Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Мамочка

Моему старшему сыну Даниилу
в память о Победе и Вере.

Настоящего его имени мы не знали, звали просто «Мамочка». В армию он был призван осенью 1981 года из Западной Украины. Учебку проходил в Ашхабаде, в «Кишинском» полку, КПП которого был возле кинотеатра «Космос». По своим убеждениям он был верующим, если память мне не изменяет — баптистом.

В конце апреля 1982 года в бригаду прибыло пополнение — сержанты, выпускники учебок. Вместе с этим пополнением прибыл и Мамочка. Молодых сержантов сразу взяли в оборот. К нам в роту из того призыва пришли четверо. Через месяц одного из них перевели в батальон охраны, трое других, из Казахстана, быстро прижились и стали настоящими сержантами. У нас в роте тогда было много хлопкоробов из Узбекистана и Туркмении. Позже, к середине лета 82-го, значительную их часть заменили молодым весенним пополнением и «залетчиками» из Кабула и других гарнизонов. Самих же мусульман, отслуживших в среднем около года, отправили в ТуркВО, забив ими все дыры типа Кушки, Келяты, Теджена, Небитдага и Мары. Чем была продиктована эта «ротация кадров» мы не знали, но пользу от нее ощутили на собственной шкуре — дембеля, не доверяя вопросы собственной безопасности новичкам, стали назначать в караулы ветеранов, прослуживших год и более. Стоит ли объяснять, как это отразилось на репертуаре ночных построений в ротах? Все эти ночные поверки, устраиваемые ветеранами под чутким присмотром дембелей, однозначно способствовали ускорению адаптации вновь прибывших к суровым условиям «повышенной солнечной активности и запыленности».

Индивидуальные подробности тех или иных «ночных вводных» отличались незначительно и диктовались, как правило, национальными особенностями дембельского состава подразделения. У нас тогда дембелями были чечены, ингуши, дагестанцы и «чудь» питерского призыва. Поэтому ночные спектакли проводились со звериной жестокостью горцев и гестаповской изощренностью питерских интеллигентов. Что творилось в третьем батальоне, я не знаю, могу только догадываться — дембелями там были молдаване и мордва. Командиры на происходящее смотрели с пониманием, пока не прозвенел «первый звонок» — самострел в третьем батальоне.

После этого неформальные методы воспитания молодого пополнения сменили официальные отношения, предусмотренные Уставом. На плацу стали появляться маленькие группки клоунов, а по вечерам слушать «секретное слово» наряды собирались на плац под звуки оркестра. Оркестр — это отдельная песня. Не могу удержаться, чтобы не спеть ее «припев».

Представьте похоронную команду, двигающуюся от штаба в направлении плаца — куска пустыни Регистан, огороженного побеленными камешками и вкопанными артиллерийскими гильзами. Возглавляет шествие дежурный по штабу, за ним вереницей тянутся суточные наряды и команды, заступающие в караул. Над плацем разносится монотонное «бу-бу-бу-бу». Большой барабан с трудом тащит известный на всю бригаду наркоман Костя по кличке Кость. При движении строем правая нога касается плаца под удар барабана — помните еще? Процессия движется со скоростью семьдесят сантиметров в секунду — как говорится: в такую-то жару, да в такую даль! Бредущие следом за барабанщиком два трубача ничем не отличаются от своих инструментов — такие же скрученные и помятые. Самый яркий персонаж этого творческого коллектива — музыкант с медными тарелками. Видели «боксера-недовеска» после нокдауна: мокрые, опухшие от пропущенных ударов губы, открытый рот и желтизна под левым глазом — признак пожизненного синяка? Этот парень постоянно не попадал в такт барабану, но это совершенно не портило общую какофонию издаваемых оркестром звуков, — тарелки не звенели! Объясняю почему.

Возьмите на кухне крышку от самой большой кастрюли и вырежьте из нее ножницами по металлу два комплекта букв ВДВ. Размер букв подберите так, чтобы они не превышали по ширине три сложенных пальца. Что осталось от крышки? Теперь понятно, почему не звенели тарелки?

К самому началу построения, когда замирали звуки оркестра, и начинался осмотр заступающих в наряд, на плац подтягивались ветераны и дембеля, вот тогда и начиналась сама «песня»! Но я отвлекся. Продолжим.

Палаточный городок бригады был устроен так, что палатки батальонов, поротно, располагались от спортивного городка (у «Майданека» — группы панельных пятиэтажек, где жили служащие аэропорта «Ариана» и их бараны, которых они держали на балконах), до барака «связи», что стоял напротив штаба бригады. Поэтому первый батальон был крайним от пустыни, а третий — ближе всех к штабу бригады. Замыкала этот строй палаток комендантская рота. Этим расположением подразделений, наверное, и объяснялся тот факт, что внешней стороне службы здесь отводилось больше значения, чем в других батальонах — на передней линейке третьего батальона под каждым грибком стоял боец в каске, с автоматом. Чем дальше от штаба, тем реже встречались дневальные под грибком. Не стоит, наверное, уточнять, что при жаре, которая порой доходила до 70 градусов Цельсия на солнце, подобной чести — нести почетный караул под грибком на виду у командования бригады — удостаивались воины соответствующей категории — «только что с самолета».

Мы втроем: я и два молодых сержанта с моего взвода вечером возвращались с КЭЧ складов, где забрали пузырь водки — положенный нам бакшиш. Коротко расскажу предысторию этого самого бакшиша.

Тот, кто жил в УСБ-56, знает, что два раза в год эту брезентовую двухслойную армейскую палатку размером девять на пять метров, с тамбурами на обоих входах, перетягивают, меняя размеры каркаса: зимой палатку делают ниже и шире (предварительно пропитав швы растопленным парафином), летом — выше и уже. Понятно, что это связано с температурным режимом. Зимой утепленный потолок палатки служит границей теплого воздуха, что нагревается от буржуек. Летом потолок палатки, уже без утеплителя, нагревается так, что становится дополнительным источником тепла, от которого не спасает даже «обелитель» — белая ткань, натягиваемая летом вместо утеплителя. Даже если поднять оба полога, это мало спасает от жары.

Во всей этой технологии устройства палаточного быта есть маленький нюанс: в ходе эксплуатации быстрее всего изнашиваются внутренние «стены» этой брезентовой, размерами с двухкомнатную квартиру, казармы. Новый обелитель, утеплитель и окна в палатку можно достать только на КЭЧ складах, и только за солидный бакшиш. Сделка по обмену пяти бутылок водки, купленных у вертолетчиков по тридцать чеков за бутылку, на два новых обелителя для двух ротных палаток давно состоялась, но чувство несправедливости, поселившееся после этого в роте, требовало реванша над зажравшимися каптерами.

Все произошло случайно. В каптерку нашей роты со складов поступило тридцать новых комплектов обмундирования — «стекляшка». Передачу имущества обслуживал прапор с двумя нашими старыми знакомыми — каптерами с КЭЧ складов. Возвращаясь назад на склады, эти «бойцы» из КЭЧи не смогли спокойно пройти мимо курилки, где наш молодой чистил СВД.

— Автоматическая снайперская винтовка Драгунова? — сумничал один из каптеров, самый толстый.

Когда он это сказал, индеец с СВД даже вздрогнул. Кто забыл: снайперская винтовка Драгунова — самозарядное оружие, газоотводный полуавтомат с коротким ходом газового поршня, не связанного жестко с затворной рамой, прицельный огонь ведется одиночными выстрелами. Одним словом, армейская винтовка массового производства для не слишком хорошо подготовленных стрелков: надежная, неприхотливая, трудно ломаемая, обеспечивающая надежное поражение ростовой цели на расстоянии до семисот метров. Реальная скорострельность этой винтовки: три-пять выстрелов в минуту. Это оружие для точной работы, а не для массовых побоищ. Выпустить из нее подряд два магазина с заявленной в ТТХ скорострельностью тридцать выстрелов в минуту нереально — винтовку обычно клинит на пятнадцатом-шестнадцатом патроне. Чем не повод обуть лохов со склада?

На наш вопрос: «Винтовка автоматическая?» каптеры твердо ответили: «Да!» Чем и подписали себе приговор. Стрельбу устроили за арыком, что на выезде к Спин-Болдакской бетонке. Стреляли днем, пузырь забрали вечером. Никто и не говорил, что СВД плохая винтовка, просто для стрельбы очередями на дистанцию в семьсот метров есть ПК.

Короче, идем мы по передней линейке третьего батальона, и вдруг из-под грибка нас окликают. Мы останавливаемся — все знают, что самостоятельное передвижение посторонних по территории чужого расположения никогда не приветствовалось. Под грибком стоит «парагваец» в каске, одетой прямо на панаму, с автоматом на плече, и так жалобно смотрит на моих парней.

— Мамочка? — удивленно произносит один из моих молодых.

— Иди сюда, бес! Зачмонел? — через секунду они уже не могли скрыть радости от встречи.

Мышь с автоматом очнулась и бросилась к нам. Со стороны это выглядело довольно странно: два молодых сержанта, в новом хэбэ, в панамах с плоскими прямыми полями и этот, замызганного вида «миф» без «соплей» на погонах. Они на радостях дубасили его по спине и плечам, вкладывая в удары всю свою неуемную молодую силу. Мамочка держался при этом с такой покорностью и непосредственностью, что я, хоть и делал строгий вид, остался им доволен. Встреча была прервана сержантским окриком. Мы бы впряглись за Мамочку, но он сам сделал выбор — без объяснений, покорно засеменил к грибку, позвякивая на ходу стволом о каску, словно корова боталом.

— О как! — хором подытожили увиденное мои пацаны.

Вечер был посвящен распитию бутылки водки и выкуриванию пары-тройки косяков «дряни» — честно заработанное удовольствие для всех. Выпитое и выкуренное расслабило нас, и мы окунулись в воспоминания. Я попросил молодых рассказать про Мамочку, и они наперебой стали вспоминать учебку.

Первый раз он обратил на себя внимание, когда отказался мочиться под стенами часовни, что стояла на территории полка. Когда-то там квартировал кавалерийский полк царской армии, а в полковой часовне венчался кто-то из рода Романовых. Говорят, это было одно из немногих строений, которое уцелело после Ашхабадского землетрясения.

Второй раз Мамочка отличился на присяге — не хотел брать в руки автомат и присягать родине. Замполит смог его сломать, но не убедить — в душе Мамочка остался верен себе.

Когда весь их выпуск готовили к отправке в Афганистан, на приказ ротного выйти из строя тех, кто употребляет наркотики, кому вера не позволяет исполнять интернациональный долг, в числе других вышел и Мамочка. Увидев Мамочку, делающего три шага вперед, ротный, указав на него пальцем, сказал: «Этого связать и держать в каптерке до отправки — он у меня поедет служить в Кандагар». Слово свое ротный сдержал.

Мамочкой он стал после того, как однажды, в первом наряде по столовой, после ужина, начал с упоением вспоминать о гражданке. Его воспоминания так всех тронули, что после этого Мамочка ходил в наряд только для того, чтобы своими рассказами скрашивать весь кошмар первых месяцев службы — он вспоминал вслух, остальные драили котлы, стараясь его не перебивать. В армии нет лучшего занятия, чем слушать чужие истории про гражданку.

Мамочку ко мне привели через десять минут. Такого искреннего морального стриптиза я больше никогда не видел!

До армии Мамочка работал в строительно-монтажном управлении, где и успел познакомиться со своей будущей женой. Ему было восемнадцать, ей — двадцать восемь. У него было восемь классов образования, ПТУ, корочка электромонтажника, пиджак сорок восьмого размера, койка в общежитии, пожилые родители в деревне и вера в Бога. У нее был сын шести лет, двухкомнатная квартира, специальность штукатура-маляра, семь лет семейного стажа, пьяная смерть мужа и верующий наивный Мамочка как потенциальный жених — единственный непьющий в их бригаде. Однажды она пригласила Мамочку к себе домой — помочь одинокой женщине разобраться с электричеством. Мамочка пришел, как и положено прийти мастеру на работу, — принес с собой огромную сумку с инструментом, спецовку. Она встретила его накрашенная, с прической, в новом платье. В зале стоял накрытый стол, в спальне — свежезастеленная кровать. Мамочка все это оценил по достоинству и решил сразу перейти к делу — попросил показать ему все неработающие в квартире розетки. Прикинув фронт работ, он спросил разрешения переодеться. Ему указали на спальню. Когда он снял штаны — хозяйка вошла. Увидев Мамочку в трусах и майке, она не смогла побороть своих инстинктов — эта была неравная и обреченная на неудачу внутренняя борьба. «Мамочка», — это было единственное слово, которое он смог произнести, прежде чем его окунули в океан страсти.

— Я долго мучался, — рассказывал нам Мамочка, — думая, что совершил большой грех. Но потом понял: сущность искушения, как и сущность греха, состоит в том, что наши потребности мы зачастую удовлетворяем неправильным образом. Вот меня учили, что секс — это грех. Но ведь первый брак освятил и благословил сам Господь, сказав: «Плодитесь и размножайтесь». Бог знал, о чем говорил: он вложил в меня эту естественную потребность. Но потребность эта должна была быть удовлетворена правильным образом — в браке. Все половые отношения вне брака греховны.

Через месяц Мамочка женился. Для нее это была победа над обстоятельствами. Для него — победа над грехом.

— Те, кто приемлет обилие благодати и дар праведности, будут царствовать, — Мамочка внимательно посмотрел на наши обкуренные тупые морды и добавил:

— Бог не искушается злом и сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью. Похоть же, зачавши, порождает грех, а сотворенный грех порождает смерть.

— А как насчет духов? — мы начинали испытывать раздражение от его проповедей.

— Не надо убивать. Убивать жалко, да и не за что, — спокойно ответил Мамочка, и рассказал нам, как в свое первое сопровождение колонны наливников они попали под обстрел на блоке возле «Школы».

Каждый раз, когда пуля со свистом пролетала рядом, Мамочка вздрагивал и принимался проклинать все эти милитаристские развлечения. Он ни разу не выстрелил, так и пролежав за дувалом, пока его оттуда не вытащили на пинках свои же. После этого жизнь его в роте изменилась коренным образом. Мы догадались, как и почему это произошло.

— Дъявол искушает нас в минуты слабости. Нам нужно научиться побеждать свои искушения и стоять в победе в Господе, прежде чем идти освобождать других людей. Нужно научиться избегать тех искушений, где дьявол имеет над нами силу. Нам есть, чем заполнить свою жизнь! — глаза его горели, он смотрел перед собой и от волнения даже покачивался.

Чего только не приходит в голову по обкурке! Одна и та же действительность разными людьми понимается прямо противоположно. Я помню, как остро тогда ощутил эту простую мысль. Наши этические нормы, мои и Мамочки, были разными. Разными на уровне логики. Борьба со злом и миллионами обычных людей, повязанных злом, являлась тогда для большинства из нас просто моментом титанической работы по переустройству действительности. Кто-то даже ощущал себя новым героем, ускоряющим эволюцию, искренне допуская возможность совершения зла во имя добра.

Мамочка такую возможность отрицал. Окружавшие его люди порождали сплошные конфликты, а он был готов идти на любой компромисс, пытаясь их избежать даже с риском для себя. Нас же на пионерских сборах учили прямо противоположному. Когда люди, желающие одного и того же, далеки друг от друга, они терпят неудачу. Оставалось быть подготовленным, вовремя обнаруживая эту линию разрыва в сознании, и четко понимать, что в момент настоящей опасности все будет сыграно на уровне только твоих, а не чьих-то чужих личностных качеств.

Очарование обратилось разочарованием, магия слов Мамочки утратила силу. Слишком уж много невинных было перемолото здесь жерновами кровавых мельниц этой «войны миров».

— Если так и дальше пойдет, Мамочка, гарем генерала Зия-уль-Хака пополнится новым уникальным экспонатом, — я сильно ударил его по плечу.

Он захлопал своими большими выгоревшими ресницами. Его глаза наполнились слезами. Если это были глаза истиной веры, тогда наши глаза — с белками, красными от выкуренной «дряни», были кровавыми глазами войны.

Сейчас, вспоминая эту единственную встречу с Мамочкой летом 1982 года, я, конечно, понимаю, что сущность нашего греха, возможно, состояла в том, что потребность, которая существовала для нас тогда, удовлетворялась нами неправильным образом — за счет мира, за счет плоти, за счет Дьявола, но не за счет Христа. Но, в конце концов, всем свойственно ошибаться, и лишь одному Богу прощать — пусть он простит нас.

Больше я Мамочку не видел. Дембельнулся я благополучно — через госпиталь: тем же летом 82-го получил пулевое ранение. Пуля снайпера попала в грудь. Пробив лифчик с магазинами, она подарила мне аккуратную дырочку чуть ниже и левее правого соска. При выдохе из нее выходила кровавая пена. При каждом вдохе в груди слышался свист. Смерть, которую я не ждал, пришла обыденно, как зубная боль. Моя жизнь оказалась бесконечной чередой мгновений, каждое из которых могло стать последним, но, будучи прожитым мной, последним все же не стало.

Я уже выписывался, когда осенью в Ташкент привезли очередную новую партию раненых. Через полчаса я уже знал, что среди раненых есть пацаны и из нашей бригады. Раненых вносили в фойе госпиталя на носилках и оставляли прямо на полу. Многие стонали. Мне запомнился парень, чья нижняя челюсть была оторвана пулей вместе с языком. Кожа лица была стянута вниз, отчего не закрытая бинтами верхняя часть лица казалась застывшей скорбной маской. Он был в полуобморочном состоянии, но его глаза смотрели на меня, словно он хотел что-то сказать. Быстро осмотрев, его отправили на отделение.

Позже мне рассказали его историю. Группа в зеленке попала в засаду. Многие погибли в первые секунды боя. Если бы те, первые, не были убиты, мертвы были бы все. Пропускная способность на тот свет, к счастью, определялась скорострельностью оружия и мастерством стрелков.

Бой напоминал шашечную партию в поддавки: в конце все должны были лечь в один ящик — и дамки и пешки. Только сначала было впечатление, что все это кажется. Через мгновение оказалось — не кажется. Стоило лишь определить ситуацию как реальную, и она действительно стала реальной по своим последствиям.

Искушение убежать и скрыться было велико. Поменять чужую жизнь без Бога на свою жизнь, но с Богом? Получался поистине дьявольский договор — один рисковал потерять свою душу взамен жизней многих других. Но Мамочка все решил просто — он постарался не дать никому умереть.

В живых осталось лишь несколько человек, все были ранены. Когда подоспела подмога, все, и раненые, и убитые находились в единственно безопасном месте — в сушилке. Все они в один голос стонали: «Мамочка».

Сначала он вынес в сушилку всех раненых, а затем перетащил туда же погибших. Спасая их тела от поругания, Мамочка и подорвался. Тело товарища, за которым он вернулся, было заминировано обычной гранатой. Я хорошо представляю себе, как все это было.

Последние сто секунд после взрыва гранаты, сорванной растяжкой, нестрашны. Страшно только первые три секунды, когда обреченно ждешь взрыва после щелчка отлетающего рычага запала. Потом уже не страшно. Главное, превзойти скорость событий. Я уверен наверняка — Мамочка пытался отпрыгнуть...

Взрывная волна подбрасывает и небрежно роняет его на землю вместе с ошметками чужого мертвого тела. Собственные действия теряются, освобождаются от своего предназначения и вступают на путь бесконечного самовоспроизводства. Он слышит, как неторопливо подкрадываются духи. Все вокруг продолжает функционировать, хотя смысл задуманного им давно уже исчез вместе с источником взрыва. События продолжают развиваться при полном безразличии Мамочки к их содержанию. Все нелепости обретают реальные очертания, он вдруг с удивлением понимает, что пытается продолжать жить так, как будто ничего не произошло. Все что ему остается — это тщетные попытки породить какую-то новую реальность взамен той, которая уже существует помимо его воли. Взрыв становится не только моментом рождения дьявольского искушения остаться в живых и жить без Бога, но и началом расщепления веры.

В глазах темнеет. Вначале ничего не понятно, но сердце реагирует раньше, чем сознание, и еле выдерживает. Кровь выскакивает из висков, разрывая сосуды. Каждая клетка тела пульсирует. Все внутри бурлит до помутнения сознания. Нарастающая боль обжигает своим пламенем. А когда мозг осознает эту боль, то весь организм сворачивается в трубку и трепещет. Мамочка вдруг остро ощущает, что достаточно одной маленькой дырочки, пробитой осколком гранаты в его плоти, и славный путь от сперматозоида до траурной фотографии на памятнике будет практически пройден. Погружаясь в очередную волну тупой боли, он бессмысленно шарит руками вокруг, словно ищет в воде вдруг бесследно исчезнувший смысл происходящего. Ощупывая пространство, надеется, что, быть может, что-то осталось, тогда как исчезли даже мельчайшие следы присутствия собственной веры — недавно такой непоколебимой!

И посреди этой долины смерти, посреди тьмы, спекшиеся от крови губы, шепчут: «Господь, пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. И, когда я пройду долиной смертной тени, я не убоюсь зла, потому что Ты со мною. Твой жезл и Твой посох успокаивают меня. Я знаю, что ты приготовил там, впереди, трапезу для врагов моих. Я знаю — у меня есть надежда и будущность. И если сегодня смерть дышит мне в лицо, я знаю, что впереди у меня победа».

Последние два тела нашли в винограднике — там, где их бросили духи. Мамочку добивали прямым выстрелом в голову, но промахнулись. Тот раненый без челюсти и языка — был Мамочка.

Все мы по-разному приходим к Богу — кого-то приводит судьба, кто-то сам приползает на карачках, сломанный бедой. Дьявол не искушает верующих людей глупым, примитивным образом. Когда приходит какая-то крамольная мысль, какое-то искушение, — это еще не грех сам по себе, нужно только постараться противостоять этому в самом начале. Дьявол искушал Мамочку в минуты слабости его веры в заповедь «не убий». Это была его собственная война за веру, и он ее не проиграл. «Не убий» — значит, «не дай умереть», так решил Мамочка, и верой именно в это он заполнил не только свою жизнь. Когда мы осознаем, что достойны того, за что боремся — мы становимся орудием в руках Господа. Говорю вам: победа — в искушениях.

2003 г.
Дальше
Место для рекламы