Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Радость командира греет и солдат

Лейтенант Жигалов проводил занятия по стрельбе.

Мы лежали около приборов, определяющих нашу меткость. Чего не придумают методисты! Например, ортоскоп, через который сержант или взводный видит, как целится солдат. Система зеркал позволяет им заметить любую ошибку. Не торопясь совместишь прицел, мушку, цель, дашь сигнал, чтоб сделали отметку, и вся эта система точно покажет, куда попала бы пуля и какие допущены отклонения.

Все это нам знакомо и даже надоело, но дело не в приборах. Я наблюдаю за Жигаловым. Он сегодня какой-то веселый, возбужденный, не ходит, а летает. Формулы на доске выписывает, ведет расчеты всевозможных углов, траекторий и сносов на ветер, будто говорит о самых приятных для него вещах. Вкусно говорит, смакует каждое слово. Раньше он был просто деловитый и строгий, а сегодня веселый, даже восторженный. Очень интересно узнать причину, но спрашивать неудобно. К концу дня он и сам не выдержал, сказал, когда мы снимали снаряжение в казарме:

— Жена через три дня приедет. Пойду приводить в порядок жилье.

Меня почему-то обрадовало это известие. Наконец-то не будет наш взводный одиноким! Пойдет у него жизнь, как и у всех. В общем, все наши ребята очень довольны. И Степа, как всегда, выразил отношение к событию:

— Товарищ лейтенант, разрешите, мы поможем: побелить надо, полы покрасить, окна помыть.

— Нельзя. Могут быть неприятные разговоры. Спасибо за предложение. Я сам все сделаю.

— Какие разговоры? Мы ж не по приказу, — настаивал Кузнецов. — Просто понимаем: в этом городишке ни маляров, ни других рабочих не найти.

— Ничего. Обойдусь. — Жигалов благодарно посмотрел на солдат: наша забота была ему приятна. — Вы можете помочь мне в другом. Пока буду заниматься уборкой, соблюдайте в казарме порядок. Подготовьте все к очередным занятиям, ну и вообще ведите себя так, чтобы меня не вызывали.

— Не беспокойтесь, все будет в полном ажуре, — заявил Степан.

Лейтенант ушел. Степан посмотрел на нас и сказал твердо:

— Ничего он сам не сделает, не умеет ни белить, ни красить. Надо помочь. Кто со мной?

Конечно, все отделение выразило готовность. Степан спросил Натанзона:

— Что ты умеешь делать?

— Что надо, — быстро ответил Лева.

— Давай конкретнее — белил, красил?

— Я думаю, сумею.

— Ну ладно, думай. К концу первого года научишься. Пойдет старик Агеев: он уже все умеет. А ты, Ракитин, на что мастер?

— Я могу дымоход прочистить, однажды делал это с отцом, ну и все техническое...

Степан размышлял:

— В доме лейтенанта паровое отопление. Ладно, пойдешь разнорабочим, будешь подносить, относить и так далее.

Потом мы пошли со Степаном к старшине Маю.

— Нам нужны ведра, кисти, известь.

Старшина догадался, для чего понадобились вдруг малярные принадлежности солдатам, и не только догадался, но и одобрил нашу затею — он уважал лейтенанта Жигалова. Повел нас в сарайчик, пристроенный к забору, подобрал все, что необходимо. Извлек из ящика большую банку краски.

— Полы вот этим будете покрывать, в магазине сейчас хорошей нет, а это авиационная, быстро сохнет, через три часа ходить можно. — Старшина помедлил и внезапно спросил: — А вы сможете сделать хорошо? Или только материал загубите?

Кузнецов возмутился:

— Вы что, нас не знаете? Мы же с вами казарму ремонтировали.

— А, да! Только чтоб все было как у настоящих маляров. Понятно?

— Понятно.

Когда мы переоделись в рабочее обмундирование и готовы были уже идти в офицерский дом, я высказал Степану сомнение:

— А не подведем мы лейтенанта? Может, лучше предупредить Шешеню.

Замполита в канцелярии не было. За столом сидел ротный. Он спросил:

— Вы ко мне?

— Нет, товарищ капитан, — ответил Кузнецов и хотел прикрыть дверь, но Узлов остановил его:

— Куда это вы собрались?

Степан замялся.

— Зайдите-ка! — приказал капитан, почуяв неладное.

Мы зашли. Встали у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Что затеяли? — прямо спросил ротный.

— Да мы... у нас... — начал сбивчиво Кузнецов.

— Яснее!

— Ну решили помочь лейтенанту Жигалову. У него жена приезжает. Надо побелить, покрасить. Он ничего не знает, товарищ капитан. Мы сами...

«Молодец Степан, вывернулся, — думал я, слушая его объяснение. — Жигалов в стороне, и все будет законно».

Узлов усмехнулся. Он, конечно, все понял. Спросил:

— А где лейтенант?

— Он дома, мучается, наверное. Разрешите?

— Ладно, шагайте. Только все это в неучебное время должно делаться.

— Понятно, товарищ капитан.

Мы вышли из канцелярии довольные. Все формальности соблюдены.

Встретил нас Жигалов улыбкой, но в глазах его таилась явная досада:

— Я же сказал вам, нельзя это делать.

— Да мы же не сами пришли, товарищ лейтенант, — объяснил Степан. — Нас капитан Узлов послал.

— Как — Узлов?

— Да так, вызвал, приказал старшине Маю выделить материал для ремонта и отправил. Шагайте, говорит, и чтоб все сделали как настоящие мастера.

На другой день Жигалов, наверное, поблагодарил командира роты за внимание и помощь. А капитан Узлов, сообразив, что это продолжение нашей затеи, задержался около строя, когда мы уходили на занятия, отыскал глазами Кузнецова и меня и весело сказал:

— Желаю успехов! — и покачал головой: — Ну и артисты!

* * *
«Здравствуй, дорогой Витенька!

Получили мы письмо, сынок, в котором ты сообщаешь о намерении пойти в военное училище. Конечно, это немного неожиданно, но, если ты все серьезно обдумал и тебе по душе политическая работа, поступай. Для человека большое счастье в жизни, когда он занимается любимым делом. Мы свой век прожили, а у тебя все впереди. Дадут ли тебе отпуск и побываешь ли ты дома? Мы очень о тебе соскучились. Как твое здоровье? Не надо ли тебе чего-нибудь?

P. S. Как будет с Олей, она ведь здесь учится в институте?

Целуем.

Мама и папа».

...Ах, мама милая, это P. S. — запрещенный прием! Последняя соломинка, за которую ты хватаешься. С Олей все будет просто. Она закончит институт и приедет туда, где буду служить я...

Три вечера ремонтировали мы комнату Жигалова: побелили, покрасили пол, потолок, дверь, рамы. Лейтенант работал вместе с нами. Получалось у него, правда, не особенно хорошо.

— Не прошел я срочную службу, — шутил он, — так на всю жизнь неполноценным и останусь.

В субботу все закончили. Пришли в роту довольные и усталые. Помылись в душе. Хотели отдохнуть. Не удалось. Подошел Натанзон и тихо сказал мне и Степану:

— Дыхнилкин пол-литру принес.

— Вот скотина, — возмутился Степан, — не успели отлучиться из казармы, он за старое взялся!

— Где у него пол-литра? — спросил я Натанзона.

— В тумбочке. Завтра, в воскресенье, выпить собирается или сегодня перед кино.

— Сейчас этой бутылкой я дам ему по башке.

Степан остановил меня:

— Этим ты еще хуже сделаешь, будет уже водка с дракой.

— А может быть, Лева тихо-тихо возьмет эту пол-литру и спустит в уборную? — предложил Натанзон.

— Можно и так, — согласился Кузнецов. — Но это полумера. Надо показать Дыхнилкину, что нам известна его затея и что мы терпеть такие штучки не намерены.

— Как показать? — поинтересовался я.

— Давайте обмозгуем.

Видя, что Степан колеблется, я обратился к Натанзону:

— Пойдем, Лева... На месте все решим. Дыхнилкина мы обнаружили в курилке.

— Поговорить надо! — бросил я Семену его же коронную фразу и кивнул, отзывая в сторону.

Потом мы шли рядом с Левой, а Семен сзади. В казарме остановились возле тумбочки Дыхнилкина.

— Бери! — сказал я.

— Чего?

— Бери! — грозно повторил я.

Помня урок, данный ему Натанзоном, Семен заюлил:

— Чего вы, ребята? Я ж ничего...

— Ты сам возьмешь или Лева достанет? — спросил Натанзон.

Дыхнилкин присел к тумбочке и, воровато озираясь, переложил бутылку в карман.

— Идем! — опять же коротко приказал я.

Мы пришли в уборную.

— Бросай!

Дыхнилкин ужаснулся — это было выше его сил, он побледнел.

— Братцы, может быть, не надо, а? Я не буду пить. Я ее до «дембеля»...

Я шагнул к нему, Лева тоже.

— Бросай, слышишь?

Дрожащей рукой Семен извлек бутылку и поднял ее над отверстием.

— Ну! — цыкнул я.

И он разжал пальцы. Бутылка ударилась о край отверстия. Жалобно дзинькнула, разбилась, и осколки посыпались вниз. Семен закрыл глаза. Это, наверное, была одна из самых трагических минут в его жизни.

— Ты понимаешь, — сказал я, — какие неприятности свалились бы на лейтенанта Жигалова, если бы ты напился? Он доверился нам как честным и дисциплинированным людям...

Дыхнилкин устремил на меня широко распахнутые зеленые глаза:

— Не подумал я, ребята, об этом. Ну ладно, обиды на вас не имею.

— Скажите пожалуйста! — усмехнулся Лева. — Он не имеет обиды! Ты лучше скажи спасибо Леве Натанзону, что он тебя выручил. Ты мог иметь со всего этого хорошие неприятности!

* * *

Теперь понятно, почему лейтенант Жигалов не обращал внимания на женщин. Жена его под стать ему. Только у Евгения Петровича красота броская, а у жены — ее зовут Анна Николаевна — она какая-то особенная, сразу вроде бы и не заметишь. Ничто не выделяется. А вот это полное соответствие всех деталей и линий создает ту самую мягкую классическую красоту русской женщины, слава о которой летит по свету. Предки наши таких называли: пава, лебедушка, красная девица. Так вот, Анна Николаевна и есть та самая сказочная русская лебедушка, только на высоких каблуках, в хорошо облегающем ее точеную фигуру легком мини-платьице. Все это придает ее облику столько привлекательности, что трудно взгляд оторвать. Когда она пришла впервые с Жигаловым в полковой клуб, разговоры вдруг угасли и некоторое время царило молчание. А в клубе ведь было больше пятисот человек!

Жигалов познакомил меня, Степана и Ракитина с женой.

— Вот, Аня, это мои помощники, — сказал он. — Я тебе о них рассказывал.

Она улыбнулась нам весело и просто, подала каждому руку, крепко пожала и заговорила с нами, будто мы ее давние друзья:

— Спасибо, ребята, много пришлось вам потрудиться. Надо было дождаться меня, я тоже кое-что умею делать. В комсомольском строительном отряде научилась.

— Нам хотелось поспеть к приезду, чтобы вы отдохнули с дороги, а не работали, — промямлил я, не зная, как оторвать глаза от красивой жены лейтенанта.

Хорошо, что Жигаловых пригласили пройти поближе к сцене. Мы со Степаном остались одни.

— Вот это да! — сказал он восхищенно. — Я таких еще не видел.

Да, изумительная жена у нашего Евгения Петровича! Самое поразительное для меня то, что она очень похожа на Олю. У них почти все одинаковое: и походка, и осанка, и взгляд серых глаз, и эта особенная, неброская красота лица, которая, чем больше на него смотришь, тем больше поражает. Сейчас Оля, конечно, похудее, более хрупкая, но в годы Анны Николаевны будет точно такая же.

Оля, Оля! Уходил в армию — даже не простился. А вот здесь с каждым месяцем все жарче и жарче делается в груди, когда думаю о ней. И хоть редко пишет, знаю: и она думает обо мне. Чувствую это. Молчание — это не только проверка, это сближение. Каждый день ожиданий все крепче и крепче припаивает нас друг к другу. Странно, конечно. Другие о любви говорят, поют, пишут стихи. Может быть, глупо о любви молчать? Но так вот получается. И я и она понимаем: сдержанность иногда говорит больше, чем песни, стихи и ежедневные письма. Она ждет меня... Я верю.

Ракитин сказал мне доверительно:

— Может быть, с приездом жены лейтенант наш крутости поубавит!

Я посмотрел на первогодка с иронией. Ох и трудно тебе сейчас, бедняге! Знаю по себе. В первые месяцы требовательность Жигалова казалась невыносимой. Все время, кроме сна, у него на глазах! Тебе, Ракитин, еще повезло — Волынца нет. Он школил нас посильнее! Повезло? Нет, правильнее сказать: не повезло. Не получите вы, молодежь нашего отделения, законченного солдатского высшего образования.

Нет, и это неверно: образование вы получите, но у вас оно будет обычное, а у нас, кто прошел школу Волынца и Жигалова, будет диплом с отличием, с золотой медалью! Пусть символический, но это так. Юра Веточкин хорошо вас и нас учит, но нет в нем тех стальных ниточек, которые, внедряясь в характер бойца, сплетаются в прочнейшие тросики.

Ракитину я ответил:

— Едва ли Жигалов ослабит требовательность, она в нем не сезонная и не по настроению, это его постоянное качество.

Сказал так и усомнился: верно ли? Может быть, любовь смягчает человека? А ощущение счастья делает добрее? Недаром капитан Узлов терпеть не может никаких сентиментальностей. Он враг всего, что расслабляет, делает солдат менее собранными.

Приглядываюсь к лейтенанту. В казарме он появляется, как и прежде, два раза в неделю к подъему, в остальные дни — за полчаса до занятий. На тренировочных кроссах бегает вместе с нами. Занятия проводит с обычной деловитостью и требовательностью. Вечером тренируется то на штурмовой полосе, то в спортивном городке. Нет, не сбавил накал в работе наш лейтенант!. Видимо, рассудил так же, как Степан в свое время. Не снизил, а улучшил результаты в работе и достиг этим чего хотел: убедил всех, что на службу появление жены не влияет.

Такое отношение к делу, пожалуй, не только в армии, а всюду найдет благожелательный отклик.

Вот еще один полезный вывод сделал я. Не зря говорят: солдат учится во время службы не только военному делу, но и как жить вообще.

* * *

Может быть, стыдно и глупо признаться, но несколько дней после того, как мы встретили жену лейтенанта, я ощущал тонкий аромат ее духов, и не потому, что эти духи были какие-то особенные: мне казалось, что Олина рука, которую я держал в кино, оставляла на моей ладони точно такой же приятный запах. Я вспомнил, как в романе Вальтера Скотта рыцарь получал от дамы сердца надушенные письма, и с нетерпением стал ждать очередного письма от Оли. Она, конечно, специально брызгать духами свое письмо не будет, но, может быть, оно сохранит известный только мне теплый аромат ее руки.

Письмо пришло недели через две. Конечно же, я не стал его обнюхивать в казарме, где могли меня увидеть. Это выглядело бы глупо. И вообще я рассказываю всю эту историю только потому, что она имела важные последствия.

Получив письмо, я ушел в излюбленный дальний угол спортивного городка, где чаще всего читал Олины письма. Украдкой огляделся — нет ли кого-нибудь поблизости — и поднес нераспечатанный конверт к лицу. От конверта пахло... табаком! Наверное, почтальон, объявленный курильщик, захватал письмо своими пожелтевшими от сигарет пальцами. Или долго нес в сумке своей, где хранит запас курева.

Осторожно распечатал письмо и опять поднес его к лицу. Запах был тот же — табак! Что за чертовщина? Оля не курит. Она девчонка. Откуда же этот табачище? А почему я так уверен — не курит? Мало ли девчонок вижу я с сигаретами, и не только на киноэкране, а в обыденной жизни. Может, и Оля начала курить, она студентка, не школьница, человек взрослый. Вспоминаю, как в фильмах девушки затягивались с жадностью заправских курильщиков и как, выпятив накрашенные губы, выпускали плотную струю дыма. Неужели и Оля так выглядит?

Мне стало не по себе. Смешно, совсем недавно я сам курил тайком от мамы и папы, считал: нет в этом ничего особенного, а теперь вот Олю осуждаю. Но я парень. А она девчонка. Для нее курение противоестественно. Я невольно улыбнулся сравнению, которое пришло в голову: противоестественно, как верблюду Чингисхану.

Еще раз проверил и убедился окончательно: Оля курила, когда писала мне письмо; запечатывая конверт, провела языком по клапану конверта, вот и получил я вместо ожидаемого аромата ее пальцев — табачок! Эх, Рыцарь Печального Образа! Смешно и грустно.

Дела! Значит, происходят с Олей изменения, о которых я даже не подозревал. А почему, собственно, я против этого курения? Что я, Олин папа? Мне лучше, чем кому-то, известно, что нет в этом занятии ничего серьезного — мода. Были мини-юбки — отошли. Покурят девчонки и бросят. Может быть, и так, но все же было бы приятнее, чтобы курили другие, а Оли эта мода не касалась. Надо будет еще раз исподволь завести разговор со Степаном Кузнецовым. Его неразговорчивость насчет Оли имеет какую-то связь с изменениями, которые там без меня произошли, что-то он скрывает.

Я воспользовался случаем в первый же вечер, когда остались вдвоем после ужина, спросил Степана:

— Где ты встретил Олю?

— Около универмага.

— Во что она была одета?

— Спроси лучше сразу, с кем она была.

— Ну скажи.

— Не с парнем, не беспокойся.

— А чего особенного, могла идти с парнем из института.

Степан поглядел на меня тем пристальным взглядом, когда, мне кажется, он угадывает, что я скрываю и что хочу узнать. Понял и в этот раз: мне стало что-то известно об Оле. Поэтому сказал прямо, без дипломатии:

— Она не шла, а стояла с подругой и курила. Вот это мне сразу не понравилось. А потом уже и другое: ни разу не пришла к твоим старикам, не расспросила о тебе, хотя я сказал, что остановился у них и до какого дня буду. Не обижайся, Витек, мне показалось, не очень-то ждет она тебя...

Степана позвали в казарму. Я шел один вдоль ограды. Она постепенно закруглялась, охватывая полковой городок, и в голове моей медленно тянулись такие же, как стена, глухие мысли. Если не ждет, зачем пишет? Может, держит для коллекции? Девчонкам нравится, когда у них много поклонников. А возможно, и дальше глядит: я у нее про запас, она ведь невеста, о будущем, наверное, подумывает. В общем, что бы ни было, а нет у нее ко мне такого чувства, как у меня к ней. И писать она мне стала определенно по просьбе моей мамы. Встретились на улице: «Олечка, завтра у Вити день рождения, напиши письмецо, тебе ничего не стоит, а ему поддержка. Служба армейская ой как тяжела! Напиши, пожалуйста! Вот тебе его адрес». Я уверен, именно так было.

Недавно я отметил свое двадцатилетие, второй раз в армии сидел за столом именинников, а от Оли поздравления не было. Мама в этот раз не встретила, не напомнила. Ну а переписка наша завязалась случайно и поддерживается Олей от случая к случаю. Это я придавал ей такое значение, подтекст искал, а Оле я просто знакомый, один из многих. Плохи мои дела! Обидно. Выгляжу бедным родственником — писал ненужные письма, вроде бы даже навязывался и надоедал Оле. Но мне действительно не хочется потерять ее. Пусть курит, пусть! Это же ерунда. Но то, что я для нее безразличен, — это очень горько. Ладно, поживем — увидим. Скоро службе конец. Я теперь не Витя-школьник, сумею и за девушку побороться!

Дальше
Место для рекламы