Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Первые открытия

Известный французский писатель сказал: солдаты похожи, как почтовые марки. И верно. В военной форме мы выглядим одинаковыми. Не узнаем друг друга. К тому же фамилии еще не запомнили. Объясняемся примерно так:

— Подворотничок не умеет пришивать, в кармане носит.

— Кто?

— Да тот, который в желтой ковбойке ходил.

— А длинный, помнишь, в кедах ехал, гимнастерку брючным ремнем подпоясал, ну, старшина ему и выдал!..

Действительно, мы похожи друг на друга, как почтовые марки. Но есть в этом сравнении что-то обидное. Хочется возразить французскому писателю. Но что сказать?

В первое же воскресенье все молодые фотографировались. Поодиночке. Группами. С товарищем. Я тоже позировал перед аппаратом, небрежно отставив ногу и выпятив грудь, — старался походить на настоящего вояку. Потом мы снялись со Степаном. Очень хотелось мне сфотографироваться с Вадимом. Но он, как всегда, стоял в сторонке и, кажется, никого не замечал. Позже, когда схлынула очередь, Соболевский подошел к фотографу и тоже заказал карточки. Потом оглянулся в мою сторону и сказал солидно:

— Иди, старик, на пару щелкнемся.

Когда я вернулся к Степану, он, плохо скрывая ревность, отчитал меня:

— Чего ты перед этим пижоном танцуешь?

— Я не танцую. Мы в одном классе учились. Я же рассказывал...

Степан пристально посмотрел мне в глаза. Он может иногда так вот прямо взглянуть, и я чувствую себя в такие минуты мальчишкой, уличенным в чем-то постыдном.

— Не юли. Ты знаешь, о чем говорю. Он же тебя унизил.

Я защищаюсь. Но втайне сознаю: Степан прав. Напрасно я побежал, как собачка, которую поманили пальцем. Степан бы никогда так не поступил. Он, как и Вадим, гордый. Но какая-то разная у них гордость. У Степана она, пожалуй, прочней и естественнее. Он годами старше нас, многое повидал в жизни, и комсомолец, как видно, настоящий. А самостоятельность Вадима больше смахивает на заносчивость и высокомерие. В роте его недолюбливают за это.

* * *

Началась учеба. Пришел к нам заместитель командира полка по политической части подполковник Прохоренко, круглолицый, с веселыми, улыбчивыми глазами.

— Ну как, орлы, осваиваетесь?

Мы засмеялись: уж очень мы не похожи на орлов.

— Запишите тему занятия: «Защита Отечества, служба в Советских Вооруженных Силах — высокая и почетная обязанность советского гражданина».

Я приготовился поскучать час-другой, думал, начнет он давать нам советы: как служить, к чему стремиться, не нарушать дисциплину, ну и, конечно, будет призывать всех стать отличниками.

Однако Прохоренко повел разговор о таких сторонах военного дела, которые мне раньше были неизвестны.

Конечно, я кое-что знал по кинофильмам, слышал по радио, читал в книгах и журналах, но, честно признаюсь, было мне тогда не интересно. Радио слушал вполуха или совсем выключал, а газетные столбцы лишь пробегал по заголовкам. А теперь, как выяснилось из рассказа подполковника, пропускал я очень важное, пожалуй, даже самое главное.

Вот хотя бы такое грозное событие, как война. Как я понимал ее прежде? Так же, как все ребята, которые еще не служили в армии: дерутся вооруженные люди, нападает страна на страну, наступают полки, дивизии, уничтожают друг друга, и кто сильнее — одержит победу.

Оказывается, не так-то все просто. Замполит рассказал: война — это политика, вернее, одно из средств политики, которую проводит какой-то класс. Не страны, не народы готовят и разжигают войну, а те силы, которые стоят у власти.

Прохоренко легко доказывал это: в Америке, например, ни народ, ни солдаты не хотели вести войну во Вьетнаме, однако бои шли много лет, потому что выгодно это буржуазии.

Говорил подполковник просто, будто одному мне все это рассказывал, самые сложные вопросы преподносил, как с початка кукурузы кожуру снимал: лист за листом очистит — и, пожалуйста, стройными рядами, одно к одному, чистые и светлые, открываются зерна истины. Делал он это не торопясь, с явным удовольствием; в тоне его чувствовалась убежденность и непоколебимая вера в марксистскую основу, на которой был построен весь его разговор. Прохоренко так твердо и тонко знал научную основу, что мне казалось: поставь его на любой, самый высокий пост — хоть министром иностранных дел, хоть в Верховный Совет, — всюду он разберется в сложностях общественных явлений.

Да, очень стройная и прочная наука марксизм-ленинизм! Трудновата, правда. Пробовал не раз дома вникнуть в нее, но не одолел — запутывался и откладывал, как непосильное. А вот у Прохоренко все ясно, четко и понятно. Ну хотя бы такое: почему я должен не просто служить, а хорошо, старательно выполнять свою обязанность?

Прохоренко подошел к здоровому широкоплечему солдату, попросил:

— Встаньте, пожалуйста.

Парень поднялся.

Он ко мне стоял спиной. Уши у него стали розовыми от смущения.

— И вас прошу встать, — сказал подполковник щуплому, тщедушному пареньку, который вскочил резво и вытянул руки по швам. — Скажите, пожалуйста, будете вы драться вот с этим здоровяком?

— Что вы, товарищ подполковник, драться в армии вообще не положено!

Прохоренко улыбался; солдаты посмеивались.

— Очень хорошо, что вы дисциплинированный боец, — продолжал замполит. — Ну а на гражданке могли бы с ним повздорить?

— Куда мне, вон он какой лоб!

Солдаты засмеялись громче, а Прохоренко разрешил сесть обоим и продолжал объяснять:

— Вот так примерно и в международном масштабе; конечно, там все сложнее, но в основе то же — пока мы сильны и можем за себя постоять, ни один враг не осмелится на нас нападать. А силу эту создаете вы, каждый на своем месте в боевом строю. Океан состоит из капель. Для того чтобы убедиться, что океан соленый, совсем не обязательно выпить его весь до дна, достаточно несколько капель. Вот в каждом из вас таится сила океана, вы ее создаете и несете в себе...

Много интересного узнал я сегодня, и главное, подход к теории был совсем другой, не как в школе; там я ее изучал, а теперь я стал участником всех этих сложных процессов; армия — это я; охрана прогресса на земле — опять я; особенности, отличающие Советскую Армию от армии империалистов, сосредоточены во мне; священный долг, записанный в Конституции, теперь не просто на бумаге, а вот он здесь, я его выполняю своими делами каждый День. Сложно. Интересно. И немножко страшновато — уж очень большая ответственность.

После сигнала трубы, известившего об окончании занятий, подполковник сказал:

— Сейчас вы познакомитесь с техникой и вооружением, которые вручают вам Родина и партия. Все это создано на средства народа и произведено вашими отцами, матерями, братьями и сестрами, поэтому относитесь бережливо.

Полковой городок превращен в огромную выставку. На строевом плацу, вдоль казарм, в спортивных городках, на всех дорогах и площадках стоят ровными рядами специальные автомобили, пушки, пулеметы...

Нас разбили на группы и развели в разные концы двора. Стали показывать технику и вооружение. Пояснения давали не офицеры, а солдаты и сержанты. Это показалось удивительным. Начищенные, в отутюженном обмундировании, свежевыбритые экскурсоводы походили на специальных инструкторов, но позже мы узнали и еще больше поразились: это были самые обыкновенные солдаты!

Обычно мы видим солдат, шагающих в строю, слышим команду и поэтому думаем, вся служба в этом и заключается: шагай, пой песни, ну, постреляй и сходи в караул, вот и все.

И я тоже так представлял военную службу, да тем более в пехоте! Но то, что я увидел, меня обескуражило: неужели все это можно изучить за два года?

Нам показали сложнейшую технику, причем образцов было так много, что, когда я обошел лишь половину, ноги подламывались от усталости! Самодвижущиеся пушки, ночные прицелы с инфракрасными приборами; радиостанции; приборы для обнаружения радиоактивного и химического заражения; всевозможные дозиметры, рентгенометры, дегазационные индивидуальные средства; минные тралы и бульдозеры; заграждения; плавающие бронетранспортеры; средства защиты от отравляющих веществ: противогазы, чулки, накидки, резиновые костюмы, похожие на скафандры космонавтов, оберегающие от невидимой и неслышимой смерти; мощные танки приплюснутой формы с броней такой толщины, что от них отлетает снаряд; противотанковые ракетные установки, которые в момент полета ракеты направляют ее в танк; автомобили и бронетранспортеры различных моделей: те, что идут в бой, и те, что ремонтируют их в считанные минуты на поле боя; кухни и водовозки, бензовозы и продуктовозы, клубы и лавки на колесах.

Все это состоит на вооружении полка.

Во второй половине дня нас вывезли в поле, и те же солдаты показали технику в действии. Они стреляли из автоматов, пулеметов и гранатометов, причем мишени не успевали подняться, как тут же падали пораженными.

Особенно потрясло единоборство солдата с танком. Солдат вышел против танка один на один. Он притаился за кустиком в небольшом окопчике. Бронированное чудовище с ревом помчалось в его сторону, он решительно поднялся навстречу. Мне хотелось крикнуть: «Не надо, остановите! Мы верим в его смелость!» Когда до рычащей стальной махины осталось несколько метров, солдат вскинулся и влепил в лоб танку гранату! На поле боя танк, возможно, встал бы от взрыва. Но здесь граната была учебной, и танк с хода налетел на солдата. Я закрыл глаза... Задавил! Но, разжав веки, увидел: солдат поднялся из окопа после того, как танк проехал над ним гусеницами, снова взмахнул рукой и влепил еще одну гранату, теперь уже в корму танка.

Командир, заметив наш испуг, успокоил:

— Ничего, хлопцы, скоро и вы так же будете щелкать танки.

Да, день знакомства с техникой был необычным. После сомнения — как же все это можно изучить? — меня вдруг охватила какая-то веселая удаль: вот это да! Силища! Любой враг не сможет противостоять этой мощи!

...Месяц мы пробыли в карантине. Такого слова нет в уставах, не упоминают его и в официальных бумагах. Но оно существует: все, от самых старших начальников до солдат, пользуются им, когда речь заходит о новобранцах, изучающих азы воинской службы.

В подразделении с медицинским названием карантин не осуществляется никаких лечебных мероприятий. Все мы прошли обследование медкомиссии еще в военкомате, признаны годными к службе. Врачей в карантине нет. Командуют здесь строевые офицеры и политработники: они должны за короткое время ввести нас в русло воинской жизни.

Мы проходим специальную программу молодого солдата. Изучаем азы. И нас изучают. В карантин ходят офицеры всех подразделений полка. Из обрывков разговоров ясно: в эти дни решается, кому из нас быть минометчиком, кому — разведчиком, кому работать в ремонтных мастерских. Наши ребята тоже не дремлют, стараются выбрать место по вкусу. Вадим спрашивал о клубе, об ансамбле, сказал, что хорошо играет на пианино.

Степану предложили идти в автомобильную роту слесарем-ремонтником. Он отказался:

— Я железками на гражданке постучу. Хочу быть настоящим солдатом.

Дыхнилкина никуда не сватали. Он сам лез с расспросами к каждому новому офицеру, заглянувшему в карантин:

— Вы не со склада? Может быть, из столовой? Я хорошо продукты развешиваю. А возможно, вы из лазарета? Так я любого раненого один могу поднять. В речном порту грузчиком работал.

Странно: гордый, красивый Соболевский и этот тип оказались чем-то похожими друг на друга. Правда, они «нанимаются» по-разному. Вадим веско, будто делает одолжение; Дыхнилкин юлит, заискивает.

Ловко его осадил однажды каптенармус Панченко. Дыхнилкин пытался уговорить майора, прибывшего из штаба полка:

— Я любое донесение за миг доставить могу. Одна нога здесь, другая там.

— В этом нет надобности, — пояснил майор, — не те времена. Сейчас донесения по радио передают, на вертолетах или на мотоциклах доставляют.

— Так я же прирожденный мотоциклист! — воскликнул Семен, сияя от счастья. — Мое сердце на три метра впереди мотоцикла летит...

— У вас есть права? — спросил майор.

— Прав нет. Но мотоцикл — это моя стихия. Я его за два часа выучу.

Майор улыбнулся — понял, с кем имеет дело. Вот тут каптенармус Панченко, у которого Дыхнилкин пытался однажды «закосить» лишнее одеяло, сказал:

— И чего ты зря беспокоишься? Половина службы у тебя пройдет в отдельной комнате со всеми удобствами.

— Это где же? — поинтересовался Семен.

— На гауптвахте, — ответил Панченко и, смешливо блеснув глазами, удалился в каптерку.

* * *

Гляжу на бескрайнее море песка. Так непривычно видеть волны неподвижными! Они должны колыхаться, бить в берег. А тут настоящее море, огромное, только мертвое. Будто в сказке Змей Горыныч взмахнул костлявой рукой и повелел: «Замри, море!» И остановились волны вскинутыми вверх.

А иногда мне кажется, что я стал персонажем научно-фантастического романа, залетел на потухшую, безжизненную планету. Вокруг настоящие космические пейзажи. Как на Луне! Такие мысли приходят, когда я остаюсь один лицом к лицу с пустыней. А когда слушаешь рассказы об этих местах, оказывается очень удивительной эта заплатка на земном шаре величиной в несколько европейских государств.

Читают нам лекции «Край, в котором ты служишь». Страна чудес — эти Каракумы. Оказывается, у нас под ногами бесчисленные запасы нефти и газа, а над головой столько солнечной энергии, что она могла бы соперничать со всеми электростанциями страны.

Здесь все, о чем бы ни говорили, сопровождается эпитетом «самое». Самая большая в стране пустыня, самый длинный в мире Каракумский канал, самый лучший каракуль, самый жаркий район, самое богатое месторождение солей — Кара-Богаз, самая богатая кладовая газа, самые сладкие в мире дыни, самые быстрые ахалтекинские скакуны, самые страшные в мире пауки — каракурты и самые ядовитые змеи — кобры, эфы.

А климат? В декабре в течение дня можно увидеть все времена года. Ночью выпал снег — зима. Утром начало таять, побежали настоящие весенние ручьи, они слепят солнцем. Днем — лето: жара сильнее, чем в наших краях в августе. А вечером подул холодный, пронизывающий ветер, тяжелое серое небо повисло над землей, мелкий скучный дождь поглотил все — настала осень.

Интересный край. Но почему-то, когда я смотрю на бесконечные барханы, тоска гложет сердце. Не хочется разгадывать никакие тайны. Хочется в обычные, хорошо знакомые российские просторы, где колышутся поля пшеницы, шумят леса, текут тихие речки...

* * *

Вышел я из библиотеки. Слышу, где-то рядом звучит пианино. Отправляюсь на поиски. В пустом летнем клубе на сцене одинокий музыкант. Ни души рядом. Играет для себя. Играет печальное танго. Мне знакома мелодия еще по школе. Знаком и исполнитель. Это Вадим Соболевский.

Я вспоминаю обрывки фраз. Всю песню не знаю, импровизирую:

Будет ветер, туман,
Непогода и слякоть...
Вид усталых людей,
Вид угрюмой земли...
Ах, как хочется мне
Вместе с вами заплакать,
Перестаньте рыдать
Вы, мои журавли...

Гляжу на окружающую городок пустыню, казенные, похожие на бараки казармы, утоптанный до блеска солдатскими сапогами полковой двор... Тоска вкрадчивой рукой начинает сжимать мое сердце.

Да, угодили мы, хуже некуда! Действительно, хочется плакать вместе с журавлями.

Тут я почувствовал, что стою не один. Оглянулся. Рядом офицер, старший лейтенант, чистенький, затянут ремнями. Тоже слушает. Приложил палец к губам, чтоб я словом не спугнул пианиста. Долго стояли мы так. Только теперь я музыку не слушал. Пропала интимность. Мне мешал второй человек. А я ему, видно, не мешал. Офицер слушал с удовольствием. Потом глянул на часы, с сожалением качнул головой. Показал мне большой палец: здорово, мол, играет. Прежде чем уйти, спросил тихо:

— Знаете его?

— Вместе в школе учились, — с тайной гордостью ответил я. — Соболевский Вадим.

— Это хорошо. — (Я не понял, что в этом, собственно, хорошего.) Офицер мечтательно продолжал: — Скучает... О доме, о маме, о девушке.

Я смолчал. Мне думалось, что Вадим не о родителях и даже не о девушке скучает. Не было у него такой — единственной. Скучает вообще. Что-то не удовлетворяет его в жизни.

— А ваша как фамилия? — вдруг спросил офицер.

— Агеев Виктор.

— Хорошо.

Я не выдержал, улыбнулся:

— А что, собственно, хорошо?

Старший лейтенант удивленно глянул на меня: как, мол, не понимаешь такой простой вещи? И пояснил:

— Тонкий вы народ. С вами интересно... Хотите, я вас в свою роту после карантина возьму?

— Нам все равно, где служить, — набивая себе и Вадиму цену, сказал я.

— Самодеятельность отличную организуем, — продолжал горячо офицер. — Моя фамилия Шешеня, я замполит четвертой роты. — Он опять глянул на часы. — Проситесь ко мне, я тоже со своей стороны посодействую. — Он ушел.

Вадим в это время уже не играл и слышал конец разговора. Спросил меня лениво:

— Чего он хочет?

— К себе в роту зовет. Он замполит.

Глаза у Вадима чуть-чуть оживились.

— Может быть, у него полегче будет?

— Давай попробуем, — согласился я, — нам терять нечего. Хорошо бы Степана Кузнецова прихватить.

Вадим скривил губы:

— Чего ты нашел в этом вахлаке?

Я промолчал. Неприязнь у Вадима со Степаном обоюдная.

* * *

Много читают нам различных лекций. Мне больше нравятся познавательные. Недавно рассказали об истории Туркмении. Оказывается, в этой пустыне бушевали страсти. Да и пустыня выглядела иначе. Амударья впадала в Каспийское море совсем недавно, всего десять тысяч лет назад. Поля и сады зеленели на месте нынешних барханов. Огромные урожаи давали земли. Разным завоевателям не терпелось прибрать эти богатства к рукам. Здесь побывали Александр Македонский, парфяне, персидские шахи, арабские султаны. В древности местные жители исповедовали зороастризм — религию более раннюю, чем христианство и ислам. В VII веке пришли арабы, разрушили города и храмы, а всех жителей насильно превратили в мусульман. Попробуй сейчас какому-нибудь верующему старику сказать, что его предков не так уж давно насильно сделали мусульманами, — ни за что не поверит!

После арабов налетел со своими ордами Чингисхан. Ох и покуролесил этот кровопийца! Миллионами уничтожал людей. Младший сын Чингисхана — Тулихан крупнейший город Мерв сровнял с землей, все жители были истреблены, а жило в том городе более семисот тысяч человек.

После монголов жег Среднюю Азию Железный Хромец Тамерлан. И этот завоеватель свой путь уложил тысячами трупов. Из отрубленных голов пирамиды выкладывали. Долгие годы после смерти Тамерлана женщины пугали детей его именем.

Многие века воевали между собой эмиры, беки и шахи, а воинами, которые добывали им власть и богатство, были землепашцы и чабаны, превращенные в солдат. Им бы мирно трудиться. Какая разница простому человеку, кто с него сдирает три шкуры: хан Ахмад, бек Хасан или эмир Юсуф?! Так нет же — иди проливать кровь, чтоб посадить себе на шею нового властелина!

Кровавые распри продолжались бы и по сей день, но спасла Октябрьская революция. Она избавила здешние народы и от другой беды: если бы не Советская власть, давно бы тут качали нефть англичане или американцы.

Вот так, слушаю лекции о прошлом, а проясняется настоящее — почему мне и другим ребятам надо служить два года в этих барханах. «Защита Родины», «интернациональный долг» из книжных и газетных понятий превращаются в конкретные дела, которые должен совершить я. От таких разговоров появился росток чувства ответственности, крепнет он постепенно, не сразу, растет, питаясь мыслями из бесед о событиях в стране и за ее пределами, о том, что было и будет на нашей земле.

* * *

Первоначальное обучение закончилось. Теперь мы знаем, что такое воинский порядок, как обращаться к старшим, усвоили необходимые статьи уставов: Дисциплинарного, Внутренней, Гарнизонной и Караульной службы. Научились разбирать, собирать, чистить автомат. Стреляли из него боевыми патронами.

Зачитали нам приказ о распределении по штатным должностям. Я попал в четвертую мотострелковую роту. В пехоту! Вместе со мной Вадим, Степан и Дыхнилкин. Видно, понравились тому старшему лейтенанту, который говорил со мной, когда Вадька играл на пианино. Фамилия этого офицера Шешеня. Конечно, это он посодействовал, чтобы мы в его роту попали.

Самые длинные титулы, говорят, у царей да королей. Не могу с этим согласиться. Мое служебное положение и должность при полном изложении звучат так: рядовой, автоматчик второго отделения первого взвода четвертой роты второго батальона орденов Кутузова и Александра Невского мотострелкового полка Туркестанского военного округа.

Во как! Шахиншах позавидует! Я шучу, а обида щемит сердце. До призыва в армию во всех газетах и журналах читал про ракетчиков, танкистов, артиллеристов. И вот на тебе — пехота! Я уже думал, нет ее. Век техники. Кибернетика, кинематика! И вдруг, пожалуйста, я автоматчик мотострелковой роты! И «мото» и «стрелковая» — это слова на бумаге. Обычно нас зовут: пехота, и все. И как бы ни доказывали офицеры, что ни один человек в полку пешком не ходит, что мы в броне, даже кухни на колесах, — все равно мы пехота! Даже солдаты нашего же полка — связисты, артиллеристы, саперы, танкисты — называют нас высокомерно пехтурой.

Горько. Домой стыдно писать. А Оля узнает, презрительно хмыкнет: «Пехота! Ни на что лучшее ты, Виктор, оказывается, не способен!»

Да, попал... Пехота несчастная! Царица полей! Именно полей, а не небес!

Настал день принятия военной присяги.

Даже самые легкомысленные в этот день были серьезными. Присягу должны давать первогодки, но прихорашивался по-праздничному и начищался весь полк.

На строевом плацу по всему асфальтированному квадрату расставлены столы, покрытые красными скатертями. Перед каждым столом выстроено подразделение — рота, батарея. В центре плаца Боевое Красное Знамя. Около него замерли знаменосцы и ассистенты; через их грудь наискосок лежат широкие алые полосы, отороченные золотым галуном. Подле Знамени — командование полка и офицеры штаба. Все при орденах; солнце вспыхивает золотыми огоньками на начищенных медалях.

Вот здесь, перед Боевым Знаменем, с оружием в руках, глядя в лицо своим однополчанам, с которыми, может быть, придется идти в бой, я должен дать клятву.

Кажется, ничего особенного: шелковое полотнище, расшитое золотыми нитками, обыкновенная красная ткань. Но если эта реликвия будет потеряна из-за нашего малодушия, командир и весь офицерский состав предстанут перед судом военного трибунала, а полк расформируют. Однако не страх перед карой вызывает у меня трепет. Я не сомневаюсь, что Знамя враги не захватят, пока жив хоть один солдат. Разглядывая поблекший шелк и потемневшее золото букв, я думаю о многих людях, которые раньше, до меня, произносили клятву перед этим Знаменем и несли его с боями по болотам Смоленщины, плыли с ним через Днепр и Вислу, врывались в горящий Берлин.

Я стараюсь представить себе наших предшественников, однополчан. Бои почти не прекращались, убитые и раненые выбывали из строя. Но прибывало пополнение и, дав клятву у полкового Знамени, вступало в бой. У солдат были, наверное, суровые лица, когда они произносили те же самые слова, что и мы. И им было, как и нам, по восемнадцать — двадцать лет.

Многие из них погибли, многие состарились, а подписи, которые они сделали под словами присяги, будут храниться вечно. И вот сейчас я тоже произнесу клятву, подпишусь, и фамилия моя рядом с другими останется для истории...

Когда настал мой час, вышел я из строя, стараясь ступать четко и твердо. Взял лист, где напечатана присяга, а другой рукой сжимал автомат, который был у меня на груди. Я взглянул на строй и не увидел ни Степана, ни Вадима, ни Дыхнилкина. Передо мной были фронтовики, только что бившиеся насмерть с врагом. Я глядел им в глаза и произносил клятву, не читая, наизусть. Голос у меня был какой-то необычный, будто я слышал его со стороны, будто стоял Виктор Агеев не на плацу, а там, у передовой, среди фронтовиков. Доскажу слова присяги — и в бой...

Весь день меня не покидало чувство торжественности.

Хотелось думать только о значительном. Пришла мне в голову и такая мысль. Вот говорят, богатство государства выражается золотым запасом. Лежат в бетонных хранилищах тяжелые слитки, будто сгустки результатов труда наших людей. Мне кажется, и листы с подписями под присягой надо сберегать в тех же кладовых. Этот государственный клад подороже золота...

Что-то у меня сегодня высокопарно выписывается. Но что поделаешь, я действительно так настроен.

Дальше
Место для рекламы