неожиданно для себя радостно выпалил:

— Лейтенант Жигалов!

— Это что за явление? — удивленно спросил маршал и посмотрел на меня с вышки вниз.

— Рядовой Агеев, — доложил я срывающимся голосом.

— Вы что здесь делаете?

— Пришел доложить о выполнении приказания.

— Какого?

— Товарищ генерал посылал меня за старшим на перевале командиром.

— Что же вы не доложили?

— Не успел. Сразу они... — Я замялся, неудобно же сказать, что он ругаться начал. — Сразу они...

Маршал улыбнулся:

— Ну ладно, голубчик, вы свое дело сделали, идите!

Я помчался во взвод счастливый тем, что видел и что у Жигалова не будет неприятностей.

Добежав к своим, едва переводя дыхание, выпалил всему взводу:

— Ребята, я с маршалом разговаривал!

Солдаты, еще разгоряченные недавним боем, удивленно уставились на меня.

— С кем? — спросил Веточкин.

— С маршалом.

— Откуда он здесь?

— Видали, машины легковые прошли по дороге?

— Ну?

— Вот на «Волге» маршал приехал.

— О чем же ты с ним говорил?

— Он сказал, что мы правильно действовали и Жигалов молодец!

— Ура! — завопил Дыхнилкин, и его поддержали другие.

На поле между тем быстро бегали, собираясь в группы, десантники. Они прямо у нас на глазах исчезали, как сквозь землю проваливались. Конечно, если бы мы стреляли не холостыми патронами, многие остались бы лежать на этом поле. Но бой учебный, десантники продолжали выполнять свою задачу. Да еще как! Не успели мы сообразить, куда же они деваются, как их матерчатые шлемы замелькали у нас в тылу. Сноровистые и ловкие ребята! Как быстро они нашли обходы и скрытые подступы к перевалу на совершенно незнакомой местности! Пока Веточкин организовывал круговую оборону, позади нас на перевале начался огневой бой. Мы не очень-то нужны были десантникам. Они блокировали нас небольшой группой, а главными силами устремились на перевал. Им перевал подавай! Кто победил, разберутся посредники. Они все учтут: какие потери мы нанесли десанту в воздухе и смогли бы они оставшимися силами овладеть перевалом? Мне кажется, смогли бы: уж больно они энергичные и находчивые, появляются там, где их совсем не ожидаешь увидеть.

Конечно, они имели бы успех только в том случае, если бы здесь оборонялась не наша рота и не Жигалов с Шешеней руководили обороной. Нас им не одолеть. Пока хоть один солдат из четвертой роты оставался бы жив, перевал был бы в наших руках. В этом я абсолютно уверен!

Учения не только трудная боевая школа для солдат. Их и описать очень сложно. Особенно в моем положении рядового. Я думаю об этом, монотонно ударяя лопатой в землю. Долблю ее упорно и настойчиво, а когда она, взрыхленная, накопится под ногами, выгребаю и выбрасываю наверх, на бруствер. Напряженны и подвижны действия войск: марш, атака, оборона, защита от атомных ударов, опять переход, подготовка к наступлению, прорыв и снова марш, преследование. А у солдата в этих сложных, тактических приемах, которые я перебираю в уме, много времени и усилий уходит на инженерные работы. Солидно и веско это звучит: инженерные работы! Практически для рядового это означает — копать лопатой землю. Вот сейчас ночь, холодно в горах, позади уже двое суток без отдыха и сна. Где-то далеко в прошлом остался наш лихой бой с воздушным десантом. После обороны перевала мы с боями отходили в предгорье. Потом совершали обходный маневр по ущелью и руслу горной реки. Никому и в голову не пришло бы продираться на автомобилях и бронетранспортерах по этой расщелине между хребтами гор, заросших бояркой и шиповником. Только дикие козы да кабаны сюда забираются. А мы прошли, да еще артиллерию протащили. Тут уж не бронетранспортеры нас везли, а мы их на себе волокли! Но все же прошли...

И вот опять мы у подножия гор, на южных склонах. За спиной у нас отрезанный «противник», его будут добивать другие части, а мы должны не допустить резервы, которые поспешат на выручку. Мы как кость в горле «противника».

Нас немного, один батальон, и тот распределен поротно. Каждая рота перекрывает дорогу или тропу, которая ведет через хребет.

Наша рота обороняет пологую долину, по дну ее вьется белая даже ночью лента дороги. Мы прибыли сюда вечером. «Противник» обнаружит нас только утром. Но будет поздно: затемно мы построим непреодолимый рубеж.

У меня кровавые мозоли на ладонях, болят все мышцы и в голове тупая тяжесть. Я остановился передохнуть. Посмотрел на яркие колючие звезды в небе, на темную махину хребта. Рядом роет окоп Степан. Других ребят во мраке не видно, только слышны глухие удары лопат о сухую землю да цокот, когда лопаты попадают на камни.

— Степан, — позвал я.

— Чего?

— Перекур.

Он подошел:

— Выдохся?

— Дошел. Смотри, какие фары на ладонях.

— Мозоли украшают солдата! — пошутил Кузнецов. — Мозолистые руки в гражданскую войну были как пароль.

— Давай-давай, поднимай мне моральный дух! — огрызнулся я.

— Ты же говоришь — дошел.

— Физически.

— Могу предложить сахар.

— Иди ты со своим сахаром!..

— Ну ладно, просто подыши — пройдет, — примирительно сказал Кузнецов.

Мы постояли молча. Луны не было, только звезды горели, крупные, белые.

— Не приходила тебе, Степан, мысль о том, что дела наши солдатские на учениях очень однообразные: копай, атакуй, сиди в машине?!

— Это в тебе от усталости, — спокойно ответил Кузнецов.

— Нет, Степа, не только мозоли наводят меня на такую мысль. Я беру шире.

— Ну давай шире.

— Сложная техническая борьба, загадки, разгадки, выявление планов, хитрости, тайные перестроения войск — все это, Степан, там, выше, в штабах, на уровне больших командиров. А что у нас с тобой главное? Инженерные работы. — Я опять показал ему свои набрякшие ладони.

— Мелко берешь, Витек! Не горели бы мозоли, шире бы думал.

— Мозоли эти и наводят на размышления. Что я делал при обороне перевала? Копал. А перед наступлением? Копал. А в резерве? Опять копал — укрывал технику и себя от атомного удара. Вот и появились думы об однообразии.

Степан прежним спокойным голосом сказал:

— Я согласен, есть в наших солдатских делах однообразие, только вижу я его в другом. Копать укрытия — это неизбежная необходимость: не будешь зарываться — погибнешь и не осуществишь те замыслы командиров, штабов, о которых ты говорил. Заметь, осуществляешь замыслы все же ты — солдат! — Степан сделал паузу, что-то вспомнил и заговорил более оживленно: — Я вот другое однообразие в наших действиях заметил. Солдат в любом бою — будь то оборона, встречный бой, наступление, обход, окружение, — в общем, всегда и всюду солдат выполняет две задачи: ни шагу назад или стремительно вперед! Заметил?

— Не думал об этом.

— Вспомни. На перевале позавчера — ни шагу назад! В наступлении вчера и сегодня, когда продирались по ущелью, — только вперед! Завтра будет бой — и опять ни шагу назад! Вот о таком однообразии я задумывался.

— Ну и к какому выводу пришел?

— А ты сам подумай, потом сравним... А сейчас бери-ка, философ, лопату в руки да вкалывай. Самая высокая сознательность проявляется, браток, все же в конкретном труде! Помнишь: «Окоп — крепость солдата».

Мы разошлись. И опять я с остервенением долбил землю и выковыривал камни, со злым упорством повторяя про себя застрявшие в голове слова: «Окоп — крепость солдата». Раз, раз, бью блескучим лезвием в дно: «Окоп... раз, раз... Крепость... раз, раз, аж звенит земля... солдата». И так много раз, до бесконечности. А поговорка, как иногда, бывало, песенка какая-нибудь, зацепилась и никак не уходила. «Только вперед — и ни шагу назад!» — вот она, формула солдатских действий. Формула без иксов, игреков, корней и логарифмических вычислений — все просто и ясно. И в то же время как это сложно осуществить на деле, когда гремит настоящая война! Как трудно превратить эту формулу в, казалось бы, обычные и необходимые действия людей!

На рассвете грянул бой. Вокруг все было еще синее. Заря, предваряющая восход солнца, еще не светилась за краем земли. Чернота ночи будто выцвела, поредела, перешла в синьку. Вот в этот час ринулись на наши позиции танки «противника». Я думал, нас обнаружат лишь утром, потом начнут вести разведку наших позиций, готовиться к наступлению. В общем, пока все это «противник» проделывает, мы успеем немного поспать, позавтракать. Однако наши соперники не дремали. Разведка их, видно, хорошо поработала ночью: обнаружила нас давно. Иначе не успели бы подготовить еще затемно эту атаку.

Ничего не скажешь — толковый командир воюет против нас, удачно выбрал момент для наступления. Знает, что силы наши на пределе после невероятно трудного продвижения по руслу горной реки и после ночных работ. Он понимал: как бы мы ни устали, отдыхать после марша не будем. Станем зарываться. Отдадим инженерному оборудованию все силы. И когда устанем до изнеможения, тут-то он и ударит!

Танки приближались быстро. Они почти сливались с землей, только покатые башни иногда выныривали из синевы и были видны на фоне светлеющего неба.

Да, нелегко было бы брать их на прицел артиллеристам! В таких условиях танки почти все дойдут целенькими до наших траншей.

Вот и стал бы для нас сегодняшний день дубосековским испытанием, как был в сорок первом для панфиловцев.

— Гранатометчики, по танкам огонь! — скомандовал Веточкин. — Пулеметчикам и автоматчикам — отсечь пехоту!

Затрещали выстрелы. Вспышки в утренней синеве были видны ярко. Их было немного. Холостыми патронами наделили нас не очень щедро. Мы только обозначили огонь, чтоб видели посредники: отражаем атаку, а не дремлем.

Танки продолжали скользить в синеве, все ближе и ближе к нашим траншеям.

— Всем приготовить противотанковые гранаты! — крикнул Веточкин.

И командиры отделений, как эхо, повторили его команду.

Я отметил про себя: уверенно, коротко, без суеты командует Юрий.

Танки были совсем уже близко. Вот сейчас бы началось самое главное. Та самая проверка на прочность, к которой нас готовили.

Я быстро глянул на ребят нашего отделения. Выложив гранаты на бруствер, они ждали танки. Лица у них были бледные и какие-то землистые. Может быть, от усталости или утренней синевы. А может, от внутренней собранности и напряжения.

В эти секунды я почему-то вспомнил день принятия присяги. Как тогда, встали передо мной суровые лица фронтовиков, только теперь фронтовиками были парни нашего отделения: Веточкин, Кузнецов, Климов, Ракитин, Натанзон... Взгляд их суров, лица строги. Знаю и чувствую по себе — суровость эта от внутренней собранности, от сознания: я, и никто другой, отвечаю в эти минуты за исход боя.

Глядя на приближающиеся танки, я вспоминаю очень похожий эпизод из фильма «Курская битва» и реально представляю себя и наших ребят в том бою.

Вот ползут темные глыбы танков, они строчат из пулеметов, с грохотом бьют снарядами по нашей траншее. Высекая искры, отскакивают от брони рикошеты наших пуль и снарядов. Танки мчатся на нас. Они рядом. Еще миг — и они навалятся на траншею. Застопорив одну гусеницу, механики-водители крутнут тяжелые машины на месте и, обрушив края траншей, похоронят нас заживо. Они уничтожат наше отделение и поведут свою пехоту дальше, в глубь страны.

Но этого не случится. Мы не пропустим «врага».

Я слышу четкий голос старшины Мая, которым он каждый день вызывает на вечерней поверке: «Герой Советского Союза Денисов!»

Это имя приходит мне на память не случайно — именно в такой вот обстановке Денисов вступил в единоборство с танками. Он бил их гранатами и не пропустил через свой окоп. Я знаю все подробности подвига Денисова. Кто из наших ребят способен на такое? Могу сказать уверенно — каждый. Я говорю это не потому, что слова произносить никогда и ни для кого не составляло особого труда. Я верю в этих людей. Я служу с ними почти два года, мне ведома суровая солдатская школа мужества, которую мы вместе прошли. Я знаю и разделяю их любовь и преданность народу и Родине.

Да, Степан Кузнецов встанет навстречу танку! Климов не задумываясь кинется на пулемет, как Матросов, чтобы спасти своих товарищей. Ракитин будет гвоздить врагов до последнего вздоха прикладом, кулаками, рвать зубами, и если выпадет на его долю судьба Юрия Смирнова, Трофим не только не выдаст военной тайны, но и умрет так, что палачи будут дрожать от страха при одном воспоминании о мужестве советского солдата! И Лева Натанзон, быстрый как живчик, тоже поразит врагов не только огнем из автомата, но и своей ловкостью и находчивостью. Я гляжу на Дыхнилкина. Эх, Семен, сколько ты принес неприятностей нашему отделению, как много трепал нервы командирам! Но не миновала и тебя армейская закалка. В общем боевом строю и ты не дрогнешь, будешь драться, как и все. Но хватит ли в тебе внутренней дисциплины, если ты останешься по воле случая один? Я гляжу на сдвинутые брови Семена, на его злые зеленые глаза. В первый раз за всю долгую службу у меня появляется в груди тепло при мыслях об этом человеке. Не тот уж Семен! Многое в нем изменилось. И он выстоит!

Посредники остановили танки «противника». Будут взвешены все «за» и «против», оценят наши инженерные труды и эффект внезапности атаки «противника». Победа будет присуждена объективно: посредники — народ беспристрастный. И все же, что бы они ни решили, я убежден: победу в этом бою одержали мы! Мне-то виднее — я знаю, что за люди здесь оборонялись...

Остаток дня мы отходили от рубежа к рубежу, контратакуя и устраивая засады на горной дороге. Я не раз вспоминал, в чем видел Кузнецов однообразие солдатского труда: ни шагу назад или стремительно вперед. Да, именно эти два простейших элемента, как бы ни были они просты, лежат в основе всех самых блистательных наших побед и под Москвой, и под Сталинградом, и на Курской дуге, и при взятии Берлина. Ни шагу назад — и только вперед! Диалектика солдатской войны — единство противоположностей, составные части победы!

Оказывается, чтобы понять все это, уверовать окончательно в своих командиров, товарищей и в себя, мало одних занятий в классах, в полковых учебных городках: надо обязательно выйти в поле, увидеть мощь оружия и силу людей на огромном пространстве, почувствовать и понять, что мы в состоянии уберечь, отстоять от врагов это огромное пространство, имя которому Родина!

Да, на больших учениях вершатся большие дела, приходят солдатам на ум большие мысли...

* * *

Я сказал Шешене, как мы с Кузнецовым обнаружили «диалектику» солдатских действий на войне. Замполит улыбнулся, одобрил и, как всегда, повернул все по-своему.

— Правильные у вас мысли. Но еще нагляднее я вижу диалектику в том, что вы, рядовые солдаты, мыслите такими категориями. Вот тут особенно вижу я результаты воспитательной работы: постепенные количественные накопления переходят в новое качество. Это в вас обнаруживается не только в масштабности тех мыслей, которые вы мне поведали, а главным образом, в высоких результатах учений, которые мы провели. Вот во что, товарищ Агеев, выливается ваша солдатская диалектика.

После окончания учений, когда мы сидели возле машин, ожидая сигнала для посадки, Шешеня опять завел разговор на эту тему. Он рассказал солдатам, к чему мы со Степаном пришли в своих рассуждениях, и от себя добавил:

— Помните, мы с вами однажды говорили о маршальском жезле, который носит каждый из вас в вещевом мешке? Я тогда сказал, что жезл этот хоть и символический, но мыслить мы вас учим о судьбе Отечества, мира и прогресса маршальскими масштабами. Вот Агеев с Кузнецовым рассуждали на таком же уровне. — Шешеня оглядел нас, улыбнулся и добавил: — Хочу дать старослужащим совет. Скоро вы поедете домой. Вещевые мешки при увольнении сдавайте, а то у старшины Мая за них деньги высчитают. Но маршальские жезлы не сдавайте, везите с собой. Они и в гражданке пригодятся. Мыслить государственными категориями везде полезно! Все вы чувствуете: армия дала очень многое. Значит, если вы много взяли, то находитесь в долгу. А как вернуть долг? Когда начнется война? Совсем не обязательно! Отличная работа там, где вы определите свое место в жизни, тоже будет вкладом в оборонную мощь нашей страны. Ну а если грянет война и Родина бросит клич: «К оружию!» — тут уж вы не долги принесете, а выложите на алтарь Отечества весь свой капитал! Любовь и преданность Родине нужно не только носить в сердце, но главным образом проявлять на деле!

Дальше
Место для рекламы