Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Будни

Ночью на стрельбище — как в морском порту. Застекленные домики пультов управления похожи на капитанские рубки кораблей: в них мигают разноцветные огоньки, шипят радиостанции, звенят телефоны. Как линкор с сигнальными огнями, возвышается центральная вышка. Оттуда несутся в ночь сигналы трубы. А на мишенном поле тоже огоньки — это всевозможные мишени. Иногда они движутся, словно катера и лодки в ночном море. Сегодня идет стрельба с ночными прицелами. Инфракрасная техника позволяет видеть во мраке как днем.

Я быстро выполняю упражнение из ручного противотанкового гранатомета. Получил две гранаты в инертном снаряжении. Они по форме и весу как боевые, только не разрываются. Стою в исходном положении. Командовать будет младший сержант Веточкин. Он следит за сигналом с пульта: оттуда должны подать знак о готовности мишенной обстановки.

— Вперед! — командует Юрий.

Я быстро шагаю во мрак.

Снова команда:

— К бою!

По условиям упражнения, через тридцать — сорок секунд пойдет мимо меня танк. Надо успеть вынуть гранаты из сумки и зарядить гранатомет. Все делаю автоматически — тренировался много раз. Решил стрелять с колена — так удобнее. В окуляре ночного прицела с инфракрасными лучами передо мной будто морское дно — все зеленовато-голубое. Ищу, где танк. Захватываю его уже на половине пути. Торопливо ловлю в перекрестие прицела и жму на спуск. Гранатомет оглушительно бахает, и огненное зарево вспыхивает у меня за спиной. Граната, описав плавную дугу, пролетает выше танка. Лихорадочно выхватываю из сумки вторую гранату, заряжаю, тщательно целюсь — и снова оглушительный грохот и пламя за спиной.

На этот раз граната угодила в цель. «Удочка», — с облегчением вздыхаю я.

Идем с Веточкиным назад, он задумчиво говорит:

— «Удовлетворительно». А разве это удовлетворительно? Если сразу танк не поразишь, он вряд ли позволит тебе сделать второй выстрел: или из пулемета снимет, или гусеницами раздавит. Вот тебе и удовлетворительно!

Я согласен: поражать нужно с первого выстрела.

— Ты не подумай, что я тебя ругаю: упражнение ты выполнил, просто советую на будущее. В бою отделению туго придется, если ты первой гранатой промажешь.

Мне понравился этот разговор с Юриком. Наш молоденький командир набирается мудрости, для беседы со мной подобрал соответствующий тон. Понимает, что мы с Кузнецовым поддерживаем его авторитет. Не понравился в ту ночь только я сам себе. Все понимаю: замысел Жигалова, необходимость помочь Веточкину. А отстрелялся на «удочку»!

...Майор Никитин проводил занятие в химическом городке: рассказывал о свойствах отравляющих веществ нервно-паралитического, общеядовитого, удушающего и психогенного действий противника. Шутил:

— Газы первой мировой войны — детские игрушки в сравнении с современными. Это оружие очень грозное. Вы знаете, что существует международный договор, который запрещает применение отравляющих веществ. Но как показала практика, агрессоры не считаются с договорами, даже ими подписанными. Фашисты не раз применяли отравляющие вещества против нас в годы минувшей войны. Поэтому нам нужна постоянная готовность в противохимической защите. И мы готовы!

Майор достал из футляра приборчик, похожий на масленку, из которой я смазывал мамину швейную машину.

— Такой шприц-тюбик, — продолжал майор, — будет в бою у каждого солдата и офицера. В случае поражения отравляющим веществом надо сделать укол в руку себе или товарищу, который отравлен и сам этот укол сделать не может. Противоядие шприц-тюбика нейтрализует действие отравляющих веществ. — Никитин положил чудодейственный тюбик на стол и напомнил: — Конечно, это уже крайняя мера, когда поражение произошло. Не допустить его вы можете индивидуальными средствами защиты, которые есть у каждого из вас: противогазы, защитные накидки, специальные чулки. Эффективность защиты зависит от быстроты применения индивидуальных средств. Вот мы сейчас и потренируемся!

Степан шепнул Дыхнилкину:

— Если еще раз придешь из увольнения пьяный, мы тебе влупим такой тюбик.

Дыхнилкин с опаской поглядел на Степана: он знал — у Кузнецова слово с делом не расходится.

— От такой шутки можно концы отдать, — предупредил Дыхнилкин.

— Вот и не шути с нами, — ответил Степан.

...Кузнецов познакомил меня с Любашей. В чисто подметенном туркменском дворике, в самом дальнем углу, стояла небольшая отдельная мазанка. Берды Кекилов поздоровался с нами во дворе и ушел. Очень тактичный человек, не хочет стеснять своим присутствием.

Любаша маленькая, хрупкая, совсем девочка. Лицо ее испорчено коричневыми пятнами. Глаза светлые. Раньше были, наверное, голубые, а теперь прозрачные — всю голубизну их Люба выплакала. Она встретила нас печальной улыбкой.

— Ну как ты здесь, кавказская пленница? — пошутил Степан.

— Отдыхаю...

— Вот и хорошо, это сейчас для тебя главное занятие. Познакомься, мой друг Виктор.

Я протянул руку и пожал тоненькие бледные пальцы Любы.

— Я вот о маме думаю, — проговорила она. — Переживает небось, вестей от меня нет. Написать бы надо.

— Напиши, — согласился Кузнецов, — расскажи ей правду. Скажи, находишься у хороших людей, все у тебя в порядке, пусть она не беспокоится. Как думаешь, Витя?

Плохой был я советчик, жизнь не сталкивала меня с затруднениями: все решали папа и мама.

— Конечно напишите. Мама, наверное, ночами не спит, — промямлил я, стараясь при этом выглядеть солидным.

Степан зыркнул на меня колким взглядом: «Эх ты, советчик! Девушку успокаивать надо, а ты — «ночами не спит»! Потом он выложил из свертка банки сгущенного молока, печенье.

— Может, тебе чего-то особенного хочется? Слыхал я, у женщин в таком положении какие-то особенные желания появляются.

Люба зарделась, опустила глаза.

— Ты говори, не стесняйся, мы с Витей все сделаем.

Любаша помолчала, потом подняла свои прозрачные глаза и тихо сказала:

— Мелу бы мне.

— Чего? — изумился Степан.

Любаша улыбнулась:

— Мелу, простого школьного мелу. Сам же говорил о прихотях. Вот и мне так мелу хочется... Запах его даже во сне слышу.

Мы переглянулись. Я не подозревал, что мел чем-то пахнет.

— Достанем! — уверенно сказал Степан. Мы ушли.

Дорогой мне сказал:

— В классах есть мел, в атомном и противохимической защиты. Ты возьми в одном, я — в другом.

На занятиях по физической подготовке, в поле, на тактике, на строевой Степан проявлял какое-то особое рвение. Он и прежде был добросовестным и старательным в службе, а последнее время просто одержимый какой-то.

— Ты что так стараешься? — спросил я.

— А разве заметно?

— Не было бы заметно, не спросил.

— Это хорошо...

— Что?

— Что заметно. Положение у меня сейчас такое, Виктор. Сбавлю накал в учебе — скажут, мешает история с Любашей. Начнут меня прижимать, постараются «нейтрализовать» причины, которые вызвали спад. Вот я и решил наддать, прибавить темп, улучшить результаты. Пусть считают, что Люба влияет на меня благотворно. Понял?

— Ловко ты придумал!..

— Не то слово. Обычно ты подбираешь точные слова, а тут не получилось. Словчить — это, наверное, чего-то добиться хитростью, а мне это, сам видишь, нелегко дается.

* * *

У младшего сержанта Веточкина возникли затруднения с солдатом первого года службы Трофимом Ракитиным. Солдат хоть и молодой, но силища в нем огромная. И, как это ни странно, она не помогает, а мешает Ракитину служить.

— Я десятку врагов башки снесу и без науки, — благодушно посмеивается он.

— Не те времена, — говорит Веточкин. — Сейчас не мечами воюют — сообразиловка главное.

— А что же, я лопух, что ли? Когда надо, я соображу и прикурить дам!

Веточкину трудно с ним спорить. Ракитин на каждом шагу доказывает, что в бою он не оплошает. Кросс проводит отлично. Мы тренированные, и то после финиша в груди у нас все рвется от перенапряжения, а Ракитин пробежит пять километров — и сухой, только раскраснеется, шутит над нами:

— Ну чего запыхались, как петухи после драки!

— У тебя сердце, наверное, железное, — удивляется Веточкин.

— У меня все железное, — басит Ракитин и колотит себя кулачищем в грудь так, что гул идет, будто от борта бронетранспортера.

На спортивном городке разбегается — земля гудит, перемахивает через «коня», не касаясь руками. Просто удивительно: такой здоровенный и в то же время легкий. Техники выполнения приема у него, конечно, нет никакой. И опять начинаются мучения командира отделения:

— Надо вот здесь руками оттолкнуться, а потом соскок, — поясняет Юра.

— А чего мне толкаться, когда без рук перемахиваю, — недоумевает Трофим.

— Да условия упражнения так требуют, на проверке двойку тебе закатят!

Ракитин с недоверием смотрит на Юру:

— Неужели они такие дурные, чтоб мне двояк ставить. Если бы я не прыгал, тогда резонно. Я же вроде с перевыполнением плана, без рук. А вы говорите — двойку. Нет, не могут проверяющие мне двойку поставить.

На штурмовой полосе настоящий спектакль. Как помчится Ракитин по полосе, так трещат все препятствия. Корпус у Трофима тяжелый, неповоротливый, ввалился в лабиринт — оттуда щепки полетели!

Лейтенант Жигалов смеется:

— Ну, в полном смысле наломал дров!

Юра Веточкин смотрит на своего здоровенного подчиненного растерянно: что с таким делать? А Ракитин ругается:

— На кой черт этих ловушек понаставили! На врага прямо надо идти! В геометрии сказано: самый короткий путь промеж двух точек — прямая. А тут нагородили!

— На войне все может быть. Не только в поле в атаку ходят. А вдруг бой в городе? — пытается убедить Веточкин. — Вот встретится на твоем пути уцелевший фасад здания, а наверху враг...

Ракитин ухмыляется:

— Ну и что же, я к нему наверх, как обезьяна, полезу?

— А как же?

— Да я тот фасад завалю, и все дела!

— Не очень-то завалишь. Это здесь, на учебной полосе, фасад из досок, а там кирпичный, — настаивает командир отделения.

— А я кирпичный завалю!

Ребята и командиры смеются. А что? И завалит: он — как танк, наш Ракитин!

Лева Натанзон ходит вокруг него после занятий и глядит откровенно восхищенным взором. Не раз уж подступал:

— Трофим, тебе надо боксом заняться. Ты же мировой полутяж будешь. Экстра-класс! Тебе только техникой овладеть. Лева точно говорит! Поверь ему!

— Нет, Лева, боксер из меня не выйдет.

— Почему? Трусишь?

— Нет. В деревне против пятерых выходил.

— В чем же дело? Лева тебе так поставит технику, на Олимпийские игры будешь ездить!

— Нет. Не могу я бить человека. Душа не позволяет. Раз я сильнее, нехорошо бить слабого.

— Чудак, там будут равные противники: и по весу, и по мастерству, — уверяет Натанзон.

Трофим крутит головой — не верит!

— Такого не может быть, я любого уложу.

— Вот и хорошо, чемпионом станешь.

— Чего ж хорошего, ежели я человека искалечу?

— Да не искалечишь, не бойся. Там такие соперники будут, что сам не устоишь.

Ракитин окончательно развеселился, смеется:

— Ну это ты врешь!

Лева просто выходит из себя:

— Ну и непонятливый же ты! Как раз это и нужно. Будешь всех побеждать. Чего ты упорствуешь?

— Все я, Лева, понимаю, — вдруг серьезно заканчивает разговор Трофим. — Нельзя мне боксом заниматься, потому что в сердцах лошадь убил. Норовистая была. Хотел ей помочь — телега застряла в колдобине. Ухватился за оглоблю, а конь меня копытом по плечу — хрясь! Ну я не сдержал себя. Очень больно было. Долбанул со злости по уху коню-то, а он упал и подох. Видишь, что получилось. А ты хочешь, чтоб я с людьми бился. Нельзя мне. Нехорошо...

Лева не теряет надежды переубедить Ракитина. Нам говорит:

— Это клад. Самородок! Он нашу страну на весь мир прославить может, уж Лева знает!

Заводил разговор с Трофимом и физрук полка. Его тоже Натанзон настропалил. Ракитин и офицеру отказал: «Людей бить не стану!»

* * *

Старший лейтенант Шешеня отозвал меня и Кузнецова в сторонку:

— Подполковник Прохоренко достал для девушки комнату. Дом три, квартира шесть. Там, где лейтенант Жигалов живет, соседний подъезд, первый этаж. В каком состоянии твоя девушка? Перевезти ее можно?

— Она сама прогуливается понемногу, — сказал Степан.

Глаза его радостно блестели: он понимал, что в гарнизоне было трудно с жильем. Шешене, конечно, стоило немалых усилий выхлопотать комнату для девушки, которая даже не жена солдата.

— Вечерком, когда будет прохладно, переведи ее на новое место, — продолжал Шешеня. — Я с председателем женсовета говорил. Жены офицеров помогут. Они в этих бабьих делах лучше нас разбираются. Кровать в комнате есть, стол, стулья тоже. Постель возьми у старшины Мая. Я с ним уже говорил.

Кузнецов выразительно глянул на меня, это означало: постелью займись ты, мне сейчас надо заняться более важным делом.

Старшина Май был просто неузнаваем. Куда девалась его прижимистость! Завел меня в каптерку, сам выбрал новые, еще не стиранные простыни, новое одеяло, матрац попухлее. Потом раскрыл ящик в углу, извлек одну из скатертей и кусок ковровой дорожки. Эти ценности он вводил в действие только в дни инспекторской проверки да при наездах большого начальства.

— Под ноги ей постели... Стол накрой, — назидательно сказал Май. — Занавески вот на окна прихвати. Вечером зайдешь, я посуду из дому принесу: тарелки, ложки, вилки. Понял?

— Есть, товарищ старшина.

— Ну, шагай! Да смотри не урони, не испачкай.

* * *

Люба родила девочку. Когда она выписалась из больницы, женсовет устроил маленькое торжество. Пригласили Степана, меня и Шешеню. В комнате суетилось несколько женщин, командовала жена майора Никитина — Нина Христофоровна, оказывается, она член женсовета. Комнату празднично украсили, стол уставили закусками, на середине торт, добыли даже шампанское.

Любаша сидела бледная, коричневые пятна на лице стали еще темнее, но в глазах — счастье.

— Спасибо, люди добрые, — произнесла она смущенно, — мне дома, наверное, такое не сделали бы.

На руках у Любы маленький сверточек, из которого торчит розовый носик. Назвала Люба свою дочку Степанидой.

Кузнецов оторопел при этом сообщении:

— Не современно, не дают сейчас таких имен.

— Ничего, — твердо ответила Люба, — мы люди простые. Пусть мое дитя знает и помнит человека, который не оставил ее мать в трудную минуту.

Степан опустил глаза.

Стали произносить тосты в честь молодой мамаши. Поднимая рюмку с шампанским, я поглядывал на Шешеню: можно ли солдату? Он ответил кивком: дескать, ради такого исключительного случая разрешаю! До дна, конечно, мы со Степаном, не пили. Так, по глотку, для компании. Торжество прошло весело, правда, часа через полтора нас выпроводили: молодой маме пора было кормить ребенка. Женщины в этих делах опытнее.

Мы вернулись в полк.

Лева Натанзон утром в выходной день принес из полковой секции бокса, где тренировался сам, две пары боксерских перчаток. С серьезным видом подошел к Трофиму и сказал:

— Пока прохладно, идем в спортгородок. Я докажу тебе, что сила без техники ничего не значит! — Ракитин удивленно смотрел на Леву: он не понимал цели приглашения. Тогда Лева пояснил: — Идем, я тебя буду бить!

Все, кто находился поблизости и слышал этот разговор, засмеялись: уж очень воинственно выглядел щупленький Лева перед здоровяком Ракитиным.

Трофим попробовал от него отвязаться:

— Слушай, Натанзон, я же тебе сказал — человека бить я не стану.

— Да не ты, Лева будет тебя лупить, понял? Так бить, что опилки полетят! — хорохорился Натанзон.

Это уже звучало явно оскорбительно. Трофим буркнул:

— Иди ты знаешь куда...

— Боишься? — воскликнул боксер торжествующе и, обращаясь к солдатам, которые окружили койку Ракитина, с презрением сказал: — Смотрите, люди, на этого медведя: у него, оказывается, заячья душа!

Ракитин из-под бровей недобро глянул на задиру, поднялся с койки и шагнул к Леве.

— Только не здесь! — предупредил Натанзон. — Тут не полагается. Пойдем на волейбольную площадку и сделаем все по правилам.

Лева побежал вперед. Ракитин зашагал нехотя следом. Мы в качестве зрителей присоединились к участникам необыкновенного поединка.

На спортплощадке Лева сказал Трофиму:

— Раздевайся, — и тут же стал расстегивать пуговицы на его гимнастерке. Затем быстро сдернул одежду с себя.

Они встали друг против друга обнаженными по пояс.

У Левы мышцы выпячивались жесткими круглыми комочками, и весь он казался связанным из узелков, на которые была натянута загорелая кожа. Гибкий, стройный, хорошо натренированный. Атлетический вид его портил только большой нос, который ему неоднократно разбивали в схватках, и теперь он стал еще и расплющенным.

Ракитин выглядел совсем иначе. Как только соскользнула с него гимнастерка, по толпе окружающих зрителей прошел шепоток. Трофима нельзя было назвать богатырем: он среднего роста, но очень широкий, как комод. Плечи у него не крутые и бугристые, как у штангистов, а покатые; от толстой шеи они отвесно идут вниз и сразу переходят в сильные руки. Во всей фигуре его чувствуется какая-то необыкновенная загадочная мощь.

Лева быстро натянул на руки Трофима перчатки, потом надел себе и попросил ребят затянуть шнурки.

— Драться будем по-настоящему, — предупредил он противника.

Секунду или две Лева попрыгал перед Трофимом, покрутил кожаными пухлыми перчатками перед его носом и вдруг со всей силой влепил ему косой удар по скуле.

Трофим вздрогнул от неожиданности, брови у него от удивления поползли на лоб. Не успел он опомниться, как Натанзон послал ему два прямых удара — один в живот, другой в подбородок. Трофим поднял руки и закрыл ими лицо. Леву не остановила эта беспомощность соперника: он продолжал лупить правой и левой то в голову, то в корпус. Причем бил Трофима не как на тренировках, в четверть силы, а по-настоящему. Тяжелый отзвук ударов отдавался в крепком теле Ракитина.

Солдаты опешили. Неприятно было смотреть на это избиение. Кто-то не выдержал, крикнул Трофиму:

— Дай ты ему, чего стоишь?

Ракитин раздвинул перчатки и попытался взглянуть через щель на противника, может быть, даже хотел прицелиться. Но тут же в этот просвет Лева влепил ему два прямых. Голова Трофима откинулась назад.

— Он сильнее всех! — зло приговаривал Натанзон. — Этот товарищ считает себя непобедимым! Лева тебе покажет, какой ты мешок с опилками!

Трофим наконец пришел в ярость и от ударов, и от обидных слов. Он вдруг открылся и, отчаянно замахав руками вправо и влево, будто косил, двинулся на Леву. Огромные ручищи проносились над головой Натанзона с такой силой, что казалось, если зацепит, то голова отлетит метров на двадцать в сторону.

Однако попасть в Натанзона было не так просто. Тело у него гибкое, как пружина. Он приседал, отскакивал, нырял под страшные руки Трофима и продолжал тузить «богатыря», сам не получая ответа.

Новая волна ярости нашла на Трофима. Он уже не защищался и не вздрагивал от ударов Натанзона, а бегал за ним по площадке, как разъяренный бык за тореадором. Будучи неловким и тяжелым, он действительно, как бык, проносился мимо Левы, а тот делал изящный шаг в сторону — и тут же короткие меткие удары.

— Нет, Ракитин, без техники ничего не сделаешь! — приговаривал Натанзон. — Теперь ты сам убедишься: Лева говорил тебе правду!

Он начал демонстрировать зрителям ближний бой. Бесстрашно прилипал вдруг к мощному корпусу противника и тыкал в его живот короткими быстрыми ударами. У Трофима не было возможности размахнуться, а без замаха он бить не умел. Пока Ракитин соображал, что же делать, Лева мигом отскакивал от него на безопасное расстояние. Но, видно, Лева переоценил свое искусство, слишком увлекся. В один из моментов, когда Натанзон кинулся было к груди Трофима, тот все же подкараулил его и ляпнул сбоку по уху. Сапоги Натанзона вдруг подскочили вверх, а сам он брякнулся на землю.

Трофим и все окружающие на несколько секунд замерли в полной растерянности.

Лева лежал на земле бледный, с закрытыми глазами, мягкие руки безжизненно раскинуты в стороны.

Солдаты бросились к нему. Подняли, стали тормошить:

— Лева! Лева! Натанзон!

Кто-то крикнул:

— Воды!

Топая сапогами, побежали за водой сразу несколько человек. Степан принялся махать над Левой гимнастеркой.

— Расступитесь, воздуха дайте! — сказал Степан. Все попятились. Только перепуганный Трофим все еще стоял над противником.

Наконец принесли воды, прямо из ведра окатили Натанзона. Первое не помогло. Плеснули из второго.

Лева медленно открыл глаза. Мутным взором оглядел стоящих над ним солдат. Увидел Трофима, радостно улыбнулся, сказал слабым голосом:

— Вот это удар! Я же тебе говорил: ты клад! Самородок! Не будь я Лева Натанзон, если ты не станешь чемпионом Союза!

Ребята засмеялись. Все были рады благополучному исходу поединка. Лева поднялся, подошел к Трофиму, пожал его руку и сказал:

— Победу одержал чистым нокаутом Трофим Ракитин, будущий боксер экстра-класса!

Трофим наконец пришел в себя, заулыбался весело и смущенно.

— Ну и надавал ты мне, все болит: и скулы, и печенки-селезенки!

— Зато и ты Леве хорошо врезал! — ответил Натанзон. — Сила есть, не хватает только подвижности, но мы тебе ее прибавим, резкость разовьем, тактике научим. Будешь блистать на самых известных рингах мира!

Лева считал дело решенным. Да и Ракитин почему-то не отнекивался. Видно, Лева преподал ему хороший урок.

* * *

У Степана и Любы жизнь круто повернула. В штаб полка пришел работник милиции и сообщил командованию: ищут гражданку Березину Любовь Андреевну, а она проживает в доме офицерского состава.

Первыми после командования новости узнают штабные писари. Вадим Соболевский прибежал к нам в отделение и с мефистофельской улыбочкой сообщил:

— Вашу Золушку милиция ищет!

Степан чуть не избил его, мы с трудом удержали.

— Ты не кипятись, сходи сам узнай, — обиженно буркнул Вадим.

Кузнецов тут же отправился в милицию. Возвратился оттуда мрачный. Не глядя мне в глаза, сказал:

— Действительно, разыскивают. Почему — мне не сказали. Кто я для них — рядовой солдат, посторонний.

— Надо поговорить с Шешеней, — посоветовал я.

Мы пошли к замполиту. Я все время думал: зачем понадобилась милиции простая, скромная девушка?

Шешеня уже знал о визите из милиции. Он встретил нас тоже озадаченный. Люба ему, как и всем нам, несомненно казалась хорошим человеком.

— Тут какая-то ошибка, — сказал замполит.

— Я пойду к Любе, пусть объяснит все сама, — решил Кузнецов.

— Иди, — согласился Шешеня, а глазами сделал мне знак: «Будь с ним».

Люба сидела с книгой у окна, девочка спала на кровати. В комнате пахло молоком, чистым младенческим тельцем, стираными свежими пеленочками. Мне кажется, для этой комнаты больше всего подошло бы старое русское слово — светелка. Так здесь было ясно, бело и уютно, просто не хотелось начинать разговор.

Степан сел к столу, положил перед собой большие загорелые руки и так застыл.

— Что случилось? — почувствовав недоброе, спросила Люба.

Я глядел в ее прозрачные голубые глаза и думал: «Нет, у преступницы не могут быть такие глаза!»

Кузнецов и в эту трудную для него минуту оставался верен себе, сказал прямо:

— Пришла бумага, тебя ищет милиция.

К моему изумлению, Люба не очень-то удивилась этому известию.

— Пропала, вот и разыскивают. Мама письмо мое от тетки не получила, я же туда не доехала. А которое отсюда написала, еще не пришло, а то и затерялось. Вот и кинулись меня искать. Бедная мама извелась, наверное. И я-то хороша: конверт в почтовый ящик бросила и успокоилась, надо было телеграмму послать.

— Ты не одно письмо отправила, о девочке тоже написала, с внучкой мать поздравляла, — напомнил Степан.

— Я-то написала, а она, видно, не получила. Надо сегодня же телеграмму отбить.

Я подсказал:

— С оплаченным ответом.

— Правильно, — обрадовалась Люба, — и мы и она уверимся, что все в порядке.

— Это сейчас же организуем, — солидно сказал Степан, пряча глаза от Любы: ему было неудобно, что он подумал о Любе нехорошее.

Мы, не заходя в полк, пошли на почту и дали телеграмму с оплаченным ответом. Потом сходили в милицию.

С нами говорил пожилой капитан, туркмен; на двери его кабинета написана фамилия: Аннакулиев. Лицо у него не просто смуглое, а коричневое. Говорил неторопливо, с акцентом. Расспросил, где и при каких обстоятельствах встретил Кузнецов гражданку Березину. Степан коротко рассказал, как это произошло. Он, конечно, не вдавался здесь в те подробности, которые поведал мне, изложил только то, что необходимо для официального разговора.

Но капитана интересовали не сухие факты: он мягко и настойчиво спрашивал Кузнецова:

— Почему гражданка Березина уехала из дома? Какой настроения был у гражданки Березина, когда ты его встретил?

В общем, пришлось Кузнецову рассказывать все подробно.

Потом и мы убедились, что за Любой никакой провинности нет; как она правильно предполагала, мать, обеспокоенная отсутствием вестей, обратилась в милицию.

Капитан Аннакулиев, узнав о помощи и участии, которые приняли военные в судьбе девушки, сказал:

— Мы тоже будем помогать. Гражданка Березина до переезда в военный городок жила без прописки. За это надо брать штраф. Но мы немного будем закрывать глаза. — Капитан, наверное, хотел пошутить, добавил запомнившееся ему выражение, только высказался по-своему: — Мы будем посмотреть на это через пальцы. Маме надо сообщать: гражданка Березина живой, здоровый. Нехорошо так старый мамаша беспокоить. Зачем не писал?

— Мы сообщили телеграммой, товарищ капитан, — поспешил я внести свою лепту, — Люба написала два письма. Но края наши дальние, видно, почта долго идет.

Капитан с укором глянул на меня:

— Почему наш край дальний, говоришь? До Москвы на самолете четыре часа. По телефону любой город, любой час говорить можно. Какой такой дальний?

— Не сообразили мы, товарищ капитан, — примирительно сказал Кузнецов, — поздно подумали о матери Любы, давно надо было телеграммой оповестить.

Капитан смягчился, пожал нам на прощание руки, внимательно поглядев на Степана, сказал:

— Будем ответ давать: гражданка Березин все в порядке. Где хочет жить, сама знает, она совершеннолетний. Паспорт есть.

Степан сделал вид, будто не понял намек Аннакулиева.

Дальше
Место для рекламы