Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава четырнадцатая.

Медсестра

Тяжелые веки поднимались долго, как бархатный занавес в театре, и медленно приоткрывалась пустая гладь потолка, залитого желто-голубым светом. Шея почти не двигалась, но он ухитрился чуть приподнять голову. Отовсюду торчали какие-то трубки.

... даже в рот засунули одну...

Что же произошло? Откуда — госпиталь?

...была засада, нас крепко тряханули... потери были... слева сидит медсестра, не та, которой я подарил четки, и не та, что была в операционной... пишет что-то за столом, вторая медсестра рядом сидит, читает... а ведь я выжил!.. как бы отхаркнуться... чудак какой-то лежит... под аппаратом искусственного сердца, что ли?.. медсестра встала, заговорила с офицером у окна, ампутантом... ничего себе! чудаку ногу по бедро оттяпали, а он смеется, шутит... аппараты жужжат и булькают, я своим шипеньем никого не дозовусь... сестричка слишком увлеклась офицером безногим... ну же, сестренка! взгляни в мою сторону! мочи нет терпеть, накопилась гадость во рту, отхаркнуться бы!.. ну, наконец — то! милая ты моя, заметила!..

— Пришел в себя? Вот и слава Богу! Тяжелая была операция. Сам главный хирург оперировал, больше трех часов. Скажи спасибо ему — вернул с того света!

...да что мне твои рассказы, милая, мне сплюнуть надо, отхаркнуться как следует... подавлюсь сейчас этой гадостью...

— Плюй сюда. Вот, хорошо. Теперь легче будет. Слышишь меня?! Что с тобой?! Позови врача!..

...куда я все время проваливаюсь? где я, жив ли я?.. тьма, одна тьма... я ничего не различаю... просто пустота... кто это разговаривает?.. Галя?.. кому она рассказывает? мне? зачем она мне это рассказывает? зачем мне знать о ее жизни?.. нет, не мне рассказывает...

— И к тебе приставал?

— А куда ты от мужиков денешься?! Мы здесь, как на подводной лодке!

— Что же мне делать?!

— Уступить... Рано или поздно придется. Иначе врага наживешь в лице начальства. Ищи постоянного мужика, тогда отстанут. Ты здесь уже три месяца, неужели никого до сих пор не нашла?

— Есть один советник...

— Ишь ты какая.

— Да нет, не знаю, не то что ты думаешь...

— Капитана-майора мало, сразу генерала или советника подавай! А кто он? Давай-давай, я никому не скажу. Тот, что на «жигулях» приезжал на прошлой неделе?

— Нет. Он в госпитале лежит, ногу сломал.

— С гипсом?

— Да.

— Губа не дура! Холеный. Москвич?

— Да.

— Женат?

— Не спрашивала.

— Ой, подруга, это не для тебя!

— ...

— У вас что-нибудь было?

— Нет.

— Дурашка, ты ж ему только для этого и нужна, а выпишется — поминай как звали!

...зачем они так громко говорят? выходит, что я вроде бы подслушиваю их... как это подло! но что я могу сделать?..

— Я тебе говорила, я в течение двух лет надеялась уехать. Афганистан — это случайно, поначалу я и не думала, что окажусь здесь. Подруга одна из ГДР вернулась. Так на нее было приятно посмотреть! Мы-то в нашей дыре свыклись. Дальше местного универмага не дотянешься. А она, понимаешь, вернулась, как с другой планеты: приоделась, ухоженная, не чета нам, деньги появились! Два чемодана тряпок привезла! И самое главное, вернулась не одна, капитана нашла, такой мужик! В отпуске расписалась, и упорхнула опять. Потом перевели капитана обратно в Союз. Где-то в Прибалтике служит, тоже, считай, как за границей. Письмо вот недавно прислала. Говорит, квартиру получили.

— Ну, а ты-то чего?

— Ой, не знаю. Я всегда считала себя неудачницей. Все думала: у людей семьи нормальные, квартиры, дети, машины. А у меня все не ладилось. В девятнадцать замуж выскочила. Парень знакомый со школы. Жил через дом. После армии на завод устроился. Аленка родилась. Все думала: счастья сколько будет! Измучилась я с ней. Он совсем не помогал, поиграет и уйдет куда-нибудь с мужиками. Столько болезней детских, и сразу в первый год! Аленка хворая с рождения самого была, не доносила я ее. Дома тяжко было. Крутилась, как угорелая, вечно до получки занимала, не то, чтобы отложить на что-нибудь там. Да и квартиры у нас своей не было. С родителями моими жили. У нас на троих восемь метров, у стариков чуть побольше комната, вот и вся жилплощадь.

— Можешь не рассказывать, я сама в коммуналке росла.

— Старики, конечно, помогали. С внучкой посидят, денег подбросят малость, но все это не то, понимаешь. Хотелось вырваться, изменить что-то, свежего воздуха хотелось. Свою квартиру, чтоб хозяйкой быть. Вот у некоторых, знаешь, как-то складно все выходит. Что-то меняется к лучшему. А у нас все на одном месте. Помню, Светка, одноклассница моя, так они с мужем каждый год что-то покупали. Оба в торговле работали. Сначала на цветной телевизор скопили, затем стенку импортную достали, диван, холодильник поменяли. У людей все время что-то менялось.

— Вот я и говорю, не от хорошей жизни бабоньки наши сюда едут.

— Потом запил. Год прошел всего, как Аленка родилась. А после совсем загулял. Аленке четыре исполнилось, когда он ушел. Женился. Она старше на восемь лет, с ребенком. Что он в ней нашел?.. У той квартира, правда, отдельная, однокомнатная.

...замолчала... почему она замолчала?.. может быть, я снова оглох?.. плачет...

— Ну-ну, перестань...

— Понимаешь... До сих пор, как вспомню... Зачем я начала? Не хотела ведь рассказывать.

— Успокойся.

— Думала, все забыто. Нет. Как сейчас помню... Вернулся пьяный, в двенадцатом часу, не позвонил, ногой долбил в дверь. Родители легли. Я открыла, а он стоит заросший щетиной, пиджак надет на майку, ботинки грязные, без носок, рваные тренировочные штаны. Аленка проснулась, вышла в прихожую. Надеялась наконец папу увидеть. Три дня его не было. А он даже не поздоровался с ребенком, вошел, и сразу прямиком на кухню, к холодильнику. Вытащил остатки водки, выпил из горла, и в туалет направился. А там на пол свалился. Туалет у нас настолько маленький, что я никак не могла даже войти, чтобы помочь ему встать. Пришлось его за ногу тащить в коридор. А потом он немного пришел в себя, и начал ругаться. Говорил, что я виновата, жизнь ему всю испортила. Что не надо было никакого ребенка заводить. А Аленка тут же рядом стоит и плачет, папочка говорит, папочка, а он будто и не видит ее. Хотела выпроводить, а он меня бить начал. Искалечил бы, если б отец не вмешался. И все на глазах у Аленки...

— Мерзавец!

— Развелись. Пять лет прожили. Вычеркнутые году... Работала в поликлинике тогда. Восемьдесят рублей зарплата. Как хочешь, так и выкручивайся.

— На алименты подала?

— Какие там алименты! Он почти никогда на работу не ходил. И женщина та его выгнала. Даже одно время жалко его было...

— Поделом ему!

— Первый раз подумала о загранице месяцев через шесть после развода. Так, подумала и забыла. А когда приехала подружка из ГДР, наслушалась рассказов, и засосало под сердцем. Заснуть не могла, думала, мечтала. Одна бы и не раздумывала. А Аленку куда девать? Как я металась! Чувствовала, что если сейчас не вырвусь, погибну в этой дыре. Пошла в военкомат. Там сходу заявили, что надо оформлять опекунство над ребенком. При живой-то матери передавать ребенка!

— Так все делают.

— Это я сейчас понимаю, но тогда... И родители пожилые. Я поздний ребенок у них. Как они справятся? Мать сразу сказала, что против. Отец, как обычно, промолчал. Значит: делай как знаешь, не маленькая. После замужества он считал, что воспитание окончено. А как-то вечером, мать в гости к подруге ушла, опрокинул отец пару стопок, зашел ко мне в комнату, Аленка уже спала, и говорит: «Завтра, пойдем в райисполком оформлять опекунство. Будь готова. С матерью я переговорил». Я, помню, оцепенела от неожиданности! И радостно было услышать это, и страшно. Раз отец сказал, я знала, он не отступит никогда. Он у меня упрямый, батя мой. До замужества столько натерпелась! Воспитывал! Стоило вечером из гостей задержаться на полчаса, ремнем порол. До сих пор не понимаю, что случилось с ним. Мать действительно уговорил. Не знаю, как это у него получилось, но уговорил. Я по дурости решила, что вопрос решится в считанные дни, собирала чемоданы. Наивная была, не представляла, сколько волокиты впереди...

— Ну, а дальше?

— Дальше? Райисполком опекунство не утвердил... Ни в первый раз, ни во второй. Вы — мать, вы и воспитывайте, сказали на комиссии. А то знаем вас, сказали! Особенно там одна старая дева все выступала! Найдете, сказала, кого-нибудь, и про ребенка позабудете.

— А ты?

— Вначале держалась, надеялась на что-то. Мать твердила: пора успокоиться, ничего у тебя не получится, что тебя, говорила, тянет в эту заграницу, вон сколько молодых парней!

...снова замолчали... нет, какой-то шум, пошла к больному, действительно, кто-то стонал...

— Так как же ты все-таки?

— Прошел год, подожди, да, почти год прошел. И вот однажды после работы забирала Аленку из сада, и увидела на улице председателя райисполкома. Чудно как-то было глядеть на него: в руках авоська с хлебом, кефиром. Помню, так поразило это: большой человек, персональная машина, кабинет, вопросы решает масштабные, и вдруг в магазин за кефиром ходит. А сама думаю: что если поговорить с ним по-человечески, с глазу на глаз? Объяснить все, как есть? Вдруг поможет? Неделю ходила с этой идеей, обдумывала, что говорить буду. И решилась. Записалась на прием. Ему было лет пятьдесят. Интересный, надо сказать, мужчина, добрый с виду, немного только толстоват. Жена его, я даже позавидовала ей, наверняка, как за каменной стеной себя чувствует. Раз десять репетировала, что скажу. У зеркала репетировала, поверишь? Что-то подсказывало, что надо сказать прямо и коротко. Он внимательно слушал, кивал. У него в глазах, у него такой взгляд был...

— Какой?

— Не то, что ты подумала... Взгляд настоящего мужика, порядочного, не кобеля. Знаешь, какой-то и оценивающий с одной стороны, но не похабный, и жалеющий, с другой, сочувствующий взгляд, я бы сказала даже отцовский. Выслушал меня внимательно, набрал номер телефона и говорит: «Принесите мне, пожалуйста, личное дело Макеевой». И через минут пять, пока я досказывала свою историю, вошел мужчина с папкой. Валентин Павлович, так его звали, раскрыл папку, пробежался взглядом по документам и сказал: «Вот, смотрите, я подписываю. И члены комиссии тоже подпишут. Удачи вам...»

— Ничего себе!

— За пятнадцать минут вопрос решился. Целый год билась, а тут раз, и оформили опекунство. Хотела сразу побежать в военкомат, но подумала, что сперва надо обнять, поцеловать Валентина Павловича, сказать ему какой он хороший, добрый. А он протянул руку и сухо так немного сказал: «До свидания». Но затем заметил мое разочарование, и радость, и слезы, и улыбнулся. Родителям ничего не говорила, сглазить боялась. Мать обрадовалась и сразу потом скисла. Видимо, свыклась с тем, что я никуда не уеду. Плакала, вплоть до отъезда плакала. Как тут заснуть?! Вставала, открывала форточку, курила, подходила к кровати Аленки, укрывала ее, хотя она девчонка спокойная у меня, обычно не ворочается во сне. Мне казалось, что я предала ее. Так жалко стало. Курила одну за другой в форточку и плакала. Даже, честно сказать, подумывала бросить всю эту затею. А как пошла на работу, ветер дул пронизывающий, стояла на остановке, мерзла, ждала автобус, автобус, как всегда опаздывал, стояла и смотрела на усталых женщин, и решила: если сейчас не вырвусь, никогда уже не соберусь.

— Да-а-а.

— Так вот, слушай дальше. В военкомате оказалось не все так просто. Начальник отделения был майор один. Мерзкий тип, перхоть у него на плечах и спине, он рукой ее стряхивал. Сейчас вспоминаю, прямо тошнит. Именно майор занимался оформлением служащих. И этот гад сразу дал понять, что я ему понравилась. Говорит: «Вы знаете, сколько у меня лежит заявлений!» Тихо так, а сам, сволочь, глазами облапал всю. Если, говорит, вы оставите заявление, оно может пролежать и полгода и год, а может и дольше. У нас, говорит, столько желающих, что оформление займет месяцы. Я рассердилась, и говорю ему: «Вы в прошлый раз сказали, что главное — опекунство оформить!» Он стряхнул перхоть с погон, направился ко мне. Видите ли, говорит, в прошлый раз я не хотел обсуждать с вами все подробности, тогда еще не решен был вопрос с опекунством. Я на стуле сидела, а он подошел вплотную почти, рукой своей погладил меня по голове. В другой ситуации я бы не растерялась.

— Мразь!

— Врезала б пощечину! Но ведь от него все зависело. Захочет, заявление похоронит. Все пойдет насмарку! Не забуду эту морду! Говорит: «Вы заявление оставьте, а сами подумайте, и приходите через недельку, мы поговорим». Так откровенно меня никогда не покупали. Я уже встала уходить, чувствую рука его по спине скользит. Вечером звоню подруге, посоветоваться. Она рассмеялась, говорит: «Что ты дура, что ли, что тут такого? Переспишь с майором, зато будешь уверена, что через месяц документы оформят! А там кто узнает?» Честно говоря, я тогда и на Валентина Павловича подумала, грешным делом, что, будь другая ситуация, он бы так же, наверное, повел себя.

— Все они, мужики, одинаковые! Ничего, все позади. Ты уж прости меня.

— За что?

— Ну, что так резко тогда сказала. Что от начальства никуда не денешься, что на подводной лодке, мол.

— Да ну что ты! Ты ведь права, в принципе.

— Эх, все бабы, что бы ни говорили, приезжают сюда в надежде найти свое счастье...

...счастье... что такое счастье на войне?.. это то, что осталось дома,
та жизнь, которая не с нами, вымышленная, это время в конце
войны, когда кажется, что впереди будет только любовь, это надежда,
которая живет в каждом из нас, это когда тебя не заносят в списки
убитых, когда после боевых рота приезжает без потерь...
Дальше
Место для рекламы