Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Приятная неожиданность

Шагает служба размеренно-военным шагом. С подъема и до отбоя все рассчитано по минутам. День загружен так, что, кроме службы, подумать о чем-то другом нет возможности.

Пришли после занятий, почистились, умылись. Строимся на обед. Подходит к роте старший лейтенант Шешеня. Он часто в это время приходит.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здра...жела...това...ста...лейтенант!!! — рявкнули мы от души, потому что Шешеню любим.

И вдруг:

— Рядовой Агеев, выйдите из строя!

Не успел сообразить, что это значит, чем провинился. Автоматически отмерил три шага вперед и повернулся лицом к строю. Что же я натворил? Сейчас меня Женьшень разделает!

— Товарищи, у рядового Виктора Агеева сегодня день рождения. Виктору исполнилось девятнадцать лет. От всех вас поздравляю нашего сослуживца. — Он пожал мне руку: — Желаю тебе, Виктор, здоровья, счастья и успехов в службе!

Ребята захлопали в ладоши, а меня охватил приятный жар. Откуда Шешеня знает, что у меня день рождения? Я сам забыл от этом.

— Приглашаю вас, товарищ Агеев, в столовую за стол именинников. А это вам поздравительная телеграмма из дома.

Встаю в строй, иду вместе со всеми к столовой. Нетерпеливо развертываю телеграмму.

«Дорогой сыночек поздравляем днем рождения желаем здоровья успехов боевой и политической подготовке». Ай да мама! Откуда она такие слова знает? Дома я от нее ни разу не слышал разговора о делах военных, а тут надо же! Такую классически военную телеграмму написала!

— Справа по одному! — командует Май, и мы входим в столовую.

Строй распался. Ко мне подходят ребята из нашего отделения.

— С тебя причитается! — щелкая под челюсть, говорит Дыхнилкин.

— Он еще не знает, чем водка пахнет, — усмехнулся Куцан.

Степан просто положил руку мне на плечо:

— Поздравляю, Витек!

Вадим отвел в сторону:

— Вечером сходим в одно место, отметим.

— Куда? Сегодня не воскресенье, увольнительных не дадут.

— Не надо увольнительных, все будет законно.

Сержант Волынец подтолкнул меня к столу именинников:

— Давай пируй!

Я каждый день видел этот стол и ни разу не подумал, что когда-нибудь придется за него сесть. Стол стоит в углу; в отличие от других накрыт не клеенкой, а белой скатертью. У всех алюминиевая посуда, а здесь тарелки. Квас на других столах в чайниках, а здесь — в графине. Над столом картина полкового живописца — букет роз и надпись: «Поздравляем с днем рождения!»

Я сажусь за этот стол. Рядом еще двое именинников из других рот. Мы чувствуем себя неловко. Кажется, все смотрят на нас, поэтому движения наши неуклюжи: хлеб падает из рук, борщ с ложки капает на белоснежную скатерть, еда застревает в горле. Скорее бы уж кончилась эта церемония!.. Но все же приятно — внимание.

Выхожу из столовой — весь взвод поздравляет, жмут руку. Как же, видели за столом именинников!

Вечером Соболевский повел меня к Никитиным. Это не было самоволкой. Городок, где живут офицеры, здесь же, в расположении полка, отделен невысоким забором, в котором сделаны проломы.

Мы пришли, когда стемнело. Нас ждали. В квартире были две девочки и мама Полины — Нина Христофоровна. Мама суетилась больше всех.

— Мальчики, не стесняйтесь, будьте как дома! Я вам приготовлю чай.

Вадим и не думал стесняться. Сразу направился к пианино и заиграл какой-то марш. Мне он шепнул:

— Войска вышли на площадь, и парад начался!

Я так и ждал, что он, как Остап Бендер, сейчас добавит: «Командовать парадом буду я!» Очень был похож Вадим в эти минуты на пройдоху Остапа. Но Вадька умный парень: он сообразил, что это прозвучит пошло, — сменил марш на танго.

Полинину подругу звали Альбина. Не броская внешность худенькой Альбины не соответствовала громкому имени, которое выбрали родители. Рядом с яркой Полей она совсем блекла.

На столе появились чашки, конфеты, печенье.

— Более крепкого вам, к сожалению, нельзя, — кокетливо сказала мама. — Ну что ж, не буду вам мешать. Развлекайтесь. Старики не должны обременять молодых. Поля, я буду у Захаровых. Если придет папа, позови меня. — И дружески подмигнула нам: — Я его уведу.

Мама исчезла, и вместе с ней — увы! — исчезла и непринужденность. Все смолкли. Вадим перебирал мелодии. Поля и Альбина глядели на него, а я сидел в сторонке и вообще ни на кого не глядел.

— Знаешь, Вадим, Альбина тоже играет на пианино, — сказала Поля.

Соболевский встал и тут же предложил ей место около инструмента. Альбина покраснела, что-то пролепетала о настроении. Я подумал, что ей просто стыдно после Вадьки играть: она, наверное, всего-то знает «Собачью полечку» да «Подмосковные вечера». Тогда Вадим бесцеремонно взял ее за руку и подвел к инструменту. Альбина осторожно села на край стула, выпрямила спину, нашла ногой педаль. А я в душе презирал ее: сколько гонору ради «чижика-пыжика»!

Но вдруг комнату заполнили нежные, плавные аккорды «Лунной сонаты». Потом Альбина сыграла что-то бравурное, очень трудное в исполнении. Я поразился: откуда у нее такая сила? Тонкими пальчиками она так решительно била по клавишам, что дрожала посуда в серванте и чашки на столе. Альбина разрумянилась, глаза у нее теперь сверкали, как у человека, противостоящего буре и шквалам. Когда смолк последний аккорд, мне казалось, что музыка все еще витает вокруг дома и над барханами, окружавшими городок. Здорово она играла! А Вадька с видом знатока сказал:

— Ничего. Неплохо. С настроением.

Болтун! Он же в десять раз хуже ее играет, в подметки ей не годится со своими твистами и шейками!

Молодец девчонка! Мне сразу стало весело, захотелось поговорить с Альбиной.

Вадим включил радиолу. Мы стали танцевать.

— Вы очень хорошо играете!

— Я люблю музыку. А вы чем увлекаетесь?

Чуть было не ляпнул: пишу, хочу стать литератором. Но вовремя сдержался — это походило бы на Вадькино: «Решил стать киноактером». Какой я писатель? Еще неизвестно, что из меня выйдет. Я ответил:

— Да пока ничем. Еще не определился.

Вечер прошел невесело. Простой разговор не получился. Вадька все время стремился острить. Девочки терялись перед его «эрудицией», улыбались одобрительно. И молчали.

Когда мы возвращались домой, Соболевский сказал:

— Я тебя понимаю, старик. Альбина не то, но ты уж очень открыто отступил. Неприлично так прямо давать отвод. Подберем другую, не падай духом.

Вот скотина, он еще толкует о приличии!

После отбоя, лежа в постели, я вспомнил и перебрал все события дня. Да, невеликое дело — выйти перед строем и пожать руку замполиту, а вот приятно на душе до сих пор. И за столом именинников хоть и неловко было сидеть, а тоже хорошо. По-своему, по средствам, а все же отметили, не забыли. Хуже было у Никитиных. Танцевали, шутили, веселились вроде, но почему-то нехороший осадок остался после этого. Из-за Вадима, наверное...

За последнее время все чаще ловлю себя на мысли: Вадим Соболевский нравится мне все меньше и меньше. Поблек он как-то. Я уже не ищу его дружбы. Степан мне ближе. Он благороднее, надежнее.

* * *

Через два дня после того, как я отпраздновал день рождения, пришли письма от мамы и от Оли. Я сунул их в карман и не распечатывал, пока не улучил возможность уединиться. После обеда ушел в дальний угол спортивного городка, огляделся: никого нет? никто не помешает? Быстро вскрыл, конечно, первым Олин конверт.

«Здравствуй, Витя!

Поздравляю тебя с днем рождения.

Как тебе служится? Я учусь в педагогическом.

Здесь Юлька, Игорь, Витька-длинный и другие ребята из нашей школы. Живем весело. Иногда смываемся с лекций в киношку. Заканчивай службу, приезжай быстрее домой, будем ходить вместе.

Приветик! Оля».

Лицо у меня горело так, будто я просидел целый сеанс в кино и все это время держал Олю за руку. Значит, все она помнит. И про кино пишет не случайно. Намекает. Но все же письмо какое-то очень уж легкое. Как щебетание птички. «Чирик-чирик» — живу весело, хожу в кино. И подтекст «будем ходить вместе» не шибко значительный. Я ожидал большего. Сам не писал оттого, что не знал, как уложить и спрятать в подтекст большое чувство, которое так разгорелось во мне в разлуке. Я думал, и с ней происходит что-то похожее. А она вон как легко и просто живет — «смывается в киношку». Ну что же ей, жить затворницей? Из дома в институт, после лекций домой? С какой стати? Потому, что Витя служит в армии? А кто ей этот Витя — муж, жених? Да никто, просто школьный товарищ, который писем-то не пишет!

Нет, теперь-то я напишу обязательно. Длиннющее письмо накатаю!

Мамино письмо читал спокойно. Дома, как всегда, все в порядке. И бесконечные вопросы: как ты? Здоров? Как служба? Ну и много пожеланий к дню рождения. И ни слова об Оле. Это меня насторожило. Значит, маме известно — Оля напишет сама. Может быть, они даже писали, сидя рядом? Конечно же, это мама попросила ее поздравить меня. Оля не знает, когда у меня день рождения! Вот я не знаю ведь, когда ее именины. И она не знала. Ах, мама, мама! Это все твои старания облегчить мне службу! И если это так — Олино письмо теряет смысл, который я ему придавал, и нет в нем вообще никакого подтекста. Ну ладно, спасибо и за то, что ты дала мне предлог откликнуться. Теперь постараюсь сам во всем разобраться.

Буду и я краток, Оля. Сколько ты мне, столько и я тебе. Ты непонятно — с намеком или без, и я напишу так же. Но все же я чуть-чуть приоткроюсь, чтобы ты поняла меня. И ждала...

«Здравствуй, Оля!

Получил твое письмо, спасибо за поздравление. Завидую тем, кто ходит с тобой в киношку, ну и в институте учится, конечно.

У меня здесь дела более строгие: стрельбы, учения, караулы. Хожу в кино и я. Но рядом сидят, заполняя весь зал, только солдаты и офицеры. А ты далеко.

Если дождешься меня, будем опять смотреть фильмы вместе.

С приветом! Виктор».

Стоял дневальным по роте. Подходит лейтенант Жигалов:

— Дайте, пожалуйста, ключ от комнаты хранения оружия.

Ключ был у меня в кармане и попал туда по случайному стечению обстоятельств. Дежурного по роте Волынца вызвали в штаб батальона, и он передал ключ мне: вдруг кому-то понадобится оружие или снаряжение.

Я подумал: дать или нет? Может быть, Жигалов проверяет меня? По уставу дневальный подчинен дежурному по роте, а тот — дежурному по полку. Значит, я не имею права давать ключ никому другому. Но просит мой командир. К тому же я обязан выдавать оружие под расписку, сколько ему потребуется для занятий. Но Жигалов не требует у меня оружие, а именно ключ. Зачем ему ключ? Хочет проверить состояние автоматов нашего взвода, тогда просто приказал бы открыть дверь.

Я подал ключ.

— Если меня будут искать, позовите.

После этого он прикрыл за собой железную решетчатую дверь.

Что он там делает? Любопытство и беспокойство охватили меня. Лейтенант ушел в дальний угол; мне его не видно сквозь прутья решетки. Тишина. Лишь изредка шуршали подошвы сапог и постукивало оружие. Потом Жигалов вышел на середину комнаты. То, что он делал, очень меня удивило. Лейтенант стоял с автоматом в руках и выполнял приемы с оружием. Брал «на грудь», «на ремень», «за спину». Делал приемы по разделениям и слитно. В общем, занимался! Мало ему строевых занятий, он еще в одиночку наслаждался строевыми приемами!

Странно. Очень странно!

Дальше
Место для рекламы