Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

11. Человек чувствует себя несчастным

- Вы утверждаете, Крафт, что вы душевный человек, не так ли? - Капитан Федерс недоверчиво посмотрел на обер-лейтенанта. - Вы предлагаете мне партию в шахматы. Почему вы это делаете? Вы хотите полюбоваться моим видом?

- Я хочу сыграть с вами в шахматы, господин капитан, если вы на это согласны.

- А еще что? И никаких задних мыслей? Никакого любопытства? И вы не хотите расспросить меня о чем-либо? Вас кто-нибудь подослал ко мне? Кто?

- Господин капитан, - спокойно произнес Крафт, - я действительно не понимаю, чего вы хотите. Я совершенно случайно зашел в читальный зал, увидел вас за шахматной доской и подумал: может быть, он сыграет со мной партию в шахматы. Навязываться я ни в коем случае не хотел.

- Садитесь, - сказал капитан Федерс. - Дайте мне полюбоваться на вас, так как, кто знает, когда у меня будет еще возможность подивиться на такого болвана с душой Парсифаля. Если вы и дальше поведете себя так, как до сих пор, то от вас здесь не позже чем через неделю пойдет вонь, как от дохлой рыбы. Ибо некоторые уже собираются перерезать вам горло.

Обер-лейтенант Крафт сел не раздумывая. Ему был приятен любой разговор с капитаном Федерсом - при каких бы обстоятельствах он ни происходил. В конце концов, они работали в одном подразделении. Они, стало быть, зависели друг от друга.

- Только я очень посредственный игрок, - заявил Крафт. - Вам придется быть снисходительным ко мне.

- И не подумаю. Вы предложили мне игру - и теперь мы будем играть без всяких поблажек.

Они сидели в углу так называемого читального зала казино. Их освещал торшер с выцветшим оранжево-красным шелковым абажуром. На большой шахматной доске стояли неуклюжие фигуры.

Они были не одни в большом длинном помещении. Оно напоминало веранду сельского постоялого двора - у окон стояли один возле другого столы. Два из них были заняты. За одним компания молодых офицеров играла в простого дурака. За другим сидел капитан Ратсхельм с двумя равными по званию приятелями, ведя тихий разговор, который они, по всей видимости, считали очень глубокомысленным.

- Эти болваны смотрят в нашу сторону? - поинтересовался Федерс.

- Кого вы имеете в виду?

- Этих господ за столом в углу слева, которые якобы беседуют.

- Ну да, мне кажется, да. Капитан Ратсхельм иногда поглядывает сюда.

- Конечно, - сказал Федерс. - Что же им еще делать?

- Мне думается, - сказал обер-лейтенант Крафт и небрежно расставил шахматные фигуры, - капитану Ратсхельму необходимо последить за мной - по чисто служебным причинам, конечно. Он, кажется, не очень доволен мною как офицером-воспитателем.

- Вы осел, мой дорогой Крафт, - заявил Федерс и сделал первый ход. - Вы мечтательно слоняетесь по офицерскому клубу, по двору казармы и по учебным классам. Чего вы хотите этим добиться?

- Просто, - сказал терпеливо Крафт, - я воспитываю фенрихов, которые должны стать офицерами, на свой манер.

- Крафт, дружище, - проговорил Федерс в недоумении, - где вы, собственно говоря, сидели все последние годы, в то время, когда здесь была война? Похоже, вы были на Луне. Или, может быть, вы могли бы и войну вести на свой манер? Вы имели возможность жить на свой манер? Какая чепуха!

Обер-лейтенант Крафт осторожно посмотрел на другой стол. Но в этот момент, казалось, никто не прислушивался к их разговору. Монологи капитана Федерса знали, вероятно, все. Или боялись все. Почтенные офицеры вели себя в таких случаях точно так же, как дамы из высшего общества, когда кто-нибудь рассказывал недвусмысленный анекдот. Они делали вид, что не слышат его. Таким образом, им не нужно было возмущаться.

- Ваша манера, Крафт, - продолжал Федерс, - не та манера, по которой здесь танцуют. Здесь вы должны придерживаться мелодии, которую играют другие - ваш начальник потока, начальник курса, начальник училища, главнокомандующий сухопутными войсками, верховный главнокомандующий вермахта, - тут мы и дошли до главного композитора. Верь в рейх, в народ, в фюрера и будь готов за них голодать, переносить все мытарства и подохнуть. Вот и весь текст для мелодии, для исполнения которой вполне хватит одного барабана.

Появился капитан Катер - он демонстрировал свою многообещающую улыбку. Кто пребывал в клубе после службы, тот целиком зависел от его милости. Но он всегда был милостив, если ему выражали признательность. Катер устремился к столу, за которым сидели капитаны. У него был верный глаз на всех старших по чину, находившихся в "его" офицерском клубе. Но он насторожился, увидев капитана Федерса с обер-лейтенантом Крафтом.

Катер предстал перед ними и произнес:

- Не может быть!

- Оставьте при себе ваши остроумные замечания, - сказал Федерс и сделал рискованный ход.

- Вы в клубе, господин капитан Федерс, и это в то время, когда у вас есть, так сказать, дом и семья?

- Убирайтесь! - грубо сказал Федерс. - Вы нам мешаете!

Но Катер считал, что у него есть основание для превосходства. Господа за соседним столом с большим интересом и с надлежащей осторожностью наблюдали за представлением. Катер чувствовал себя в центре внимания.

- Ах да, - продолжал он, - я совсем забыл - сегодня ведь пятница.

Капитан Федерс опустил руку, которую протянул, чтобы взять фигуру. Крафт увидел, что рука эта едва заметно дрожала. На его скулах выступили желваки - Федерс сжал зубы. Крафт ничего не понимал. Почему Федерс так взволнован? Почему он с самого начала так нервничает? Что плохого было сказано здесь?

- Катер, - угрожающе тихо произнес капитан Федерс, - если вы сейчас же не исчезнете, я расскажу здесь историю об одном начальнике, который силой раздевает своих подчиненных - своих подчиненных женского пола, что, конечно, понятно, но никак не простительно. За это положена тюрьма. А туда я вас упеку только для того, чтобы иметь возможность спокойно сыграть здесь партию в шахматы.

Капитан Катер мгновенно исчез - как комета. Он, правда, пробормотал какие-то слова, но никто их не разобрал. Однако они были похожи на протест. Этим он пытался сохранить свое достоинство.

- Что, вы сказали, он делал? - спросил встревоженно Крафт.

- Откуда я знаю? - Федерс сделал ход конем и поставил под угрозу ферзя Крафта.

- Однако ваше обвинение было недвусмысленно.

- Оно, вероятно, и справедливо, - равнодушно ответил Федерс. - Но какое мне до этого дело? Он мне мешал - я хотел от него избавиться. Поэтому я и придумал кое-что, а так как я уверен, что у Катера совесть нечиста, то можно выдвинуть любое обвинение, - это тактика, мой дорогой. Однако следите лучше за своей игрой. Если вы не будете внимательны, то за три хода я сделаю вам мат.

Крафт пытался сосредоточить внимание на игре, но это ему не удавалось. Федерс снова начал действовать.

- Посыльный! - громко крикнул он на весь зал. - Бутылку коньяка для меня - на счет капитана Катера!

Крафту еще раз удалось спасти своего ферзя. Однако Федерс сделал тотчас же ход слоном справа. Затем он схватил бутылку и наполнил до половины два стакана. Крафт быстро оттянул своего ферзя на самое заднее поле.

- И все же, - осторожно продолжил обер-лейтенант прерванный разговор, - офицерский корпус состоит ведь из отдельных личностей - из людей с самыми различными взглядами, способностями, качествами.

- Конечно! - воскликнул Федерс. - Точно так же, как и корпорация дворников или мусорщиков. И там вы найдете тоже тихих пьяниц, богобоязненных домашних тиранов, размышляющих гуманистов и легковерных нацистов, приверженцев кайзера и социалистов.

Крафт усмехнулся:

- Вы соизволите сравнивать дворника с офицером, господин капитан?

- Ну да, возможно, я несправедлив по отношению к дворникам. Но на них распространяется распоряжение: подметайте улицы! Это, к их счастью, простое требование. К офицерам же относится приказ: ведите войну! А это уже немного сложнее. Тут уже ничего не сделаешь скромным распоряжением об очистке улиц, тут нужны горы уставов, распоряжений и циркуляров, уже хотя бы для того, чтобы по возможности надежно исключить любое побуждение личности к рассуждению: машина должна функционировать, производство должно идти полным ходом. А там, где производственных инструкций недостаточно или они могут быть не поняты, царит приказ, - приказ, который должен беспрекословно выполняться.

И тут капитан Федерс, не раздумывая, пожертвовал ладьей. Он хотел добраться до короля противника. Он прорывал позиции старшего лейтенанта беспощадно и успешно, но не проявлял ни малейшего Удовлетворения. Его нервозность, его почти лихорадочная напряженность не ослабевали. Он снова и снова смотрел на свои часы, и взгляд его с недоверием следил за медленным движением стрелок. Он подозвал посыльного:

- Мне нужно знать точное время.

- Без нескольких минут семь, господин капитан, - ответил солдат, исполнявший обязанности официанта.

- Чудак, - раздраженно сказал Федерс, - мне не нужно твое гадание, мне нужно точное время. Точное до минуты.

Посыльный исчез, но тут же вернулся и поспешно доложил:

- Восемнадцать часов пятьдесят шесть минут, господин капитан. Сказали по радио.

- А можно верить радио? - спросил Федерс.

- Когда сообщают время - можно, господин капитан.

Федерс рассмеялся: ответ ему понравился. Солдат мог бы быть его учеником, но он разносил здесь бутылки со шнапсом и жратву. Ну что ж, возможно, ото и лучше, чем мучиться с офицерами. Возможно, и умнее. Во всяком случае - приятнее.

- Поймите меня правильно, мой дорогой Крафт, - подчеркнуто сказал капитан и осушил свой стакан. - Я не бунтарь и не реформатор, я просто пытаюсь очертить более четко наши границы. Вас мучает сейчас, очевидно, определенное воспитательское честолюбие, Крафт, а это все, конечно, чепуха. Срок обучения на наших офицерских курсах - одиннадцать недель, больше времени война нам для этого не дает. Чего вы хотите достичь за эти несчастные одиннадцать недель, Крафт? Вы что, хотите преобразить людей, отчеканить индивидуумы, сформировать личности? Это ведь бред собачий. И даже если не менее восьмидесяти процентов фенрихов - жалкие неудачники, все же не менее восьмидесяти процентов из них станут офицерами. Норма всегда выполняется. Или вы полагаете, что мы можем здесь, в военной школе, дать повод для того, чтобы нас считали неспособными? Ни в коем случае! Стало быть, мы выдаем поточную продукцию. Да нам и не остается ничего другого, как за это предоставленное нам короткое время до тошноты напичкать обучаемых самыми элементарными основами знаний. И что самое важное - мы втолковываем им здесь в последний раз, что приказ есть приказ.

Федерс снова посмотрел на часы и поспешно склонился над шахматной доской. При этом он полностью попал в сноп света, падающего от лампы. Резкие тени легли на его умное, страдальчески перекошенное лицо и избороздили его до неузнаваемости.

- Давайте выводите ферзя, - сказал он, - нам пора уже кончать.

- Ты сегодня какая-то безучастная, - сказал мужчина и немного приподнялся.

- Нет, нет, - возразила Марион Федерс, - я неудобно лежу. Твоя рука мешает мне.

- Она все время лежит у тебя под головой, но ты только сейчас заметила это, - промолвил мужчина.

- Я медленно прихожу в себя, но потом становлюсь очень чувствительной, как тебе известно, - оправдывалась Марион Федерс.

Они лежали в гостинице, в небольшой квартире, принадлежащей капитану Федерсу. Марион Федерс неподвижно смотрела в потолок.

Мужчина рядом с ней уютно потянулся. Его волосы даже сейчас были декоративно завиты. Глаза его смотрели мечтательно, а красиво очерченные губы были чувственно приоткрыты. Это был Зойтер, обер-лейтенант и офицер-воспитатель первого потока по прозвищу Миннезингер. Его имя было Альфред; друзья и женщины звали его Фредди.

- Я тебя очень разочаровываю, Альфред? - спросила Марион Федерс.

- Нет, нет, - заверил он ее, - ни в коем случае.

- Я кажусь себе иногда такой ужасно неблагодарной.

- Прошу тебя, перестань, - произнес он небрежно, принимая это последнее замечание Марион на свой счет. - Ты можешь быть абсолютно спокойна: у каждого бывают иногда неудачные минуты. - Он еще немного приподнялся и принялся рассматривать ее. Она лежала на спине и, прищурив глаза, снизу смотрела на него. Затемненный свет ночной лампы освещал ее тело розовым светом.

- У меня некрасивые бедра, - сказала она, - я знаю это. Они слишком толсты.

Он, проверяя, провел по ним рукой.

- Я этого не нахожу, - возразил он. - Они женственны. Настоящему мужчине это нравится.

- Прошу тебя, ты делаешь мне больно.

- Иногда ты бываешь чрезмерно напряжена. Иногда мне кажется, что ты противишься этому.

- Перестань, пожалуйста. Убери руку.

- Вот это мне нравится, - произнес он ей на ухо. - Сначала ты всегда противишься, а потом совсем преображаешься. Тогда ты становишься дикой и безудержной. Это мне нравится в тебе.

- Нет, - сказала она, - пожалуйста, уже поздно, Альфред. Я уверена, что уже очень поздно. Посмотри на часы, пожалуйста.

- Потом.

Она приподнялась. Это движение он принял сначала за страсть. Однако она скользнула в сторону, схватила ночник и сорвала с него красный платок. Яркий свет упал на нее и на настольные часы.

- Уже очень поздно! - взволнованно воскликнула она. - Что я тебе сказала? Уже восьмой час.

- Ну и что, - сказал он и попытался нетерпеливо притянуть ее к себе. - Пять минут туда, пять минут сюда, это теперь уже не имеет значения.

- Вы теперь понимаете, что я имею в виду, Крафт? - спросил капитан Федерс. Он без труда выиграл партию. - Вам стало хотя бы понятно, на какие глупости вы идете? Вы ведете с фенрихами бодрые беседы, убеждаете их, пытаетесь, как животновод, развивать индивидуальные способности. Для чего это все? Начиняйте оболтусов уставами, пока у них не вылезут глаза на их дурные лбы. Вдалбливайте им, что их дело слушаться. Другого ничего сделать нельзя.

- Я благодарю вас за ваши советы, господин капитан, - произнес Крафт. Этот Федерс был самым своенравным офицером, каких он когда-либо встречал, не считая генерал-майора Модерзона. - Вы дали мне хороший урок.

- Мой дорогой Крафт, - сказал сдержанно капитан, осушая свой стакан, - я не хочу сказать, что питаю к вам слабость, но мне жаль вас. Вы - человек, сохранивший порядочность самоуверенности. Но здесь вы можете ее сохранить, если только умело запрячете ее - иначе ее быстро выбьют из вас. И тогда нам едва ли будет интересно быть друг с другом.

- Этого я никак не хотел бы лишиться, господин капитан.

- Ну ладно, надеюсь, мы к этому еще вернемся. Но от вас, вероятно, не ускользнуло, что капитан Ратсхельм и майор Фрей не очень рады вам. Это, правда, говорит в вашу пользу. Практически же это доказательство вашего неумения приспособляться. А за это у нас полагается по меньшей мере посылка на фронт. Впрочем, Крафт, я беспокоюсь в первую очередь за кучку фенрихов, офицером-воспитателем которых вы являетесь и преподавателем тактики у которых я должен быть. У меня нет никакого желания биться над стадом избалованных и всезнающих оболтусов. Я хочу обрабатывать материал. Все остальное - пустая трата времени. - С этими словами капитан Федерс встал, закупорил еще не допитую бутылку коньяка и сунул ее под мышку.

Крафт тоже встал.

- Это был интересный вечер, - заверил он Федерса.

- Он еще не окончен, - сказал Федерс после небольшой паузы. - Проводите меня, если хотите. Я покажу вам, где и как я живу. И познакомлю вас со своей женой.

- Большое спасибо, - сказал Крафт, - но я не хочу вам мешать.

Федерс открыто посмотрел на него - и его глаза смотрели чуть печально.

- Не хотите, значит? Жаль! Но я могу это понять. Навязываться я, конечно, не хочу.

- Я охотно бы пошел, - честно признался Крафт. - И вы должны мне верить. Но у меня еще свидание.

- С девушкой?

- Да, - сказал Крафт.

- И вы не можете отложить это свидание? На один час. Нельзя? Я был бы очень рад, если бы вы пошли со мной. Хорошо?

- Хорошо, - сказал Крафт, - я пойду.

- Вы не пожалеете, - сказал Федерс, который был этому явно рад. Но вдруг он снова нахмурился и тяжело добавил: - Так или иначе - вы свое получите.

Коридор так называемой гостиницы был узкий и высокий. Он производил унылое впечатление: коричневая кокосовая дорожка, мрачноватые серо-зеленые стены. На одинаковом расстоянии - двери. Провинциальная гостиница, отгроханная в конъюнктурное время, выглядела бы примерно так же.

- Я обитаю в самом конце коридора - справа, - сказал Федерс и приглашающим жестом вытянул руку в ту сторону. Дверь, на которую указал Федерс, открылась. Какой-то офицер вышел в коридор и осторожно прикрыл ее за собой. Увидев офицеров, отпрянул. Затем выпрямился, немного прищурил глаза и пошел им навстречу.

Федерс побледнел и схватил Крафта за плечо, но не так, как будто ему была нужна опора. Это скорее походило на дружеский жест. Капитану понадобилось меньше секунды, чтобы взять себя в руки. И совсем некстати, но почти добродушно прозвучал его голос:

- А ведь действительно есть лица, которые выглядят так, как будто бог изготавливает их на конвейере. Я, во всяком случае, никак не могу различить их, хотя я могу отличить одного ежа от другого, чего не мог даже заяц из сказки, бегавший с ежом наперегонки, - а вот перед униформированными солдатскими физиономиями я бессилен.

Между тем офицер подошел ближе. Это был, как увидел теперь Крафт, обер-лейтенант Зойтер, Миннезингер. Крафту он был не очень симпатичен. А Федерс, казалось, вообще его не замечал.

Миннезингер неожиданно приложил корректно руку к головному убору. Федерс нарочито равнодушно смотрел на стену. Крафт ответил на приветствие - немного отсутствующе, но четко. После того как Зойтер удалился, Федерс хрипло спросил:

- Понятно?

- Я не знаю еще всех офицеров училища, - уклончиво ответил Крафт. - Моя задача познакомиться сначала с нашими фенрихами.

- Не притворяйтесь, Крафт, - сдавленно произнес Федерс, - что вы ничего не знаете. Каждый в училище знает это - об этом говорят все. Я вижу это по глазам своих так называемых камерадов. Я слышу их хихиканье, когда они сплетничают у меня за спиной. Даже такой мешок с дерьмом, как этот Катер, осмеливается делать совершенно недвусмысленные намеки. А иногда у меня такое чувство, что генерал смотрит на меня прямо-таки сочувственно.

- Я не понимаю, о чем вы говорите, - сухо сказал Крафт. И добавил: - Да я и не хочу ничего знать.

Капитан Федерс вздернул подбородок, как будто почуял след. Глаза его заблестели холодно и недоверчиво. Он остановился - казалось, что ему претила сама мысль войти в свою квартиру.

- Ладно, - произнес он наконец, - возможно, вы действительно не знаете, о чем я говорю. Но рано или поздно вы обо всем узнаете. Вам будут расписывать это во всех деталях, пока вы не покраснеете от стыда или злорадства.

- Я могу быть глухим, если захочу, - сказал Крафт. - Кроме того, я считаю, что в коридоре довольно холодно. Что мы будем делать? Пойдем в вашу квартиру или вернемся снова в клуб? В конце концов я должен взять реванш за проигранную мною партию. Да и бутылка с коньяком еще не пуста - мы можем разыграть ее содержимое.

- Оставьте ваши отвлекающие маневры, Крафт! И дайте мне наконец возможность очиститься от дерьма. Будет разумнее, если я сам просвещу вас, прежде чем это сделают другие.

- Господин капитан, - сказал Крафт, - мне кажется, что все мы слишком переоцениваем то, что о нас знают другие или что они, по их мнению, знают. У меня еще прибавляется и то, что я уважаю личную жизнь другого - возможно, потому, что желаю, чтобы и другие поступали со мной так же.

- Ну это уж дудки! - сказал Федерс с вымученной веселостью. - Вы забываете о вашем солдатском чувстве долга! А великогерманская общность народа? Итак, вперед, спешите, брат, друг и фольксгеноссе!

Федерс отпер дверь своей квартиры и широко распахнул ее. Появилась его жена и поспешила было ему навстречу, но остановилась, увидев у него за спиной незнакомого офицера. Она удивленно смотрела на обоих и при этом запахивала раскрывающийся на груди купальный халат.

- Не бойся, - сказал Федерс громким, внезапно охрипшим голосом, указывая на Крафта, - это не пополнение для тебя. Это новейший объект для моих экспериментов. Некий обер-лейтенант Крафт, о котором я тебе уже рассказывал много плохого.

На утомленном лице Марион появилось подобие улыбки, она подошла к Крафту и подала ему руку. Ее глаза внимательно разглядывали его.

- Я очень рада познакомиться с вами, господин Крафт, - сказала она.

- Ну вот видишь! - воскликнул Федерс и потащил обоих в комнату. - И Крафт тоже обрадуется, если получит что-либо выпить. Для этого нам нужны прежде всего стаканы - бутылку мы принесли с собой. Вторая бутылка стоит в туалете, в аптечном шкафчике, если я не ошибаюсь. Или ты нашла для нее более подходящее применение?

- Я сейчас принесу ее, и стаканы тоже, - заторопилась Марион.

Федерс посмотрел ей вслед.

- Ну как вам нравится моя жена? - настороженно спросил он.

- Она ваша жена, - осторожно ответил Крафт, - ей нет необходимости нравиться мне.

Федерс рассмеялся и открыл бутылку.

- Не бойтесь, Крафт. Ну хорошо, давайте сформулируем этот вопрос немного по-другому: что вы думаете о моей жене?

Крафт понял, что ему не отвертеться. Федерс настаивал на ответе - почему бы ему не получить его?

- Ну хорошо, - открыто сказал Крафт. - Таких женщин, как ваша жена, называют привлекательными. Она кажется очень сердечным человеком и, кроме того, как видно, не очень счастлива. Большего в данный момент я сказать не могу.

- Чудесно, - мрачно сказал Федерс, - тогда я немного дополню ее портрет. Моя жена очень закалена, поэтому, несмотря на холод, она ходит легко одетой. Кроме того, ее часы идут неправильно. Или у нее не было времени посмотреть на часы.

- Извини, пожалуйста, - сказала Марион Федерс, стоя у двери. Она внесла поднос, на котором стояли два стакана и бутылка. При этом она просительно смотрела на мужа. Федерс же избегал взгляда ее усталых глаз. - Извини, пожалуйста, - повторила она.

- Мне не за что тебя извинять, - вспылил Федерс, - даже за меня! Все ведь в порядке - не в самом лучшем, но в порядке. И то, что бутылка еще цела, вызывает во мне даже чувство благодарности.

- Я тебе сегодня вечером, пожалуй, больше не нужна, - заявила она, ничуть не обидевшись.

- Нет, - ответил Федерс, - ты можешь идти отдыхать. - И добавил тихо: - Тебе это необходимо...

- Вы прирожденный исповедник, Крафт, - произнес капитан Федерс и осушил восьмой стакан. - Вы вытягиваете признания, как магнит притягивает опилки. Кажется, что вам можно доверять. И от этого вы должны быть несчастным.

- У меня такая толстая шкура, какой нет даже у слонов, - сказал Крафт. - И если я захочу, я могу сделать свою память короче памяти комара.

- Всего этого недостаточно, - сказал Федерс. - Надолго этого наверняка не хватит. Ибо однажды вы поймете, Крафт, насколько жизнь, которую мы ведем, бессмысленна. И тогда даже вы вылезете из своей шкуры. Такое редкостное представление мне бы очень хотелось посмотреть. - Они были одни. Почти целый час они занимались тем, что играли в прятки, однако притягательная сила, которую они испытывали друг к другу, была велика.

- Нам нужно вести себя потише, - сказал Крафт, - а то мы будем мешать вашей жене. Она наверняка уже спит в соседней комнате.

- Она моя жена. И поскольку она является таковой, то нет ничего на свете, что бы могло ее еще потрясти.

Федерс опустил плечи и отсутствующе смотрел на свет. Его рот был слегка приоткрыт, и из него вытекало немного слюны. Руки едва уловимо дрожали, когда он снова схватил наполненный стакан. Резким движением он вылил в себя алкоголь и закашлялся; коньяк потек по его подбородку на рыцарский крест.

- Вам следовало бы увидеть меня год назад, Крафт, с меня можно было писать бога войны. И я говорю это не потому, что хочу похвастаться, а для того, чтобы кое-что объяснить вам. Я знал, что когда-нибудь стану генералом или в обозримое время трупом. Первое было для меня приятнее, но и второе меня не пугало. И я нашел в Марион женщину, которая делала еще более совершенным высокое чувство большой карьеры, и не в последнюю очередь благодаря пьянящему чувству счастья, которое она все время умела давать мне. И так я, дурень, блаженно шагал вперед - и везде я чувствовал себя победителем. Пока меня вскоре осколком гранаты не ранило в пах, после чего я перестал быть мужчиной, как кастрированный кот.

Крафт, который намеревался взять свой стакан, застыл посреди этого движения и смущенно посмотрел на Федерса. Он увидел мужественный, выпуклый, блестящий от пота лоб, за которым работал точный, быстро реагирующий мозг. Мозг, мысли которого могли быть стремительными и который умел точно, тщательно, математически безошибочно считать и рассчитывать.

Федерс постоянно пытался осознать все последствия, все возможности. У него ничего не оставалось непродуманным. Крафт, потрясенный, осознал это. Перед ним сидел человек, которому угрожало изойти кровью в результате ранений, которые он нанес сам себе - своим остро оперирующим мозгом.

- Этот случайный слизистый восторг, неужели он действительно так важен? - спросил наконец Крафт.

- Он решает все, - сказал Федерс. - Мужчина может потерять руку или ногу, одно легкое или мозг, если он у него есть, и оставаться мужчиной; если же он теряет пол, то он перестает быть мужчиной.

- Возможно, он перестает тогда быть быком, жеребцом, петухом - и этим самым он освобождается от массы всякой гадости. Его жизнь становится проще, менее сложной, спокойной. Природа все компенсирует. Разве не говорят так? Кто теряет зрение, у того становится острее слух, развивается осязание, растет фантазия.

- Все это ложь! - глухо сказал Федерс. - Все это благочестивая, дерзкая или глупая ложь! Морфий для души и массаж для мозга! В лучшем случае доброе утешение - и, конечно, даже в этом что-то есть, - но в большинстве случаев, по крайней мере в войну, за этим кроется кое-что совсем другое. Это ведь старый метод прожженных государственных деятелей: грязь и нищета, услужливо задрапированные такими декоративными словами, как судьба, божья воля, честь, провидение, жертва. Путеводная нить для совратителей народа и тех, которые хотят стать таковыми. Жертва! Все время они говорят о жертве за родину, за свободу, за мир или за то, что оказывается в данный момент целесообразным. Они торгуют дешевым состраданием и оплачивают свои счета честью. Все это целесообразно и многообещающе: апробировано и оправдало себя тысячелетиями. Я знаю: смерть и увечья неизбежны в войне для солдата, как вода для рыбы. Кто надевает военную форму, может рассчитывать на рыцарский крест, но он должен думать и о могильном кресте и даже о ранении в пах. Мне это всегда было абсолютно ясно - теоретически. Но когда вы потом лежите, уставившись в потолок, и чувствуете себя беспомощным и бессильным и совершенно оскопленным - что тогда?

На это Крафт сразу не мог ничего ответить. Он автоматически взял бутылку водки, налил себе полный стакан и выпил его до дна. Водка была как вода.

- Вы не должны все это недооценивать, Крафт, - сказал Федерс. - Никогда нельзя этого делать! Половое влечение является одним из факторов нашего бытия, одной из решающих сил вообще и, возможно, последним секретом созидания.

- Жаждущие все время думают о воде, голодные - о еде, одинокие - о женщине или о друге. То, чего нам не хватает, кажется всегда самым желанным. При этом каждый, кто способен мыслить, знает, что нет полного удовлетворения. Удовлетворение чувств тоже является кратковременным.

- Не пытайтесь обманывать меня, Крафт. Вы ведь знаете, что нами движет, - нами в особенности. Ведь нет ничего, что у солдат проявляется наиболее ярко и назойливо. Они являются жертвами принуждения. У них нет другой такой темы для разговоров, которая хотя бы приблизительно занимала их в такой степени. И они говорят об этом, потому что они находятся под гнетом смерти. Страх смерти является одним полюсом их бытия, половое влечение - другим. "Война и любовь" - так назывались книжонки, при чтении которых у солдат прошлой мировой войны подкашивались ноги. Тщеславие и сексуальная потребность, опьянение властью и опьянение полового влечения, гибель и зачатие. Это то, Крафт, что каждый носит с собой.

Глаза капитана Федерса постепенно стекленели. Некоторое время он сидел, неподвижно уставившись перед собой. Затем снова выпил водки, тяжело поднялся, пошел, слегка шатаясь и волоча ноги, к двери, которая вела в спальню. Эту дверь Федерс открыл очень осторожно. Он ухватился за дверной косяк, нагнулся и заглянул в спальню. Затем сказал переутомленным голосом, измученно и все же нежно:

- Она спит.

Крафт встал, не зная, что ему делать. Он чувствовал потребность подойти к Федерсу и обнять его. Но Федерс до сих пор сам не сделал ни одного доверчивого жеста. Он только произносил вызывающие, назидательные речи.

Капитан обернулся. Он глядел на обер-лейтенанта, сощурив глаза, почти резко. Затем закрыл за собой дверь и сказал:

- Почему вы встали, Крафт? - Крафт сел. - Вы что, собираетесь шпионить за мной? - Крафт ответил на этот вопрос отрицательно. - Я бы этого вам и не советовал, - сказал Федерс.

Прошло довольно много времени. Гнетущая тишина повисла в комнате. Издалека радиоприемник доносил вальс Иоганна Штрауса - он звучал навязчиво-вульгарно, так как его исполнял духовой оркестр. Наконец капитан Федерс с трудом произнес, прислонившись спиной к двери спальни:

- Все, что я вам разъяснил, Крафт, имеет под собой основу. Это правило. Но и у него, естественно, есть исключения - и одним из них являюсь я. Я сделал свои, особые выводы из этой ужасной ситуации. Хотя я и потерял так называемую мужскую силу, но я сумел компенсировать это своей волей и разумом. Вы следите за моей мыслью, Крафт?

- Зачем вы пытаетесь разъяснить мне то, чего я не хочу знать?

- Не увиливайте, Крафт, слушайте хорошенько. Я даю вам великолепный материал для внутренних клубных разговоров. Дело обстоит так: для утерянных членов имеются протезы, для утраченной мужской силы также возможна замена. Эту функцию выполняет у меня Миннезингер. Я сам выбрал его и убедил свою жену. Он только тело, и больше ничего. Мы с женой в этом едины. Он - инструмент. Протез. Хорошо обдуманный выход из положения. Глупая, прилизанная обезьяна с хорошо работающими мускулами и мозгом комара. Наличие его освобождает меня от унизительных мучений. Вам это ясно, Крафт?

- Нет, - произнес тот устало и печально. - Мне ничего не ясно.

- А зачем же вы тогда мотаете мне душу, Крафт? - спросил капитан и, шатаясь, приблизился к нему. Глаза его метались от Крафта к бутылке. - Почему вы влезаете ко мне в доверие и хотите выпотрошить меня, как рождественского гуся? Почему вы окружаете меня вашей коварной лестью? Вы хотите посмеяться надо мной, Крафт?

- Я честно пытаюсь понять вас, - сказал Крафт и посмотрел в лицо, искаженное алкоголем и мукой. - Но я боюсь, что мой мозг функционирует иначе, чем ваш.

- Вы хотите посмеяться надо мной! - закричал капитан Федерс. - Уйдите с глаз моих и не показывайтесь больше здесь! Мне надоели люди такого сорта! Глупые свиньи! Это все, что этот загаженный мир предлагает на выбор! Вон отсюда!

- Спокойной ночи, господин капитан, - сказал Крафт. На душе у него было скверно.

12. Обер-лейтенант и хорошие манеры

- Друзья, - обратился обер-лейтенант Крафт к фенрихам, - как известно, вовсе не требуется досконально быть в курсе какого-либо дела. Главное - уметь что-нибудь сказать о нем. А теперь перейдем к нашей сегодняшней теме: что надо знать о хороших манерах.

Поначалу урок шел как обычно. Офицер-воспитатель ставил предусмотренные программой идиотские вопросы; фенрихи давали на них такие же глупые ответы. В общем, настроение у всех было прекрасное: тема - легкая, нет в ней подводных камней, и отвечать на подобные вопросы - сущее удовольствие.

Например: кто кого приветствует первым? Мужчина всегда первым приветствует даму. Это бесспорно. Но вот как быть, если встретятся несколько джентльменов и дам и все они в разных чинах и званиях? Уже из одной такой стандартной ситуации быстро возникали бесчисленные варианты. Скажем, фенрихи встретили капитанов, которые вышли прогуляться с унтер-офицершами, - ситуация, конечно, чисто теоретическая, как Крафт не преминул заметить. Или лейтенант столкнулся с генералом, который в свою очередь повстречался с сестрой лейтенанта, - это, безусловно, на практике можно чаще встретить, учитывая, что в данном случае люди вращаются в узком офицерском кругу.

- Скажите, хорошие манеры приходят сами собой? - спросил Крафт и посмотрел сверху вниз на Хохбауэра.

- К офицеру никак нет, господин обер-лейтенант, - ответил тот быстро.

- А не кажется ли вам немного абсурдным, - спросил осторожно Крафт, - в разгар войны вот так серьезно рассуждать о формах обращения друг к другу людей, состоящих в разных чинах и званиях, о том, как нужно и когда именно целовать руку даме?

- Это ни в коей мере не может казаться глупым, - ответил Амфортас, один из лейб-гвардейцев Хохбауэра, - ведь тема включена в программу.

Данный довод всегда действовал безотказно; даже Крафт не отважился заявить, что это нелепо. Он просто ухмылялся.

Фенрихи, как водится, прилежно конспектировали. Меслер уставился прямо перед собой - он незаметно полировал под столом ногти и считал это практическим вкладом в изучение темы.

Конспект фенриха Редница, который сидел на задней парте рядом с Меслером, выглядел следующим образом: старость предпочтительнее молодости, женская персона - мужской. Исключение: лестница - джентльмен спускается впереди дамы; жене офицера отдается предпочтение по сравнению с унтер-офицершей - решает большее звание мужа; звание также решает, если кавалер выбирает, кому из дам отдать предпочтение; он отдает предпочтение и помалкивает, чтобы не нарушать устав.

- А как должны вести себя офицеры, если им нужно идти в клозет? - спросил нарочито безобидным тоном фенрих Меслер, прервав полировку ногтей.

Обер-лейтенант Крафт ничтоже сумняшеся скомандовал, чтобы фенрихи подумали и подготовили ответ на этот вопрос.

- Ну-ка, Хохбауэр? - спросил он через пару минут.

Хохбауэр встал. Он был достаточно умен, чтобы понять не только то, что вопрос Меслера - провокация чистейшей воды, но также и то, что именно его вызвал Крафт для достойного ответа. Он должен был, следовательно, утихомирить смешки и овладеть положением в классе.

И Хохбауэр с самой серьезной миной ответил:

- Офицер отличается от рядового и унтер-офицера, и не только своими личными качествами, чертами характера и знаниями, но также и внешним видом. Например: у него иная униформа, другие знаки различия и снаряжения - вплоть до нижнего белья. И питается офицер не в солдатской, а в офицерской столовой - казино. Он пользуется отдельным туалетом, имеет от него собственный ключ. Даже в полевых условиях имеются полевые офицерские стульчаки и переносные полевые клозеты, или по крайней мере отгороженная часть в клозете для нижних чинов, или же, наконец, если такое невозможно устроить, выделяется специальное время для пользования отхожим местом только для офицерского состава. Ведь офицеру полагаются известные привилегии, которыми хоть в небольшой степени компенсируются огромная ответственность и трудные обязанности, возложенные на него.

- Разрешите сделать маленькое замечание, - сказал фенрих Меслер. - Я считаю рассуждения фенриха Хохбауэра теорией чистой воды. Я считаю, что могут возникнуть ситуации, при которых нельзя будет провести разницу между званиями. Если будет дозволено, сошлюсь на следующий пример: офицер портит воздух так же сильно или так же слабо, как и простой рядовой, по крайней мере, когда дело принимает серьезный оборот.

Тут поднялась оживленная дискуссия, которая грозила расколоть учебное отделение "X" на два лагеря. И если все же фронты обозначались недостаточно ясно, то вот почему: никто не мог еще точно определить, каково же мнение инструктора-воспитателя. Это мешало большинству фенрихов занять однозначную позицию. Ведь Крафт только терпеливо улыбался. Он предоставил своим подопечным полную свободу, но внимательно наблюдал за ними.

Постепенно спор утих - и его великолепный результат был, как всегда, один и тот же: "верно как то, так и это"; "при известных обстоятельствах"; "в том-то и дело". С этим все были согласны, впрочем, как всегда, - неважно, умно это или глупо, - и выражали полное удовлетворение. Однако обер-лейтенанта на сей раз заело, и он решил показать, до каких пределов дошла их глупость.

Он обратился к притихшим фенрихам:

- Возьмем следующий случай. Кого-нибудь из вас пригласил к себе домой командир, и вы, конечно, к нему явились, если случайно не лежите на смертном одре. Там танцы. Вы пригласили супругу своего командира, что тоже само собой разумеется, - это вы обязаны сделать, так диктуют хорошие манеры. Дама принимает ваше приглашение, и вы темпераментно танцуете. И вдруг у вас из глаза выскальзывает монокль; подчиняясь силе тяжести, он летит вниз с большим ускорением, которое сообщили ему ваши энергичные па, и падает прямо за роскошно откровенное декольте супруги командира. Как вы поступите?

Фенрихи внимательно выслушали все это. Им нужно было хорошенько подумать, чтобы решить возникшую проблему: у них не было никакого иного выбора, кроме как принять слова обер-лейтенанта совершенно всерьез.

То, что кандидатов на офицерский чин необходимо заставлять поразмыслить над подобными глупостями - Крафт знал прекрасно, - было одной из излюбленных теорией майора Фрея. История с моноклем и женской грудью имела хождение в офицерских казино еще на рубеже двух последних столетий, но она, эта история, давала возможности выйти из создавшейся ситуации несколькими необычными путями, по меньшей мере тремя. Решение же подобных проблем, по мнению майора Фрея, обостряло интеллект. Крафт улыбнулся.

- Ну-ка, Амфортас? - спросил он.

Амфортас сидел рядом с Андреасом. Крафт уже давно догадался: эти двое были главными пособниками греко-германского юноши Хохбауэра. Они и внешне походили друг на друга - лишь были немного более худыми, бледнее и поменьше ростом, чем Хохбауэр, только чуть меньше. Но даже этих немногих деталей оказалось достаточно, чтобы представить Амфортаса и Андреаса в виде гипсовых копий - именно копий - с подлинной скульптуры.

- Слушаю, Амфортас! Не заставляйте нас слишком долго ждать, пока истина осенит ваш могучий интеллект. Итак - как вы поступите?

- Я принесу извинения, - пролепетал неуверенно Амфортас.

- А потом? - мягко спросил обер-лейтенант.

- Я принесу извинения, - повторил Амфортас на этот раз уже тверже. - И больше ничего делать не надо.

- Ну а ваш монокль? - спросил Крафт и к своему удовольствию заметил, что фенрихов наконец охватило веселое настроение. - Что с вашим моноклем? Разве вы оставите его там, где он приземлился? Потребуете возвратить его обратно? И полагаете, его вам действительно вернут? Или как?

Фенриху Амфортасу эта задача была явно не по плечу. Он тяжко ворочал мозгами, и неуверенность овладела им. Он ответил явно недостаточно, что, конечно, плохо. Но сейчас, при вторичном вопросе, он не нашел вообще никакого ответа, а уже это совсем паршиво. Потому что он нарушил одно из важнейших требований, предъявляемых к офицерам: нет такой ситуации, которая смогла бы привести офицера в смущение; нет такого положения, из которого не смог бы выпутаться офицер. Ясно, что Амфортас схватил неудовлетворительную оценку.

- Ну а вы, Андреас, как бы поступили? - спросил Крафт.

- Я игнорировал бы все это, господин обер-лейтенант, - ответил Андреас с отчаянной решимостью. - Я бы сделал вид, будто ничего не произошло.

- Что вы там болтаете? - спросил Крафт и притворился удивленным. - Вы игнорировали бы? Вы уронили монокль за пазуху даме и сделали бы вид, словно ничего не случилось?

Этими словами Крафт как бы повергнул Андреаса наземь. Слушателей охватило беспокойство. Они стали побаиваться, не слишком ли рано предались веселью. Оказалось, что поставленная задача содержала неожиданные ловушки.

- Итак, - сказал Крафт, - давайте-ка резюмируем. Господа предложили несколько возможных вариантов решения. Первый: принести извинения. Второй: все происшедшее игнорировать. Третий: попытаться заполучить монокль. Но как? Хватают его собственноручно? Или же просят супругу командира самое достать монокль? Или же ждут, пока монокль сам по себе не вылезет наружу? Далее. Если приносят извинения, то в какой форме? Если игнорируют - каким образом? Если ищут монокль за пазухой - как это делается? А ну-ка, Хохбауэр, как бы вы поступили в данном случае?

- Я уверен, господин обер-лейтенант, - твердо заявил Хохбауэр, - со мной подобного никогда бы не произошло. Я держался бы на приличествующем расстоянии.

- Виляете, Хохбауэр! Видно, не желаете решать четко и конкретно поставленную мной задачу. Не так ли?

Вот и Хохбауэр попал в примитивную ловушку. Он тоже не знал ответа. Кроме того, он был убежден, что обер-лейтенант без труда разобьет любой его аргумент. Эта мысль совсем сбила фенриха с толку. Он молчал, пытаясь достойно выйти из положения. Но это не помогло: он чувствовал, что Крафт наносит ущерб его авторитету среди сокурсников. И он решил: нужно предпринять что-либо действенное против этого.

А Крафт был доволен. Он снова провел занятие именно так, как ему хотелось. Он сказал:

- Утром каждый из вас письменно доложит мне коротко свое решение данной задачи. На сегодня довольно. Занятие окончено.

Фенрихи отдельными кучками покинули помещение для занятий. Хотя до их барака было всего около сотни метров, этот путь они обязаны были проделать строем.

Крамер пытался построить фенрихов в затылок. Но это было не так просто, ибо фенрихи увлеклись обсуждением темы "монокль за пазухой".

- Что скажешь по этому поводу? - мрачно спросил Амфортас своему другу и собрату по оружию. Оба оглянулись на Хохбауэра, молча взывая о помощи.

- И все же решение совсем просто, - сказал тот совершенно серьезно. - Всегда, когда передо мной ставят трудную задачу, я спрашиваю себя: а что сказал бы по сему случаю мой фюрер? И тогда все решается легко.

- Ну и как ты думаешь: что сказал бы в этом случае твой фюрер?

- А сами вы об этом не догадываетесь?

- Нет, - чистосердечно признались оба.

- Ну, так подумайте-ка сами.

Фенрихи брели к своему бараку. Крамер несколько раз пытался навести порядок, призывал прекратить разговоры. Все напрасно.

Одни считали, что незачем письменно излагать решение. Другие убежденно говорили, что это придирка, очередная каверза. Третьи видели в этом хитрую уловку Крафта, чтобы проверить их поведение и образ мышления.

- Так уж всегда, - сказал глубокомысленно один из фенрихов, - офицеры хотят нас оболванить, на это направлена вся их деятельность. И поможет нам лишь одно: мы должны всегда выполнять, что они потребуют! Если кто-нибудь из них прикажет мне написать сочинение о том, как нужно пользоваться туалетной бумагой, я сделаю это беспрекословно!

Между тем фантазия фенрихов разыгралась вовсю. Декольтированная грудь как тема для занятия - такое в конце концов встретишь не каждый день.

Фенрих Эгон Вебер, самый сильный в команде, заявил:

- Я просто подниму командиршу вверх ногами и буду держать до тех пор, пока монокль не выпадет. А затем я скажу: "Премного благодарен вам, милостивая государыня".

- Слишком церемонно! - высказал свое мнение Меслер. - Нужно сказать: "Разрешите, милостивейшая!" - и полезть затем прямо за пазуху. Конечно, сделать это тактично.

- А если попадется какое-нибудь старое пугало?

- Тем более! - пояснил Меслер. - Уже из одного человеколюбия! И если при этом речь идет о супруге командира, можно рассчитывать даже на повышение по службе.

- Или это кончится отправкой на фронт, - заметил Редниц.

- У вас нет ни малейшего поэтического чувства, - сказал Бемке, слывший большим фантазером. - Вы всегда думаете об одном и том же. А в данном случае предлагается пережить чудесный момент, достойный самого Боккачио. Если вы хотите заполучить монокль, который скрыт где-то в душистых прелестях дамы, для этого есть лишь единственный путь: нужно завоевать прелестницу. И не так - грубо лапать, как вы это обычно делаете, а за дамой надо поухаживать, осыпать ее ласками, признаться в нежной любви - и когда она в конце концов начнет раздеваться...

Фенрихи взорвались хохотом. Крамер боязливо огляделся, но, к счастью, вокруг не было видно никого из начальствующего состава. Следовательно, он мог не вмешиваться в происходящее.

- Разойдись! - скомандовал он все же с облегчением, когда команда добралась до барака.

Фенрихи протиснулись в коридор. Служебная часть распорядка дня была окончена. Их разговоры в один миг стали совсем свинскими. Меслер толковал уже о том, что случилось, если бы монокль попал в трико жены командира.

У Хохбауэра подобные скабрезности вызывали растущее чувство отвращения. Он с раздражением воскликнул:

- Прекрати эту гадость!

- Это твой вид всегда вызывает у меня гадливое чувство! - парировал Меслер.

Фенрихи снова заржали. А Хохбауэр обратился к своим друзьям:

- Они будут теперь смеяться над любым дерьмом. Но когда-нибудь они все-таки поумнеют.

Хохбауэр был очень недоволен поведением своих сокурсников. Он считал, что сегодняшний день никак нельзя было назвать удачным.

- Я думаю, - сказал Хохбауэр друзьям, - все это добром не кончится. Так требует элементарная порядочность.

- Разрешите обратиться, господин капитан, - сказал фенрих Хохбауэр. Голос его звучал просительно и твердо одновременно.

Капитан Ратсхельм находился в своей комнате. Он сидел в кресле под торшером. Теплый, спертый воздух, с тяжелым запахом сгоревших угольных брикетов, разморил его. Он скинул мундир и немного распахнул рубашку. На ней ярко выделялись красные подтяжки. Носки он носил бело-серого цвета. Капитан излучал фамильярное добродушие.

Фенрих вежливо сказал:

- Надеюсь, господин капитан, я вам не помешал.

Капитан Ратсхельм изобразил преувеличенно великодушный жест. Он закрыл книгу, над которой клевал носом. Это был том военной истории, то самое место, где описывались битвы Фридриха Великого.

- Рад вас видеть у себя в любое время, фенрих Хохбауэр, как и любого другого, конечно. Именно для этого я служу здесь. Садитесь, садитесь ближе ко мне. Не хотите ли сигарету? Нет? Очень похвально. Курение - это признак нервозности. Я тоже не курю, точнее, очень редко, чаще всего в гостях. Но что вас беспокоит, мой дорогой? Что огорчает?

Хохбауэр опустился на стул рядом с капитаном. Он рассматривал жирную розовую грудь Ратсхельма и был склонен считать, что если капитан принял его в таком затрапезном виде, то это знак доверия. А может быть, даже еще больше - конфиденциальности?

- Господин капитан, очевидно, хорошо знает, - начал он доверительно, - в свое личное время я занимаюсь кое-какими частными делами, которые некоторым образом можно считать и служебными.

- Мне очень хорошо известно, и я приветствую это. Итак, докладывайте.

- Господин капитан! Принц Евгений был французом на австрийской службе. Граф фон Мольтке - датчанин, который одержал немало побед во славу Пруссии. Но нельзя ли в таком случае предположить, пусть даже гипотетически, что оба полководца в известном смысле были первыми, кто придерживался великогерманского и вместе с тем общеевропейского образа мышления?

- Превосходная мысль! - согласился капитан Ратсхельм. - Я тоже думал об этом. И нахожу, что выводы, которые вы, фенрих Хохбауэр, сделали, заслуживают самого пристального внимания. Ибо в конце концов дело идет не только о Германии и присоединенных к ней странах, но и о гораздо большем.

Хохбауэр благодарно улыбнулся. Некоторое время они беседовали в полном согласии на эту поистине неисчерпаемую тему. Увлекшись разговором, капитан положил по-приятельски руку на колено фенриха, что было явным признаком воодушевления, с которым велась беседа.

Но через некоторое время Хохбауэр сменил тему. Немного смущенно он признался, что не может толком разобраться в одном случае.

- Не знаю, смею ли я затруднять господина капитана?

- Только без этой фальшивой стыдливости, мой милый, - подбодрил Ратсхельм.

Хохбауэр рассказал о монокле фенриха, упавшем во время танца за декольте супруги командира. И поспешил добавить:

- Я, конечно, не прошу господина капитана выполнить за меня домашнее задание. Но должен признаться, что мне это задание показалось чрезвычайно странным.

- Хм, - задумчиво произнес капитан Ратсхельм, рассматривая свои носки.

- Нахожу все это, - продолжал фенрих, - я бы сказал, неэстетичным. Да, мысль о подобном случае вызывает у меня отвращение.

Ратсхельм кивнул. Он пытался вообразить: голые груди, трясущаяся белая женская плоть... Капитан тоже нашел это почти отвратительным. И, конечно, неэстетичным.

- В данном вопросе я согласен с вами, фенрих Хохбауэр. По-моему, ярко выраженное чувство стыда - это всегда признак высокой морали.

И они почувствовали себя почти счастливыми из-за того, что были единодушны в оценке этого случая. Тем не менее капитан в любой момент помнил о своих служебных заповедях. А одна из них гласила: в присутствии подчиненного никоим образом не упрекать офицера-воспитателя, не говорить о нем худого слова. В противном случае это означало подрыв дисциплины.

- Я благодарю вас, господин капитан, за понимание.

- Мой милый Хохбауэр, - сказал Ратсхельм, - я умею ценить доверие, которое мне оказывают подчиненные. И смею надеяться, что они будут так поступать и впредь. Ибо старый, испытанный девиз гласит: доверие за доверие. И соответственно: верность за верность! Понимаете, что я имею в виду?

Фенрих Хохбауэр кивнул. В данном случае ему не требовалось никаких дополнительных пояснений. Он сделал вид, будто от сильного волнения не может вымолвить ни слова. Между тем Ратсхельм застегнул рубашку, натянул мундир, обул сапоги. Сердечно, по-товарищески хлопнул Хохбауэра по плечу.

- Я не из тех, кто много обещает, - сказал капитан. - Но я кое-что предприму, в этом могу вас заверить.

- Разрешите поговорить с вами самую малость, капитан Федерс?

- Нет, - ответил Федерс, - меня здесь нет, во всяком случае, если и есть, то не для каждого.

Капитан Ратсхельм был начальником учебного потока и в этом качестве старался точно соблюдать правила игры. Он никого не обходил в докладах по служебной лестнице, если не имелось достаточно веских оснований для противного. И поэтому он решил начать с капитана Федерса, который был здесь преподавателем тактики.

Однако Федерс совсем не хотел, чтобы ему мешали. Он играл в бильярд - причем сам с собой. Это было приятное занятие: таким образом он выигрывал каждую партию.

- Я отниму у вас всего пару минут, - уверял Ратсхельм, - а речь идет об одном деле, о котором я просил бы вас никому не рассказывать.

- Ну ладно, Ратсхельм, я молчу.

- Я и не думал иначе, Федерс, - начал сварливо начальник потока. - Я полагаю: то, что мы сейчас обсудим, останется между нами. Служебная тайна, так сказать. Меня очень беспокоит обер-лейтенант Крафт. Серьезные сомнения относительно него. Его методы вызывают у меня недовольство, более того - отвращение. Его действия свидетельствуют о том, что он несерьезен. У меня возникло неприятное чувство: он высмеивает то, что для него должно было бы быть святым, во всяком случае - уважаемым согласно присяге. Давайте откровенно, Федерс. Что вы думаете о Крафте?

- Да отстаньте вы от меня с этим ничего не значащим новичком! - ответил с раздражением преподаватель тактики. - Я выхожу из себя, когда подумаю о нем. Просто глаза застилает. А мне нужно сейчас ясно видеть - я же играю в бильярд.

- Следовательно, я могу констатировать, что ваше мнение о нем резко отрицательное.

- Вы прирожденный провидец, Ратсхельм. И как таковой, должны наконец понять, что вы давно мне мешаете.

- Федерс, вы шутник.

- Может быть, но, к сожалению, я еще никак не могу придумать, как нужно вести себя, когда хочется смеяться над собеседником.

- Разрешите осведомиться, как вы поживаете? - любезно спросил Ратсхельм.

- Так себе, - ответила племянница майора. - А вы?

- Спасибо, тоже так себе.

Этот разговор, очень серьезный и многозначительный, состоялся в передней квартиры майора Фрея по адресу: Вильдлинген-на-Майне, Рыночная площадь, дом семь. Барбара Бендлер-Требиц, экономка, служанка и племянница в одном лице, приветствовала незваного гостя.

Майору пришлось сменить войлочные шлепанцы на ботинки, а его супруге - привести в порядок свою фасонную прическу перед зеркалом, кстати настоящим венецианским. Между тем Барбара, племянница-служанка, принимала капитана.

Она, судя по всему, была очень услужливой девицей: помогла Ратсхельму снять шинель, смахнула с мундира несколько пылинок и ниточек. Ратсхельм нашел, что сделала она это несколько утрировано, но очень по-женски. И его это тронуло. Барбара принялась за его тыловую сторону, прошлась ладонью вниз по спине почти до того места, где она кончалась.

- Очень благодарен, - сказал слегка смущенный Ратсхельм.

- Не стоит благодарности, лишь бы это вам понравилось.

Ратсхельм не успел ответить: появился майор. Его рыцарский крест сверкал, а голос звучал сердечно.

- Вы всегда желанный гость в моем доме.

В этом же самом заверила и фрау Фелицита, вошедшая вслед за майором.

- Разрешите предложить рюмочку мадеры? - Майор знал: это предложение - верный знак того, что супруга жаловала Ратсхельма. По какой-то совершенно непонятной причине Филицита считала мадеру царицей всех вин. Только избранные гости получали мадеру, ну и он сам, конечно. Майор протежировал Ратсхельму и не имел ничего против, что тому предлагалась мадера. Ибо он мог доверить Ратсхельму не только службу, но и свою собственную жену. Капитан никогда бы не перешел дозволенных границ, так полагал Фрей.

- Вы человек с принципами, Ратсхельм, - заверил майор. - Я умею это ценить.

- Но, прошу вас, господин майор, - заскромничал капитан, - ведь каждый исполняет свой долг как может.

- Жаль, - сказала майорша задумчиво, - жаль, что вы до сих пор не женаты, дорогой господин Ратсхельм. Очень жаль. Вы же прирожденный глава семейства - верный и заботливый, праведный и твердый.

- Моя милая, - сдерживая супругу, вмешался майор, - сейчас у нашего Ратсхельма более чем достаточно забот с его фенрихами, да и с некоторыми офицерами к тому же. Не правда ли?

- Как всегда! - пылко заверил Ратсхельм. - У господина майора острый ум, который позволяет ему вовремя распознать зарождающиеся неприятности. У господина майора верный глаз на такие штучки.

Польщенный, майор улыбнулся и скромно воздел руки, как бы обороняясь от льстивых слов. Но фрау Фелицита бросила на супруга взгляд, весьма далекий от восхищения. Она была раздосадована: майор помешал ее маневрам, как устроить дальнейшую жизнь капитана.

- Итак, выкладывайте, - подбодрил Фрей. - Спокойно излагайте ваши доверительные сведения.

- Деликатная история, - сказал Ратсхельм, - и, полагаю, не для дамских ушей, конечно.

- Я супруга командира, - заявила Фелицита решительно. - И поэтому я имею отношение ко всему, что касается службы моего мужа.

- Благодарю тебя, - сказал майор.

- Следовательно, можете говорить совершенно откровенно, дорогой господин Ратсхельм. - Фелицита улыбнулась, сгорая от любопытства. - В конце концов, у нас достаточно жизненного опыта, не правда ли?

Капитан Ратсхельм кивнул. Затем он стал докладывать, сделав вид, что это ему очень не хочется. Он считал пример, который выбрал обер-лейтенант Крафт для разбора на занятиях по хорошим манерам, неприличным и возмутительным.

Майор усмехнулся.

- Ну, ну, - сказал он игриво, - конечно, немного смелая шутка, но, пожалуй, ничего особенного. В мое время, когда я был фенрихом, кстати лучшим слушателем в выпуске, мы тоже от всего сердца смеялись над подобными смешными ситуациями. Ха-ха-ха!

Однако смех застрял у него в глотке, когда он увидел каменное, искаженное судорогой возмущения лицо супруги. Своим женским инстинктом она мгновенно поняла всю наглость, все бесстыдство поведения Крафта.

- Арчибальд! Как ты можешь смеяться?! Неужели ты не понимаешь, какую цель преследовал этот тип, этот Крафт?! Он пытался высмеять меня и тем самым подорвать твой авторитет!

- Но почему? - спросил майор, не понимая, к чему клонит его супруга.

- Почему! - закричала она с гневным сарказмом. - Этот тип болтает о супруге командира - значит, обо мне! Он утверждает перед четырьмя десятками фенрихов, что у меня бесстыдное декольте! Он открыто произносит слово "груди" - и это в связи со мной! Он убеждает неиспорченных юношей в том, что можно непристойно приближаться к даме! А ты, Арчибальд, хохочешь над всем этим.

- По мне, этот человек не подходит для должности офицера-воспитателя, - как бы откровенно сожалея, заявил Ратсхельм. - Жаль, конечно, но против него свидетельствует не только выбор темы занятий, по которой он задал даже домашнее сочинение. Как начальник потока, я бы мог во многом упрекнуть его. Преподаватель тактики в этой группе капитан Федерс также отрицательного мнения о нем.

- Вряд ли капитан Федерс заслуживает того, чтобы его считали кладезем высокой нравственности и морали, - заметила фрау Фрей. - Но раз даже он против этого типа - тогда нужно в конце концов принять соответствующие меры.

Майор кивнул.

- Никакого сомнения, - сказал он. - Поистине никакого сомнения.

- Стыд-то какой! - воскликнула фрау Фелицита, прикинувшись очень расстроенной. - Подобные типы, может быть, и годятся, чтобы обучать новобранцев. Но в такие руки нельзя вручать судьбу молодых кандидатов в офицеры! Это же прекрасные юноши!

- Великолепный материал, милостивая государыня, - заверил Ратсхельм. - Милостивая государыня должна выбрать время, чтобы взглянуть на этих парней - это приободрит их.

- Ладно, Ратсхельм, - сказал майор, - вы меня убедили. Но сможем ли мы убедить и генерала?

Они заседали до полуночи. Пункт за пунктом, тщательно изложили они свои сомнения. Аргументация последнего пункта - они были убеждены - должна подействовать неотразимо.

- Это решающий пункт, - сказал Ратсхельм. - Генерал не терпит ни малейшего похабства в своем хозяйстве.

- Конечно, конечно, - глубокомысленно подтвердил майор. - Но все же мы затеяли, безусловно, рискованное предприятие. Как поступит генерал - наперед никогда не угадаешь.

- На этот раз он не сможет отмахнуться от твоих аргументов, - сказала Фелицита.

Наутро майор Фрей и капитан Ратсхельм попросились на прием к генерал-майору Модерзону. Генерал принял их незамедлительно.

- Переходите без лишних слов к делу.

Офицеры как можно более убедительно изложили генералу свои претензии к Крафту. И в заключение красочно рассказали о примере, который использовал Крафт на занятиях. Они были убеждены в том, что генерал найдет все это в высшей степени возмутительным.

Закончив докладывать, офицеры выжидающе уставились на генерал-майора Модерзона. Однако генерал невозмутимо глядел как бы сквозь них, словно они были стекла. Наступила такая прозрачная тишина, что им показалось: снежинки, падавшие за окном, стучат о землю, как крупные капли дождя.

Наконец генерал, растягивая слова, сказал:

- Задача, поставленная обер-лейтенантом Крафтом, решается просто: фенриху не положено носить монокль, в противном случае он стал бы кривлякой, фатом. А фат не может быть офицером - во всяком случае там, где я командую. Благодарю вас, господа.

И это было все.

<b>ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА N IV</b>

<b>БИОГРАФИЯ МАЙОРА АРЧИБАЛЬДА ФРЕЯ, ИЛИ СВОБОДА ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННОГО ЧЕЛОВЕКА</b>

"Мои имя и фамилия Август Вильгельм Арчибальд Фрей. Отец мой был уважаемым торговцем бакалейных товаров. Звали его Август Эрнст Фрей, родом из Вердау в Саксонии. Матушку мою звали Мария-Магдалена Фрей, урожденная Циргибель. Происходила она из влиятельной помещичьей семьи. Я появился на свет в упомянутом Вердау 1 мая 1904 года, там же прошли мое детство и школьные годы".

Маленькая, хилая женщина, в чем душа держится, - это моя мамочка. Столь же некрупная, может только чуть пошире, ее тень - это мой папаша. У мамаши было личико маленькой мышки, отец же выглядел как хомячок перед зимней спячкой. Мамаша всегда была тихоней и много молилась богу. Папаша же всегда шумен, громогласен. Лавка его, маленькая и темная, тем не менее всегда забита доверху товарами. Ящики с ними торчали даже на кухне, и в туалете громоздились пакеты со стиральными порошками. Правда, коробки со сладостями и шкатулка с деньгами стояли под кроватью отца. И прежде чем ложиться спать, он всегда просовывал руку под кровать - убедиться в целости и сохранности деньжат. Да и сон у отца очень чуткий - это уже было проверено на практике.

Господин пастор - чрезвычайно влиятельный человек, во всяком случае, так считает моя мамуля. И она готова для него на все - так, во всяком случае, считает мой папаша. Кроме того, пастор для моего отца еще и клиент, который иногда, в частности к рождеству, покупает у нас восковые свечи для подарков, а также разные продукты. Отец торгует всем, что продается, - не только колониальными товарами, то бишь бакалеей. А после того как пастор заказал у нас масло для лампад - я обрел право петь в церковном хоре. На этом отец зарабатывает, по его признанию, около семи марок. Мамаша моя в то же время жертвует на церковь десяток марок, из коих три становятся чистой прибылью пастора - о чем мой папаша напоминает каждую неделю.

- Может, мне удастся сделать из тебя служителя культа, - говорит мне отец. - Кажется, это дело довольно выгодное.

В нашей лавке два колокольчика - один на дверях, другой на кассе. Тот, что на дверях, звонит резко и громко, а кассовый - серебристо и приятно. Оба их можно хорошо слышать около конторки отца, которая стоит в его спальне. Если звонит колокольчик кассы, отец сразу же тут как тут. Если же оба колокольчика звонят одновременно - а ведь тот, что на двери, звучит значительно сильнее - да если еще в это время кашлять погромче, то оказывается слышным только дверной колокольчик. Это тоже уже давно проверено. Но много наличных денег в кассе почти никогда не бывает. И ежели отец замечает, что деньги уменьшаются, то он пребывает в твердом убеждении, что вся церковь финансируется только за его счет, что, разумеется, сильно преувеличено. У матери поистине ангельское терпение, в котором, конечно, есть большая нужда.

Маленькая Мольднер, по имени Маргарита, любимица всего городка. Пастор при виде Маргариты всегда улыбается так, что становятся видны все его зубы, довольно испорченные, очевидно, вследствие того, что дантист имел иное вероисповедание. Учитель иногда говорит Маргарите даже такие слова: "Наш маленький любимчик". Участковый судья всегда гладил Маргариту и называл "кудряшкой". А парикмахер в своей цирюльне, что на углу, при виде Маргариты ласково скалится и шепчет: "О, многоуважаемая барышня!" А ведь этой Маргарите ровно столько же лет, сколько и мне. Вдобавок она косоглазая и ноги у нее толстые. А кудрей-то у нее и в помине нет - волосы похожи скорее на лошадиную гриву. Но ведь ее отец - владелец фабрики хлопчатобумажных тканей. Там выпускаются также носки и кальсоны. А ее родной дядя - хозяин гостиницы с кафе и рестораном на рыночной площади. Вот потому-то у Маргариты всегда в руках кусок торта, или шоколад, или толстые бутерброды с сосисками, или бутылка лимонада; водятся у нее и деньжата. Я охотно охраняю девочку, чтобы кто-нибудь не отнял у нее что-либо. И за это она мне очень и очень благодарна.

Родной брат отца маленькой Маргариты Мольднер, владелец гостиницы, - славный парень. Однажды он оказался рядом со мной в то время, как я лупил одного мальчишку, очень дерзкого, хотя он и на два года моложе меня. Этот разбойник оскорбил Маргариту: он утверждал, что она обмочила ему штаны. Это была, конечно, клевета, в чем мы тут же, на месте, убедились. Во всяком случае, я его отлупил, а владелец отеля изрек: "Ты хороший парень". Я ответил: "Маргариту в обиду я не дам, оскорблять ее не позволю". И он мне опять говорит: "Это достойно с твоей стороны, ты настоящий рыцарь. А кроме того, ты ведь еще сын бакалейщика Фрея, не так ли?" Я подтвердил, что купец Фрей мой отец, и услышал: "Наверное, с твоим отцом можно иметь коммерческие дела - спроси-ка его, сколько стоит мешок сахару". И хотя мне было известно от отца, что мешок стоит тридцать четыре марки, я сказал: "Тридцать шесть марок". "Отлично! - выкрикнул владелец гостиницы. - Тогда мне три мешка".

Ну а Маргарита все-таки каналья. Она пронюхала, что я добыл таким образом шесть марок, потом еще шесть и, наконец, еще восемь. Теперь она собирается донести на меня и только не знает кому - своему дяде или моему отцу. И в это время один мой приятель, Альфонс, подбросил мне хороший совет: я должен сделать с Маргаритой то, что он сделал с невестой своего брата. И это, в общем-то, неплохо. "Слушай, - сказал я Маргарите, - не выдавай меня: я же добыл эти деньги, чтобы сделать тебе подарок". "Правда?" - спрашивает она. "Честное слово", - отвечаю я и трижды сплевываю. "И что же ты собираешься мне подарить?" - интересуется Маргарита. "Ну, что-нибудь особенно красивое, - говорю я. - То, что есть только у очень изящных женщин. Но для этого ты мне должна кое-что показать..." Мы отправляемся в лес, за кирпичный заводик, - и там она показывает мне многое. Ей это даже самой интересно. Вот она, оказывается, какая! Меня все это тоже ужасно интересует - только я не показываю вида. Ведь, в конце концов, она все же каналья, она же хотела посадить меня в лужу, продать. И поэтому я говорю ей: "Если ты еще когда-либо захочешь мне навредить, я расскажу всем, что ты вытворяешь в лесу с парнями. И тогда увидишь, что тебе будет".

"Олух царя небесного, - обратился ко мне отец, узнав обо всем этом, - горе души моей! Ну как ты мог сотворить такое?! Или ты полный идиот? Или ты забыл, что я произвел тебя на свет, - за что же ты хочешь обрушить на меня несчастья? Эта малышка-то ведь дочь фабриканта, племянница владельца гостиницы - с такими не ссорятся, с такими стараются дружить!"

"В 1918 году я окончил обучение в школе, получил начальное образование. Потом поступил в гимназию и в 1923 году покинул ее по чисто экономическим причинам, не получив аттестата зрелости. После ряда тяжелых лет, когда мне довелось трудиться на ответственных постах в промышленности, я принял решение стать солдатом. В 1925 году я вступил в тогдашний рейхсвер, желая сделать офицерскую карьеру".

"Отечеству необходимы пушки, - сказал учитель. - Собирайте металл".

Собираем. В своем классе я ведаю сбором металлолома. Причем успешно. В конце концов меня назначают руководителем этой операции в общешкольном масштабе. Предпочтение отдается меди и свинцу. Порой на алтарь отечества жертвуется даже золото. Правда, не всегда это бывает добровольно. Но ведь мы действуем на благо родины, во имя повышения авторитета сограждан. И даже после окончания войны у нас еще оставались запасы собранного металла. Но теперь у нас иные задачи - скрыть их от разных разнюхивающих комиссий. В этом деле горячее участие принимает и отец, правда, отнюдь не из альтруистических соображений - что приводит к конфликтам.

"Я же дам тебе эти деньги для продолжения образования, - говорит отец. - И это тоже означает действовать в интересах Германии".

И я понимаю, что он прав. Любимая родина по ночам кишит спекулянтами, мошенниками, мародерами. И все это должно означать сохранение истинных ценностей.

Смутное, мучительное время! Отечество, как говорится, повержено в прах, но не раздавлено и не уничтожено; оно лишь обескровлено. Все чиновники пресмыкаются. Все блюдолизы хотят протягивать ножки по новой одежке. Мать считают сторонницей попов, отца окрестили холопом капиталистов - и это при его-то неудачных попытках обогатиться. Ему приходится продавать сахар по мешку в компании с братом фабриканта Мольднера, владельцем гостиницы, приверженцем кайзера. Короче говоря, дела идут из рук вон плохо. Даже на наши драгоценные металлы почти нет спроса. Да и запасы их тают с невероятной быстротой. "Бедная Германия!" - это единственное, что можно сказать.

Но в утешение остаются немецкие женщины. Например, Эдельтраут. Эдельтраут Дегенхарт - офицерская вдова. Ее супруг был лейтенант от кавалерии. Позже он командовал какой-то интендантской частью, занимавшейся доставкой металлолома. Он не захотел - так говорят - разрешить мятежникам сорвать с его плеч погоны. Лучше принять смерть! Ну и принял соответственно. Защищая свою честь, как утверждает его вдова. "Он скончался от алкогольного отравления", - свидетельствуют сукины дети, духовные мародеры-люмпены в привычном для них всепринижающем, всепоганящем духе. Впрочем, даже если они отчасти и правы, даже если лейтенант сам вылакал доверенные ему бутылки с вином, вместо того чтобы отдать их в грязные лапы врагов отечества, то он конечно же выполнял до конца свой долг. Его молоденькая вдовушка живет в нашем доме, носит благородный траур и - настоятельно нуждается в утешении. По счастливому стечению обстоятельств у меня находится время на это: со школой я уже разделался, а подходящую для себя профессию еще не нашел.

"Эта мадам Дегенхарт вызывает у меня интерес", - признается мне один человек.

В данной ситуации я проявляю крайнюю осторожность и сдержанность. Этого человека зовут Корнгиблер. Я засек его, когда он крался за фрау Дегенхарт, как я подозреваю, с совершенно недвусмысленными намерениями.

"Эта фрау Дегенхарт, - говорю я, - настоящая дама". "Тем лучше, - говорит Корнгиблер, - мне очень желательно с ней познакомиться". "Как прикажешь это понимать?" - спрашиваю я.

Ну да, мне только-только стукнуло двадцать - он же по меньшей мере на двадцать лет старше меня. Но я же знаю, как это делается; я уже переспал с дочкой фабриканта, устраивал свидания уважаемому владельцу гостиницы и, несмотря на молодость, руководил акциями по сбору металлолома. И еще: мне доверилась офицерская вдова. И уж сам бог велел поставить вопрос: а кто, собственно, такой этот Корнгиблер и чего, собственно, он хочет?

"Я представляю крупную, уважаемую, не имеющую конкуренции фирму, - говорит он. - "Суперсиль", стиральный порошок для всех домохозяек, мы продаем его вагонами. И вы не останетесь в убытке - можете вы поспособствовать мне в знакомстве с этой дамой?"

"Ну, если вы имеете серьезные намерения и если ваши помыслы чисты - отчего же нет, зачем же я буду тянуть?" - отвечаю я.

Они женятся: офицерская вдова Эдельтраут Дегенхарт и генеральный представитель фирмы Корнгиблер. Я - шафер. Вся затея прокручивается с огромной помпой. Правда, такое настроение создается не в церкви, а потом, за завтраком с шампанским, а также с фортепьяно и скрипками, которые наигрывают фрагменты из "Тангейзера". Корнгиблер растроган до глубины души. После торжественно пьяной ночи он признается мне:

"Сначала мне совсем и не хотелось... с ней, понимаешь. Я сначала хотел чуть-чуть, просто... ну, об этом не будем. Ну вот, и когда все случилось, ну, со всеми последствиями... Эх, хорошо, если будет девочка. Это я могу себе позволить - дело верное, этот "Суперсиль". Честное слово, могу собою гордиться. Премного тебе благодарен, Арчи! Эту женщину можно представить в обществе. А ведь таким путем расширяется и оборот в делах. Нужды, правда, особой сейчас в этом нет, но и повредить не может - все на пользу. И тебя возьмем в дело. Не жеманничай - тебя можно использовать в нашем гешефте. Не так ли, моя прелесть?.." Его прелесть кивает в знак согласия.

И вот я организую - вагон за вагоном, грузовик за грузовиком. Я - правая рука генерального представителя фирмы по "Суперсилю" в округе Хемниц. Работка не бей лежачего, времени отнимает немного, особенно для такого врожденного организатора, как я. Поэтому у меня широчайшие возможности для изучения - прежде всего, конечно, для изучения жизни. Я оказываюсь достойным дружбы и доверия этого Корнгиблера еще в том отношении, что я самым безотказным образом посвящаю себя его супруге. Это, однако, вызывает негативную реакцию с его стороны.

"Арчибальд, - говорит мне этот Корнгиблер, - ты проник в спальню моей жены!" "Ну и что, - отвечаю я, - я искал тебя". "Но меня же не было дома, причем долгое время". "Точно, - отвечаю я ему, - я, собственно, тебя и дожидался там".

Это абсолютная правда - но мне тем не менее не верят. Происшедшее комментирует мой друг Альфонс: "Ты очень щепетилен в смысле чести, это скорее недостаток натуры. Тебе совершенно необязательно сообщать этому Корнгиблеру правду - такие люди ее не переносят. Они хотят быть обманутыми втихую, быть в неведении. И поэтому ты должен был бы сказать ему: "Твоя жена так создана - она соблазнит любого". И результат? Он ее выгнал бы к чертовой матери, а ты остался бы правой рукой генерального представителя".

Но ведь выше головы не прыгнешь: честь и справедливость для меня превыше всего. Ни словечка протеста, возмущения или стыда за него, когда он так выворотил передо мной свою мелкую душонку, этот Корнгиблер. Он отказывает мне в дружбе. Больше того: он выбрасывает меня из дела. Но и это еще не все: его жажда мести порождает черные, коварные замыслы - он утверждает, будто бы я - я! - утаил и присвоил его деньги, прикарманил-де кое-что. Вот такими, слепыми и отвратительными, делает этих людей жажда наживы.

Однако моя торговая карьера лопнула. Тощее отцовское состояние сожрала инфляция. Меня тошнит от возни этих мышей, заботящихся лишь об одном: бесстыдно обогатиться в трудный для Германии час. Все мое существо жаждет свежей атмосферы, и я вступаю в рейхсвер. Мой дорогой друг Альфонс уже в его рядах.

"В 1925 году я получаю привилегию быть принятым в рейхсвер, несмотря на мой не так уж сильно продвинувшийся вперед возраст и благодаря, главным образом, поручительству солидных людей. Карьеру кадрового солдата я заканчиваю обычным образом - повышением в чине, закономерным и внеочередным. С началом новых времен совершалось систематическое расширение рядов рейхсвера, превратившегося в конце концов в вермахт. В 1934 году мне оказали честь, разрешив в будущем служить своему отечеству в качестве офицера".

Какое же замечательное и, пожалуй, даже знаменательное это фото 1925 года, на котором я и мои друзья изображены в скромной серой военной форме! На этой фотографии виден и дрезденский Цвингер, его основной купол. А перед ним - мы, 6-е отделение, сгрудившееся вокруг нашего унтер-офицера, которого, как сейчас помню, звали Швайнитцер [нечто вроде - свинтус]. И еще, что чрезвычайно примечательно на фотографии: Швайнитцер улыбается, чего с ним никогда не бывало в казарме. И он - прошу особого внимания - улыбается именно мне. Ну конечно же. И если я не отважусь сказать, что был отличным солдатом, то уж и неважным я, во всяком случае, не был. Еще в самом начале, во время сбора новобранцев на учебном пункте, я был назначен старшим по казарме. И уже на втором году службы стал лучшим стрелком нашей роты. В том же году я удостоился чести стать помощником инструктора. Промчался год - и я уже командир отделения и даже руководитель ротного хора, хотя никогда не замечал за собой особых музыкальных способностей. Короче говоря, я был образцом во время всей службы. Наилучшая сноровка в строевой подготовке, высший темп в маршевых бросках, лучшие результаты в призовой стрельбе. К тому же отличный пловец, быстрый бегун, хороший велосипедист. Не раз хвалили меня и за превосходное знание уставов. И все же я был всего лишь один из обычных солдат.

Веселые часы, наполненные чувством сердечного товарищества, в погребке "Кайзерсруе". Он был назван так, потому что хозяина звали Кайзер и он сдавал комнатки. Главное увеселение - танцы каждую субботу. Здесь - только мы, унтер-офицеры, за нашим столиком для завсегдатаев. Там до самой полуночи мы проводили время в тесном кружке - только мы, мужчины, распивая пиво, беседуя, разглядывая девиц. Зубоскальство, тосты, в основном из моих уст, соответствующие застольному обычаю, первый пункт которого гласил: досуг есть досуг и товарищество существует вечно, во всяком случае до полуночи, до того, пока дело не дойдет до девочек. Вот так-то и развлекались мы тогда. Попозже - самое главное: кто с какой девочкой проводит время после полуночи. Этим определялась очередь на первые танцы. Особенно примечательно: унтер-офицеры, унтер-фельдфебели, фельдфебели, обер-фельдфебели, штабс-фельдфебели - никто в эти вечера не хотел и слышать о каких-либо привилегиях по чину, всех объединяли тесные узы товарищества, дружбы.

Лейтенант Пекельман, превосходный офицер, образцовый и любимый подчиненными командир, вызвал меня к себе. В общем-то тут ничего особенного: он - начальник новобранцев, я, как фельдфебель и командир взвода, - его правая рука. Но этот вызов был поздним, около двух часов ночи. Я появляюсь у него на квартире, в ротном здании, второй этаж, вход с лестничной площадки. Он валяется в постели, рядом с ним лежит девица, на полу перед кроватью разбросана одежда, тут же пара бутылок из-под вина.

"Мой дорогой Фрей, - говорит лейтенант. - Вам можно доверять, не так ли?"

Я заверяю, что именно так и есть. Затем мы для начала выпиваем. Добрый Пекельман уже выдохся, но девица, бойкая продавщица грампластинок, еще довольно бодра.

"Фрей, - обращается лейтенант ко мне, - выведи девочку из казармы, но так, чтобы никто не заметил".

Затем он поворачивается на бок и мгновенно засыпает. Я же выполняю его пожелание и час спустя выпроваживаю девицу за пределы казармы, никем не замеченную. Ибо Альфонс, мой приятель, случайно оказывается дежурным именно в эту ночь.

"Мой дорогой Фрей, - говорит мне пару дней спустя лейтенант Пекельман, - вы не только надежны, но и благородны и обладаете тактом. Известная вам малышка очень похвально отзывается о ваших действиях в ту ночь. Скромность, кажется, у вас в крови. Я наблюдаю за вами уже длительное время, мой дорогой Фрей. Ваши солдатские качества превосходны. Таковы, очевидно, и ваши человеческие. К тому же, мне думается, у вас есть задатки к общественной активности. Короче: я полагаю, что вам положено стать офицером. Посмотрим, как это осуществить.

"И вот, уже в 1935 году, последовало мое производство в лейтенанты - после окончания с отличными показателями учебных курсов. А в 1938 году я был произведен в обер-лейтенанты, с чем было связано назначение на должность адъютанта командира учебного батальона в Лейпциге. В начале войны мне выпало счастье в качестве командира роты участвовать в походе на Польшу, где я сумел заработать Железные кресты I и II степени.

На рождество того же года я обручился с фрау Фелицитой Бендлер-Требиц. После похода на Францию, в котором я был награжден рыцарским крестом, я женился на упомянутой даме и, отслужив в тылу, был назначен в 1943 году начальником курса 5-й военной школы".

Благороднейшая гармония компании в казино. Начальник военной школы - офицер добрых старых традиций, холостяк к тому же, похоже, обладающий утонченным вкусом к изящным женщинам и ярко выраженным стремлением к изысканному общению. Никогда не забыть мне первого летнего праздника в казино, включая террасу и сад: светлая лунная ночь, мягкая свежесть воздуха, чарующие звуки оркестра из самых лучших исполнителей музыкальной команды, который за живой изгородью из тиса играет Моцарта, Легара. Новенькая форма офицеров, стильные вечерние платья женщин, шипучее шампанское, журчащий фонтан и среди всего этого - господин Бендлер-Требиц, хозяин дворянского поместья Гросс-унд Кляйн-Марчинг, обер-лейтенант резерва, служащий в нашем полку. Приятный человек, но, разумеется, ему трудно сравниться со своей супругой по имени Фелицита, которая умеет сочетать величие и достоинство с шармом и сердечностью. И командир, этот закоренелый холостяк, восторженно восклицает: "О, что за баба!"

Суровая, долгая армейская служба - а все же она постоянно приносит радости. Тяжелый труд, однообразные недели - и вместе с тем веселые праздники. И все время это волшебство организации, эта страстная окрыленность души, это чистое стремление к точности. Где-то далеко остался торгашеский дух, с которым мы когда-то сталкивались в прошлом, во времена юношеского периода бури и натиска, почти совсем забыты маленькие заблуждения и ошибки, которые имели место в нездоровой атмосфере обреченной с самого начала на гибель республики. Теперь все абсолютно четко: воспитательная муштра, перспективная учеба, широкое сознание ответственности, одним словом - осознанный германский дух. И в редкие свободные часы - постоянно возникающий незабываемый образ - Фелицита!

Дружба с Бендлер-Требицем на следующих учениях резервистов. Он отнюдь не выдающийся, но приятный человек. Не то что называется стопроцентный солдат, - но тем не менее действительно хороший парень. Получаю первое приглашение в поместье Гросс-унд Кляйн-Марчинг. Внушительное поместье. Впечатление, которое произвела на меня фрау Фелицита, растет. Безмолвные мгновения с выразительными взглядами. Никаких признаний, даже ни одного словесного намека - но безмолвное проявление простой, скромной, преданной дружбы. И наконец, незабываемое 27 мая 1939 года, конец трехдневных весенних учений, невероятный подъем настроения, вечеринка друзей-офицеров, продолжавшаяся ночь напролет. А ранним утром - скачки, беззаботная спортивная затея офицерской молодежи. Обер-лейтенант резерва Бендлер-Требиц конечно же среди них. И в 5 часов 48 минут утра он падает с коня. Сначала это вызывает смех. Затем - молчание: падение имеет смертельный исход. Камерада Бендлер-Требица больше нет.

"Оповестите его вдову", - приказал мне командир части.

А затем, вскоре после этого случая, как счастливая неожиданность, - война! Борьба, борьба - и ничего, кроме борьбы. За фюрера, за народ, за рейх. И - за Фелициту: в глубине души я не могу утаить это от себя.

Все же я отправляю только пару коротких писем с полевой почтой: "Идем от победы к победе... я в числе передовых, заслужил Железный крест II степени, рвемся неудержимо вперед... я опять отличился, заслужил Железный крест I степени... никто не может оспаривать наши победы... разрешаю себе нижайше кланяться".

Первое военное рождество 1939 года провожу в поместье фрау Бендлер-Требиц. Необычайно торжественно, со службой в сельской церкви, с подарками слугам, праздничной трапезой в изысканном тесном кругу. Подается индюшка с бургундским. А потом - шампанское, и мы - вдвоем, наедине. Шелест шелка, потрескивающий камин. Отблески огня падают на мои ордена, на прелестное, порозовевшее личико Фелициты. Руки наши встретились - с легкой нежностью и вместе с тем напряженно-требовательно. А там, за стенами дома, в силезской зимней ночи, поют: "Один лишь конь скакал..."

Наутро мы считаем себя помолвленными.

Победный поход на Францию! Я уже слыву специалистом по захвату плацдармов. Я со своими солдатами не отступаю никогда, даже в том случае, когда против нас бросают озверевшие части из цветных. Мы охвачены пламенным боевым духом. В этом могут убедиться: идущие на нас танки противника уничтожены. Победу слегка омрачает ожесточенный спор с подразделением зенитчиков, которые утверждают, что это они подбили танки.

А затем - рыцарский крест! Откровенное ликование в мой адрес, зависть, конечно, не без этого. Неудержимо вперед, вперед - до момента, пока Франция не повержена. Полностью деморализованные части противника - включая и те, что противостоят моим. А потом идут недели, слившиеся в сплошной праздник победы. Взят Париж! Но я сдерживаю свой темперамент, участвую в увеселениях лишь с познавательной целью. Ибо передо мной одна-единственная цель - Фелицита! Поместье Фелициты Бендлер-Требиц Гросс-унд Кляйн-Марчинг, 800 гектаров с благороднейшим племенным скотом, и я добиваюсь руки Фелициты.

13. Выдвигается требование

- Обер-лейтенанта Крафта попросите ко мне, - говорит генерал. Он сказал это Сибилле Бахнер. Официальное служебное время согласно распорядку закончилось. Здание штаба постепенно пустеет. Сибилла Бахнер звонит в канцелярию 6-го потока и сообщает дежурному писарю: "Господина обер-лейтенанта Крафта просят явиться к господину генералу". Писарь извещает об этом унтер-офицера канцелярии, а тот - дежурного фенриха. Меж тем желание генерала трансформируется в приказ, гласящий: "Обер-лейтенанту Крафту немедленно явиться к генералу".

Дежурный фенрих разыскивает обер-лейтенанта Крафта и объявляет:

- Господин обер-лейтенант! К генералу. Срочно.

Это звучит не особенно приятно. Но приятные звуки вообще не раздаются с генеральской стороны. Крафт согласно кивает, как будто бы для него явиться к генералу во внеслужебное время самое что ни на есть обычное дело на свете.

- Вы сказали - срочно? - переспрашивает Крафт.

- Так точно, - отвечает дежурный фенрих. - Срочно. Спешно и важно - так передал унтер-офицер канцелярии.

- Но штаны-то я, по крайней мере, могу натянуть? Или?.. - Крафт стремится ничему не удивляться и не позволяет никому выводить себя из равновесия. Ему, как он полагает, терять нечего, тем более что в данный момент он не узрел ничего особенного. - Хорошо, - говорит обер-лейтенант, - сейчас прибуду, ну, что-нибудь в течение четверти часа.

Фенрих расценивает это заявление как хвастовство. Он-то знает, что генерала нельзя заставлять ждать даже лишней секунды. А впрочем, какое ему дело - он выполнил, что велели.

Обер-лейтенант Крафт не спеша одевается. Потом звонит Эльфриде Радемахер.

- Я немного задержусь, - сообщает он ей.

- Что-нибудь важное, Карл?

- Да думаю - ничего. Какой-нибудь нагоняй или разнос. Я должен явиться к генералу.

- Может, это интриги капитана Катера?

- Вряд ли, - мягко отвечает Крафт. - Скорее, здесь дело не в закулисной интриге, а что-то из служебных вопросов. Но главное - что ты меня подождешь.

- И с нетерпением, - заверяет Эльфрида.

- Фрейлейн Бахнер, я прибыл по вызову генерала.

Сибилла дружески смотрит на обер-лейтенанта Крафта. Это уже прогресс, хотя до ее доверительной улыбки, очевидно, еще далековато. Сибилла Бахнер испытующе глядит на него, потом говорит:

- Я не думаю, что речь о докладе, господин обер-лейтенант. Господин генерал не приказывал вызывать вас, а, скорее, высказал желание побеседовать с вами. Поэтому портупею, перчатки и фуражку вы можете оставить здесь, у меня в приемной.

- Вы не ошибаетесь, фрейлейн Бахнер? - спрашивает Крафт.

Сибилла, улыбаясь, отрицательно качает головой. Затем смотрит на часы:

- Еще три минуты терпения: генерал как раз заканчивает один документ.

- А откуда вы знаете, когда он с ним закончит?

- Генерал имеет обыкновение заранее устанавливать определенное количество времени на каждый документ и предупреждает об этом или адъютанта, или меня. Разумеется, лишь в том случае, если нам следует об этом знать.

Крафт снимает с себя лишние для этой встречи доспехи. При этом он спрашивает Сибиллу:

- Ваша работа удовлетворяет вас?

Сибилла с удивлением воззрилась на него.

- Удовлетворяет? - отрешенно спрашивает она, растягивая слова. - Что вы хотите этим сказать?

- Ничего особенного, - спешит заверить Крафт. - Это был, собственно, риторический вопрос.

- Мне так не кажется, - говорит Сибилла и с недоверием взглядывает на обер-лейтенанта. А потом спрашивает: - Вы хоть знаете, для чего вас сюда пригласили?

- Не совсем, - отвечает обер-лейтенант. - Но полагаю, за какой-нибудь проступок: грешков у меня немало.

- Ну, у других их тоже хватает, - говорит Сибилла, - просто вам о них неизвестно.

- Это точно, - поддакивает Крафт.

- Сегодня утром, - говорит ему Сибилла Бахнер, - к генералу приходили господа Фрей и Ратсхельм.

- Благодарю, - говорит Крафт. - Чем могу отплатить вам за доброе отношение?

- Просто тем, что сразу же забудете о том, что я только что вам сообщила.

- Уже забыто, фрейлейн Бахнер. А более я ничего не могу сделать для вас?

- Нет.

Ее дни проходили, одинаково запрограммированные. День за днем, как близнецы: 6:30 - подъем, 7:30 - завтрак. Служба с 8:00 до 18:00. Затем в 18:30 - ужин. После - обычная сверхурочная работа или то, что здесь называют досугом: починка нижнего белья, стирка чулок, порой письма к родителям, иногда чтение книги, концерт по радио или выход в кино, туда, вниз, где лежит маленький городок, - обычно в одиночку или же с женой адъютанта.

- Если я вам когда-либо понадоблюсь - я всегда в вашем распоряжении, - сказал ей обер-лейтенант Крафт.

- Спасибо, - ответила Сибилла, - но мне никто не нужен.

- Ну что вы - все же люди, и вы тоже, мало ли что...

- Господин обер-лейтенант, прошу, господин генерал ждет вас.

- Господин обер-лейтенант Крафт, к каким выводам вы пришли после изучения материалов военного трибунала по делу лейтенанта Баркова? - спросил генерал.

Крафт насторожился. К вопросу он не был готов. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы настроиться на неожиданный поворот. Он мгновенно выбросил из головы аргументы к ожидавшемуся им разговору на тему о "приличиях", в частности о случае "монокль и женские груди". При этом Крафт не заметил, что генерал ведет себя не совсем обычно: он не сидел в своей привычной позе, с негнущейся спиной, а чуть развернул свой стул и положил ногу на ногу.

- Подразделение, - начал докладывать Крафт, - в решающий момент было разделено на две группы. Значительно большая, в количестве тридцати двух человек, оказалась уже в укрытии. Остальные восемь помогали лейтенанту Баркову в последних приготовлениях к взрыву. Так обычно и делается, ибо ведь происходит не один взрыв, а несколько. В начальных приготовлениях - как то: связывание пакетов со взрывчаткой, отмеривание запального шнура, вставка запалов - участвовало все подразделение. На заключительном же этапе подготовки - при закладке взрывчатки, соединении контактов запалов и бикфордова шнура, очищении места для закладывания взрывчатки - в этих работах из соображений безопасности принимала участие лишь небольшая группа.

- До этого момента все, как положено.

- Так точно, господин генерал, - до этого момента. Но затем, когда вся подготовка к взрыву была закончена, произошло следующее: в той большой группе, которая находилась в укрытии, один из фенрихов вывихнул ногу. Лейтенант Барков немедленно подошел туда и выяснил, что ничего страшного. Он вернулся к месту взрыва. Как обычно, положил кончик бикфордова шнура на головку спички и чиркнул по коробку. Бывшие с ним восемь человек бросились в укрытие. Лейтенант же Барков, полагаясь на установленное время горения шнура, поднялся медленно. И так же медленно стал удаляться от места, где была заложена взрывчатка. Он не успел отойти, как неожиданно раздался взрыв.

Генерал откинулся на стуле. Казалось, он даже закрыл глаза. И Крафту тоже померещилось в этот момент то, что мысленно видел генерал: восемь бегущих в укрытие фенрихов, на фоне чистого синего неба - их развевающиеся плащи, быстро мелькающие руки и ноги и серые напряженные лица в блеклом свете дня. И - лейтенант, выпрямившийся во весь рост, четкий, узкий его силуэт, намеренно спокойные, размеренные движения, скупая усмешка, посланная вслед бегущим в укрытие. И тут же - грохот взрыва, всплеск яркого, режущего света; все это обрушивается на лейтенанта с уничтожающей силой, рвет на части его тело, и он падает лицом вниз. Потом все заволакивается тучей дыма. И - полная тишина.

- Кто были эти восемь фенрихов? - тихо спрашивает генерал.

- Крамер, Вебер, Андреас, Бемке, Бергер, Хохбауэр, Меслер и Редниц, господин генерал.

- А тот, что вывихнул ногу, - это кто?

- Фенрих Амфортас, господин генерал. Этот вывих оказался, как выяснилось потом, ушибом.

- Имеется ли на этот счет медицинское заключение?

- Нет, господин генерал. Фенрих Амфортас не ходил к врачу. Нога у него болела, но эпизодически, и, по его словам, он не считал, что нужно идти с этой мелочью к врачу. Теперь уж, разумеется, поздно проводить медэкспертизу - но ведь многие его сослуживцы видели синяки у него на ноге.

- Это все, что вам удалось выяснить, господин обер-лейтенант?

- В настоящий момент - все, господин генерал. Во всяком случае все, что удалось извлечь конкретно из сорокастраничного акта.

- Что вы еще предприняли?

- Пока ничего, господин генерал, точнее - ничего существенного.

Глаза генерала приобрели холодное выражение.

- Что вы думаете делать дальше, господин обер-лейтенант Крафт?

- Я думаю прощупать фенрихов моего подразделения. Полагаю, что это явится основой для последующего расследования. На это необходимо, естественно, какое-то время...

- А вот его-то у вас и нет! - бросил генерал.

Обер-лейтенант Крафт промолчал. Генерал принял свою обычную позу: опустил ноги на пол и выпрямился.

- Времени у вас очень мало, господин обер-лейтенант Крафт, или остается слишком мало, если вы будете и дальше действовать так же медленно. Начальник вашего курса и начальник учебного потока отнюдь не в восторге от результатов вашей деятельности.

Обер-лейтенант Крафт предпочел отмолчаться еще раз. Он хотел было ответить, что он тоже не в восторге от позиции своего начальства, но решил, что нет смысла возражать. Генерал сказал:

- В ближайшие дни, возможно завтра, к нам прибудет гость, к которому будете приставлены именно вы, - фрау Барков, мать погибшего лейтенанта. Я даю вам это поручение из двух соображений. Во-первых, вы приняли должность лейтенанта Баркова. Значит, вы лучше, чем кто-либо иной, сможете рассказать этой женщине, как любили здесь ее сына и как он служил. Во-вторых, вы, по-моему, и с точки зрения личных качеств наиболее подходящий человек для этой миссии.

- Что я должен сообщить фрау Барков, господин генерал?

- Официальную версию.

Крафт понял, что аудиенция окончена. Он поднялся, и генерал кивнул. Крафт подошел к дверям, хотел отдать честь, и в тот же миг генерал поднял руку.

- Крафт, - сказал он почти доверительно, и это обращение далось ему, видимо, нелегко, - надеюсь, что я могу положиться на вас. Это отнюдь не означает, что я готов каждый раз прикрывать вас, когда вы совершаете необдуманные выходки. И только в одном определенном моменте - вы знаете, что я имею в виду, - можете рассчитывать на всяческую поддержку с моей стороны. Я хочу, чтобы убийство лейтенанта Баркова не осталось безнаказанным. Для этого вы мне и нужны. Поэтому я ожидаю, что вы не совершите ни одного необдуманного шага. Не разочаруйте меня, Крафт.

Обер-лейтенант молча отдал честь.

- Господин обер-лейтенант Крафт, - закончил аудиенцию генерал, - не забудьте, пожалуйста, следующее: вы получили четкое задание, а времени у вас в обрез. И паллиативного решения у вас нет.

- Есть у вас под рукой коньяк, фрейлейн Бахнер? - обратился обер-лейтенант Крафт к Сибилле. Она внимательно взглянула на него. - Или что угодно другое, что можно выпить, по мне - хоть спирт.

Он ожидал услышать решительное "нет". Но она вдруг сказала:

- Если только это, то я вам помогу. Думаю, что могу в данном случае взять на себя такую ответственность.

Не долго думая, она достала из письменного стола генеральского адъютанта бутылку и стакан.

- Скажите мне, дорогая, - спросил слегка удивленный Крафт, прислонившись спиной к шкафу, - как реагирует генерал на невыполнение его пожеланий или приказов?

- Трудно сказать, господин обер-лейтенант, - ответила Сибилла. - Дело в том, что такого на моей памяти не было.

Она налила стакан до краев, протянула его Крафту и испытующе-дружелюбно взглянула на него.

Обер-лейтенант одним махом опрокинул стакан. Блаженное тепло разлилось по телу. Но ожидаемого облегчения он не ощутил.

- Какую, собственно, роль играю я здесь? - раздраженно спросил Крафт. - Что я - ловец душ с завязанными глазами и автоматом в руках? Или, может, Дед Мороз, развешивающий гранаты на рождественской елке? За кого принимаете меня вы, скажем?

- За мужчину, достаточно умного, который сознает, что генерал никогда не отдаст приказа, за который он не нес бы ответственности.

Губы Сибиллы Бахнер чуть тронула улыбка. Крафт подумал: она так же скупа в выражениях чувств, как и ее генерал, - что ж, такое общение, разумеется, накладывает отпечаток на нее. И тем не менее она улыбнулась. Конечно, в этой комнате она пережила все мыслимые реакции офицеров, выходивших из себя под воздействием слов генерала: гордые, глупые, подхалимы, самоуверенные, балбесы, равнодушные, интриганы - все они могли сказать здесь только одно: "Яволь". И Сибилла улыбалась, глядя на них.

- Мне кажется, вы должны немного более уделять генералу внимания, фрейлейн Бахнер, в чисто человеческом плане, - сказал Крафт без всякой задней мысли. Он был возбужден, ему нужен был кто-то, на кого он мог бы выплеснуть хоть часть бушевавшего в душе раздражения. - Вы бы попробовали немного рассеять его: кажется, сейчас это ему очень нужно.

- Это пошло, - сказала Сибилла Бахнер.

- А, бросьте, - не сдерживаясь, ляпнул Крафт, - я уже однажды говорил вам, стоит ли играть роль синего чулка. Вы же сотворены не из запчастей пишущей машинки. Вы - женщина! Почему же вы не ведете себя соответственно? Это было бы благо для нас, да и для генерала.

- Может быть, вы при случае скажете ему об этом сами? - с удивительным самообладанием парировала Сибилла Бахнер. Она даже как будто побледнела, и ее ладони сжались в маленькие кулачки. И хотя Крафт почувствовал, что он нажил себе очередного врага, ее трезвое замечание вернуло ему равновесие.

- Вы абсолютно правы, фрейлейн Бахнер, - заметил он, - я тоже трусливый пес. Тут я распинаюсь, а так вести себя надо бы там, в его кабинете.

- Это уже более разумные речи.

- От меня слишком многого хотят, - продолжал Крафт. - Но я ведь тоже мелкая сошка. И что хуже всего - я сознаю это. Вы, очевидно, думаете, что я завидую другим, что они, утешенные и со спокойной совестью, могут спать, если благословение божье - или генеральское - нисходит на них. Но в наше время надо быть ребенком, чтобы беззаботно смеяться, заглянув в хлев.

- Я лучше дам вам еще коньяку, - сказала Сибилла Бахнер. Теперь она опять улыбалась, и улыбка ее не была ироничной; эта улыбка обещала в перспективе симпатию.

- А вы совсем не так уж злы, - сказал Крафт, - хотя, наверное, и не знаете об этом.

- Вот теперь знаю, - живо ответила она.

- Ну и прекрасно, и не забывайте об этом впредь.

- Загляните при случае и убедитесь сами...

В нижнем коридоре здания штаба было тихо и пусто, как в заводском цеху ночью. Горела лишь одна синяя лампа. Ее свет с трудом достигал пустых стен и темных дверей. Административно-хозяйственный отдел, располагавшийся здесь, внизу, был безлюден. Лишь через замочную скважину двери библиотеки просачивался луч света. Там Крафта ждала Эльфрида Радемахер.

- Прости, - сказал он ей, - но я раньше не смог.

- Ты пришел, - кивнула она, - и это главное.

Эльфрида никогда не сетовала, ни о чем не спрашивала, не выражала никаких настроений, не впадала в экстравагантность, в истерию, не знала меланхолии. Она была счастливой находкой для него.

- Время довольно позднее, - заметил Крафт.

Он осмотрел помещение библиотеки испытующим взглядом. Проверил светомаскировку, запер двери и прикрыл замочную скважину своей фуражкой. Потом стянул с себя китель и завесил им настольную лампу. Наконец, сдвинул вместе ящики, служившие стульями, бросил на них циновки и подстилки для пишущих машинок, соорудив нечто вроде ложа. Эльфрида протянула ему принесенный ею плед, и он принялся расстилать его.

- Посмотреть на тебя сейчас, так можно подумать, что тебе приходится заниматься такими делами каждый день.

- Не думай так, - сказал он, понизив голос, - помоги лучше растянуть плед.

Она опустилась рядом с ним на колени.

- Разговаривать будем лишь шепотом? - спросила она.

- Можешь, конечно, и кричать, если тебе нужны зрители.

Эльфрида поняла, что в этой ситуации требуется осторожность. Она вздохнула:

- Теперь я, по крайней мере, ощущаю серьезные преимущества супружества.

Это замечание внесло в душу Крафта неприятное ощущение. Когда речь заходила о женитьбе, он чувствовал себя неуютно. Желая переменить пластинку, он сказал:

- Это ты здорово придумала - использовать библиотеку не по ее прямому назначению.

- А, - усмехнулась она, - до меня это придумали уже многие. Ведающий ею унтер-офицер имеет обыкновение сдавать ее за сигареты всем по очереди.

- Тихо, - прервал он ее и схватил за руку. Они прислушались. Но никаких звуков не было слышно - только их дыхание.

- Ты сегодня слишком осторожен, Карл, - заметила Эльфрида.

- Просто мне не хотелось бы потерять тебя.

- Этого не случится, если у тебя не появится такого желания. А потом - библиотека совсем не единственное место, где мы можем встречаться. Одна моя знакомая из швейной мастерской, замужняя, живет там, внизу, в городе, правда в одной маленькой комнате, с мужем, конечно. Но он железнодорожник и часто бывает в отлучке. А моя подруга любит ходить в кино. Если мы будем покупать ей билеты да еще подбросим курева и что-либо выпить, она иногда будет уступать нам свою комнату на пару часов.

- Идея неплохая, - согласился Крафт. - Ведь тут, в казарме, мне не совсем удобно, да и небезопасно. Положение у меня на службе сейчас довольно шаткое. И если, вдобавок ко всему, меня застукают в сей пикантной ситуации, мне несдобровать.

- Иди ко мне, - смеясь, позвала Эльфрида. - Давай найдем друг друга, пока нас не сцапали другие.

Она откинулась на ложе и потянула его к себе. Крафт ощутил аромат ее кожи, и его руки заскользили по ее телу. Несмотря на то, что он знал ее всю, до кончиков ногтей, - каждый раз ему казалось, что он встречается с ней впервые. И в самый страстный миг кто-то постучал в дверь. Любовники испуганно оторвались друг от друга. Им понадобились считанные секунды, чтобы вернуться в суровую действительность. Крафт знаком приказал Эльфриде - замри. Он осторожно встал и крикнул в дверь:

- Кто там? Прошу не мешать - я должен работать!

- Ах вот как! Это вы называете работой? - раздался резкий, грубый голос, показавшийся Крафту знакомым. Он взглянул на Эльфриду. Она кивнула ему и облегченно рассмеялась. Затем поднялась и встала в небрежной позе, почти не набросив ничего на себя. И довольно громко сказала:

- Это капитан Катер - ну кто же еще?

- Ну, Крафт, открывайте, - зашумел Катер почти добродушно. - Я бы хотел с вами кое о чем побеседовать.

- Сожалею, - бросил Крафт в закрытую дверь. - Я хотел бы просить вас учесть, что я не один.

- Ах, мой бедный друг, как будто я этого не знаю. Могу даже назвать имя вашей дамы. Мой нижайший приветик фрейлейн Радемахер, меня-то уж ей нечего стесняться...

- Одну минуту, - попросил обер-лейтенант Крафт. Он помог Эльфриде натянуть платье. Нашел свои сапоги. Эльфрида ничуть не смутилась. Казалось, ситуация доставляет ей удовольствие. И, расправляя плед, она с живостью заметила:

- А чем он может нам повредить?

- Я и в самом деле не хотел вам помешать, - заверил Катер.

Он вошел в помещение, уже приведенное более или менее в порядок, бодрый, снедаемый любопытством, со своей обязательной улыбкой. Левой рукой он прижимал к себе четырехгранную литровую бутылку, очевидно с "Куантро". Он подмигнул присутствующим - Эльфриде отечески-доверительно, Крафту понимающе, как мужчина мужчине.

- Честное слово, очень сожалею, что появился немного преждевременно, - сказал он, щуря глазки, - но я ни в коем случае не хотел и опоздать.

- Откуда вы узнали, что мы здесь?

- Но, мой друг, я же, в конце концов, не из последних идиотов, а потом - есть же свои люди. Но, может, мы присядем?

Хозяйским жестом капитан включил верхний свет, придвинул три стула к письменному столу и поставил на него бутылку с "Куантро". Сделал приглашающий к столу жест. Эльфрида опустилась на стул. Крафт подумал, что почти полная еще бутылка поможет перенести присутствие Катера, и сел тоже.

- В принципе я - ваш друг, - заверил Катер и извлек из карманов брюк три стакана. - От всего сердца желаю вам только хорошего.

- Тогда можно было бы и не мешать нам.

Капитан Катер заблеял - он так смеялся, чтобы показать, что он принимает шутку, и даже с удовольствием. Наполнив стаканы до краев, придвинул их каждому.

- Не подумайте, - успокоил он, - что я хотел бы как-нибудь использовать сложившуюся ситуацию, ну разве только если к этому меня принудят официально. Но в общем-то я галантен целиком и полностью. Я умею молчать. И от всего сердца желаю вам всяческих радостей.

- На каких условиях, господин капитан?

Катер ответил не сразу, ибо его внимание было отвлечено. Он уставился на Эльфриду, которая без стеснения поправляла чулки. Они сползли: она ведь надевала их в спешке. Вытянув ноги, сначала правую, затем левую, она подняла их так, что обнажились ляжки. Ее руки скользили по ним играючи, почти нежно. И в разгар этого занятия она взглянула на Катера, который спешно схватился за стакан.

- Ваше здоровье! - воскликнул он, выпил и при этом причмокнул.

Крафт улыбнулся Эльфриде и тоже осушил стакан. Он моментально понял, чего достигла этой демонстрацией Эльфрида: она по-своему отомстила Катеру за вторжение. Наконец, коротким движением она натянула юбку и тоже взялась за стакан. После того как выпили все, Катер, кашлянув, сказал:

- Неужели я дошел до того, чтобы ставить какие-то условия? Это непохоже на меня. Я застукал вас, так сказать, в интиме. Но почему я должен использовать это вам во вред, если мы на дружеской ноге? Я знаю, что мог бы доставить вам, мой дорогой Крафт, неприятности, ибо есть немало людей, которые к вам не благоволят. Они с удовольствием ухватились бы за удобный случай, свидетелем которого я оказался, и не только я, а, скажем, еще унтер-офицер, ведающий сим помещением, которого вы подкупили сигаретами. Но давайте не будем об этом.

- Ладно, - жестко сказал Крафт, поняв, что он попал в ловушку. - Что вы от меня хотите?

- Ничего, мой дорогой, как есть ничего. Во всяком случае, сейчас. Но я извещу вас, когда и вы сможете быть мне полезным. И вас, конечно, уважаемая фрейлейн Радемахер. Да, что я еще слыхал, мой милый Крафт, вы должны опекать фрау Барков, которая приезжает завтра, не так ли?

- Да, вы верно слыхали, господин капитан.

- Дело это меня интересует, меня и моих близких друзей. Так сказать, из юридических соображений и из государственных. Но вам-то оно наверняка безразлично. Твердо известно пока одно: генерал через свой штаб заказал номер для фрау Барков, причем лучший номер в лучшей гостинице. А что, собственно, нужно этой даме у нас?

- Сходить на могилу сына, посмотреть, как он жил здесь, где он служил, - чего же еще?

- И все-таки многовато внимания родственнице павшего воина. Вы не находите? До чего мы дойдем, если за каждыми похоронами будут следовать посещения военной школы с офицерским сопровождением и ужином за столом начальника? Похоже, что тут замешаны какие-то особые, так сказать, личные связи.

- Почему вы так думаете?

- Вы полагаете, мне не бросилось в глаза, что генерал проявил необычный интерес к случаю с Барковом? С чего бы? Только потому, что он здесь начальник? Или потому, что лейтенант Барков был особо близок ему? Я имею в виду чисто человеческие отношения. Так сказать, интимные. Понимаете?

- Вы считаете генерала способным на такое?

- Я любого считаю способным на все, - ответил Катер и вновь наполнил стаканы. - Видите ли, мой дорогой Крафт, генерал всегда вел монашеский образ жизни. Говорят, что, кроме прелестной Сибиллы Бахнер, он пальцем не пошевелил для кого-либо. Но когда у нас появился лейтенант Барков, он сразу же принял его и потом не раз встречался и беседовал с ним. Больше того, он принимал Баркова в своей личной комнате, куда всем другим вход закрыт. И уж раз мы сегодня здесь только втроем и откровенны друг с другом, я кое-что открою вам: генерал сам затребовал лейтенанта Баркова для службы в нашей школе. Что вы скажете на это?

- Скажу, что мне ровным счетом наплевать. И это все, что я хотел бы сказать по сему поводу, господин капитан.

- По мне, мой дорогой, вы можете думать и говорить, что хотите, да и делать все, что вам заблагорассудится. В одиночку или с совокупности с фрейлейн Радемахер. Но если вы узнаете, как обстоит дело с отношениями между генералом и лейтенантом Барковом, тогда я сегодня вечером ничего не видел и не слышал. Поняли вы меня?

- Вы очень точно выражаетесь, так что вас невозможно не понять.

- Ну, тогда дело в шляпе, и я могу лишь добавить: за тесное сотрудничество! Более я не хотел бы утруждать вас своим присутствием, вы же наверняка желаете малость побыть одни. И на сей раз без всяких помех. Бутылку можете оставить себе. Итак, приятной, спокойной ночи, мои дорогие!

14. За эту жизнь нужно платить

- Ты можешь спокойно полежать еще, - сказала Марион Федерс мужу. - Я сделаю все, что нужно.

- Да я так и так не засну, - ответил капитан Федерс.

- Ну просто полежи, подремли, полюбуйся на потолок.

- Не пойдет, - пробурчал Федерс. - Когда я это делаю, то снова начинаю думать.

- Тогда думай о чем-нибудь приятном.

- Не могу: нет ничего приятного.

Утренний свет просачивался сквозь окна маленькой квартирки. Федерс щурился на свет, потом перевернулся на другой бок. Теперь свет ему не мешал: он видел только свою жену, стоявшую около умывальника. Федерс улегся на спину. Утро было свинцово-серым и душным. Затхлая атмосфера ночи господствовала в комнате. Капитан закрыл глаза. Сразу стали слышнее звуки утра: вода, струящаяся по телу, хлопотливые руки трут кожу, кусок мыла взят и положен на место, шаги босых ног. И эти ноги - Федерс различал ясно - прошлепали по мокрому полу, по ковру, влезли в домашние туфли, потопали по кафелю.

- Застегни получше купальный халат, - сказал он, - обмотай платком шею и голову.

- Мне не холодно, Эрих.

- И все же сделай так.

Федерсу не нужно было поворачиваться к жене - он и так знал, что она делает. Он мог с закрытыми глазами отчетливо представить себе ее, нужно было только одно: чтобы она была тут, рядом.

- Прости, - сказала она, подкрепляя извинения просящим взглядом.

- Нечего извиняться, - сказал он. Он все еще смотрел в потолок, и ему чудилось на нем лицо Марион. - У тебя нет ни малейшей причины извиняться передо мной.

- Ну хорошо, - сказала жена и прошла в соседнюю комнату. - Я повяжу платок.

Она готовила утренний кофе усталыми, привычно механическими движениями. Ее лицо было серым и заспанным. Она увидела через открытую дверь, что Федерс встает. Он подошел к умывальнику и обнажил туловище до пояса. Она рассматривала его крупные, пропорциональные плечи, мощно вылепленную, мускулистую грудь, жилистые, крепкой хватки руки. Она подошла к двери.

- Ты красив, - сказала она.

- Смотри лучше за своим кофе, - проворчал он, не глядя на нее.

- Я люблю тебя.

- Я знаю - как любят картину или мелодию.

Он произнес эти слова с иронической горечью.

- Ты хочешь, чтобы тебе делали больно.

- Кто лезет на рожон, должен уметь сносить боль. Банальная истина. Кстати, вода для кофе закипела. И это сейчас самое важное: мне надо на службу.

- Что ты от меня хочешь? - спросила она с беспокойством.

- В данный момент ничего, кроме завтрака...

- Когда я вас вижу, - говорил капитан Федерс обер-лейтенанту Крафту, - мне становится ясно, что этот мир не так уж мрачен, как казалось вначале. Чем вы меня сегодня порадуете?

- У меня есть особое желание, господин капитан.

- Это уже хуже, - заметил Федерс. - Я ведь не Дед Мороз.

Капитан Федерс стоял у окна в коридоре учебного барака. Курил сигарету и таким образом заполнял обычный перерыв между двумя уроками тактических учений. Фенрихи стояли в приличествующем отдалении группами, размышляя над так называемым маленьким спортивным заданием на соображение. Преподаватель по тактике, чтобы они не скучали в перерыве, занял их маленьким, утонченным вопросом-ловушкой.

- Могу я поприсутствовать на ваших занятиях, господин капитан?

Федерс весело осклабился:

- Уж не хотите ли вы, Крафт, проверить Мои способности и методы?

- Они мне достаточно известны, - сказал обер-лейтенант. - Я намерен лишь поближе разглядеть некоторых наших фенрихов, если разрешите.

- Это стадо баранов вы видите каждодневно, с раннего утра до позднего вечера. Вам этого мало?

- Раз уж я работаю с фенрихами, господин капитан, то я обязан следить за ними и обучать их. Я постепенно выяснил, как они реагируют на меня и на мои методы. Но мне необходимо знать, как они ведут себя у других офицеров.

- И поэтому вы явились именно ко мне, Крафт? Несмотря на то, что я известен вам как противник индивидуальной опеки? У меня любой реагирует так, как я того хочу, а не так, как ему захочется. Но если вам обязательно хочется все пощупать самому - прошу.

- Покорнейше благодарю, господин капитан, - сказал Крафт нарочито почтительно. - Меня вполне удовлетворит, если я смогу пристроиться где-нибудь в уголке.

Капитан Федерс испытующе взглянул на обер-лейтенанта, и глубокая складка прорезала его лоб.

- Очевидно, было бы глупо предполагать, что вы пришли что-либо вынюхать у меня, Крафт. В вашем положении это было бы неразумно. Кроме того, я не дал бы вам такой возможности. Любая глупость, но ни малейшей подлости. И несмотря на все, что вы слыхали от меня или обо мне...

- Если вы желаете такого разговора, господин капитан, то...

- Нет, я такого не хочу. Но и не уклонюсь от него.

- Обо всем, что вы сказали мне недавней ночью, я поразмыслил. И полагаю, что на вашем месте я думал и действовал бы примерно так же, как и вы.

Глубокая поперечная складка на лбу капитана стала заметнее. Он сжал зубы. Но глаза его поблескивали. Он ничего более не сказал, может быть, потому, что мимо прошли несколько фенрихов. Он перевел взгляд на улицу, на грязный снег, по которому бессильно скользили лучи февральского солнца. Наконец он опять повернулся к Крафту и спросил:

- Вы знаете виллу Розенхюгель?

- Нет, господин капитан.

- Я покажу вам ее, Крафт, и тогда вы узнаете обо мне больше. Эта встреча не порадует вас, но будет поучительна. Это я вам обещаю.

- Я всегда охотно воспринимаю все поучительное.

- Это я вижу. Вы познали и нечто очень существенное - вы учитесь даже на примерах подлости и глупости. Однако пойдемте на занятия. У вас есть какие-нибудь особые пожелания? Например, не хотите ли вы посмотреть каких-либо конкретных фенрихов в свободной дрессировке? Не стесняйтесь, можете спокойно назвать имена.

Обер-лейтенант Крафт мгновение помедлил. Затем вынул из обшлага пару листков и написал на них восемь имен. Потом прибавил к ним девятое. И передал капитану.

Федерс быстро взглянул на листки и расхохотался. Он посмотрел на Крафта с удивлением, но дружески:

- Это похоже на вас, Крафт. Ну точь-в-точь, как я вас себе представляю. Вы пытаетесь остановить крылья ветряка?

- Я пытаюсь изловить крыс, это более точно.

- Вы - Дон Кихот, - упрямо продолжал Федерс. - Но такие мне всегда нравились. Ну ладно, пошли, я подую на крылья вашего ветряка.

- Внимание! - прорычал командир учебного отделения.

Капитан Федерс вошел в помещение, словно полководец поднялся на холм, где стоит его шатер. Он махнул рукой еще до доклада командира отделения. Фенрихи сели. Федерс предложил обер-лейтенанту Крафту свое место. Закаленным в неприятностях кандидатам в офицеры даже не пришло в голову удивиться присутствию на занятиях офицера-воспитателя. Федерс уже отвлек их внимание первым вопросом:

- Крамер, какое задание было дано?

Тот вскочил, как ужаленный осой, и заорал:

- Рота располагается по квартирам. В глубоком тылу на своей территории или на местах проведения маневров. В каком месте должен расположиться офицер?

- Вздор, - коротко бросает Федерс. - Раскройте ваши уши, пожалуйста, пошире. Мы здесь не на курсах по обслуживанию гостиниц. Здесь не комнаты заказываются, здесь квартиры - они занимаются, отводятся, реквизируются.

Так с самого начала был разделан под орех командир учебного отделения - испытанный, бывалый унтер-офицер. Но, казалось, никто не был удивлен разносом. Крафт почувствовал это совершенно определенно. Каждый фенрих был занят самим собой. Все сидели, готовые мгновенно вскочить по приказу, и почти на всех лицах можно было прочитать, что они ожидали вызова, как прыжка в неизвестность. Насколько оправдана была эта предопределенная судьбой безнадежность фенрихов, Крафт узнал буквально через несколько минут.

- Ну-ка, Амфортас, какую квартиру займете вы, как офицер? При условии, конечно, что вы вообще когда-нибудь станете офицером. Ну, отвечайте - какую квартиру?

- Ту, которую мне предоставят.

- Дикая чепуха, Амфортас! - произнес Федерс с уничтожающей резкостью, но не повышая голоса. - Обеспечение роты квартирами - это задача унтер-офицерского сословия. Но ни один офицер не может позволить, чтобы ему подобрал какую-нибудь халупу его подчиненный - он подыскивает квартиру для себя сам, лично. Какую же он ищет, Бемке? Отвечайте.

- Офицер выбирает самую худшую квартиру, господин капитан, - обреченно вскрикивает фенрих, - ибо он должен показывать пример.

- Но не пример же идиотизма, парень! Вы учитесь в военной школе, а не в тренировочном лагере будущих святош.

Капитан Федерс бил с уничтожающей меткостью - быстро, хладнокровно, точно. И тут Крафт понял, что в этом классе нет ни одного фенриха, который в чем-то мог хотя бы приблизиться к своему преподавателю тактики, а если такой и был, то опасался это показать. Федерс как хотел, так и вколачивал в головы своих слушателей истину, что офицер всегда прав. Кроме того, он демонстрировал им приемы, с помощью которых эту идею нужно было вбивать в головы подчиненных. Фенрихи таращили глаза на своего капитана, как кролики на удава. Правда, были и кое-какие нюансы. Некоторые, вроде Амфортаса, Андреаса и Бергера, высказывали правоверную преданность. Другие, скажем Крамер, Вебер и Бемке, были полностью подавлены авторитетом преподавателя. Третьи, такие, как Меслер или Редниц, постоянно выискивали лазейки, в которые можно было спрятаться, но большой надежды не было и у них. Лишь немногие, например Хохбауэр, стремились, казалось, к одному - выдержать испытание полностью, без скидок.

Следующей жертвой капитана был фенрих Бергер. Он тоже вскочил, как и предыдущие, будто подброшенный пружиной. Светловолосый, полный рвения, суетливый, готовый лопнуть от старания, он набрал полную грудь воздуха и ответил:

- Я занимаю квартиру среднего качества, чтобы подчеркнуть общность, чувство товарищества.

- Вы вообще ничего не должны подчеркивать, вы, бездарь. Вы же не бухгалтер. Общность существует только в братской могиле. Товарищество рождается не в выборе постелей. Следующий. Отвечайте вы, Редниц.

- Я занимаю, безусловно, лучшую квартиру, - ответил тот без запинки.

- Почему, Редниц? - всадил сразу же следующий вопрос Федерс. - Не потому ли, что сейчас для ответа нет больше выбора?

- Потому что офицеру по праву полагается все лучшее, господин капитан.

- Похоже, что вас это устраивает: не желаете ли вы проторчать войну в казино? Никакого участия в боевых действиях без портативного патефона, без ящика с вином, без одеколона и без офицерской картежной компании - так, что ли? Все лучшее! Если вы только поэтому хотите стать офицерами, дражайшие господа, то грош вам цена.

Эту издевательскую игру капитан Федерс продолжал еще с четверть часа. За это кратчайшее время он "высветил" всех девятерых фенрихов, фамилии которых стояли в записке Крафта. И только после этого он снизошел до того, что дал все более терявшимся фенрихам возможность отыскать наполовину одобренные им формулировки. И результат выглядел примерно следующим образом: офицер должен занимать лучшую квартиру потому, что у него больше всего дел, то есть у него остается слишком мало времени для отдыха, и потому, что большие обязанности не исключают и больших прав, короче, потому, что он является офицером, а не унтер-офицером, не каким-то там нижним чином.

Карандаши фенрихов строчили по бумаге. Они стремились показать, что готовы раз и навсегда зарубить себе на носу эти сведения - чтобы затем уверенно применять их на войне. Когда с этим было покончено, капитан приказал:

- Достать карты и блокноты связи! Будем работать по топографической карте номер 674.

Фенрихи скорчили самые огорченные мины, на какие только были способны. Тем не менее они пытались, как и положено, показать деловое оживление. Явная нерасторопность неотвратимо влекла за собой минусы в оценках. Майор Фрей заявил им об этом совершенно четко в самом начале обучения, реализовав таким образом одну из своих знаменитых "заповедей на все случаи жизни", гласившую: "Я ожидаю, что вы всегда будете полны радости - даже в том случае, если от страха наложите в штаны". Капитану Федерсу подобные жизненные заповеди были чужды. Носили его фенрихи на лице маску радости или нет - ему было безразлично. Главное, чтобы они постоянно ощущали нажим. И если в начале занятий он проводил одиночные акции против фенрихов, то сейчас развернул фронтальную атаку на весь класс, используя топографическую карту номер 674. Эта карта относилась к так называемым "пособиям идиотов", ибо она представляла собой примитивнейшее средство обучения. На ней были нанесены не только обычные топографические знаки - там были отмечены еще некие "пространства", помеченные красными и синими кружочками. Это были определенные местности, которые по воле преподавателя означали запретные зоны, учебные полигоны, районы оперативных действий и так далее. Капитан Федерс сказал:

- Расположенная в зоне готовности рота переводится для участия в боевых действиях из квадрата А-4 в квадрат Ф-7. Отдайте соответствующий приказ по роте. Время на подготовку - 15 минут. Начинайте.

Капитан положил перед собой часы. А сам в это время, казалось, начал не спеша изучать какое-то предписание. Однако он не читал его - он наблюдал за фенрихами. То же самое делал и Крафт. Он рассматривал их одного за другим: Меслер и Редниц без стеснения списывали друг у друга; Бемке беспомощно уставился в пространство; Вебер размышлял, исходя потом; Амфортас и Андреас изобразили на лицах крайнюю решимость, хотя им, по всей видимости, было абсолютно неясно, для чего, собственно, им все это было нужно. Хохбауэр принадлежал к тем немногим, которые действительно сосредоточились на задании: он, видимо, четко знал, чего хочет. Через тринадцать минут капитан объявил:

- Время истекло. Крамер, соберите работы у всех, кроме Меслера и Редница, - те не годятся. Парни списывали друг у друга, а у меня на занятиях каждый производит свой навоз самостоятельно. Запомните это!

И пока командир учебного отделения вырывал из рук фенрихов их листки, на которых они спешили сделать последние поправки, капитан Федерс уже диктовал:

- Домашнее задание на завтра: рота занимает позицию в квадрате Ф-7. В ней отсутствует второй взвод. Восполните этот пробел за счет тыловых отделений. Сформулируйте соответствующий приказ. На этом занятия окончены - вываливайтесь. И чтобы через две минуты здесь не маячило ни одной физиономии.

В две минуты класс опустел. Только Федерс и Крафт стояли друг против друга. И капитан сказал:

- Если хотите, можете посмотреть дерьмо, которое написали парни. Можете даже взять его с собой.

- Но ведь эти работы будут вам нужны, господин капитан.

- Еще бы, - усмехнулся Федерс, - я растапливаю ими свою печку.

- И на следующем занятии вы не сообщите фенрихам об их ошибках? - удивленно поинтересовался Крафт.

- Я им скажу, как делать правильно, этого с них хватит. Писанина этих ребят все равно не верна, или не точна, или не закончена. Они и сами знают это. Потому и убежали, навалив полные штаны, а это самый главный эффект в воспитании, которого я добиваюсь. Зачем? Чтобы дать им ощутить предвкушение того ада, в который они хотят попасть в качестве офицеров. Я заставляю их шевелить мозгами, пока они наконец не осознают свою крайнюю духовную скудость. Да мы, собственно, все таковы. Поедемте ко мне на виллу Розенхюгель, и я докажу вам это. Я заказал машину - она будет через полчаса.

Через полчаса автомобиль, полуоткрытый "мерседес-кюбель", выехал из казармы. За рулем сидел наглухо закутанный ефрейтор в меховой шапке с наушниками. На заднем сиденье расположились Федерс и Крафт в своих суконных шинелях. Они отчаянно мерзли, и выдыхаемый ими воздух превращался в маленькие облачка. Они объехали Вильдлинген-на-Майне и повернули на шоссе, которое вело в Вюрцбург. Мимо проносились плоские холмы, а выпавший снег навевал меланхолию.

- Чертовски холодно, - сказал Федерс. - Я должен вбить фенрихам в голову, что это такое намертво промерзшая земля: она увеличивает воздействие взрыва и усложняет рытье могил.

Вскоре они свернули с шоссе, проскочили идиллические боковые улочки в направлении Ипфхофена, где рос чудесный виноград. Но сейчас горы были пусты, будто вымершие. А колышки между виноградными лозами в их застывшей последовательности походили на бесконечные ряды крестов, какие стоят на кладбищах героев.

- Что вы думаете о Хохбауэре, господин капитан? - осторожно спросил Крафт.

- Он наиболее способный в подразделении. Ярко выраженный одаренный тактик, - не задумываясь ответил Федерс. - Мыслит ясно, целеустремленный, решительный. И раз уж вы ему симпатизируете, могу сказать - он прирожденный офицер.

- А черты его характера?

- Ну, эта мура меня не интересует. Какое кому дело до характера, если все в том, чтобы обладать деловой сметкой, энергией и выдержкой. Офицер должен в первую очередь командовать, отдавать приказы - быстрые, четкие, целесообразные, и притом правильные. Без характера не обрести положения и уж тем более не завоевать.

- Это верно, но все-таки свойства характера...

- ...абсолютно десятистепенное дело, с моей точки зрения, как преподавателя тактики. Чего вы, собственно, хотите от офицера? Доброты, понимания, человеколюбия, порядочности? С таким комплексом нечего лезть на войну, а уж тем более стараться выиграть ее. Свойства характера! Попробуйте вы, танцор-мечтатель, поизучать свое начальство с точки зрения черт характера. Начните лучше сразу с вашего высшего начальства. Что скажете, Крафт?

- Бессмысленно.

- И я так думаю, - согласился Федерс. - Вернемся лучше к нашим баранам. Поверьте, Крафт, самое главное свойство характера для офицера - это жестокость. В войне не остается иного выбора. Ибо война безжалостна, жестока и отвратительна. В ней подыхают или выживают. Но это еще не все, Крафт. Бывают такие, кто выживает, подохнув. Самое позднее через полчаса вы поймете, что я имею в виду.

Они молча ехали дальше через крохотные городки, в которых еще витал дух средневековья, забытые в закоулках страны, на которую надвигалась смертельная опасность. Кругом безжизненные поля, и среди них защитного цвета "мерседес-кюбель", инородное тело, жучок, ползущий по узкой дороге.

Они ехали дальше по боковому проселку, пока перед ними не появилась вилла, стоявшая на холме. Приют мечтательного одиночества - такой она казалась, - романтическая прелесть, обвитая вдали серебристой лентой реки Майн.

- А что, не так? - насмешливо спросил Федерс. - Не хватает только звука арфы или веселеньких бубенцов на санях, ведь как-никак зима.

Крафт при виде этой декоративной виллы был готов встретить тут что угодно: подпольный бордель для офицеров, тайный склад товаров или даже секретную научно-исследовательскую лабораторию.

- Вот там, - сказал капитан Федерс, показав глазами на вымершую, стоявшую перед ними виллу, - моя, так сказать, часовня. В последнюю ночь вы видели меня в моей худшей ипостаси - болтливый, хныкающий, беспомощный человеческий отброс. Но такие состояния депрессии у меня редки, и когда они грозят овладеть мной, я удираю сюда. Хозяин этого дома - мой единственный друг.

С приближением виллы Розенхюгель становилось все яснее, что они в совершенно безлюдном районе. Прямая дорога была перекрыта шлагбаумом. Рядом с ним стоял щит с надписью: "Запретная зона". Немного дальше возвышался забор из колючей проволоки.

Автомашина остановилась. Федерс выпрыгнул из нее, подошел к воротам и нажал кнопку переговорного устройства.

- Прошу представиться, - раздался из динамика хриплый голос.

- Капитан Федерс и два сопровождающих.

- Пожалуйста, проезжайте, - ответил голос после короткой паузы.

Федерс влез в машину. Раздался жужжащий шум блоков - ворота автоматически раскрылись. Медленно - скорость свыше десяти километров в час не разрешалась - машина въехала во двор виллы. Федерс и Крафт вышли из автомобиля, шофер остался в нем. Очевидно, несмотря на мороз, он совсем не собирался сопровождать обоих офицеров, а может быть, по его прежним поездкам сюда, ему и не разрешалось это. Он немного постукал ногами одна о другую, закурил сигарету, а погасшую спичку сунул в коробок.

- Ну вот, мы у цели, - сказал капитан Федерс, - или в конце пути.

Режуще-белый холл виллы был пуст. Ступенчатый пол кое-где покрыт дорожками из дерюги. В воздухе витал резкий, спертый запах, сразу выдававший назначение здания: это была больница, лазарет. Но особый, в котором господствовала тяжкая тишина. Откуда-то сзади появился и быстро пошел им навстречу высокий худой мужчина в форме офицера, поверх которой развевался распахнутый белый халат. Движения человека были размашисты. Его голова как-то неестественно всунута между плечами. Когда он подошел ближе, Крафт понял, что у человека нет лица. На его плечах прилепилась бледно-розовая разбухшая масса, в которой мерцал один огромный глаз. Голубой, умный, добро смотрящий глаз.

- Разрешите познакомить вас, - произнес Федерс очень церемонно. - Майор медицинской службы Крюгер, мой друг, - обер-лейтенант Крафт, мой коллега.

Майор-медик протянул Крафту свою длинную руку. Длиннопалую, мускулистую, тонко сработанную ладонь, полную силы и одновременно нежную. Руку скрипача или хирурга, отмеченную высокой чувствительностью. В бесформенной массе, которая когда-то была лицом - и, боже, каким, наверное, совершенной красоты лицом, если судить по руке, - открылась щель, сквозь которую майор-медик сказал:

- Было бы рискованно приветствовать вас, господин Крафт, словами "добро пожаловать". Но я имею привычку говорить обычно моим чрезвычайно редким посетителям: "Попробуйте не отчаиваться".

Обер-лейтенант взглянул на капитана Федерса, как бы ища поддержки. Майор перехватил этот взгляд и спросил:

- Эрих, ты предупредил нашего гостя, что его здесь ожидает?

- Разумеется, - твердо ответил Федерс. - Он должен знать все, что может предложить этот мир, даже если при этом его хватит кондрашка. Полагаю, что Хайнц назвал бы это шоковой терапией, не так ли?

Майор-медик задумчиво кивнул. Затем окинул взглядом обер-лейтенанта Крафта, будто намеревался ставить ему диагноз. Его глаз заблестел бриллиантовой голубизной. Снова открыл он щель, бывшую когда-то ртом:

- Мой друг Эрих Федерс и я знакомы со школьных лет. Мы были тогда неразлучны. Имели лучшие отметки, были отличными спортсменами и наиболее желанными партнерами на танцах, женились на красивейших девушках, оба были почти в одно и то же время изувечены войной. С тех пор как это случилось, мы стремимся открыть для себя новую, другую жизнь, но мы еще не в состоянии преодолеть старое. И порой Федерса обуревает оправданное желание найти человека, который понял бы нас, - и, найдя, он привозит его сюда.

- Не нужно лишних слов, Хайнц, - сказал капитан Федерс, обрывая монолог друга. - Просто я обнаружил в этом Крафте дельно функционирующий мозг, и мне не хочется, чтобы он захирел. Но его гложут расплывчатые идеалы, которые необходимо удалить самым жестоким хирургическим путем.

Похоже было, что глаз майора улыбнулся обер-лейтенанту. И он произнес своим сдавленным, без всякого выражения, голосом:

- Если вы, господин Крафт, никогда еще не видели того, что я вам покажу, или даже вообще ничего об этом не знали, то вы испугаетесь: иная реакция в этом случае немыслима. И вероятно, совсем нелишне, если вы будете знать: вы можете смотреть, но вас видеть не будут. От того, что вы увидите, вы отделены стеклянной перегородкой, которая с другой, не видимой вам стороны кажется черной стеной. Голоса, которые вы услышите, будут идти из репродукторов, которые мы вмонтировали для контроля. Если же вы не услышите никаких голосов, значит, репродукторы выключены. Ну, идемте, дорогой друг.

Майор медицинской службы пошел впереди. За ним следовал Крафт. Замыкал шествие Федерс. Они прошли через серо-белый холл в узкий коридор. Стены были гладкие, холодные и угнетающе светлые. Внезапно они расширились, образовав помещение наподобие павильона. Здесь майор-медик открыл железную дверь и знаком пригласил Крафта войти. Обер-лейтенант вступил в узкую комнату.

Там сидел на корточках мужчина в белом халате. Согнутая углом спина, туловище наклонено вперед - он сидел не двигаясь. Голова втянута в плечи, без шеи, застывшая. Изувеченное человеческое тело. Человек был вахтером лазарета. Тут стояли распределительное устройство, часы, усилитель, микрофон. Судорожным движением вахтер повернул свой корпус и взглянул на вошедших. Затем, как бы желая отвлечь от себя взгляд обер-лейтенанта, он конвульсивно принял прежнюю позу и прищурился на стену. Крафт тоже посмотрел туда.

Он увидел всю из стекла стену, похожую на большую витрину. За ней находилось помещение, стены которого зеленовато мерцали. Там стояли кровати - узкие, плоские, низкие, какие делаются для детей. Но все они были застланы и пусты. Крафт взглянул наверх и увидел тюки, свисавшие с потолка, - угловатые, ящикоподобные, неуклюжие тюки. Они беспомощно болтались в пустоте, закутанные в полосатые белесоватые куски материи, напоминавшие спальные пижамы. Кожаные и джутовые ремни опоясывали каждый тюк, как прочная сеть, охватывающая мяч. Эти тюки - обер-лейтенант только что заметил - двигались. Не все, лишь некоторые. Они медленно вращались или раскачивались. И эти тюки имели головы. Человеческие головы.

Это были люди, эти тюки под потолком.

- Мои пациенты, - тихо сказал майор, стоявший сзади Крафта. - Туловища с головами - без остальных членов тела. Закутанные в спальные пижамы, опоясанные несущими ремнями, подвешенные к крюкам, какие обычно используют мясники. У меня еще два таких зала, - добавил майор.

Казалось, тюки беседуют друг с другом. Они открывали губы - один чуть-чуть, другой широко. Третий разинул рот, как будто смеялся. А может, зевал? Или кричал? Но все происходило в потусторонней, удушающей тишине: вахтер выключил репродукторы.

- Живые существа, как и остальные люди, - сказал майор. - Только они не могут ходить и что-либо брать. Они неподвижны и поэтому беспомощны, как дети, - но с сознанием, чувствами и потребностями людей в возрасте двадцати - тридцати лет.

Обер-лейтенант почувствовал, что силы покидают его. Его тело обмякло, стало как ватное, в мозгу образовалась пустота, перед глазами поплыли круги. Он почувствовал руку, поддержавшую его, и вновь обрел равновесие.

- Люди-короба, - сказал капитан Федерс. - Конечный плод жестокости, какую только могла изобрести война. У многих этих людей не только оторваны руки-ноги, у них отсутствует половина легких, гортани, нет части желудка, половых органов и ушей.

- Перестаньте, - мучительно выдавил Крафт. - Перестаньте. Хватит.

- Эти люди, - сказал Федерс, - считались мертвецами, павшими, погибшими. Но они - живы! Если это состояние можно назвать жизнью. И если они однажды, из медицинских или комфортных соображений, не будут переправлены в тот, другой, лучший мир - как они закончат свое так называемое земное существование? В корзинках? Беспомощные, как грудные младенцы? Их положение столь безнадежно, что они не имеют даже возможности покончить с собой. И рядом с ними нет ни женщины, ни друга, ни ближнего - только одни солдаты, изувеченные подручные войны, с искривленными позвоночниками, искореженными лицами и оторванными членами.

Обер-лейтенант Крафт отвернулся. Лицо его было бледно-серым.

- А теперь, Крафт, - сказал капитан Федерс с жесткой настойчивостью, - попробуйте в вашей дальнейшей жизни хоть одно мгновение побыть полностью беззаботным. Если вы на это способны, тогда...

Он умолк.

- Пойдемте, - мягко обратился к нему майор и повел Крафта к выходу. - Не говорите ничего, но думайте. Тогда, возможно, мы еще встретимся. И вот тогда я скажу вам: "Добро пожаловать".

15. Женщина не должна терять самообладания

- Арчибальд! - позвала жена майора.

Но муж не откликнулся. Каждый раз, когда он ей требовался, его не оказывалось на месте. Это в последнее время стало бросаться ей в глаза. Перед ней лежал список гостей на дружескую пирушку, и в связи с ним возникла одна проблема.

- Арчибальд! - крикнула она еще раз.

С некоторым облегчением услыхала, как хлопнула дверь. Шаркающие шаги раздались в коридоре - майор направился в спальню. Фрау Фелицита тотчас же пошла за ним.

- Арчибальд, - сказала она, - мне нужно срочно поговорить с тобой.

Майор сел на кровать сменить носки. Он недовольно поднял глаза, услыхав свое имя, произнесенное в тоне легкого приказания. Со времен знакомства с Модерзоном он хотел, чтобы с ним обращались таким образом лишь в случаях, когда он это разрешал. Но, в конце концов, он ведь еще не генерал и, кроме того, женат.

- Чем могу быть полезен, моя милая Фелицита? - спросил он. Голос его прозвучал в высшей степени услужливо.

- Нельзя ли обойтись без этого обер-лейтенанта Крафта? - спросила она настойчиво.

- Боюсь, что нет, - ответил майор с сожалением.

- Он нарушит гармонию моего тесного кружка, - предположила майорша.

Дружеские вечеринки устраивались у них раз в две недели, обычно в пятницу. Идею подала она сама. Майору оставалось лишь одобрить ее, что он сделал не без удовольствия. Ибо тем самым жена начальника курса школы доказывала, что она не только является первой дамой в школе, но должна пользоваться и соответствующим влиянием.

- Я хотел его не приглашать, - заверил жену майор, - и мог бы не утруждать тебя обществом этого Крафта. Но речь в данном случае идет о принципе, милая Фелицита. Удивительно, что до сих пор ты не терпела никаких исключений и, несмотря на известные трудности, всегда умела добиваться, чего хотела.

Фрау Фрей примирительно кивнула.

- Ты же знаешь, Арчибальд, что до сих пор я приглашала обычно семерых молодых женщин... - Дело в том, что, по ее мнению, больше таковых в вильдлингенском обществе и не было. - Если же появится еще этот Крафт, то в целом окажется восемь холостых офицеров - один будет лишним.

- Ах, вот как, - сказал майор, делая заинтересованный вид.

- Ведь каждый офицер должен сидеть за столом со своей дамой, - пояснила фрау Фелицита, - иначе возникнет опасность беспорядочного ухажерства.

- А что же твоя племянница Барбара?

- Исключено. Барбара до зарезу нужна на кухне: я же без нее не обойдусь. Кроме того, тебе не мешало бы вызвать какого-либо ординарца из казино, иначе я не управлюсь. Или твоей власти не хватит для этого?

- Ну конечно, это можно сделать, - быстро ответил майор.

Усомниться в его влиянии - хуже нельзя было уязвить майора. Фелицита знала слабость мужа и использовала ее как вернейшее средство для выполнения своих желаний.

- А если еще раз вернуться к этому Крафту? Нельзя ли помешать его появлению, заняв его каким-либо срочным служебным делом?

- Это может случиться, милая Фелицита, если вечерний поезд из Вюрцбурга опоздает: Крафт имеет поручение, причем персонально от генерала, встретить на вокзале фрау Барков и проводить ее в гостиницу.

- Лично от генерала? - переспросила майорша чуть зазвеневшим голосом.

- Ты не думай Фелицита, что для меня это хоть в малой степени важно. В последнее время между мной и генералом возникли существенные разногласия. Оказывается, мои взгляды на мир перестали совпадать полностью с генеральскими, что при определенных обстоятельствах может иметь практические последствия. А обер-лейтенант Крафт и так торчит у меня в глазу, как сучок. Лично я не обменялся бы с ним и словом, тем более что сегодня он почти полдня, не предупредив меня, где-то болтался. Да еще с капитаном Федерсом.

Фрау Фрей окинула мужа внимательным взглядом. Он стоял перед ней в носках и изображал живейшее участие в ее проблемах: она-то хорошо его знала, слишком хорошо, как она иногда думала. Конечно, он побаивается генерала, хоть и утверждает обратное. А этот Крафт, кажется, пользуется протекцией Модерзона. Майор счел благоразумным учесть сие обстоятельство, хотя и был недоволен собой. Она была разочарована пассивностью мужа, которая, к сожалению, часто проявлялась в последнее время.

- Надень шлепанцы, Арчибальд, - посоветовала она. - Для твоего здоровья вредно бегать в носках, да и носки надо поберечь.

- Но я хотел сейчас помыться, - сказал майор извиняющимся тоном.

Он быстро вышел, а жена долго смотрела ему вслед. Ее взгляд выражал озабоченность. Кто-то постучал в дверь. Явилась Барбара и сообщила:

- Там пришел фенрих по поручению капитана Ратсхельма.

- Заботливый Ратсхельм, - сказала майорша, тронутая его вниманием. - Он всегда как рыцарь. Настоящий мужчина!

- Я бы не сказала, - заметила Барбара.

- Ну, ты, очевидно, подразумеваешь под этим нечто иное, чем я.

- Может быть, - согласилась Барбара. - Я как раз не нахожу в Ратсхельме особых мужских качеств.

- Барбара! - воскликнула майорша возмущенно. - Как ты можешь так говорить! Господин капитан Ратсхельм отличный офицер.

- Возможно, - ответила Барбара равнодушно.

Фелицита рассматривала свою племянницу с откровенным осуждением. Ну что за девица! Никакого стиля! Но на кухне она была незаменима.

- Мы еще поговорим на эту тему, - сказала она наставительно.

- Ладно. Впустить фенриха?

- Но не в спальню же. В комнату, разумеется. Проси.

Фенрих был представителен. Майорша тотчас отметила это про себя. Спортивная фигура, светлые волосы вошедшего приятно дополнялись отличными манерами.

- С вашего позволения, сударыня, - сказал посетитель с радующей взор изысканной вежливостью и скромностью, - меня зовут Хохбауэр. Я из шестого потока учебного отделения "X". Явился по поручению господина капитана Ратсхельма, чтобы передать вам, сударыня, некоторые книги.

Фрау Фрей обворожительно улыбнулась и протянула фенриху руку. Тот с учтивой смелостью приблизился, склонился перед ней, чтобы нежно пожать ей руку. Фрау Фрей увидела шелковые, тщательно зачесанные на косой пробор волосы, высокий выпуклый лоб, свидетельствующий о решительности мышления, под ним - выражающие преданность глаза, благородный тонкий нос и рот, как у королевского пажа, так считала майорша.

- Заботливый Ратсхельм, - сказала фрау Фрей, ничего другого ей не пришло в тот момент в голову. - Присядьте, пожалуйста, господин Хохбауэр. Что хорошенького вы принесли?

- Лучшую немецкую литературу, - ответил фенрих, послушно сев на стул. Он открыл портфель, лежавший у него на коленях. - Избранное германского духа, сударыня, - Йост, Елузих и Блунк.

- Чудесно, - сказала фрау Фрей и взяла из его рук книги. Это же руки не мужчины, подумала она, а скорее ребенка, - чувствительные, благородные. - Вы тоже много читаете?

- По возможности, - осторожно ответил фенрих, - если остается время от службы. А служба, разумеется, прежде всего. Она, конечно, не исключает общения с духовными ценностями, которые волнуют нашу нацию.

- Отлично сказано, - воскликнула Фелицита Фрей одобрительно. И, услыхав, что муж выключил в ванной воду, сказала в заключение: - Может быть, при случае мы несколько поподробнее побеседуем об этих вещах.

- Большая честь для меня, сударыня, - заверил фенрих Хохбауэр с благовоспитанной признательностью. Он встал, склонился еще раз над протянутой ему рукой и пожал ее очень нежно.

Фелицита отметила: энергичная нежность. Когда Хохбауэр поцеловал ей руку, она почувствовала волнение, ощутила себя обожаемой и ей стало приятно.

- У тебя кто-то был? - спросил, входя в накинутом халате, майор.

- Ты не должен бегать по квартире неодетый, Арчибальд, - заметила она почти нежно, пребывая в блаженном состоянии. - Подумай, ведь в любой момент может войти Барбара. Я бы хотела уберечь ее от такой картины.

- Уберечь?

- Ну да, чтобы не вводить в искушение.

Майору было приятно услышать такой аргумент. Ибо он считал себя представительным мужчиной, каковым он, по общему мнению, и был, особенно в полной военной форме. И все же, чувствуя себя польщенным, он не забыл, что ответа на его вопрос не последовало.

- Кто же это был? - хотел-таки знать майор.

- А, фенрих, - ответила она небрежно, - из подразделения Ратсхельма. Принес мне книги. Кстати, очень воспитанный юноша с отличными манерами.

- Ага, - сказал майор, удовлетворенный ответом жены. - Наш людской материал не так уж плох, особенно если попадает в хорошие руки. Крафт не в счет.

- Его приход напомнил мне, что молодой дамы на вечеринку-то мне так и не хватает. В том случае, конечно, если действительно нельзя избежать приглашения Крафта на сегодняшний вечер.

- Слушай, пригласи-ка фрейлейн Бахнер, секретаршу генерала, - сказал майор.

- Я не ослышалась? - спросила фрау Фрей с неприязнью. - Уж не собираешься ли ты составить протеже этой сомнительной персоне?

- Я просто предлагаю тебе вариант, - успокоил ее майор.

- Она же любовница генерала - это все знают.

- Никто не может этого доказать, - сказал майор. - И я прошу тебя, ради всех святых, пожалуйста, будь поосторожней. Как ты могла уже заметить, с генералом шутки плохи.

- Со мной тоже, - добавила Фелицита.

- Ну я прошу тебя, - виновато сказал майор. - Что тут поделаешь: если любовь нагрянет, то куда деваться?

- Вот это верно, - неожиданно улыбнулась майорша.

- Вот видишь, - обрадовался майор. - И потом не такой уж плохой ход свести эту девицу и обер-лейтенанта Крафта. Я не позавидовал бы генералу.

Оставшись одна, фрау Фрей озабоченно покачала головой и глубоко вздохнула. Она огладила руками свое платье и при этом убедилась, что бедра ее имеют прекрасную форму - не особенно пышные, но крепкие. Она была когда-то неплохой наездницей.

Затем она позвонила по телефону.

- Дорогая фрейлейн Бахнер, - голос ее был полон сладкого дружелюбия, - пригласить вас к себе - мое давнее желание. Не доставите ли вы мне такую радость?

- Какую радость, сударыня?

- Посетить меня просто, по-домашнему... Собирается очень приятная компания - избранный круг. Да, собственно, ни к чему это подчеркивать.

- Вам и в самом деле не нужно это подчеркивать, сударыня.

- Так вы придете, любезная фрейлейн Бахнер?

- Когда прикажете?

- Сегодня вечером. Я буду очень рада.

- Я тоже, сударыня, - сказала Сибилла и положила трубку.

Фелицита тут же побежала к мужу. Он прилег соснуть. Она отметила это не без раздражения. Он, видите ли, спит, а она должна за него отдуваться.

- Арчибальд, - окликнула она мужа довольно мягко, - мне все удалось.

- Что удалось тебе еще и на сей раз?

- Я уговорила Сибиллу Бахнер - она будет.

- О, браво, - протянул майор, зевая. - Тогда торжественности прибавляется.

Приглашенные офицеры маленькими группами топали с холма вниз, к городку.

- Я кажусь себе сейчас фенрихом, - сказал один из них.

- Даже хуже, - добавил другой. - Ведь дамский приказ выполняем мы, бравые мужчины. Нас будут разглядывать, испытывать и обсуждать точно так же, как мы кандидатов в офицеры.

А обер-лейтенант Рамблер, из четвертого потока, убежденно заявил:

- Свинство какое-то!

- Полагаю, - высказался обер-лейтенант Веберман, - дело тут больше в тщеславии, сдобренном заботливостью. Или во взрыве материнских инстинктов, оплодотворенных сословным самосознанием. А в общем и целом - квазидостойное дело.

- Ваша заушательская философия, мой дорогой Веберман, меня совершенно не волнует, - объявил Рамблер. - Что мне не по нутру, так это ограничение во времени, придуманное начальством. Торжественно-семейное удовольствие - строго по служебному распорядку!

Приказная вечеринка началась точно в восемь часов и окончилась в одиннадцать, минута в минуту. Причиной тому было отнюдь не жгучее стремление фрау Фрей к военной точности, а хитроумный расчет. Ибо заранее закрепленные за дамами офицеры должны были забежать за ними, но не слишком рано, а так, чтобы они точно в назначенное время прибыли к майору в гости. Завершение вечеринки так же точно по часам: родители девиц могли до минуты рассчитать, когда их дочери должны явиться к домашнему очагу. Таким образом майорша стремилась предотвратить возможные нежелательные отклонения гостей от маршрутов.

- Вечно все должно идти скоропалительно, - жаловался обер-лейтенант Рамблер. - При таких темпах исчезают нюансы. Все по секундам! Настоящее свинство!

Остальные офицеры воздержались от высказывания какой-либо точки зрения. Большинство их напарниц отнюдь не обладали упомянутой Рамблером скоропалительной готовностью: они желали быть завоеванными без спешки и основательно. Совершающаяся обычным порядком помолвка являлась в большинстве случаев последним непреодолимым барьером на пути к желанной цели.

- Вся эта заваруха - совершенно ненужная и противоестественная цепь ухищрений, - твердил Рамблер, считавшийся специалистом в сей сфере. - Я сказал бы, эти ухищрения противны здоровому народному мироощущению.

- Добро пожаловать, - говорил майор каждому входившему в его жилище. Он стоял в коридоре, блестя своим рыцарским крестом и масляно улыбаясь гостям, - герой и организатор, офицер и светский человек. Он принимал пришедших и передавал их дальше своей супруге, и та тоже сердечно приветствовала их.

- А эта Сибилла Бахнер еще не пришла, Арчибальд, - прошептала майорша мужу. - И чего она воображает?

- А я откуда знаю! - нервозно ответил он.

- И Крафта тоже нет. Не надо было нам вообще звать их. Вечно я слишком потакаю твоим желаниям, Арчибальд, и, наверное, зря. Во всяком случае, будем начинать. Или ты настаиваешь на том, чтобы еще подождать?

Собравшееся общество завело обычную светскую болтовню, считавшуюся веселой. Молодые люди, то бишь офицеры и доставленные ими сюда дамы, сгрудились вокруг старшего поколения, то бишь вокруг фрау Фрей, майора Фрея и некоторых местных влиятельных дам. Последних пригласили только для того, чтобы гарантировать архисолидность мероприятия. Тут сидели: жена местного группенляйтера, который одновременно был и бургомистром, и заместителем крайсляйтера, и ландратом, - сорокалетняя помещица с лунообразным лицом, с голосом, привыкшим командовать в хлеву, и с блеющим смехом; жена кондитера и владельца гостиницы - фюрерша местного дамского общества, угловатая мужеподобная баба с прической под девочку и с неожиданным для собеседника елейным голоском; жена строительного подрядчика, скромно прозывающаяся "миллионершей", красавица с резкими чертами и выразительными жестами, которые недвусмысленно давали понять, что когда-то она была любимой субреткой взыскательной публики городского театра.

Вначале главной темой разговора был концерт по заявкам германского радио "Дойчландзендер". Разговор катился... "Развивается новый вид народного творчества... просто самородки... и так радостно, когда смотришь некоторые номера Эрнста... у меня слезы навернулись на глаза, когда я услышала "Родина, звезды твои"... сказал мой муж; да, немецкая задушевность, она присуща только нам... и при исполнении "Бомбы над Англией" расчувствовался... торгашеская же сделка, эти типы не отдадут нам Среднюю Европу до Урала, и колонии не отдадут, где этот Черчилль жрет вино, как бездонный... но все же "Мамочка, милая мамочка" самая прекрасная песня..."

- Да, - сказал майор громко, овладевая аудиторией, - мы полны благородства и целомудрия, в то время как они там, в Америке, предаются судорожным конвульсиям под эту извращенную джазовую музыку.

Но вот появилась Сибилла Бахнер. Она остановилась в коридоре и глядела сквозь приотворенную дверь в этот так называемый салон. Стройная, немного бледная, с красиво спадающими волосами, ладно сложенная и одетая подчеркнуто просто, в голубое, она стояла в ожидании.

- Она опоздала почти на восемнадцать минут, - возмущенно бросила майорша своему супругу.

- И к тому же - одна, - притворяясь тоже возмущенным, добавил майор.

- Этот Крафт, - сказала Фелицита Фрей, - не зашел за ней, как это полагается и как было запланировано. Он просто невыносим.

- Его поведение безобразно, - согласился майор. - Этого я так не оставлю.

Однако фрау Фрей держала марку.

- Добро пожаловать! - воскликнула она, идя навстречу гостье. Затем майорша передала ее своему супругу, который познакомил привилегированную сотрудницу с присутствующими.

Старшие дамы оценивающе рассматривали Сибиллу Бахнер. Молодые - с неодобрением, ибо они почувствовали серьезную конкуренцию. Офицеры же были приятно удивлены и размышляли над тем, как с ней обходиться: то ли ухаживать, то ли занять нейтральную позицию. Прорываться в предполагаемый интим генерала было вряд ли благоразумно.

- Нравится она тебе - или как? - спросила молодая женщина сидевшего рядом с ней Рамблера.

- Ты нравишься мне куда больше, - прошептал он.

- Надеюсь.

- Я же тебе серьезно доказал это.

- Может быть, даже слишком серьезно.

- Что ты хочешь этим сказать? Лишь для красного словца - или?..

- Или... - ответила она. И при этом взглянула столь многозначительно, что у него зародились подозрения.

- Итак, наши молодые дамы! - сказал майор, отечески обращаясь к пожилым дамам, среди которых он сидел. - Когда я вижу вас вот так перед собой, я начинаю предчувствовать, сколь многообещающе будущее наших внуков.

Молодые женщины еще сидели, ожидая и немного робея, на своих местах. Они прислушивались к разговорам, которые им очень хотелось воспринимать как образец остроумия. При сем глаза их украдкой обращались к кавалерам. Дамы намерены были очаровать военных, тем более что они слышали о них как о лучших офицерах - тщательно отобранных и достойных того, чтобы преподавать в военной школе - "университете защиты отечества". Все офицеры были отмечены наградами, большинство имели даже рыцарские кресты. И все хотят когда-нибудь стать генералами.

Столь возбуждающее сияние, окружавшее женщин, разгорячило их. Некоторые из них порядком вспотели, но на офицеров это не должно было произвести негативного впечатления и уж тем более отпугнуть их.

- Ты ведь не всерьез, - прошептал Рамблер своей даме. - То, на что ты только что намекнула, может и не случиться.

- И все же я опасаюсь, - промолвила она.

- Этого не может быть, - взволновался Рамблер.

Ему было чертовски трудно беззаботно поглядывать вокруг.

- Конечно, - звучно произнес майор, - к поэзии надо иметь вкус даже солдату. Если речь идет, разумеется, о действительных духовных ценностях, как, например, у Теодора Кернера.

Майор подкинул гостям новую пищу для разговоров. Как образцовый хозяин, он заботился о приятных темах для беседы. На очереди были культурные события, то бишь литература. И - понеслось:

"Видите ли, нордическая раса... они воспринимают это глубоко, всей душой... я, например, постоянно обращаюсь к исландским сагам, это придает душе мужество, хотя я не хочу сказать, что у меня его не хватает... ну, если бы мы не обладали германским духом, то... полные декаденты, эти французы, ничего удивительного в том, что мы разнесли их в пять недель... и нас - стоящие враги нам нашлись только в лице русских... и потом - наследие, наследство, кровное наследство, кровь и земля, пласты... а мой муж говорит: когда я вдыхаю аромат германской земли, я не стыжусь слез... что я хотел еще сказать: одна из страниц книги, в переплете, с золотым тиснением, она была на следующий день вся влажная - от слез..."

Наконец появился обер-лейтенант Крафт. Он быстро осмотрелся, подошел к майорше. Слегка поклонился и произнес:

- Добрый вечер, фрау Фрей.

- Добрый вечер, - холодно ответила она.

Обер-лейтенант обратился к майору и сказал:

- Прошу извинить за опоздание, меня задержали на службе.

- Прошу, прошу, - соблюдая приличия, ответил майор, - служба прежде всего.

- Так точно, господин майор, - сказал обер-лейтенант Крафт.

Тут он оторвался от основного ядра этого изысканного общества и через все помещение прошел к Сибилле Бахнер. Вздохнув, он опустился около нее на стул.

- Вы должны простить меня, - сказал он приглушенно. - Я ведь должен был зайти за вами, но поезд опоздал на тридцать минут.

- Фрау Барков приехала? - с явной заинтересованностью спросила Сибилла.

- Да. Я отвез ее в гостиницу. А там ее уже ждал генерал.

- Что же это за дама? - немного помедлив, спросила Сибилла.

Крафт посмотрел на нее и слегка улыбнулся. Ее, несомненно, распирало от любопытства.

Он ответил:

- Фрау Барков - женщина лет сорока. Кажется, генерал прекрасно знает ее и видит не в первый раз.

Обер-лейтенант Крафт начал внимательно рассматривать присутствующих. В это время общий разговор как-то застопорился. "Надеюсь, не из-за моего появления", - подумал Крафт, немного обеспокоенный. Он прислушался к словам, долетавшим до него, и ему показалось, что это сущий вздор. Он посмотрел, нет ли чего выпить. Но до этого по распорядку еще не дошло.

- Ну и манеры у этого типа, - прошептал майор своей супруге.

- Невыносимые, - ответила майорша.

Фрей отправился поглядеть, как идут дела на кухне, ибо напитки стояли там. Майорша в это время пыталась направить в нужное русло иссякавший пустой разговор. Офицеры прикладывали усилия, чтобы поддержать ее, как и положено было по отношению к супруге их командира. Молодые дамы вели себя довольно пассивно; они старались не споткнуться на какой-либо оплошности, не принятой в свете, хотя никому до этого не было дела.

- Так ты что, уверена? - донимал свою подругу озабоченный Рамблер. - Ты действительно думаешь, что...

- По всей видимости, да.

- Может, ты ошиблась, просчиталась в сроках?

- Откуда ты это взял? - спросила его дама с удивлением.

- Ну, может, ты просто спутала числа в календаре, понимаешь?

- Я всегда хорошо умела считать, - ответила она.

"Проклятие, - подумал обер-лейтенант Рамблер. - Черт бы побрал эти сборища! И всех баб заодно".

Молодые местные дамы сидели вытянувшись, чуть наклонившись, что должно было производить соответствующий эффект, подчеркивать их недоступность. Они жеманно улыбались, серебристо смеялись, как правило, в подходящих местах беседы. Они были уверены, что должны достойно представлять свой маленький городок в этом высшем обществе, и все это - пока на них глядели. Некоторые из них могли составить хорошую партию для женихов, подобающих их сословию и приданому. Например, дочь бургомистра, маленькая, ядреная, свежая, с мясистым задом и лунообразной физиономией - как у мамаши. Она, правда, всегда потела, но ведь на ее имя были записаны два доходных дома и крупный земельный участок между городком и казармами. Затем дочь владельца бензоколонки, мастерской по ремонту автомашин, пункта проката автомобилей и продажи их, маленькое, куклообразное существо с миловидным личиком, но с громадными желтыми зубами. Однако единственная наследница. Девица, с которой имел дело Рамблер, была племянницей строительного подрядчика, который переделывал казармы и возвел весь военный городок, - пышногрудая особа, все время тяжело вздыхавшая, на вид кобыла кобылой, но интересовавшаяся политикой. Она руководила местным союзом германских девушек. Ее бездетный дядя был, как говорили в городе, очень привязан к ней. И именно об этом думал сейчас обер-лейтенант Рамблер.

Он уже начинал рассматривать всю историю с ней в ином свете. Как говорят в союзе германских девушек, дети есть гарантия будущего...

- О чем ты думаешь? - спросила она Рамблера. - И улыбаешься...

- Я думаю о тебе, - ответил он. - О нас и о нашем будущем.

- Я ведь с самого начала поверила в тебя, - сообщила она.

- Ну я же офицер, - сказал он скромно. - Я знаю свои обязанности.

- Мы, женщины, - говорила меж тем Фелицита Фрей, - всегда знаем, что к чему. Иначе какие мы были бы женщины, германские женщины?

Так она нашла наконец новую тему для общей беседы. Девиз: благотворительность и обязанности женщин, особенно в военное время. И опять пошло:

"...как имеет обыкновение говорить мой муж, женщина должна сознавать, что она германская женщина, особенно в такие времена, - каждую неделю мы посещаем лазарет, если, конечно, остается время от других обязанностей... нет, как они нам всегда благодарны, наши дорогие солдаты... я всегда приношу им цветы, даже розы от моего мужа, я не считаюсь ни с чем... Арчибальд, говорю я ему, мы не имеем права мелочиться, даже если речь идет о твоем специально разведенном сорте "Гинденбург", - вы знаете, изумительная вещь, алебастрово-белая, символ чистоты, душевной, разумеется... и как блестят их глаза, когда я прихожу, они теряются от переполнившего их чувства благодарности... у одного целиком оторвана рука, понимаете, даже правая, а он смеется и говорит мне: "Подумаешь, я же левша"... ха-ха-ха, от такого прелестного юмора у меня слезы навернулись на глаза..."

- Можно что-нибудь выпить? - громко спросил обер-лейтенант Крафт.

Присутствующие были шокированы или, в зависимости от натуры, удивлены. Реакцию фрау Фрей можно охарактеризовать как возмущение. И когда она наконец овладела собой, то сказала:

- Господин обер-лейтенант, еще не время.

- Но не для меня, - не смутившись, заявил Крафт. От того, что она там болтала, его просто замутило: захотелось водки или свежего воздуха.

А майорша язвительно произнесла:

- Если вам наше общество неприятно, господин обер-лейтенант Крафт, то...

- Я и так собирался вскоре уйти, - поднялся Крафт. - Мне еще необходимо выполнить некоторые поручения генерала.

- Прошу, - сказала майорша, - мы вас не удерживаем.

- Тогда я тоже пойду, - сказала Сибилла Бахнер и встала.

- Как хотите, - объявила Фелицита Фрей сурово.

- Это был очаровательный вечер, - уверила хозяйку Сибилла Бахнер.

- Я присоединяюсь, - сказал Крафт. - И могу лишь добавить: премного благодарен.

Они ушли. В комнате надолго повисло ледяное молчание. Фелицита Фрей вздохнула так прерывисто, что это услышали все. Похоже, она готова была лопнуть от злости. В этот момент из кухни явился майор. Его глаза смотрели на супругу холодно, однако на лице была широкая, добродушная улыбка, очень похожая на гримасу. Он демонстрировал свой принцип: не теряться в любой ситуации. Голос его звучал возбуждающе-игриво.

- Полагаю, - воскликнул он, - мы могли бы перейти к приятной части вечера! Потанцуем немного, дамы и господа. Не возражаете, если я поставлю песню о чайке, которая летит на остров Гельголанд? Или о цветке, который называют "Эрика"? Он растет на пастбище.

Зазвучала первая пластинка. Некоторые пары послушно поднялись, отправились в соседнюю комнату и начали танцевать. Разговор более старших постепенно входил в свое русло. Майор отозвал в сторону супругу, как ему казалось, незаметно для других. И прошипел ей: "Этого не должно было случиться, Фелицита! Мы еще поговорим с тобой поподробнее. Заруби себе на носу!"

- Ну вот, теперь стало спокойнее, - сказала Барбара Бендлер-Требиц, племянница майорши. - Я уж знаю: если сначала подается пунш, то на кухне наступает передых по крайней мере на полчаса. Чем мы его займем?

- А что предлагаете вы, сударыня?

- Почему вы все время зовете меня "сударыня"? Вам доставляет это удовольствие?

- Но так принято, сударыня.

Обер-ефрейтор Гемм стоял около кухонного стола. Он был прислан сюда из казино капитаном Катером в наказание, ибо Гемм якобы разбил принадлежавшую лично капитану Катеру бутылку красного вина. И за это шесть или восемь часов на побегушках у майорши - поистине нелегкое наказание! Хотя эта племянница, что стояла по другую сторону кухонного стола, была довольно мила. Однако она - племянница майора! Значит, нужна крайняя осторожность.

- Вы часто бываете при таких обществах? - поинтересовалась Барбара.

- Слава богу, нет, - ответил Гемм. Но тотчас поправился и пояснил: - Я хотел сказать: к сожалению, нет.

- Вам это надоело, не правда ли?

- Я не хотел так сказать, - осторожно промолвил Гемм. - А потом - ведь вы здесь.

Барбара обошла стол и придвинулась к Гемму. Он осторожно подался немного назад. Но Барбара надвигалась на него, говоря:

- Вам действительно не стоит величать меня сударыней, я ведь тут служанка.

- Но вы же племянница майора!

- И вас это испугало?

- Испугало? Ну сами подумайте, как это я смею так просто с дамой из офицерского общества...

- Чего?

- Ну вы же понимаете... Но я ничего не сказал. Ни слова. Только то, что вы - племянница майора. И что принадлежите к офицерским кругам.

- А, дерьмо все это, - сказала Барбара с яростной убежденностью. - Плевать мне на всю эту кучу.

Гемм воспрянул духом.

- Вы действительно так думаете? - спросил он.

- Ну! - требовательно сказала Барбара.

Гемм оглянулся. Дверь кухни была закрыта. Все общество обреталось в салоне. Орал граммофон - там танцевали. Пунш был разнесен и, конечно, не выпит еще даже наполовину. Майор захватил с собой и свою потайную бутылку. Итак, вряд ли кто придет на кухню. Гемм и Барбара приняли одно и то же решение.

- Ты можешь быть более решительным, - ошарашила она его. - Я же не офицерская кукла.

- Ты - прелесть, моя милая!

- Ну, давай! - она кокетливо рассмеялась.

- Двери запираются? - настойчиво спросил Гемм.

- Иди сюда - заберемся в кладовку, уж там нам наверняка никто не помешает...

- Моя добрая репутация, - сказал резко майор, - для меня превыше всего! Понимаешь, Фелицита? Превыше всего!

- Можешь не рычать на меня так, - ответила она. - Твое поведение оставляет желать лучшего, особенно в последнее время.

- Мой дом - чистый дом, солидный, гостеприимный дом! И кто этого не осознает, тот не может рассчитывать на нежную тактичность.

Они стояли друг перед другом: он кипел от злости, она испуганно глядела на него. Они и не думали приглушать свои голоса. Гости ушли, квартира была пуста. И Барбара, очевидно, уже спала. Да если бы и не спала - им было наплевать.

- Речь идет о моей чести, о моем авторитете, о моей карьере! Может, тебе все это безразлично стало? Я тебе доверял, оказывал всяческое внимание, даже обожал тебя - а ты?! Какая шлея попала тебе под хвост?! Ты что, рассудок потеряла?

- Ты просто не понимаешь меня, - сказала она жалобно и с горечью. - И никогда не понимал.

- Нет, речь идет о понимании с твоей стороны. Я тут командир, и об этом моем положении нужно заботиться. Ну хорошо, тебе не понравился этот Крафт, так постарайся как-то обойти его, не думай о нем, плюнь на него. Мне он тоже не по нутру. Но я же не выбрасываю его из дома только потому, что он мне не по душе. А тебе мало было поругаться с ним, ты еще удосужилась столкнуться с секретаршей генерала! Генерал не позволит наступать себе на пятки, он даст сдачи. И посему я ожидаю, что ты немедленно исправишь дело. И полностью. А уж как - это твоя забота!

Фелицита Фрей позволила себе упасть в кресло.

- Ты никогда не понимал меня, - повторила она. - Никогда ты не заглядывал в мою душу.

Но он уже не слыхал ее слов: он вышел, чтобы почистить зубы.

Скорчившись, она сидела и размышляла: что такое с ним стало? В прошлое канули его учтивость, тактичная рыцарственность, юношеская свежесть. Все улетучилось - его изысканная нежность, ласковая покорность полного любви супруга и послушного влюбленного. Ушло, исчезло. Что же дальше, Фелицита? Как жить? "Нет, я не позволю так обращаться с собой, - подумала она и выпрямилась. - Этого я не потерплю, он еще узнает меня".

<b>ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА N V</b>

<b>БИОГРАФИЯ КАПИТАНА КОНРАДА КАТЕРА, ИЛИ БЛАГОСЛОВЕНИЕ КРЫС</b>

"Мой отец - виноградарь Эфраим Готлиб Катер. Моя мать - его супруга Клара, урожденная Клауснитцер. Они жили в Трибенбахе, деревушке в семи километрах севернее Трира. Там 17 июля 1900 года я родился и провел детство и школьные годы".

Дом, в котором мы обитаем, невелик. Обстановка скудная. Часто голодно, но жажды не испытываем. У нас есть виноградник. Но виноград, который там растет, и вино из него - кислые. Его трудно продавать. Поэтому наше вино пьет обычно только отец. При этом он поет громко и прочувствованно. Мать стоит рядом. Ее лицо серое, как те камни, из которых выложен наш дом. У меня еще шесть братьев и сестер. И окрестные жители говорят: "Это - от вина, которое твой отец не может продать".

Я охотно помогаю матери. А эти шестеро не очень. Но ведь они глупы и ленивы; мне это на руку. Я и разделываюсь с ними по очереди. Потому что не терплю, когда мне мешают помогать матери, особенно на кухне. Я ношу дрова, чищу картошку, взвешиваю муку. Особенно я люблю помешивать варево, причем лучше всего, когда на кухне никого нет: тогда я быстренько пробую одну-две ложки. При этом порой обжигаюсь, но зато я почти всегда сыт. Мои сестрички и братишки злятся на меня, некоторые даже ревут от ярости. Но все это оттого, что они мало помогают матери.

Мой сосед по парте в школе, толстяк с глупыми глазами, всегда с деньгами. Его отец мясник, и пальцы у него как сосиски. Сестры моего напарника тоже толстухи, а губы у них закругляются, как резиновые валики. Все они пахнут свежей колбасой. И колбасный суп, который они едят дома прямо из кипящего чугунка, - это высший класс: в нем плавают куски мяса, кровяная кашица и раскромсанная колбаса. Частенько я бываю там и ем вместе с ними, а одна из толстушек, та, которая с губами как у негритянки, потихоньку толкает меня коленом под столом. Но мне это не мешает...

Я протягиваю руку. Она держится прямо и не дрожит. Вижу свою ладонь, не совсем чистую. Я поднимаю взгляд и вижу тростниковую палку, которая бьет по моей ладони. Больно, жжет. Палка опускается на ладонь еще и еще раз. На ней вздуваются красноватые полосы. Они перекрещиваются, ложатся параллельно, разбегаются в разные стороны - как улицы на географической карте. Боль пронизывает меня всего. Но я держу ладонь вытянутой. И она все же не дрожит.

Фрау, которой я принес пакет, сидит на диване. Она ощупывает мою руку. "Ты сильный", - говорит она. "Есть немного", - отвечаю я. Она сажает меня рядом с собой, пальцы ее скользят по моему сюртуку, по мускулам моей груди. "Ты действительно очень сильный", - повторяет она уже тише. "И вы тоже не очень слабая", - говорю я и хватаю ее за груди. "Нет", - отвечает она.

"После того как я, окончив школу, взялся управлять владениями отца, я без удивления узнал о том, что меня собираются уже в 1917 году призвать в армию и отправить на фронт. Я имел счастье быть принятым в армию и после короткой, но основательной военной подготовки был отправлен в часть, на Восточный фронт. Когда война официально окончилась, я не изменил военной форме, дрался в Верхней Силезии и очень рано примкнул к движению нашего фюрера. Чтобы обеспечить материально свое существование и одновременно послужить высоким политическим целям, я разъезжал с фирменными товарами по Южной Германии и занимался этим до тех пор, пока не пробил решительный час".

"У нас почти нечего жрать, - сказал отец, подкрепившись стаканом вина. - Наступают плохие времена, а вы растете слишком медленно. Если так пойдет и дальше, то нам в пору ложиться в гроб, причем с пустым брюхом. Но некоторые из вас, слава богу, уже достаточно взрослые, чтобы вступить в армию. Становитесь-ка добровольцами, вы, прожоры! И я надеюсь, что война еще не скоро кончится..."

Мы шатались от усталости. В глазах все плыло и рябило. Одежда прилипла к телу. Но, как сказал унтер-офицер, все это во имя отечества. Мы падали в грязь и вновь поднимались. Один совсем выдохся. Минут через пять и другой. Голос унтер-офицера срывается. Мы забираемся в уборные, стоящие на краю учебного плаца. "Вот, вот, туда! - орет унтер-офицер. - И головы засуньте в дырки унитазов, чтобы вы уяснили наконец, кто вы есть!" Шутник же этот дрессировщик!..

Он умеет играть на рояле, этот мой приятель с девичьим лицом. Он лупит по клавишам. И пустые бутылки, стоящие на крышке рояля, подпрыгивают. Я подхожу к инструменту и тыкаю двумя пальцами в правые клавиши. Они звучат как треснувшие стаканы. Я выпиваю и снова стучу двумя пальцами дальше по клавишам. Они опять звучат как треснувшие стаканы. Польская девка стоит в дверях. Ее зовут, кажется, Соня или как-то еще. Она уставилась на этот дрянной роялишко: он принадлежит ей. Мы затаскиваем ее на крышку рояля. Приятель с девичьим лицом продолжает играть на нем. У Сони глаза как у помешанной, но кричать она не может: мы засунули ей в рот носок. Она пытается дрыгать ногами, но мы крепко прижали их руками. И все это на рояле, который принадлежит ей же...

Один из лучших вояк, этот Хаузер, которого окрестили рубакой, - офицер, но он не чванится и стремится быть товарищем для всех. Но он - шишка на ровном месте и в каждом деле признанный авторитет. Правая рука его прострелена, посему пистолет он держит левой. Он знает Верхнюю Силезию как свои пять пальцев и обладает верным нюхом на людей, особенно если они принадлежат к германской нации. Мне доверено обеспечивать продовольствием всю команду Хаузера, которая хотя и немногочисленна, но все время находится в деле и поэтому обладает завидным аппетитом. Я - в своей стихии, и пока мы воюем, я занимаюсь снабжением.

"Унтер-офицер Катер, - обращается ко мне рубака Хаузер, - одно задание выполнено. Но за ним следуют другие, нужно только их придумать. Идешь со мной?"

Я утвердительно киваю. Быть взятым на дело самим рубакой Хаузером - большая честь, преимущество особого рода. Истинная Германия никогда не забудет своих героев. И вот мы перебираемся в Мюнхен.

Не только скромность мешает мне войти в круг приближенных фюрера Адольфа Гитлера. Рядом с рубакой Хаузером тоже дел хватает. Ведь мы участвуем в 9 ноября 1923 года и становимся арьергардом, который прикрывает отступление национал-социалистов и помогает избежать полной катастрофы. Вместе с Хаузером мне удается улизнуть от возмездия со стороны судебных органов. Проникнутый национальным духом фабрикант, владелец ликерного завода Штобмейер, помогает нам укрыться, и мы празднуем это событие, ибо Штобмейер и его дело пользуются уважением.

"Благородные капельки, - говорю я с признательностью. - Ароматные, от них остается тонкий привкус".

"Ты, приятель, понимаешь толк в апельсинах", - говорит мне Штобмейер как равному, хоть он и принадлежит к высшим сферам. Но здесь мы не мелочимся...

"Да, - отвечаю я скромно, - что умеем, то умеем. Это - моя специальность, ведь мой отец владеет виноградником вблизи Трира".

"Это здорово! - радуется Штобмейер. - Мне всегда нужны хорошие, надежные люди. Как ты на это смотришь?"

"А что? - говорю я не спеша. - Если я могу удружить приятелю, то почему бы не сделать этого?"

И вот годы на службе в фирме Штобмейера в Мюнхене. Штобмейеровская можжевеловая, штобмейеровская горькая, штобмейеровские настойки на травах - согласно этикетке 45-градусные. Начало скромное: портфель в руки - и пешочком. Затем - ящик с образцами и железная дорога, вагон третьего класса. А вскоре у меня первый в жизни автомобиль, правда, с прицепом для товаров. Через короткое время - собственная контора и долевое участие в трех филиалах. Секретарша. И наконец, собственный "мерседес", хотя поначалу без шофера. И плюс ко всему - пятнадцать процентов чистой прибыли.

Иметь девочек во всяких местах - сравнительно недорого и удобно. Но эту сеть нужно создавать и совершенствовать целеустремленно: сначала - примитивных торговочек, то тут, то там какую-нибудь буфетчицу, разных горничных в третьеклассных гостиницах. Это, так сказать, переходный период. И позже меня время от времени тянет к простым, скромным представительницам народа, они умеют делать существование приятным и удобным. Но и так называемый более классный контингент имеет свою прелесть, прежде всего - барменши, официантки, певички и танцовщицы. Бесспорно выше рангом - контрабасистки женской танцевальной капеллы, гастролирующие в Нюрнберге. Я считаюсь у них хорошо настроенным инструментом.

И при всем том не забывать идеологическую сторону. Владельцы ресторанов с ярко выраженным национальным духом пользуются у меня особым вниманием, хотя и за счет фирмы Штобмейера, которая таким образом поддерживает единомышленников. Проникновенные беседы происходят в задних комнатах таких ресторанов по ночам. Посещаю встречи братьев по идее, которым мы опять-таки оказываем предпочтение в снабжении. К этому же относится и широкая кампания по пропаганде немецкого коньяка, завершаемая любимой Штобмейером медвежьей охотой, к которой приурочено издание богато иллюстрированной брошюры под названием "Обе стороны Рейна - немецкие". Лозунг, известный всем бравым германским мужчинам.

"Друзья, - сказал я 30 января 1933 года, - наконец пробил час, которого мы так ждали".

И при сем слезы стояли у меня в глазах. Ибо пили мы по этому поводу штобмейеровскую, зажигающую душу 50-градусную.

"С приходом новых времен и с ростом нового стремления к защите родины я все более испытывал желание отдать свои скромные силы во имя великой Германии и нашего фюрера. Так моя коммерческая деятельность должна была неизбежно уступить место военной карьере. Уже в 1934 году я - унтер-офицер первой мировой войны - прошел первые учения резервистов, за которыми последовали другие. В 1936 году я был уже лейтенантом и в 1938 году - обер-лейтенантом резерва. В этом звании отправился в поход и участвовал в решающих битвах, после чего в 1940 году последовало производство меня в капитаны с одновременным пожалованием мне Креста за военные заслуги второго класса. В 1942 году я был переведен в 5-ю военную школу, где под моей командой оказалась административно-хозяйственная рота, которой я командовал столь успешно, что в том же году был представлен к Кресту за военные заслуги первого класса".

Незабываемая немецкая весна 1933-го - радостное воодушевление повсюду, разумеется и в моей сфере. Достойное одобрения расширение гешефтов, быстрое основание новых филиалов. Перспективные беседы со Штобмейером о партнерстве в делах. Чувствительно-романтические часы в гостинице "Кенигсхоф". Батареи пустых бутылок; сотоварищи уже дрыхнут в зарезервированных для них номерах гостиницы; приглушенная музыка из бара. Размышляя, сидим в креслах, передо мной - новые бутылки. Я предлагаю Штобмейеру: приобретем ликерный завод "Штобмейер унд Катер" - в принципе и в частности.

Настроение бодрое - до самого позднего германского лета 1933 года. Часто разъезжаю в своем "мерседесе", радуюсь растущему доверию и набирающей силу кредитоспособности. Уделяю особое внимание осознанию новых, высших ценностей, к которым принадлежат и усиливающиеся семейные чувства. Устал от одиночества, что, конечно, не имеет никакого отношения к моему возрасту, а скорее - к Эдельтраут Маркквардт. Достойная любви женщина, очень добротно сколоченная, очень немецкая, многообещающая. Она владеет гостиницей "У серебряного венца" в Штуттгарте. Пользующаяся хорошей репутацией гостиница, в старогерманском стиле, всегда переполнена, в высшей степени доходная. У Эдельтраут трое детей - двое от первого брака, третий незаконнорожденный. Ее муж исчез несколько лет назад - неуемная страсть к приключениям или что-то в этом роде. Во всяком случае, он никогда не был хозяином, деловым человеком.

"Эдельтраут, - говорю я ей, - твоим детям нужен отец, не правда ли?"

"Возможно", - отвечает она и смотрит на меня выжидающе.

"Чудные ребята, - говорю я, - правда, я мало их знаю, но ведь хорошее чувствуешь сразу. Как ты думаешь, из меня получится отец для них?"

"Безусловно, - говорит Эдельтраут, прижимается ко мне и добавляет: - Как это чудесно - ты думаешь о детях, а не о моей гостинице".

"Ну, я прошу тебя, - говорю я, - к гостинице твоей я совершенно равнодушен".

"Это прекрасно", - радостно говорит она.

Чудесное настроение держится вплоть до весны 1934 года. Дел по горло, и не только в связи со свадьбой, назначенной на 30 января 1934 года. Дата выбрана после долгих размышлений: заключение германского брака плюс торжества в связи с годовщиной взятия власти - двойной праздник. Первый шафер - рубака Хаузер теперь в СС и в личной охране нашего фюрера - получает на мою свадьбу отпуск персонально от Гитлера, что отмечается нами особо. Второй шафер - советник коммерции Штобмейер из Мюнхена, германский национальный коммерсант, - в этот день сам не свой, чем-то удручен - очевидно, потому, что начал ощущать мое деловое превосходство, а может, потому, что в тот вечер мы пренебрегли штобмейеровскими ликерами. Но ведь у нас есть наш шнапс для гостей - мы пьем только самые лучшие вина.

Создаю сеть своих представителей. В пяти округах имя Штобмейера котируется высоко, стало нарицательным - благодаря моей неустанной деятельности. Сначала я замышляю завладеть филиалами, а потом - всей фирмой. Следующий мой замысел - создать гостиничный концерн, отталкиваясь от гостиницы "У серебряного венца". И пока я проворачиваю задуманное, вдруг, как снег на голову, телеграмма: присутствие в Мюнхене крайне необходимо! Я собираюсь - и что же я узнаю? Штобмейер в слезах, распсиховался - полный конфуз. Фирма летит к черту! А почему? Потому что этот Штобмейер, этот фрайер, отнюдь не арийский фольксгеноссе! Кто бы мог подумать?! Этот парень, националист до мозга костей, старый фронтовик, всегда поддерживавший отечественные организации, - и оказался не арийцем! Вот те на!

"Вы меня глубоко разочаровали, - говорю я с горечью, - но, надеюсь, еще можно что-нибудь спасти".

Но ничего спасти уже невозможно. Все погибло. Вместо того чтобы предусмотрительно обговорить все со мной, вместо того чтобы своевременно перевести фирму на мое имя, в верные руки, хотя бы в форме фиктивной торговой сделки, этот тип, мелочный и подлый, думает только о своих деньгах, а не о моей работе. Разумеется, я привожу в действие все связи, как-никак у меня много влиятельных друзей.

"Камерад Хаузер, - говорю я, - ты обязан мне помочь. Ты же знаком со всеми людьми, имеющими вес в обществе. Одно твое слово - и виртшафтсфюрер округа даст мне карт-бланш".

"Друг Катер, - говорит рубака Хаузер, - ты еще имеешь наглость просить меня о чем-то?! Ты втянул меня в такое вонючее дело! Как же тебе пришло в голову спарить меня в шаферах именно с этим Штобмейером? Если об этом узнают, я погиб. Я же тебя тогда прирежу. Слушай меня внимательно: брось это дело, выбирайся из него немедленно. Лучше всего исчезни на какое-то время. Уходят же люди на учебу. Ты это можешь, как офицер-резервист. А там посмотрим".

И вот я на первых учениях резервистов. Все идет как нельзя лучше: всепонимающие начальники, которые, как и все настоящие мужчины, не чураются хлебнуть. Важнейшая работа - культивирование товарищеского духа, все - на высшем уровне, и я, как кандидат в офицеры, имею право на посещение казино. Рубака Хаузер, которого грызет все же совесть, организует мне встречу с одним крупным деятелем из личной охраны фюрера - адъютантом в блестящей форме и с орденом Pour le merite на груди. Организуем торжественную вечеринку в его честь, на которой я сижу между ним и командиром батальона. В результате меня отпускают со службы в чине фельдфебеля с аттестацией: полностью соответствует званию офицера резерва.

С новыми силами, набравшись мужества, я опять в коммерческой сфере. Фирмы "Штобмейер" более не существует, но мужчина с горячим сердцем в груди всегда смотрит только вперед. У меня же в распоряжении гостиница моей дорогой жены Эдельтраут.

"Прелесть моя, - говорю я ей, - мы должны с тобой серьезно поговорить о гостинице "К серебряному венцу".

"А о чем тут говорить, Конрад, дорогой мой..."

"И все же, - отвечаю я, - теперь я беру дело в свои руки".

"Нет, не выйдет, мой милый Конрад, - говорит она. - Гостиница принадлежит ведь не мне, а моему первому мужу. А он переписал ее на детей. Я просто управляю ею под присмотром нотариуса".

Я уезжаю на следующие учения резервистов. Они похожи на первые, но только интенсивнее, шире, успешнее. Постепенно меня охватывает разочарование в связи с недостойным, коварным поведением моей жены. Я был слишком добросердечным, слишком доверчивым с ней, мне нужно было бы своевременно потребовать от нее соответствующие документы. Ну ладно, есть ведь еще Хильда - послать ей доплатное письмо не проблема. Хильда из цветочного магазина, с которой я проводил чудесные свободные вечера, которая так охотно садится в мой "мерседес" и с радостью носит новые платья. Самоотверженная до предела. Уверенный в себе, полный сил, я возвращаюсь домой уже в чине лейтенанта.

Началась война. Я узнаю о ней ранним утром из первоисточника - от Хаузера. Мы сидим в доме одного художника, в отдельном апартаменте на верхнем этаже. Кругом - заслуженные люди, элита партии. К сожалению, из идеологического отдела, а не из экономического. К нашему удовольствию, появляются танцовщицы из государственной оперетты - прелестные куколки, гибкие, тренированные, очень шустрые. Довольно дорогие девочки, но могут принять в качестве платы и протекцию - все ведь идет за счет государства. Глухие голоса мужчин, чад, пенящееся шампанское, хихиканье девиц, сильный, одурманивающий аромат духов. И вдруг Хаузера вызывают к телефону.

"Ну вот, - говорит он, вернувшись, - началось".

Он исчезает, оставляя на меня свою попрыгунью, теперь у меня их две. И когда я на следующее утро просыпаюсь, лежа между ними, наши доблестные войска уже перешли польскую границу.

На меня обрушились почетные и ответственные задания: сначала я стал консультантом в управлении призывного района - важная, но ординарная работа. Затем - начальником военно-медицинской комиссии в том же округе. Тоже, безусловно, важное дело, но не соответствующее моим особым способностям. Оживленная переписка с рубакой Хаузером - и, по его ходатайству, меня делают начальником продовольственного склада под Кобленцом. И наконец, предварительно отпраздновав, я становлюсь комендантом города Сан-Пьер после успешного завершения похода на Францию. Там мои силы уходят на организацию строительства плотины, на санитарные дела города, на связи с гражданским населением.

"Иоганна, - говорю я девице, - ты когда-нибудь размышляла, почему ты, собственно, здесь?"

"Потому что я голодная и потому что мне нужны деньги, - говорит она. - И потом меня зовут не Иоганна, а Жанетт".

Я сначала молчу, чуть обиженный. Осматриваю комнату, в которой мы лежим, - номер в гостинице. "Труа роз" - гостиница старомодная, обжитая, о чистоте говорить не приходится. Что за народ, что за страна, никакой нравственности!

"Ты говоришь на нашем языке, Иоганна", - замечаю я.

"Это потому, что я из Эльзаса, - отвечает она, - мы можем говорить и по-немецки и по-французски. Тут есть свои преимущества, как вот сейчас".

"У тебя немецкие наследственные признаки, - упрямо продолжаю я. - В тебе говорит зов крови, неужели ты не чувствуешь его?"

"Нет, - отвечает она. - Не чувствую".

О, все-таки какое это возвышенное чувство - быть немцем, правда не всегда безопасное. В Сан-Пьере, где я городской комендант, шуруют те элементы, которые прозываются маки. Грабители, разбойники, убийцы-поджигатели. Никогда не знаешь, где тебя кокнут. Троих повесим - вместо них появляются тридцать. Жалкая страна. Никакой благодарности за наши заботы, за наше благоволение, за нашу дружбу. И если я принимаю решение смыться отсюда, то мной движет не дискомфорт или, упаси боже, не достойный осмеяния страх, нет - просто благородное разочарование. Да и с родины дошел до меня почетный призыв: военная школа нуждается в испытанном, надежном, достойном доверия офицере. Это - я.

16. Генерал ни о чем не умалчивает

- Вот уж никогда не думала, - сказала фрау Барков, - что когда-нибудь буду сидеть напротив человека, на совести которого мой сын.

И это фрау Барков сказала генерал-майору Модерзону.

Они сидели в отдельном зарезервированном кабинете ресторана гостиницы "У золотого барана" в Вильдлингене-на-Майне.

Они обменялись скупыми словами приветствия и приступили к ужину, почти так же молча - из-за обслуживающего персонала. Но вот теперь они остались одни. Вино и вода стояли на столе. Никто не стал бы им мешать - даже в том случае, если бы они дернули за колокольчик, висевший над столом.

Они молчали. Крестьянская, майнско-франконская солидность окружала их: крепко сработанная и все же выглядевшая изящно мебель, сервировочный стол с аккуратной резьбой, окна с цветными стеклами и орнаментом из свинца, на которых висели тяжелые тканые гардины. В помещении было тщательно прибрано - генерал отметил это не без удовольствия.

- Нет, - сказала еще раз фрау Барков с горечью, - об этом я никогда бы не подумала. Но теперь для меня всего просто слишком много - у меня нет больше сил сопротивляться чему-либо. И даже тебе.

Генерал слушал внимательно и, казалось, спокойно. Он воспринимал ее упреки с таким видом, как если бы она говорила о плохих жилищных условиях. Потом сказал с заметной осторожностью:

- Я ожидал тебя еще к погребению.

- Я заболела, - сказала фрау Барков. - Я была совершенно убита, когда пришло твое письмо.

Фрау Барков избегала смотреть на Модерзона. У нее не было ни потребности, ни смелости взглянуть на это неподвижное, замкнутое лицо. Это и ранее всегда давалось ей с трудом. Уже с давних пор было так, как будто он воздвиг вокруг себя пуленепробиваемые стеклянные стены.

Модерзон же пытался установить, что осталось в ней от той прежней девушки - Сюзанны Симпсон. Карие, с нежностью смотревшие глаза? Конечно, хотя теперь они почти утратили светившуюся в них когда-то доверчивость. Выпуклый лоб, острый носик? Да, они остались прежними, хотя и покрылись тонкими морщинками. Рот, мягкий, всегда казавшийся слабым и податливым? Нет, он стал другим, теперь это только широкая полоска потрескавшихся бесцветных губ.

- Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, - сказал он задумчиво.

- Двадцать два года, - уточнила она с горечью. - А вернее, двадцать два года и три месяца. А я вижу все это совершенно отчетливо.

Модерзон также попытался представить себе все, что случилось тогда. Но это ему удалось с трудом. Картины прошлого были разорваны, потускнели и покрылись пылью времени. Смутно виделись только отдельные обрывки: 1921 год, поздняя осень, светящиеся нарядными красками леса - ярко-желтый и кроваво-красный цвета, местами последняя яркая зелень; лошадь, жеребец по имени Хассо, да, Хассо из Вангенхайма, - охотничий экипаж, покрытый черным лаком, с черным кожаным верхом и красными сиденьями; девушка в сером пальто, доверчиво улыбающаяся ему, - неясное лицо, но дорогое, нежное, еще не несущее на себе отпечатка житейских бурь, большие, как у косули, глаза - Сюзанна Симпсон.

- Тогда моя карьера только начиналась, - сказал генерал задумчиво. Он налил в бокал немного вина, добавил воды и сделал большой глоток.

- А сегодня? - спросила она без всякого любопытства. - Где же ты сейчас? На вершине твоей карьеры?

- Может быть, у ее конца, - сказал Модерзон и отпил еще из бокала.

- Ты ожидаешь, что я тебя пожалею - после всего, что случилось?

Генерал как бы против желания покачал головой.

И по этому жесту она узнала его вновь. Это мрачное, серьезное отрицание, эта холодная, сознательно выработанная замкнутость, это жесткое подавление любого проявления чувства - все это она знала слишком хорошо. И она не смогла бы этого никогда забыть.

- Если бы знать, - сказал генерал, - как может сложиться жизнь, прожить которую ты собираешься...

- Ты бы снова стал жить так же, как ты и жил, Эрнст.

- Нет, Сюзанна, - сказал он решительно, - нет, этого я бы делать не стал. Теперь я это знаю совершенно точно.

- Ты всегда хотел быть только офицером, Эрнст, и ничего больше - ни другом, ни супругом, ни отцом.

- Верно, Сюзанна, так оно и было тогда. Стать офицером - было для меня все. Но это прошло - окончательно и на все времена. Ибо в этом мире нельзя быть больше офицером, не подвергаясь опасности быть вынужденным совершать преступления.

Сюзанна Барков впервые посмотрела на генерал-майора Модерзона совершенно открыто, в ее глазах были испуг и недоверие. У нее появилось сомнение, тот ли человек сидит напротив нее, которого, как полагала, она знает. Как же поразительно он переменился!

Перед ней встали картины, врезавшиеся в память и сохранившиеся с неизгладимой отчетливостью: лейтенант Модерзон из 9-го пехотного полка - серьезный, целеустремленный и правдивый, исполненный спокойной, полной силы энергии, с невозмутимым, даже сдержанным, веселым нравом во время своих немногих свободных часов, проводивший бессонные ночи над планами, наставлениями и военно-научной литературой. Пользовавшийся у всех своих товарищей уважением, граничившим с удивлением, имевший у начальства безоговорочную положительную репутацию, - человек, которого ждала блестящая карьера. Генерал-майор в сорок четыре года, начальник военно-учебного заведения, отмеченный высшими наградами и имеющий перспективу перехода в верховное главнокомандование вермахта! И он-то не хочет быть больше офицером?

- Если бы я тогда и женился на тебе, Сюзанна, никаких перемен со мною все равно не произошло бы. Все было бы только более гнетущим. А теперь я один, и это даже к лучшему. Мне не нужно ни о ком думать и принимать что-либо во внимание. Я никому не доставлю огорчений и не сделаю больно тому, кто привязан ко мне. Я могу сделать любые выводы и принять любое решение, которое сочту правильным.

- Изглаживает ли это что-либо из памяти, Эрнст?

Фрау Барков смотрела на белую скатерть. Затем почти механически потянула к себе бокал, в который он налил для нее вина, но пить не стала. Она продолжала свою мысль:

- Поначалу мне было очень трудно осознать, что ты от меня уходишь. Но я это преодолела. - Она так никогда и не смогла этого преодолеть - ее глаза были полны грусти и выдавали ее. Однако она храбро заговорила вновь: - Вскоре после того я познакомилась с Готфридом Барковом и, немного поколебавшись, согласилась выйти за него замуж. Он был хорошим человеком, нежным супругом и любвеобильным отцом - так обычно принято говорить, но он и в действительности обладал этими качествами.

Готфрид Барков, торговец текстилем, досточтимый и пользующийся уважением коммерсант, порядочный и добросердечный человек, веселый, но весьма стеснительный и вместе с тем всегда готовый прийти другим на помощь. Он обожал свою жену и любил ее сына, не забывая отчетливо показывать ему эту любовь. Он воспринимал свою жену как большой подарок судьбы. И хотя не мог предложить ей ослепительной карьеры и головокружительного счастья, он дал ей вполне безопасное укрытие. Он погиб в 1940 году под Верденом, всего в нескольких километрах от того места, где в 1916 году был убит его отец.

- Я всегда знал, как ты живешь, - сказал Модерзон спокойно. - Общие знакомые информировали меня об этом время от времени.

- Я знаю, - ответила она просто. - Мне также всегда было известно, где ты находишься и как идут твои дела.

- Я тебе писал время от времени, - сказал он, - все эти годы. Не для того чтобы навязываться или оказывать на тебя какое-либо влияние. Я хотел, чтобы у тебя была уверенность: если я тебе понадоблюсь, я всегда в твоем распоряжении.

Какое ужасное слово в этом контексте, подумала Сюзанна Барков: быть в распоряжении! И каким образом: предоставить в распоряжение кошелек, помогать словом и делом или именем? И более ничего? На один раз слишком много, а для всей жизни слишком мало!

Да и тогда, двадцать два года и три месяца назад, он предоставлял себя в ее распоряжение - бледный, потрясенный до глубины души, но целиком и полностью достойный уважения, как это предписывал ему его кодекс. Его глаза были темными и холодными, как вода глубокого озера под кристально-чистым слоем льда. И затем это: я, разумеется, готов учесть все обстоятельства - пожалуйста, распоряжайся мною! И тогда она сказала: нет, никогда, ни при каких обстоятельствах!

И их пути разошлись, как два рукава одной реки. Его жизнь устремилась вперед, ее же просачивалась через заводи и лужи обыденности.

- Я бы могла тебя постепенно забыть, - сказала Сюзанна Барков. - В жизни все забывается, едва ли найдутся раны, которые не могли бы залечить годы. И чем дальше все отодвигалось в прошлое, тем менее проблематичным оно мне казалось. Были даже такие часы, в которые воспоминания принимали приятный оттенок. И это все так и осталось бы прекрасным, хотя и неудавшимся эпизодом в моей жизни, если бы не Бернд, мой сын.

- Ты воспитала его самым примерным образом, - проговорил генерал.

- То, что ты скажешь именно это, - ответила Сюзанна с горечью, - я почти предполагала. В течение двадцати долгих лет я тоже думала, что хорошо руководила им и тонко оказывала свое воздействие. Но сегодня я знаю, что все это было ошибочным.

Бернд Барков, ее сын, был лейтенантом и офицером-инструктором, взлетел на воздух и похоронен в Вильдлингене-на-Майне. В детстве это был мальчик, похожий на сотни тысяч других мальчиков, с нежным лицом, тихий, приветливый, искренне и преданно любивший свою мать, прилежный в школе, всегда среди первых в спорте и играх. Но чем взрослее он становился, чем четче делались черты его лица, тем явственнее в нем проявлялось сходство с Модерзоном. Первое, на что мать с удивлением и испугом обратила внимание, были его серо-ледяные, смотревшие испытующе глаза.

- Знал ли твой муж, что Бернд был не его сыном? - спросил генерал.

Сюзанна кивнула головой:

- Он знал даже, кто был отцом Бернда - или, может быть, в этом случае лучше сказать, - кто был его родителем. Ибо мой муж всегда относился к Бернду как отец - как добрый, справедливый и заботливый отец.

Но она не стала своему мужу той женой, какую он ожидал и какую заслуживал. Она видела в сыне единственного для нее мужчину. Того, кто когда-то поднял ее на вершину счастья, а затем допустил ее падение, низвержение с высоты. Но тогда оно казалось ей долгим и блаженным парением в воздухе, и это состояние полной невесомости она никак не могла забыть.

Таким образом она и начала поддаваться искушению. Ей захотелось видеть в Бернде Баркове Бернда Модерзона. Она стала поощрять в своем мальчике то, что ей казалось достоинствами Модерзона. Она укрепляла в нем его поначалу колеблющуюся решимость, поддерживала любое проявление самодисциплины, направила его внимание на историю вообще и военную историю в частности. И постепенно ей удалось сформировать волевого, общительного, стремящегося к знаниям юношу, в котором все сильнее росло желание стать офицером.

- А мне следовало бы привить Бернду ненависть к этой профессии, - сказала Сюзанна Барков.

Генерал-майор Модерзон молчал, сидя с неподвижным, словно окаменевшим лицом. Он положил руки на стол и сомкнул пальцы, кожа на их сгибе была серовато-белой.

Бернд хотел во что бы то ни стало стать офицером - как его настоящий отец, которого он не знал и о котором ничего не слышал. Когда Модерзон узнал об этом из писем знакомых, он испытал втайне гордость и чувство благодарности к матери. Он внимательно следил за становлением Бернда.

- Он был хорошим солдатом, - сказал Модерзон.

- Но почему он должен был умереть? Зачем тебе понадобилось перетягивать его к себе? Чтобы он здесь умер?

- Мне хотелось его видеть, - сказал Модерзон.

Когда генерал-майор был назначен начальником 5-й военной школы, он затребовал к себе лейтенанта Баркова - дело, не составившее каких-либо особых трудностей. И тогда он увидел своего сына - рослого серьезного молодого человека с холодными, серыми модерзоновскими глазами, отработанными пластичными движениями, хорошо воспитанного и полного чувства собственного достоинства. Зрелище, вызвавшее на его лице предательскую краску. Ни в один другой момент жизни ему не потребовалось большего самообладания, чем в этот.

- Так, стало быть, ты его видел, - сказала Сюзанна Барков. - И я дала в одном из писем свое разрешение на это. Это также было ошибкой. И ее тоже невозможно теперь исправить.

- Я видел своего сына, - сказал генерал Модерзон отрешенно. - И в те немногие часы, когда мы были вместе, я был наполнен чувством благодарности. И во второй раз меня посетило то, что обычно называется счастьем. Два момента истинной радости - вот и вся моя жизнь.

Но это было не все. Генерал ничего не сказал о том беспокойстве, которое охватило его, когда он побеседовал несколько раз с Берндом. Это было беспокойство, граничившее со страхом.

Этот парень, его сын, был как он: так же тверд, решителен, требователен без снисхождения, как он сам. Прецедент столь же очаровывающий, сколь и удручающий. Генерал узнал себя в своем сыне. Все повторяется снова и снова, как будто бы жизнь описывает постоянно одни и те же колеблющиеся круги. Он, его сын, был офицером, только офицером и ничем больше. Он готов был сражаться, а если будет необходимо, то и умереть - как и поколения офицеров до него - за то, что называлось отечеством, за то, что они под этим понимали.

Но генерал уже понимал, что подобная жизнь была более невозможна.

Модерзон попытался объяснить сыну, который не подозревал, что с ним говорит отец, почему все так получилось. Пруссия была мертва, и пруссачество умерло вместе с нею. Раньше это звучало так: "За семью, родину и отечество!" Теперь же кричат: "Одна империя, один народ, один фюрер!" Солдат сражался уже не против солдат, он защищал не родину и не человека, а должен был, как во времена ландскнехтов, бороться с мировоззрениями, религиями и группировками, стоявшими у власти. И, что самое ужасное, он должен был мириться с преступлениями и тем самым санкционировать их, а следовательно, принимать в них участие. Германия потеряла свою честь. Человек, сделавший немцев бесчестными и поставивший на офицерах клеймо преступников, назывался Гитлером. А в его окружении - приспешники и подхалимы, подстрекатели и сутенеры в политике и, кроме того, еще ограниченные, узколобые немцы, считавшие себя благородной продукцией, а свою страну - пупом земли. Все это необходимо презирать, осуждать и обвинять! И ни малейшего доброго чувства по отношению к жестоким, необузданным людям, задающим тон в звериной ненависти. Все это он внушал лейтенанту Баркову, своему сыну. И тот воспринял все правильно. И поэтому он должен был умереть.

- Ты подарил мне сына, - сказала фрау Барков с усилием, - и у тебя он умер. Ты перепахал мою жизнь, как поле, а затем все уничтожил. Или, может быть, ты не чувствуешь себя виноватым?

- Нет, - сказал генерал. - Я виноват. И я решил исправить эту вину - несмотря на возможные последствия.

Свет от лампы упал на полупустые бокалы, и красное вино засветилось, как кровь. Казалось, им больше нечего сказать друг другу. Звуки из соседнего зала стали навязчиво громкими.

Генерал попросил разрешения откланяться. Но он не ушел, не уточнив плана на следующий день: обер-лейтенант Крафт зайдет за фрау Барков в гостиницу около девяти часов, чтобы сводить ее на кладбище - он получит указание оставить ее у могилы одну на столько времени, на сколько она пожелает. Цветочный магазин на площади, через три дома от гостиницы, получил уже заказ подготовить венок по указаниям фрау Барков, с двойной лентой, надпись на которой она должна уточнить. В заключение предусмотрено - также в сопровождении обер-лейтенанта Крафта - посещение военной школы, а именно учебного подразделения "Хайнрих", где лейтенант Барков проходил в последнее время службу.

- После обеда, - сказал генерал, - я буду вновь в твоем распоряжении - с четырнадцати часов, если это тебя устраивает. У меня есть несколько небольших вещиц, принадлежавших лично Бернду, - несколько фотографий, пара его работ, две книги с его заметками на полях - я их передам тебе, если ты разрешишь.

Сюзанна Барков кивнула головой. Генерал проводил ее через весь ресторан до вестибюля гостиницы, попросил у портье ключи от ее комнаты и здесь, у лестницы, ведущей к номерам, попрощался.

Когда она ушла, Модерзон сказал владельцу гостиницы, остававшемуся предупредительно на заднем плане:

- Все на мой счет, пожалуйста.

Когда все было оформлено, генерал быстрыми шагами вышел в ночь.

- Вам необходимо еще многому учиться, - сказал покровительственно капитан Катер Ирене Яблонски, - это видно по вас.

Они сидели в ресторане той же гостиницы. И для них был зарезервирован небольшой отдельный кабинет. Их окружала та же крестьянская майнско-франковская солидность. Хозяин знал, что избранным гостям необходимо воздавать должное. Генерал являлся для него отличной рекламой. Капитан Катер же означал выгодные связи. От ценной подсказки до выделения грузовой автомашины: с Катером нужно было считаться - пока это было основано на взаимности.

- Знаете ли вы, в чем состоит разница между сектом и шампанским? - спросил капитан Катер, с наслаждением затягиваясь сигарой.

Ирена Яблонски ответила с огорчением:

- Я не знаю ни того, ни другого, но хотела бы охотно этому научиться. Вы поможете мне в этом, господин капитан?

- Почему бы нет? В этом - и еще в ряде других вещей, если вы пожелаете.

- Еще бы я не хотела! Я действительно знаю еще очень мало. А хотела бы с удовольствием знать больше. Другие в моем возрасте значительно опережают меня.

- Ну да, - сказал капитан Катер, растягивая слова, - почему бы и нет?

И он внимательно посмотрел на девушку, сидевшую напротив него. Собственно говоря, малышка была совсем еще дитя - и как раз поэтому-то и привлекательна. Все же ей было уже больше шестнадцати лет.

- А вы не догадываетесь, почему я пригласил вас сюда? - хотел знать капитан.

- Потому что вы хороший человек! - сказала Ирена с пылом.

- Ну да, если полагать, что хорошим можно быть самым различным образом, то тогда это может соответствовать действительности. Вы нравитесь мне, малышка.

- Это меня радует! Вы нравитесь мне тоже.

В этом не было никакой лжи, лишь небольшое преувеличение. Она действительно была ему благодарна: он пригласил ее в самый фешенебельный ресторан в городе, здесь было подано так много хороших кушаний, и вино они пили тоже. Она чувствовала себя сытой и счастливой.

- Итак, мы нравимся друг другу взаимно, - констатировал Катер. - Это очень отрадно.

- Вы так благородны и относитесь ко мне по-отцовски!

Капитан Катер насторожился. Он посмотрел в голубые, полные доверия, восторженно смотревшие на него детские глаза, и в нем шевельнулось ужасное подозрение. Может быть, эта малышка лишь играет в наивность? А в действительности достаточно продувная? Эдакая маленькая прожженная дрянь? Но у нее ведь не может быть опыта взрослой бабы: для этого она еще слишком молода! Пленительно молода!

- По-отцовски, - повторил он, растягивая слова. - Таким я вам кажусь, Ирена? Хотя - может быть... Я ведь уже не молод.

- Но вы ни в коем случае не стары, - заверила его Ирена тотчас же с приятной для него горячностью. - Вы солидны. А мне нравятся солидные мужчины. Я не переношу молодых хлыщей.

- Это понятно, - сказал Катер примирение. - Эти молодые, неопытные люди делают главным образом лишь глупости. Они наносят больше вреда, чем приносят радости. Они просто не знают, как надо жить.

- А к вам поистине можно питать доверие. Я бы очень хотела постоянно находиться рядом с вами - лучше всего в машинописном бюро. Я буду очень стараться, правда. А то на кухне можно и закиснуть. Нет ли у вас чего-нибудь для меня? Пожалуйста!

- Хорошо, я посмотрю.

- Большое-пребольшое спасибо!

- Не торопитесь, - сказал Катер сдерживающе. - Я ведь не сказал - я это сделаю. Я только сказал - я посмотрю.

- Но этого вполне достаточно, если это говорите вы, господин капитан. В сказанном любым другим можно сомневаться - но не в сказанном вами.

- Ну хорошо, малышка, если это так, то я заслужил тогда какое-нибудь вознаграждение - или?..

- Ну конечно! Но чем же я могу вознаградить вас? У меня ведь ничего нет.

- Ну да что-нибудь все же можно найти. Как, например, в отношении маленького поцелуя?

- А разве можно?

- А почему же нельзя, малышка?

- И я действительно могу?

- Иди сюда. Подойди поближе. Еще ближе. Ну так что?

- Спасибо.

- Но не в лоб же, девушка! Куда надо-то? Или это было по-дочернему?

- Прошу, не надо! Я очень смущаюсь. Я ничего подобного еще никогда не делала... На этот раз лучше?

- Во всяком случае, это начало. Тебе нужно в этом потренироваться. Попробуй-ка еще разок.

- Сейчас я больше не могу. Мне надо идти.

Ирена Яблонски быстро возвратилась на свое место. Она казалась очень смущенной - и в то же время возбужденной. Катер разглядывал ее не без удовольствия.

- Не надо быть такой застенчивой, девушка! - сказал он. - И к чему такая поспешность? У нас еще много времени.

- Да, но мне нужно завтра очень рано быть на кухне.

- В этом нет необходимости. Можешь выспаться, об этом уж я позабочусь.

- О, это очень мило! Большое спасибо, господин капитан! Но тем не менее мне нужно идти.

- Но не сейчас - ведь вечер только начинается! Мы можем здесь еще немного выпить, а потом пойдем ко мне - смотреть картины.

- Может быть, в другой раз, господин капитан? Ах, я уже заранее радуюсь этому! Но теперь мне действительно нужно идти.

- Да почему же, черт возьми?

- Меня ждут, господин капитан.

- Тебя ждут? Кто же это?

- Моя подруга, с которой я живу в одной комнате, - Эльфрида Радемахер. Вы же ее знаете.

- Еще бы мне ее не знать!

- Она ждет меня здесь же, по соседству, в ресторане. И она сказала: если я не приду вовремя, она зайдет сюда и заберет меня.

- Это на нее похоже! А знает ли она, что ты здесь со мной?

- Да, конечно, - призналась Ирена Яблонски. - Я обговорила с ней все подробно. Ведь она очень хорошо разбирается в подобных делах. Итак, теперь - до свидания, господин капитан! И большое спасибо за все! Я так рада, что в будущем смогу работать у вас в машинописном бюро.

Легкий туман висел в воздухе. Он окутывал как бы произвольно разодранными клочьями старые производственные постройки. Улицы казались пустынными.

Шаги генерала дрожащим эхом отдавались от стен домов. Он высоко поднял воротник шинели и опустил голову. Он был наедине с самим собой.

Модерзон шел по улице в сторону холма, на котором были расположены казармы. Около двадцати тысяч жителей насчитывал этот маленький городок, ничем не отличавшийся от множества других небольших городков. И во многих других были казармы, однако эта вырисовывалась на фоне неба как массивная корона, сделанная из бетона. Казарма располагалась на западной окраине городка, поэтому при заходе солнца она погружалась в темноту на несколько минут позже, чем сам городок. В эти мгновения она как бы вспыхивала и высилась четкими контурами, господствуя на горизонте, как большая угроза.

Генерал никогда не рассматривал свою профессию как удовольствие, но в течение длительного времени не видел в ней и никакой опасности. Он всегда стремился в совершенстве овладеть тяжелым, трудным, смиренным ремеслом воина. Оно должно было, если это зависело бы от него, находить себе применение в отрыве от жизни - в основном примерно так же, как это осуществлялось когда-то в некоторых монашеских орденах. Выступать на защиту других - детей, матерей, бедных и страдальцев. Умереть за них, если не оставалось никакого другого выбора.

"Служить, - думал генерал. - Служить! Но кому?"

Путем, которым он шел этой ночью в сторону казармы, всегда ходила городская знать, так называемые уважаемые люди города. В последний раз они приходили сюда, когда он был назначен начальником военной школы.

Они пришли к нему: бургомистр, секретарь местной нацистской организации, два представителя ремесленной верхушки, предприниматель, представители национал-социалистского союза немецких женщин, противовоздушной обороны, Красного Креста, - делегация бюргерства, считавшая, что имеет на то полномочия и компетентность. И они приветствовали его, нового начальника военной школы, и заверили, что горды и счастливы видеть генерала и его солдат в своей среде. Они говорили о хорошем взаимопонимании между военнослужащими и жителями этого города и высказали пожелание и надежду, что так оно будет и впредь, а по возможности найдет свое углубление и упрочение. И в их глазах стояла жажда признания, стремление к наживе, удовольствие от игры в солдаты.

Генерал посмотрел на них, ничего не говоря, и даже не предложил сесть. И эти твари сочли, что он, по-видимому, большой и очень своенравный человек, которому надлежит оказывать всяческое уважение и почтение. Его сознательная резкость вселила в них благоговейный ужас: могущественное лицо наподдало им в зад - контакт, который они установили, был таким образом очень тесным.

К воротам казармы генерал подошел с лицом, отчетливо выдававшим недовольство - в том числе недовольство и самим собой. Только немногие были подобны ему - это было для Него ясно. Что же заставляло его продолжать, не прекращая, настойчивые поиски этих немногих? На нем лежала печать судьбы, этим вечером ему это стало ясно, как никогда ранее.

Когда он проходил ворота, корректно отдав честь в ответ на приветствие часового, то посмотрел наверх, в сторону здания, в котором размещался штаб. Окна его комнаты темно отсвечивали в ночи. Но в соседнем окне его зоркие глаза различили слабую полоску света - по-видимому, его секретарша, Сибилла Бахнер, еще работала в приемной.

Генерал вошел в здание и поднялся по лестнице, ведущей к приемной. Он открыл дверь и увидел Сибиллу Бахнер, сидящую за столом, а напротив нее - обер-лейтенанта Крафта. Бутылка и две рюмки стояли между ними.

Генерал остановился на пороге комнаты. Крафт немедленно вскочил. Сибилла Бахнер также поднялась после небольшой задержки и сказала:

- Господину обер-лейтенанту Крафту и мне было необходимо немного подкрепиться.

- Почему? - задал вопрос генерал, по-прежнему не двигаясь.

- Мы были на так называемом званом вечере, которые постоянно устраивает фрау Фрей...

- Понимаю, - сказал генерал. Он коротко кивнул и прошел в свою комнату. Дверь за собой он оставил открытой.

Сибилла Бахнер вошла туда вслед за ним и сказала:

- Мы как раз все равно заканчивали.

Генерал снял шинель и бросил ее на спинку одного из стульев. После этого он возвратился в приемную, сопровождаемый Сибиллой Бахнер. Крафт в это время собирался улизнуть из комнаты.

- Господин обер-лейтенант Крафт, - сказал генерал, - я могу понять, что у вас после подобного мероприятия появилась потребность выпить. Но я не понимаю, почему эта потребность должна утоляться в служебном помещении.

- Так точно, господин генерал! - сказал Крафт невозмутимо.

- Это ваша бутылка коньяка, господин обер-лейтенант?

- Нет, господин генерал.

- Заберите ее все равно. И фрейлейн Бахнер, если таково будет ее желание.

Сибилла поспешила заверить:

- Мы только что перед этим собирались попрощаться, господин генерал. И если я могу еще что-нибудь для вас сделать...

- Возможно, - сказал генерал. Затем он подошел вплотную к обер-лейтенанту Крафту, посмотрел на него испытующе и спросил: - Как далеко вы за это время продвинулись в известном вам деле?

- Пока еще ненамного, господин генерал, - ответил Крафт.

- Не затягивайте дольше, - сказал генерал настоятельно. - Попытайтесь прийти к какому-то решению. Мне хотелось бы знать, и знать точно, почему это случилось, каким образом и кто это сделал. И по возможности скорее. И настройтесь на то, господин обер-лейтенант, что в будущем я стану часто приглашать вас к себе - из-за этого дела. В данный момент, разумеется, вы мне не нужны.

Обер-лейтенант бросил взгляд на Сибиллу Бахнер. Но она его не видела - она смотрела на генерала. Крафт отдал честь, как это предписано уставом, и вышел из комнаты.

- Ну а теперь с вами, фрейлейн Бахнер, - сказал генерал и при этом открыто посмотрел на нее. - Сожалею, что мне пришлось только что побеспокоить вас, но, я полагаю, вы понимаете, что за это я не могу принести вам извинения.

- Это мне необходимо извиниться, господин генерал, - сказала Сибилла. - И вы к тому же нисколько не помешали, действительно нет.

- А мне хотелось бы, чтобы помешал, - сказал генерал, скупо улыбаясь. - Я приветствую любое ваше развлечение, даже если это происходит и не непосредственно в нашем служебном помещении. А обер-лейтенант Крафт - несмотря на некоторую его ограниченность - неплохой выбор.

- У него определенно имеются свои положительные качества, - заметила Сибилла откровенно, - но для меня он не подходит.

- А кто же тогда?

Сибилла посмотрела на генерала широко открытыми глазами, в них отражалось как неприкрытое замешательство, так и быстро вспыхнувшая надежда. Она была готова поверить, что в этих словах заключен косвенный вызов ей - но рассудок отказывался принять это за возможное.

- Я думаю, настало время выяснить возможное недоразумение, - сказал генерал и выпрямился. - От меня не ускользнуло, фрейлейн Бахнер, что вы испытываете ко мне определенную симпатию. Я всегда отмечал это как приятное явление, хотя, может быть, и ненужное. Мне очень не хотелось бы вас потерять: сотрудники как вы - большая редкость.

Сибиллу охватило сильное возбуждение. Внезапно ей показалось, что она видит все окружающее в ярком, слепящем свете. Она была не в состоянии о чем-либо думать, хотя и искала в отчаянии толкования, объяснений и зацепок для новой, пусть весьма слабой, но надежды.

- Фрейлейн Бахнер, - сказал генерал, - мне нужны учебные планы второго курса на будущую неделю - детальные планы, а не принципиальная схема. И к ним объяснения начальника шестого потока. Через три минуты, если можно. А потом оставьте меня одного.

17. Езда на велосипеде должна быть изучена тоже

- Пять тридцать, и ясное утро! - крикнул дежурный фенрих. - Подъем, лежебоки, или я подложу огня под ваши усталые зады! Благодарите бога, что вы живы, и сбрасывайте одеяла!

Этот день начался для фенрихов как и все другие. Казалось, ничего необычного произойти не должно. Более того, все протекало обычным порядком: резкий звук сигнального свистка, стереотипные выкрики дежурного, тяжелый, душный, зловонный воздух. Полусонными, они вылезали из своих походных кроватей и в течение нескольких секунд стояли молча на еще нетвердых ногах. Затем начинали шевелиться, так как было холодно.

- Во двор на построение, ленивые собаки! - крикнул дежурный фенрих. - Поднять сердца и снять ночные рубашки!

Обычная ночная рубашка была для фенрихов своеобразной и допустимой формой одежды на период времени между отбоем и подъемом. Только офицеры имели право надевать пижамы, поставляемые вещевой службой сухопутных войск трех образцов и пяти размеров, стоимостью от 28 имперских марок 40 пфеннигов до 34 марок 80 пфеннигов. Пока же, однако, им разрешалось носить лишь ночные рубашки, и только белого цвета, причем кармашек на левой стороне груди хотя и считался нежелательным, однако категорически не запрещался.

Инструкцию "Форма одежды для ночного времени" разработал майор Фрей, начальник второго курса. Майор был признанным мастером в разработке подобных, тщательно продуманных инструкций и распоряжений. И если тем не менее едва ли кто-то из фенрихов учебного подразделения "Хайнрих" придерживался особого распоряжения N_78, то на это были свои, особые причины.

Дело в том, что обер-лейтенант Крафт был новичком. Фенрихи знали это и использовали тонко подобное обстоятельство в своих интересах. Крафт не мог еще практически знать всех тонкостей и установок, измышленных начальником курса. И поэтому они задали ему притворно-простодушно вопрос: "Можно ли при больших холодах надевать на себя что-либо дополнительно из одежды на ночь?"

И вновь назначенный офицер-воспитатель ответил, ничего не подозревая: "Что касается меня, то вы можете спать и в мехах!"

Фенрихи учебного отделения "X" вылезли из своих постелей поэтому закутанные кто во что горазд: многие были в носках или накрутили на себя кашне, некоторые надели полностью или частично нижнее белье, а двое даже натянули на себя вязаные курточки.

Крамер, Вебер, Амфортас, Андреас и, естественно, также Хохбауэр с недовольством отмечали подобное кутание. Дело в том, что в одно прекрасное утро капитан Ратсхельм наверняка обнаружит эту теплолюбивую изнеженность. А это неизбежно должно повлечь за собой неприятности. Ибо если Ратсхельм будет присутствовать на подъеме своих питомцев, то он будет возмущен, не увидев их в ночных рубашках, как это предусмотрено инструкцией.

- Тут не поможет ни вытье, ни клацанье зубами! - крикнул дежурный фенрих.

Фенрихи подразделения "X", размещенные в восьми комнатах, сняли с себя ночные рубашки и все остальное, что на них было понадевано. Затем, зевая, ворча и чертыхаясь, разобрали спортинвентарь. Эти первые полчаса были самыми напряженными за весь день, и их можно было сравнить разве лишь с занятиями по тактике, проводимыми капитаном Федерсом: каждый день начинался с зарядки - в течение долгих пятнадцати минут.

В этот день проводить ее была очередь обер-лейтенанта Крафта. По опыту это не расценивалось как неблагоприятное явление. Каждый из офицеров имел собственную методику - методика Крафта была вполне терпимой.

"Разогревайтесь-ка, ребята!" - говорил он по обыкновению и при этом без стеснения закуривал свою утреннюю сигарету, следя за тем, чтобы ему не помешал кто-либо из вышестоящих начальников.

- А как, друзья, насчет пробежки на большую дистанцию? - крикнул он фенрихам.

Это не было предложением, как не было и приглашением - это был приказ. Фенрихи сразу же побежали рысцой. Темп, взятый ими, был умеренным, ибо по членам их была разлита еще утренняя усталость.

- Всегда то же самое, - простонал Меслер. - Каждое утро одно и то же! Как это надоело!

Все было, казалось, как и каждое утро. Однако произошло нечто, что вначале никому не бросилось в глаза. Обер-лейтенант Крафт сказал:

- Редниц, подойдите-ка сюда!

- Вот тебе на, - проговорил Крамер, продолжая и дальше тяжело бежать во главе своего подразделения, - по-видимому, этот Редниц опять что-то натворил. От него этого можно ожидать в любое время.

Редниц вышел из строя трусивших рысцой фенрихов со смешанным чувством. От разговора с начальником вряд ли можно было ожидать чего-то радостного, тем более ранним утром. Поэтому он приблизился к офицеру-воспитателю, изобразив на лице осторожную ухмылку - своеобразный тест для проверки его реакции.

Эта выглядевшая очень приветливо ухмылка вызвала в ответ подобную же, что сразу создало соответствующую атмосферу. Хотя Редниц и знал не слишком-то много о Крафте, одно по крайней мере он успел установить: Крафт не был каннибалом.

- Мой дорогой Редниц, - сказал обер-лейтенант, - я хотел бы задать вам один вопрос, на который вы, собственно говоря, можете и не отвечать, если не желаете, - хотя я убежден, что вы сможете на него ответить.

Эти слова насторожили Редница и настроили его недоверчиво. Одно только обращение "мой дорогой" развеяло последнюю сонливость, оставшуюся после душной, разморившей его ночи. Редниц тотчас же почувствовал, что от него ожидают нечто необычное. Умными, любознательными глазами он посмотрел на обер-лейтенанта.

- Речь идет о следующем, - сказал Крафт спокойно. - Приехала фрау Барков - мать лейтенанта Баркова. На меня возложена задача по ее сопровождению - предположительно потому, что я являюсь преемником ее сына. И в течение предобеденного времени, очевидно что-то между одиннадцатью и двенадцатью часами, во время занятий я представлю наше подразделение фрау Барков.

В этом месте Крафт сделал хорошо рассчитанную паузу. Таким образом он предоставил Редницу возможность сориентироваться в обстановке. И Крафту показалось, что в глазах фенриха, обычно ясных, постоянно настороженных и очень часто лукавых, блеснуло понимание.

- Так точно, господин обер-лейтенант, - сказал он, ожидая, что же будет дальше.

- Таким образом, Редниц, фрау Барков познакомится с фенрихами, которые присутствовали при гибели ее сына. Но мне, однако, до сих пор неясно, каким образом эта смерть произошла. Неясно мне еще также, кто же, собственно, мог быть ее виновником - в большей или меньшей степени, сознательно или несознательно, случайно или намеренно. А из всего этого складывается особая ситуация, в прояснении которой вы должны мне помочь.

- Я, господин обер-лейтенант? - спросил Редниц тоном чрезвычайно осторожного отказа.

По фенриху было видно, что он в душе проклинал весь этот разговор. Крафт пытался поставить его в опасное и затруднительное положение. Он, Редниц, мог теперь заслужить благоволение обер-лейтенанта, но только если бы начал предательски болтать языком. Он мог прикинуться и незнающим и молчать - но тем самым испортить обер-лейтенанту настроение или - более того - рассердить его и тем самым легко превратить в своего врага.

- Редниц, - сказал Крафт, который, казалось, полностью разгадал мысли своего подчиненного, а их-то он предвидел заранее, - вопрос ведь не в том, что я ожидаю от вас доноса или наушничанья. Что мне нужно, так это только намек. Да вы представьте себе, что может случиться: по всей вероятности, фрау Барков захочет поговорить с тем или другим фенрихом, пожать ему руку и, чего доброго, даже выразить ему свою благодарность. А я полагаю, что в подразделении есть некоторые фенрихи, с которыми этого не должно случиться, те, которые не хотели или не могли понять лейтенанта Баркова, которые относились к нему отрицательно, а возможно, даже и ненавидели.

- В таком случае, - сказал Редниц с трудом, после длительной паузы, - я бы предложил господину обер-лейтенанту, чтобы фрау Барков обратилась ко мне. Я могу протянуть ей руку с чистой совестью.

- Только вы, Редниц?

- Еще целый ряд фенрихов, господин обер-лейтенант, по крайней мере те, которые сидят на задних скамьях.

- А те, что на передних, таким образом, нет?

Редниц посмотрел на своего обер-лейтенанта широко открытыми глазами, с беспокойством и одновременно с удивлением. У него было такое ощущение, что он неожиданно быстро и вопреки своему желанию попал в ловушку. Он лихорадочно искал слова, которые помогли бы ему выпутаться из этой ситуации, но чем дольше он их искал, тем яснее становилось ему, что каждая проходившая секунда только усугубляла его личную катастрофу. Ибо его молчание являлось подтверждением сказанного.

- Ну хорошо, Редниц, - сказал обер-лейтенант Крафт, заканчивая разговор. При этом он сделал вид, как будто бы не разгадал ничего существенного и вообще ничего не понял. - Я надеялся, что вы сможете мне помочь. Но, к сожалению, из этого, как мне кажется, ничего не получилось, в чем, разумеется не ваша вина. Рассматривайте то, что я вам сказал, как доверительную информацию. И забудьте обо всем, если хотите. Благодарю, Редниц.

Редниц сделал поворот кругом и побежал вслед за подразделением, чтобы занять место в строю. На его юношеском лбу собрались складки - с таким напряжением думал он о разговоре. Золотой мост, который в завершение его был построен обер-лейтенантом, казался ему особенно роковым. Он являлся навязчивым доказательством того, насколько он был неосмотрительным и насколько этот Крафт разгадал его.

- Чего хотел от тебя этот надсмотрщик рабов? - спросил Крамер, командир учебного отделения.

- Он очень хотел узнать от меня, у кого из нас на совести лейтенант Барков, - заявил Редниц вызывающе громко и занял свое место в строю.

- Старый болтун! - бросил Крамер слегка насмешливо. Он был абсолютно уверен, что Редниц отмочил одну из своих сомнительных шуток. Некоторые фенрихи засмеялись.

Но фенрих Андреас, бежавший между Хохбауэром и Амфортасом, крикнул возмущенно:

- Такими вещами, однако, не шутят, парень!

- Скажи это своему соседу! - крикнул Редниц в ответ.

- И при этом скажи ему также, - крикнул Меслер, - что я не разрешаю ему лизать мою задницу, поскольку он, чего доброго, будет рассматривать это как выражение благосклонности!

- Этого, - заметил Редниц предупреждающе Меслеру, - он тебе никогда не забудет.

- Будем надеяться, - ответил Меслер беззаботно.

Обер-лейтенант Крафт в это время докурил свою утреннюю сигарету. Он бросил ее щелчком по высокой дуге на середину плаца для занятий строевой подготовкой и дал сигнальный свисток: утренние занятия спортом были на этом закончены.

Учебные подразделения "Густав" и "Ида" отделились от подразделения "Хайнрих". Фенрихи обер-лейтенанта Крафта рысцой подбежали к нему, построились в шеренгу и ожидали команды своего офицера-воспитателя разойтись по казармам.

- В предобеденные часы занятий сегодня вносятся изменения, - объявил обер-лейтенант Крафт. - Первый час занятий - "Военная история" - отменяется. Четвертый час занятий буду проводить я. Тема занятий не определена. Если я задержусь, командир учебного отделения зачитает специальный приказ номер сорок четыре и даст по нему разъяснения. Первые три часа занятий проведет капитан Федерс. Занятия по тактике.

- Дело дрянь, - выпалил Меслер от всего сердца.

- Друзья, - сказал капитан Федерс с радостным воодушевлением, - сегодня у нас наконец будет достаточно времени, чтобы несколько подробнее, чем обычно, заняться учебным материалом. Я вижу с удовлетворением, что это заявление воспринято вами с оживлением.

Фенрихи недвижно сидели на своих скамьях, покорные судьбе. Они предполагали, что их ожидает. И они не обманулись.

Первым пунктом программы были поиски двух связных мотоциклистов. Фенрихи при нанесении обстановки на большой схеме, которую они разрабатывали совместно, забыли про этих мотоциклистов.

- Рассеянные болваны, пустые головы и лунатики! - дал им оценку капитан Федерс с мрачным удовлетворением. - Союз бродяг! Феодальный клуб мелких воришек! Забыть двух мотоциклистов означает оставить двух не занятых ничем людей, которые слоняются и бездельничают и могут от этого наделать глупостей. И более того, два оставленных слева мотоцикла означают, что передача своевременных сообщений будет сорвана, а это при определенных обстоятельствах может привести к невыполнению задачи и потерям. Эти и еще более тяжелые последствия могут произойти, безмозглые тупицы, если два мотоциклиста по глупости будут оставлены без дела.

Фенрихи воспринимали Федерса как божий бич. Наклонив голову, они исписывали свои тетради и записные книжки от корки до корки. Писанина была для них как маленькая, скромная попытка бегства - при этом они, по меньшей мере, не должны были смотреть в глаза своему преподавателю тактики. Поскольку ожидать его испытующего взгляда с открытыми глазами стоило нервов.

- Проклятие, - пробормотал Редниц.

Федерс, это Редниц понимал абсолютно отчетливо, совершенно сознательно превращал военную школу в своего рода предварительную огневую подготовку к ожидавшей их, по всей вероятности, преисподней. А обер-лейтенант Крафт - куда клонил он?

Однако на занятиях у капитана Федерса было почти невозможно, во всяком случае очень тяжело, следовать мыслям, далеким от преподаваемого предмета. Его рассуждения были подобны хитроумно установленному минному полю. Там почти любой фенрих мог легко взлететь на воздух вместе со своими мечтами об офицерской карьере. Поэтому даже Редниц прилагал усилия, чтобы сконцентрировать все свое внимание на преподавателе тактики.

- Кроме того, имеется вполне определенное доказательство того, что вы являетесь стаей диких обезьян, - сказал капитан Федерс с заметным удовольствием. - Когда я перед этим дал вам исходную обстановку, я позволил себе задать вопрос: "Все понятно? Никаких замечаний? Не нужны ли какие-либо объяснения?" И вы закивали головами наподобие фигурок в тире. А я при этом вывел вас на скользкий лед. Я допустил совершенно сознательно одну ошибку. Какую же?

Какую ошибку? Фенрихи задумались, пытаясь проанализировать каждое положение. При этом все их старания, это они знали абсолютно точно, были бесполезными. Ибо капитан Федерс в самом начале занятия, характеризуя исходную обстановку, вывалил на их головы от двадцати до двадцати пяти положений с тремя десятками различных цифр, знаков и вводных данных.

- Итак, - продолжил Федерс, - при характеристике обстановки между пятнадцатой и семнадцатой позициями я назвал пункт сбора трупов. И это, естественно, является сущей чепухой, которая должна была обдать вас немедленно зловонием. Но ваши органы обоняния, по-видимому, полностью притуплены.

Фенрихи, по меньшей мере большинство из них, не понимали еще точно, в чем же, собственно, заключалась ошибка. Было ли указано местоположение пункта неточно? Или была допущена ошибка в порядке перечисления? Или, может быть, пункт сбора трупов в данной обстановке был лишним, или нецелесообразным, или преждевременным? Сколь велико количество сбивающих с толку возможностей! Именно поэтому они обычно говорили: тактика - дело везения. А тактика у капитана Федерса была подобна подсчету количества листьев высокостойного зрелого леса.

- Вообще никаких пунктов сбора трупов не существует, - заявил с удовлетворением капитан Федерс. - Во всяком случае в бою. Оно конечно, вам хотелось бы соорудить военные кладбища, но для этого на войне нет времени. Пункты сбора идиотов, напротив, представляются мне более возможными - все ваше подразделение могло бы немедленно направляться туда.

"Никаких пунктов сбора трупов в бою", - застрочили курсанты в своих записных книжках.

- Почему же нет? - продолжил Федерс. - Очень просто: транспортные средства необходимы боевым частям и подразделениям для подвоза снаряжения, продовольствия и боеприпасов. Ну а кто убит - будет захоронен. И по возможности - на том же самом месте, но, конечно, не перед входом в дома, на дорогах, в местах расположения войск, у складов и на позициях. Гробы излишни. Для этого достаточно палатки, но при условии, что речь идет о палатке, которая не пригодна для других целей, то есть простреленной или порванной палатке. Могильный крест из березы декоративнее, чем кресты из других пород деревьев. Не совсем недальновидные офицеры будут, впрочем, всегда заботиться о том, чтобы на складе был постоянно определенный запас заранее изготовленных крестов подобного рода. Итак, на войне бывают убитые, но никаких пунктов сбора трупов.

Фенрихи восприняли эти объяснения все с тем же учебным прилежанием, хладнокровно. Федерс посмотрел на часы и захлопнул учебное пособие. Фенрихи вздохнули облегченно.

- Поскольку мы как раз говорим о трупах, - сказал Федерс в заключение, - на следующий час занятий обер-лейтенант Крафт приведет гостя - мать лейтенанта Баркова. В данном случае вы можете наконец показать, насколько вы зачерствели. Попробуйте все же смотреть открыто фрау Барков в глаза - достойно и как в высшей степени порядочные люди, каковыми вам надлежит быть как будущим офицерам.

- Перерыв десять минут! - крикнул Крамер. - И я напоминаю, что курение в учебном помещении и в коридоре запрещено.

- А ты не обращай внимания, - заметил Меслер и вытащил помятую сигарету из нагрудного кармана.

- У меня весьма обостренное чутье на запахи, Меслер!

- В таком случае, - сказал тот и стал искать спички по карманам, - немного больше или немного меньше вони здесь не играет практически никакой роли.

Крамер промолчал. Он сделал вид, будто ничего не слышал, и занялся журналом учета занятий в подразделении.

Немало фенрихов использовали перерыв, чтобы восполнить свои записи. На задних и передних скамьях образовались две заметные группы. В передней Хохбауэр начал развивать теорию о том, что трупы могут представить собой отличное укрытие, - правда, лишь при сильном морозе. В задней группке Меслер дал одно из своих спецпредставлений "Только для боевых подразделений и частей!".

Меслер собрал вокруг себя всех искавших развлечения. На этот раз на очереди были так называемые анекдоты о вдовах, один из наиболее грубых и вульгарных, но очень популярных в их среде видов развлечений в форме беседы.

Слушатели смеялись резко и громко. Такая бурная реакция заметно подбадривала Меслера. И он не заметил в пылу, что к ним подошел Хохбауэр со своей свитой и остановился, внимательно слушая, с угрожающе серьезным лицом. После очередной непристойности Хохбауэр решительно протолкался вперед. Он встал лицом к лицу с Меслером и бросил резко:

- Свинья!

- Меслер. Очень приятно, - ответил курсант, использовав тем самым одну из старейших и избитых острот, которые тем не менее всегда вызывали веселую реакцию. Однако на этот раз не нашлось никого, кто бы засмеялся.

- Ты грязная, вонючая свинья, - сказал Хохбауэр Меслеру.

Это замечание было не совсем неправильным, по крайней мере в этот момент, и в другое время Меслер воспринял бы его невозмутимо. Но то, что именно Хохбауэр выдавал себя за блюстителя морали, нравов и приличий, возмутило Меслера.

- Тебе-то как раз сейчас необходимо, - сказал он поэтому вспыльчиво, - изображать достойного уважения человека! И ты с этим справишься, после того, как пропоешь матери лейтенанта хвалебный гимн и выскажешь ей свое соболезнование. И чего доброго, не постесняешься даже принять благодарность за проявленное усердие при рытье могилы.

И в этот момент Хохбауэр дал Меслеру пощечину.

Тот, охваченный яростью, хотел прыгнуть на Хохбауэра. Но два фенриха - Амфортас и Андреас - держали Меслера крепко, и Хохбауэр ударил еще раз - той же рукой и по тому же месту.

Меслер попытался освободиться и осмотрелся вокруг в поисках помощи. Но Редниц был в это время в туалете, Эгон Вебер курил где-то снаружи, а другие курсанты являлись безучастными наблюдателями.

Только Бемке, поэт, глотнул возбужденно воздуху и крикнул Хохбауэру:

- Ты не должен позволять себе подобное!

- Заткнись, - ответил Хохбауэр.

В этот момент Крамер, командир учебного отделения, крикнул озабоченно:

- По местам, камераден! Перерыв окончен!

Хохбауэр молчаливо повернулся и направился к своему месту на передней скамье. Его свита обеспечила ему отход. Фенрихи заняли свои места и раскрыли тетради. Меслер, преисполненный мести, массажировал свою правую щеку. А Бемке, возмущенный до глубины души увиденным, сказал еще раз:

- Он все же не должен позволять себе подобное!

- Фенрих Бемке, - крикнул командир отделения, - займи, как всегда, наблюдательный пост!

Бемке послушно вскочил. Он вышел из аудитории и занял свое обычное место наблюдателя у окна коридора, откуда ему была хорошо видна дорога к учебному помещению. Здесь он стал ожидать появления обер-лейтенанта Крафта.

- Ну ты ему дал! - сказал одобрительно Амфортас Хохбауэру.

- Эта свинья вполне этого заслужила, - ответил Хохбауэр решительно.

- Во всяком случае, - размышлял вслух Андреас, - он этого так просто не оставит. Он снова откроет рот, как только Редниц обеспечит ему прикрытие.

- Мы должны наконец создать здесь приличную обстановку, - сказал Хохбауэр. - Дальше так дело идти не может. Или эти парни в конце концов добровольно заткнут свои глотки, или мы заткнем их им силой. Третьей возможности не существует!

- Прошу внимания, камераден! - крикнул Крамер. - Офицер-воспитатель может подойти в любое время. А до тех пор мы начнем занятия в соответствии с указанием.

Крамер требовательно посмотрел вокруг себя. Однако никто и не пытался нарушить дисциплину. Даже Меслер, который сидел, замышляя про себя месть. Крамер воспринял это не без удовольствия. Он раскрыл специальный приказ номер сорок четыре и собрался зачитывать его вслух.

Но фенрих Редниц еще не вернулся с перерыва. В результате расспросов было установлено, что отсутствующего видели в последний раз в туалете, где он читал бульварную книжонку с яркой обложкой. Крамер немедленно выслал поисковую команду. При этом он был достаточно осмотрительным и не послал на поиски никого из лейб-гвардии Хохбауэра.

С опозданием на семь минут Редниц наконец появился, сопровождаемый поисковой командой. Крамер потребовал от него объяснений, считая, что не только имеет на это право, но и обязан. В противном случае он будет, к сожалению, вынужден...

- Я читал устав, - заявил Редниц с готовностью, - и это было так захватывающе, что я полностью забыл о времени и месте.

Крамер отнесся к этому объяснению с недоверием, а беззаботное, веселое настроение, которое грозило охватить большую часть фенрихов, сбило его с толку. Он решил опереться на авторитет и попытался показать Редницу, что полностью о нем информирован.

- С каких же это пор на обложке устава появились яркие краски и полуобнаженные женщины?

- А у меня всегда так, - ответил Редниц, на которого это замечание не произвело ни малейшего впечатления. - Таким образом я маскирую все мои уставы и наставления. И это для того, чтобы товарищи не думали, что я тоже карьерист. - При этом было сделано легкое, но вполне четкое ударение на "тоже".

- Шарлатан! - воскликнул Хохбауэр сдержанно.

- Прошу спокойствия! - крикнул командир отделения. При этом он избегал смотреть прямо на Хохбауэра - таким образом его требование, казалось, было обращено ко всем присутствующим. - А ты, Редниц, садись немедленно на свое место! Я начинаю зачитку специального приказа номер сорок четыре.

Этот специальный приказ номер сорок четыре был одним из многочисленных организационных шедевров майора Фрея. Заголовок на нем гласил: "Использование и уход за служебными велосипедами, а также их получение и возврат". Он состоял из четырнадцати параграфов.

Крамер зачитывал этот удивительный продукт мышления громким, сильным голосом с четким нюансированием: небольшая пауза после запятой, большая пауза после каждой точки и еще большая пауза после каждого абзаца. Все обстояло так, как если бы он объявлял положения военной статьи, партийной программы или даже новой конституции.

Наряду с другими моментами Крамер зачитал следующее:

- "Лицо, пользующееся велосипедом, берется за руль, стоя с левой стороны велосипеда, одной рукой за одну ручку, а другой - за другую. Левая педаль должна достичь нижней точки".

- Не только левая педаль, - прокомментировал курсант Редниц. И при этом он любовно закончил изображение Петрушки, которого набрасывал в своем блокноте. Он ожидал одобрительного хихиканья Меслера, сидевшего рядом с ним. Но Меслер молчал. Это показалось Редницу странным и побудило его обратить все свое внимание на друга.

А Крамер гремел дальше:

- "Далее пользователь ставит левую ногу на левую педаль, равномерно распределяя вес собственного тела, после чего делает правой ногой - без особого приложения силы, что в противном случае нарушило бы необходимое равновесие, - толчок от земли вперед".

Фенрихи слушали приказ с безразличным видом. Некоторые делали, как обычно, заметки. Большинство же клевало носом, думало туманно об обеде, о прошедших занятиях по тактике или о предстоящем визите фрау Барков.

- Эта собака ударила меня по лицу, - сообщил приглушенно Меслер другу. - Пока ты был в туалете.

Редниц тотчас же понял, что на этот раз речь идет не об одной из обычных меслеровских шуток. Его обычно дружелюбное лицо потемнело. Растягивая слоги, он спросил:

- Хохбауэр?

- Кто же еще, - ответил Меслер. - По лицу ударила меня эта свинья - два раза.

- А что за причина?

- Обычная. Я ему сказал правду.

- И ты не дал ему сдачи?

- Они меня держали. Что мне было делать? Бежать к тебе в туалет?

Редниц кивнул в раздумье. Затем сказал:

- Больше он этого никогда не сделает. Об этом я позабочусь.

- При первом же случае, - сказал Меслер, теперь снова полный надежды, - я куплю этого парня, когда он мне случайно попадется без охраны. И тогда я сделаю из него гуляш.

- От этого тебе придется отказаться, - сказал Редниц. - Хотя бы по той простой причине, что Хохбауэр сильнее тебя физически и не ты, а он сделал бы из тебя гуляш.

- В таком случае ты должен мне помочь, - потребовал Меслер, - ты или Эгон Вебер. Для чего же тогда вы называетесь моими товарищами?

- Мы твои друзья, Меслер, а это значит больше. Но одно я тебе гарантирую: Хохбауэр заплатит за свои пощечины - и такую цену, которая заставит его оголить зад. Дай мне только время, и я это сотворю.

Крамер продолжал непоколебимо зачитывать специальный приказ номер сорок четыре:

- "В случае какой-либо аварии необходимо: а) доложить об этом соответствующему начальнику; б) предпринять попытку устранить повреждение самостоятельно; в) сообщить о случившемся в пункт выдачи, независимо от того, удалось ли исправить повреждение или нет. При этом следует различать следующие виды аварий: повреждение шины, передней и задней, повреждение колеса, также переднего и заднего, повреждение педального устройства, повреждение цепи, повреждение рамы, повреждение руля, повреждение седла".

После этого следовало подробное описание каждого вида повреждений с не менее подробными указаниями по проведению вспомогательного ремонта. Наряду с этим давалась скрупулезная детализация инструментов, материалов для проведения ремонта и прочих принадлежностей. Однако до выслушивания курсантами дальнейших подробностей подобного типа дело не дошло. Бемке влетел в аудиторию и сообщил, как всегда, слегка возбужденно:

- Идет обер-лейтенант Крафт с упомянутой дамой!

Крамер быстро пометил место в специальном приказе номер сорок четыре, на котором он был вынужден прервать чтение. Его голос сделался еще на одну ступень выше. Он подал команду, как если бы перед ним находились подразделения, построенные для парада и находившиеся на значительных расстояниях друг от друга.

- Смирно! - рявкнул он. - Господин обер-лейтенант, подразделение "Хайнрих" - в полном составе!

- Милостивая государыня, - сказал обер-лейтенант Крафт, показывая на фенрихов, - это и есть учебное подразделение "Хайнрих". - И после короткой паузы добавил: - Господа, фрау Барков.

Фенрихи стояли как застывшие, не шевелясь. Крафт даже не предпринял никаких попыток чем-либо облегчить их положение. Он подвел фрау Барков к трибуне, откуда она могла всех хорошо видеть.

Фенрихи осторожно разглядывали мать лейтенанта Баркова, которая стояла перед ними маленькая, беспомощная и смущенная; ее лицо с приветливыми и одновременно печальными глазами было бледным.

Фрау Барков несколько обеспокоенно смотрела на вытянувшихся здоровых юнцов. Она видела в большинстве своем спокойные, смотревшие с любопытством лица. Но ей показалось, что она заметила и глаза, в которых слабо светилось какое-то подобие участия. Она с трудом открыла рот и, казалось, хотела сказать несколько слов, но Крафт опередил ее, начав свой рассказ:

- В этом учебном здании имеется два помещения. Это предназначено исключительно для подразделения "Хайнрих", здесь проводятся занятия по тактике, общей и политической подготовке. От десяти до четырнадцати часов занятия проводит офицер-воспитатель каждую неделю; здесь - пульт, за которым стоял и ваш сын. При проведении курсантами письменных работ мы, как правило, находимся в заднем помещении - прошу следовать за мной, милостивая государыня, - где окна выходят на автогаражи, что благотворно влияет на концентрацию внимания...

Пока Крафт говорил все это, сопровождая фрау Барков по помещению, он внимательно следил за подразделением, в особенности за передними рядами, но не заметил ничего такого, что могло бы вызвать у него какие-либо подозрения.

Лица фенрихов оставались застывшими и неподвижными. Слишком застывшими, слишком неподвижными, думал про себя обер-лейтенант, когда смотрел на Хохбауэра, Амфортаса и Андреаса, а также других фенрихов на передних рядах. Однако вызвать у них теперь сознательно определенную реакцию он был не в силах. Он не мог причинить горя фрау Барков: она оказалась человеком, завоевавшим его симпатию - совершенно против его воли и без всяких стараний с ее стороны.

Так же как она теперь стояла перед фенрихами, он видел ее стоявшей на кладбище: тихая, печальная покорность, никакой гнетущей отчаянной скорби, никаких отрывистых, рассчитанных на сочувствие слов, никакой потребности в дешевом болтливом утешении. Только это простое восприятие неизбежного. Вокруг нее стеклянные стены - как и вокруг Модерзона.

- Милостивая государыня, - сказал обер-лейтенант Крафт в заключение, - я надеюсь, что показал вам все, что вас в какой-то степени могло заинтересовать.

- Благодарю вас, господин обер-лейтенант, - ответила фрау Барков.

- Один из наших фенрихов проводит вас, милостивая государыня, до казарменных ворот, а именно - фенрих Редниц.

С этими словами обер-лейтенант открыл дверь. Фрау Барков кивнула еще раз подразделению, которое стояло все так же неподвижно, протянула Крафту руку и вышла из помещения.

А за ней, спотыкаясь, поплелся растерянный фенрих Редниц.

Обер-лейтенант Крафт сразу же повернулся лицом к своему подразделению. Он знал вопрос, который занимал теперь фенрихов: почему именно Редниц? Но он не дал им ни малейшей возможности поразмышлять об этом, заявив:

- Прошу садиться. Подготовьтесь к письменной работе. В вашем распоряжении двадцать минут. Тема: "Некролог о лейтенанте Баркове". Начали.

18. Искушение начальника учебного потока

Капитану Ратсхельму была оказана честь стать свидетелем одного знаменательного события: господин майор Фрей, начальник второго учебного курса, был озабочен.

- Должен признаться, - сказал майор доверительно, - что в последнее время в области моей деятельности происходит немало такого, что заставляет меня задуматься.

Капитан кивнул головой. Если ему приходилось видеть, что кто-то из его начальников бывал озабочен, это его всегда волновало.

Они сидели напротив друг друга в служебном кабинете майора. То, что капитан Ратсхельм мог находиться здесь и был тем более облечен доверием, наполняло его скромной гордостью. Он чувствовал себя в какой-то степени избранным, поскольку из троих вполне заслуженных начальников потоков майор предпочел его. Какая честь! И наверняка плюс в вопросе перспективы его выдвижения.

- Господин майор может на меня во всем положиться, - заверил капитан.

- Мой дорогой Ратсхельм, - сказал майор любезно и подчеркнуто доверительно, - вы видите меня озабоченным - и это не в последнюю очередь из-за вас.

Теперь капитан уже не кивал головой - он был крайне изумлен, что весьма отчетливо показало выражение его лица: ведь он был абсолютно уверен, что всегда правильно выполнял свой долг.

- Ваша работа, мой дорогой Ратсхельм, - пояснил сказанное майор, - является примерной, это я могу вам подтвердить весьма охотно в любое время. Но даже самая примерная работа может находиться под угрозой. И как раз это-то, как мне кажется, и имеет здесь место.

- Конечно, господин майор, - сказал капитан Ратсхельм несколько натянуто. - Но я тоже не могу сделать больше, чем вскрыть недостаток и просить об его устранении. Ибо назначение и замена офицеров-воспитателей, а тем более преподавателей тактики, не относится, к сожалению, к области моей деятельности.

- И к моей тоже, - заметил майор мягко. И при этом он улыбнулся как бы с сожалением и бросил короткий взгляд вперед, будто бы давая понять, что единственно компетентная в этих вопросах инстанция - сам генерал - витает в известной степени в облаках. - Поразмыслим-ка совместно, мой дорогой Ратсхельм, - предложил майор тоном вербовщика. - Дело обстоит таким образом: мне лично подчинены прямо, непосредственно три начальника учебных потоков, и я доволен всеми тремя, в особенности вами, мой дорогой. Но ваше несчастье заключается в том, что среди офицеров, непосредственно вам подчиняющихся, имеется один, если не два, которые ставят под угрозу вашу работу. И вот я спрашиваю вас: что же делать?

Этого Ратсхельм в данный момент не знал. Он считал, что соответствующий начальник, а в данном случае им являлся майор, должен взять на себя инициативу. Но поскольку здесь требовалось его сотрудничество, необходимо было высказать и свое соображение. И поэтому он сказал неопределенно:

- Может быть, нам следует еще раз попытаться просить господина генерала?..

Майор коротко рассмеялся, и смех его был горьким. Это был не вызывающий сомнений ответ на предложение капитана. В нем заключалась критика, если не упрек.

- Мой дорогой, уважаемый Ратсхельм, - сказал майор, - у нас с вами единое мнение, что ничто, абсолютно ничто не должно нам помешать выполнить свой долг. - Капитан в знак согласия энергично кивнул головой. - И поэтому мы не должны просто молча мириться с сомнительным самоуправством. Уже только одно полуофициальное посещение женщиной наших казарм вызывает у меня беспокойство.

- У меня также! - согласился капитан.

- Даже своей собственной жене, - сказал майор веско, - я никогда не позволял присутствовать на занятиях наших фенрихов. Ибо подобные явления нарушают не только четко спланированный ход любого учебного процесса, но также и установленный военный порядок. Это вместе с тем является нарушением наших основных положений. И против этого протестует мое чувство солдата.

И опять Ратсхельм не мог с ним не согласиться. Майор был теперь уверен в себе. Капитан Ратсхельм был заведен им наподобие граммофона, а нужная пластинка лежала в готовности к проигрыванию.

- Итак, мой дорогой Ратсхельм, то, что нам теперь необходимо, так это факты и еще раз факты! По возможности веские, неоспоримые факты! Поскольку только с теориями и предположениями мы не сделаем и шагу вперед. А вы как раз тот человек, который сидит у источников. Смотрите таким образом вокруг себя, прислушивайтесь ко всему внимательно и прикладывайте свою сильную руку, не размышляя, в тех случаях, как только представится подходящий момент. Вы понимаете меня?

- Во всех отношениях, господин майор, - заверил его капитан Ратсхельм.

- Я знал, что могу полностью на вас положиться, мой дорогой. И я также уверен, что не смог бы найти никого лучшего для решения подобной задачи.

- Моей жены нет дома? - спросил майор и посмотрел вокруг с надеждой.

- Она ушла к жене бургомистра, - ответила Барбара и взглянула заинтересованно на Фрея. То, что у него было особенно хорошее настроение, она определила сразу же. - Пройдет не менее двух часов, пока твоя жена вернется.

- Прекрасно, прекрасно, - сказал майор довольно. - Я от души приветствую это ее развлечение.

- Да, - ответила Барбара, - время от времени каждому необходимо немного развлечься.

Снимая шинель, майор посмотрел на племянницу своей жены как бы со стороны. При этом он подумал: "Смешная девушка - глаза как у коровы, и выглядит всегда немного неуклюжей и как будто усталой, но в то же время чувственной. Созрела для постели, так сказать. Да, вот была бы штука!"

- Тебе чего-нибудь надо? - спросила Барбара и посмотрела на него, слегка склонив голову.

- Что ты сказала? - переспросил Фрей смущенно.

- Не хочешь ли, например, кофе или рюмку коньяку?

- Нет, нет - ответил майор облегченно. - Может быть, попозже. Сначала я намерен немного поработать.

- Я должна тебя после этого разбудить?

- Да, - сказал майор, слегка рассерженный такой прямотой. - Разбудить меня незадолго до прихода жены.

Майор прошел в свой рабочий кабинет, чтобы оттуда проследовать сразу же в спальню. Он лег на кровать, зевнул и довольно прищурился, глядя в потолок.

Его радужное настроение казалось ему достаточно обоснованным. Во время разговора с Ратсхельмом ему удалось показать шедевр дипломатии. С одной стороны, он высказал приговор, не указывая конкретно на личность осужденного и в то же время не оставляя никакого сомнения, кого он имел в виду. С другой стороны, он поставил целый ряд требований, не облекая их в форму прямого приказа. Задание, которое Ратсхельм тем самым должен был выполнить, было важным и обязывающим; его же, майора, ответственность за это практически была равна нулю!

- А ты ботинки-то снял? - спросила Барбара, стоя у двери.

- Не мешай мне, - сказал майор несдержанно, - я размышляю.

- Но это можно делать и без ботинок, - заметила Барбара. - Помочь тебе их снять?

- А может быть, сразу и штаны, а? - крикнул майор возмущенно.

- Почему бы и нет? - невозмутимо заявила Барбара. - Меня тебе нечего стесняться. Я же ведь знаю, как ты выглядишь в подштанниках.

- Убирайся! - заорал майор. - Свои ботинки я сниму сам.

- Только обязательно сделай это, - напомнила Барбара. - Ты же знаешь, как рассердится твоя жена, если ты измажешь постельное белье.

Майор смотрел ей вслед, когда она уходила. "Смотри-ка, - подумал он при этом, - у малышки хорошо развитые плечи и неожиданно узкая талия. А зад - как у лошади". В его устах это звучало как комплимент, так как майор питал слабость к лошадям.

Но здесь он принудил себя не следовать далее за таким ходом мыслей. Какой-нибудь истории с племянницей своей жены он, естественно, не мог себе позволить.

Он попытался сосредоточиться на других вещах, в частности, продумать новый специальный приказ. У него будет номер "сто четырнадцать". И касаться он будет вопроса сбережения и хранения зимнего обмундирования, в особенности при высоких летних температурах с учетом отсутствия консервирующих средств.

- Тебе не холодно? - спросила Барбара. Она опять стояла у двери и смотрела на него своими коровьими глазами.

- Нет, - ответил он отсутствующе, - наоборот, жарко.

- Может быть, у тебя температура? - спросила она и подошла ближе.

- Нет, я чувствую себя нормально!

- В самом деле? - переспросила она почти с надеждой.

- Абсолютно! А теперь не мешай мне, пожалуйста, больше. Я хочу немного отдохнуть, черт побери! Или я не имею на это права?

- Нет, ты имеешь право абсолютно на все! - заверила Барбара и улыбнулась. - Я хотела принести тебе одеяло.

Майор, лежа на спине, посмотрел на Барбару. Все у нее было больших размеров и выглядело довольно-таки округлым. Майор тоже начал улыбаться.

Не то чтобы Фрей был неравнодушен к племяннице своей жены, но ему льстило, что к нему относятся с такой теплотой. Его притягательное воздействие на женщин было огромным. Впрочем, так оно было и всегда!

- Только между нами, Барбара, - сказал он и немного приподнялся, - как у тебя дела с мужчинами? Я имею в виду: ты уже кого-нибудь разглядела поближе?

- А что ты понимаешь под словом "поближе"?

- Ну, как тебе, например, нравится капитан Ратсхельм? Это была бы хорошая партия - не правда ли? И ты знаешь, твоя тетка приветствовала бы это.

- Но только не Ратсхельм! - воскликнула Барбара с ужасом.

- А почему, собственно, нет, Барбара? Что тебе в нем не нравится?

- Ну, - сказала Барбара открыто, - я не могу себе представить его в постели - я имею в виду в постели с женщиной.

Майор немного испугался. Он ожидал откровенности - но не такой же! Удивительная девушка! И он прожил с нею несколько месяцев под одной крышей и не разглядел ее!

- Обер-лейтенант Крафт был бы для меня более подходящим, - заверила его Барбара чистосердечно. - Но он уже занят. Он использует, как говорится, внутренние возможности.

- Что ты такое говоришь? - спросил майор немного испуганно, но в то же время заинтересованно. - Что он использует?

- Он крутит с этой Эльфридой Радемахер - и как! Говорят, даже в кино!

- Верится с трудом, - сказал майор. Тем самым он имел в виду, с одной стороны, то, что делал Крафт - а знание этого было ему очень на руку, - с другой же стороны, ему казалось непонятным то обстоятельство, что именно Барбара, которую он всегда считал телкой, была настолько осведомлена в этих вопросах. - Скажи-ка, откуда ты все это, собственно, знаешь?

- Да об этом все говорят.

- Где об этом говорят? Кто рассказывает тебе подобные вещи? С кем, собственно, ты беседуешь на подобные темы?

- Да с тобой, например, как вот теперь.

- Барбара, я должен рассказать об этом твоей тетке.

- Зачем? Ты хочешь вызвать в ней подозрительность?

- Оставь меня в покое! - крикнул он ей раздраженно. - С меня достаточно!

- А чего же ты хочешь, - сказала Барбара доверчиво. - Ты спросил, я ответила. И еще я сказала тебе, что считаю обер-лейтенанта Крафта мужчиной. Так в этом же ничего нет особенного. Тебя я тоже считаю мужчиной - разве это действительно так дурно?

- Убирайся, Барбара! Или я не ручаюсь за себя!

- Действительно? - спросила она.

- Уходи немедленно! Я устал, я хочу спать.

- Это другое дело, - сказала Барбара и вышла.

- Прошу чувствовать себя непринужденно, господа! - крикнул капитан Ратсхельм трем своим офицерам-воспитателям. - Не обращайте на меня, пожалуйста, никакого внимания. Я здесь не как начальник потока, я пришел лишь немного позаниматься спортом.

Капитан Ратсхельм в плотно сидевших брюках и рубашке без рукавов смешался со своими фенрихами.

- Если я не нарушу ваши планы, господа, я предложил бы сейчас сыграть в мяч.

- Само собой разумеется, господин капитан, - сказал обер-лейтенант Веберман, являвшийся старшим среди трех офицеров-воспитателей шестого потока. Он пронзительно свистнул и крикнул: - Игра в мяч.

Фенрихи образовали немедленно противоположные группы и команды. Народный мяч, ручной мяч и итальянская лапта.

Капитан как бы совершенно случайно присоединился к фенрихам подразделения "Хайнрих". Посвященные ожидали этого. Но на этот раз он предпринял, как он сам считал, умный и удавшийся ему шахматный ход. Он стал играть против команды, в которой находился его явный любимец, "коллега" по спорту Хохбауэр.

Тем самым Ратсхельм получил возможность смотреть прямо в глаза Хохбауэру, игравшему против него. К тому же он мог любоваться точной и элегантной реакцией этого замечательного молодого человека.

Конечно, капитан выиграл уже первую игру. Хохбауэр воспринял свое поражение и поражение своей команды с достоинством. Он даже дал понять, что ему доставляет удовольствие проигрыш такому великолепному противнику. Столь примерным, думал Ратсхельм, был спортивный дух этого фенриха.

Обер-лейтенант Крафт невозмутимо смотрел на эту оживленную возню. Считая, что его подразделение находится в надежных руках, он отошел к лейтенанту Дитриху, чтобы немного поболтать с ним. Это им удалось без особых трудностей, так как подразделение Дитриха играло против подразделения обер-лейтенанта Вебермана. А у Вебермана хватало выдумки и выдержки, чтобы держать в постоянном движении обе команды играющих.

- Мой дорогой Крафт, - сказал лейтенант Дитрих, когда оба без помех бродили по спортплощадке, - задумывались ли вы когда-нибудь о том, почему наш начальник потока проявляет такую любовь к спортивным мероприятиям?

- А вы об этом думали, Дитрих? - спросил Крафт заинтересованно.

- Разумеется, - ответил тот весело. - И я, по-видимому, пришел к тому же результату, что и вы. Но, как и вы, я считаю целесообразным об этом молчать. Или, может быть, у вас другое мнение по этому вопросу?

- В данное время - нет, мой дорогой Дитрих, - ответил обер-лейтенант задумчиво и задал совершенно открыто вопрос: - Почему вы хотите меня предупредить?

- Может быть, из чисто товарищеских побуждений, - сказал Дитрих не менее открыто, и ироническая усмешка появилась на его интеллигентном лице. - А может быть, чтобы напомнить вам, что вы здесь всего-навсего один из нескольких десятков офицеров и что в действительности существует нечто вроде духа офицерского корпуса школы.

- Не надо так, дорогой Дитрих, - возразил Крафт. - Вы же ведь не имеете в виду собственное гнездо, которое не следует пачкать? В таком случае вы обратились не по адресу. Может быть, вам лучше обратиться к капитану Ратсхельму?

Всегда несколько замкнутый, лейтенант Дитрих был одним из самых тихих среди громкоголосых и суетливых инженеров войны, человеком умным и образованным. И поэтому он сказал спокойно:

- Я имею в виду только то, что все мы имеем слабости. Решающим же является не то, что эти слабости вообще имеются, а то, в состоянии ли мы их побороть.

Офицеры вынуждены были прервать разговор, ибо капитан Ратсхельм закончил свои занятия - на десять минут раньше обычного. Партия в итальянскую лапту завершилась с прекрасным круглым результатом - лучшего окончания предобеденных спортивных занятий трудно было себе представить.

- Все под душ! - крикнул капитан фенрихам.

То, что капитан Ратсхельм мылся со всеми под душем, было обычным явлением. Фенрихи воспринимали это не без удовольствия из чисто практических соображений, поскольку даже принятие душа осуществлялось на основе тщательно разработанной инструкции: горячую воду предписывалось экономить, - начальник же потока мог допустить исключения. В большинстве случаев Ратсхельм именно так и делал и был поэтому желанным гостем у фенрихов.

Порядок принятия душа был изложен в специальном приказе номер пятьдесят три и предусматривал следующие положения: пользователи становились под душ, в течение двух минут им подавалась горячая вода для намыливания головы и тела, после этого, также в течение двух минут, вода подавалась сначала теплая, а затем все более холодная и достигала восемнадцати градусов, ниже этого она не опускалась.

Если капитан Ратсхельм находился лично в одной из групп моющихся, то установленное время беззаботно превышалось. Тогда он подавал команды: пустить воду - открыть краны - поднять температуру воды - поддерживать температуру. И то, что обычно совершалось за пять - семь минут, в таких случаях продлевалось до полной четверти часа.

- Пустить воду! - крикнул Ратсхельм. - Открыть полностью кран горячей воды!

Ратсхельм был человеком, который любил чистоту. Для него кипенно-белый платок был верным признаком культуры. Белый цвет был его любимым цветом - кипенно-белый, белый как снег, молочно-белый.

Здесь, среди своих дорогих фенрихов, он вдыхал чистую, приближающую к природе свежесть. Сено на лугу, стакан парного молока, озерная вода в камышах - обычные явления для простого человека, ему же было дано воспринимать все это с первобытной радостью.

- Держать напор воды! - крикнул он. - Температура - тридцать градусов!

Хохбауэр стоял рядом с ним. Они улыбнулись друг другу сквозь завесу из брызжущих капель воды. И эта улыбка свидетельствовала о мужской радости, вызываемой совместными действиями. Юношеские фигуры фенрихов - как стена из тел вокруг слегка располневшей фигуры своего капитана! Фыркая, смеясь, отпуская веселые словечки, предназначенные лишь для мужского уха, - так они резвились в общей массе. Сколь прекрасен вид такой товарищеской обнаженности!

- Перекрыть воду! - крикнул Ратсхельм. - Намылиться!

И пока они намыливали и массировали мокрые тела, Хохбауэр сказал своему обожаемому начальнику:

- Удар, принесший господину капитану пятое очко, не смог бы удержать никто. Никто!

- Да, он был не из плохой серии, - ответил Ратсхельм. И протянул фенриху свой кусок мыла, лучшего качества и сильнее парфюмированный. - Берите, пожалуйста, Хохбауэр, и передайте дальше другим.

Фенрихам очень пришелся по душе этот жест, тем более что мыло капитана, по всей очевидности, было из французских трофейных запасов. Их же мыло почти совсем не мылилось и распространяло резкий запах дезинфекции - по-видимому, оно было изготовлено из падали, и хорошо, если только из трупов животных! Во всяком случае, мыло капитана Ратсхельма было гвоздем программы стоявшей под душем группы фенрихов - оно таяло, как снег на плите очага.

Капитан радовался тому, что смог доставить удовольствие своим дорогим подопечным. Сам вид как бы оттаявших под воздействием горячих водяных масс фигур вызывал в его душе теплоту.

- Может быть, нам следовало бы создать в нашем потоке собственную сборную команду, господин капитан, - продолжил фенрих Хохбауэр, намыливая себе под мышками. - Во главе с господином капитаном, естественно. Я уверен, что подобная команда была бы непобедимой во всей военной школе.

- Неплохая идея, Хохбауэр, - ответил капитан Ратсхельм одобрительно. - Об этом нам следует поговорить - лучше всего сегодня же вечером. Приходите ко мне, а предварительно составьте список команды. У меня такое чувство, что дело может стоить того.

- У меня такое же чувство, господин капитан, - преданно поддакнул Хохбауэр.

- Пустить воду полностью! - крикнул Ратсхельм. - Дать максимальную температуру!

- Вы выглядите в последнее время немного усталой, - сказал капитан Катер Эльфриде Радемахер.

- А это, по вашему мнению, мешает работе?

- Ни в коем случае, дорогая фрейлейн Радемахер. Пожалуйста, поймите меня правильно. Это не упрек, а просто констатация факта - следствие, так сказать, дружеской озабоченности.

- В этом нет никакой необходимости, господин капитан, - заверила его Эльфрида. - Есть ли у вас еще вопросы ко мне - я имею в виду по службе?

Эльфрида стояла напротив капитана, командира административно-хозяйственной роты. Катер сидел глубоко в кресле за письменным столом. Он смотрел на свою секретаршу, доверительно щурясь.

- Фрейлейн Радемахер, - сказал он затем, - присядьте, пожалуйста. Нам необходимо обговорить еще некоторые мелочи.

- Пожалуйста, - ответила Эльфрида. Она села опять на свой стул, на котором обычно сидела, когда капитан пытался ей что-либо диктовать. В большинстве случаев, однако, он исчерпывал свою мысль несколькими тезисами. Но этого вполне хватало. Обычно в ходу было не более двух десятков стандартных писем, и Эльфрида знала их все.

- Как я уже сказал, - продолжал Катер, потирая руки, - у меня в последнее время такое чувство, что вы мало щадите себя. Вы слишком много работаете! Вы могли бы здесь, на работе, делать и поменьше. Может быть, вам следует ввести перерыв, чтобы выпить немного кофе, поговорить по телефону или даже сделать то, на что имеется настроение. Более спокойная рабочая обстановка - что вы на это скажете? Это могло бы благотворно сказаться и на вашей личной жизни, не правда ли?

- Что это должно означать, господин капитан? Не хотите ли вы сократить объем работы или же увеличить штаты?

- У вас светлая головка, фрейлейн Радемахер. Я это всегда чувствовал.

- Таким образом, вы собираетесь увеличить штаты вашего подразделения, господин капитан?

- Чтобы немного разгрузить вас, фрейлейн Радемахер. А может быть, чтобы сделать приятное моему дорогому другу Крафту.

- Ага, - сказала Эльфрида. - А я даже знаю, кого вы хотите взять. Ирену Яблонски, не так ли?

- Вы великолепны, - рассмеялся звонко Катер, чтобы скрыть свое удивление. - Но в том-то и штука, что мы знаем довольно много друг о друге. Таким образом, вы догадались! Мы возьмем эту Ирену Яблонски к нам. Согласны?

- А что вы ожидаете от этого, господин капитан?

- Довольно много, - ответил он с подъемом. - Прежде всего я буду способствовать росту подрастающего поколения и дам возможность молодым силам проявить себя. Принцип оценки работы по ее результатам, фрейлейн Радемахер. Это - требование нашего времени.

- Боюсь, однако, что Ирена не сможет делать что-либо другое, кроме работы на кухне. Она ведь не машинистка и не секретарь.

- Ну да, но она очень хочет учиться. Я уверен, что ее можно научить очень многому.

- Она еще очень молода, господин капитан Катер.

- Но это ведь не недостаток. Или?..

- Ирена Яблонски, по сути, еще ребенок.

- Но это может быть и преимуществом. Кроме того, малышке уже восемнадцать лет. Чего же вы хотите, фрейлейн Радемахер? Вместо того чтобы быть мне благодарной за то, что я хочу разгрузить вас по работе, вы выдумываете проблемы, которых на самом деле нет.

- Для вас, по-видимому, нет, господин капитан.

- Что это значит? - спросил Катер уже раздраженно. - Вы что, возражаете против того, чтобы эта Ирена Яблонски поступила на работу в наше подразделение?

- О, совершенно напротив, господин капитан, я приветствую это!

- А что это снова означает?

- Это означает, что вы сделаете мне любезность, если возьмете сюда Ирену Яблонски.

- И этим я сделаю вам любезность?

- Конечно же! Ибо, видите ли, господин капитан, я чувствую себя ответственной за Ирену. Ей нужен кто-то, кому она могла бы довериться и кто присматривал бы за ней. А это я смогу сделать особенно хорошо, если она будет работать здесь, со мною. Такую возможность вы даете - и поэтому я вам благодарна. И вы убедитесь, господин капитан, что я буду следить за Иреной, как львица за своим львенком.

- Фенрих Хохбауэр прибыл по вашему приказанию, господин капитан!

- Прошу вас, мой дорогой, - сказал Ратсхельм, - не будьте столь формальны! Рассматривайте ваше пребывание здесь как, скажем, дружеский визит.

- Охотно, господин капитан. Очень благодарен.

- Присаживайтесь, мой дорогой. Истинное товарищество не знает разницы в званиях - и в то же время уважает их всегда. Это вопрос такта - а им вы обладаете. Итак, ближе, Хохбауэр, еще ближе!

Капитан Ратсхельм принял курсанта в своем кабинете: скудная обстановка, как, впрочем, и во всех других помещениях, но значительно украшенная умелой рукой. На столе лежала цветная крестьянская скатерть с Балкан. Подушка сине-бело-красного цвета была, по-видимому, вывезена из Франции. Россия добавила к обстановке самовар, на дне которого теперь горели угли - капитан готовил себе и своему посетителю чай.

Когда они выпили по чашке, Хохбауэр позволил себе сказать, что напиток был очень вкусным.

- Это, без сомнения, зависит от приготовления! - добавил он.

Ратсхельм с улыбкой принял комплимент, а затем рассказал, что этот чай из Индии, он был конфискован в Голландии и продан в Бельгии торговцами черного рынка в военный магазин, оттуда - обратно спекулянтам, а уж они перепродали его неким девушкам, одна из которых являлась постоянной приятельницей одного из его друзей.

- Неряшливое и неопрятное существо, до которой мне не хотелось дотрагиваться даже каминными щипцами. Но поскольку она постоянно говорила мне, что подарит все, что я обожаю, я взял в конце концов ее чай.

Фенрих Хохбауэр засмеялся, хотя и негромко, и сказал:

- Женская лабильность еще не полностью соответствует великим этическим требованиям нашего времени, которое можно поистине назвать героическим.

- Точно, - подтвердил Ратсхельм, - мы живем в эпоху всего абсолютно мужского.

- И поэтому стоит жить на свете! - произнес Хохбауэр торжественно.

Капитан кивнул головой и тяжелым движением положил руку на плечо своего посетителя в знак молчаливого согласия. Скупая, грубая нежность охватила его. И Хаген фон Тронье, думал он, так же однажды положил свою тяжелую руку на плечи соратников и притянул их к себе, чтобы они были ближе к его сердцу, которое билось для них и борьбы.

Они помолчали некоторое время. Капитану казалось, что он чувствует волны чистой гармонии. Но от его внимания не ускользнула тяжелая, почти мрачная серьезность, которая, казалось, лежала темной тенью на его дорогом госте. И после нескольких ничего не значащих слов о сборной команде и плане тренировок для сыгранности Ратсхельм спросил с явно выраженным участием:

- Что вас, собственно, угнетает, дорогой Хохбауэр?

- Господин капитан хороший психолог, - сказал фенрих, смущенный и удивленный в одно и то же время.

- Да, - ответил Ратсхельм, - я обладаю способностью восприятия чувств доверенных мне солдат. Я знаю обычно больше, чем я говорю. А в вашем особом случае, мой дорогой Хохбауэр, от меня не ускользнуло, что вы в последнее время, в особенности в последние дни, производите впечатление не слишком счастливого человека.

Хохбауэр слегка наклонил свою красивую голову и ответил как бы после глубокого раздумья:

- Смерть лейтенанта Баркова касается меня в большей степени, чем это кажется на первый взгляд, то есть не смерть сама по себе, поскольку для каждого солдата она должна являться почти само собой разумеющимся явлением. Меня беспокоит то, что ныне предпринимаются усилия, не оставляющие мертвых в покое. И поскольку я знаю, что господин капитан любит искренность и прямоту, - в этом месте Ратсхельм кивнул головой в знак согласия, - я вынужден, к сожалению, сказать, что обер-лейтенант Крафт, мне кажется, предпринимает все необходимые меры, чтобы выяснить обстоятельства смерти лейтенанта Баркова.

- Ага, - сказал капитан Ратсхельм и отчетливо дал понять, насколько его заинтересовал этот вопрос. Вместе с тем он добавил: - А что же, собственно, там еще выяснять? Ведь расследование уже закончено - в том числе и военно-судебного характера, которое я, впрочем, всегда считал излишним, но которое по положению дел было, очевидно, неизбежным.

- Господин обер-лейтенант Крафт, по-видимому, сомневается в представленных официально результатах расследования.

- Что? Он сомневается в результатах военно-судебного расследования? Но это же невозможно! Он это сказал?

- Нет, господин капитан, отчетливо об этом никогда не говорилось. Но я абсолютно уверен, что господин обер-лейтенант Крафт занимается всеми подробностями, приведшими к смерти лейтенанта Баркова.

- Невероятно, - заметил Ратсхельм, качая головой. - Просто абсурдно! Что это значит? Какую цель он преследует?

- Господин обер-лейтенант Крафт ищет, по-видимому, виновного, господин капитан. И я никак не могу отделаться от мысли, что это я - то лицо, которое он ищет.

- Это просто невероятно! - выкрикнул Ратсхельм. - Ведь нет ни малейшего факта, который говорил бы о том, что эта смерть не является результатом обычного несчастного случая.

- К сожалению, господин капитан, - ответил фенрих приглушенным голосом, - при определенных условиях подобный факт может быть сконструирован.

- Но не против же вас, мой дорогой Хохбауэр!

Фенрих ответил таким тоном, в котором, казалось, звучало искреннее сожаление:

- Между лейтенантом Барковом и мною были, к сожалению, довольно-таки натянутые отношения уже с самого начала, этого я отрицать не могу. И господин обер-лейтенант Крафт установит это рано или поздно - если уже не знает об этом.

- Мой дорогой Хохбауэр, напряженность, как известно, может привести к улучшению результатов и даже достижению наилучших показателей. Только противоречия приводят к появлению больших гармоний. - Капитан Ратсхельм вслушивался в свои собственные слова не без приподнятого чувства и удовлетворения тем, что в состоянии дать такой отличный ход мыслям.

- Однако имеются противоречия, господин капитан, которые являются непреодолимыми - наподобие тех, из-за которых мы взялись вести эту войну. Не правда ли, господин капитан, для немца не должно быть никаких противоречий с Германией?

- Конечно же нет! - воскликнул Ратсхельм убежденно. - Тот, кто не за Германию, не может быть немцем!

- А наш фюрер - это Германия, не так ли?

Капитан Ратсхельм подтвердил это с большой готовностью. Такой образ мышления был привит ему, и он в это верил, как и миллионы других. Ничто не казалось ему более само собой разумеющимся, чем это: фюрер, рейхсканцлер, верховный главнокомандующий вермахта - он олицетворял Германию! Так же как кайзер - империю, Фридрих Второй - Пруссию. В этом нечего было изменять. Все остальное было государственной изменой. А измена должна, совершенно ясно, караться смертью.

На этом месте Ратсхельм споткнулся. Здесь полет его фантазии остановился: он сам дал ей такую команду. Вид Хохбауэра облегчил ему принятие этого решения: такой был способен лишь на благородные поступки! По-другому и быть не могло.

- Я не мог этому поверить, - сказал фенрих с трогательным, почти беспомощным выражением - поистине Эгмонт, полный печали о несовершенстве мироздания, - но лейтенант Барков осмеливался говорить о нашем фюрере с неуважением, не говоря уже о почитании или любви. И хуже того: он высказывал сомнения в способностях нашего фюрера, критиковал его и, в конце концов, даже стал поносить его.

- Это ужасно, - сказал Ратсхельм. И попытался представить себе Хохбауэра в этой страшной обстановке: благородный юноша, наполненный чисто шиллеровскими идеалами - "Соединись с отечеством, самым дорогим, что есть на свете!" - воодушевленный огненным дыханием Кернера - "Ты, мой меч с левого бока, что означает твое ясное мерцание?" - закаленный бодрым мировоззрением Фихте, Арндта, Штейна - "Не стоит никакого уважения нация, которая не отдает с радостью всего во имя своей чести!" - это дух, которым была наполнена немецкая молодежь. С ним она спешила под знамена и устремлялась к высоким и высочайшим поступкам и делам; юноши хотели стать офицерами фюрера и принять деятельное участие в решении проблем, выдвигаемых благородным величием времени, решающим часом истории, возвышенным моментом, в который решалась судьба всего мира. И при этом они натолкнулись на какого-то лейтенанта Баркова.

- Да, это действительно ужасно, - повторил Ратсхельм. Ему было необходимо время, чтобы немного успокоиться. Затем он спросил: - Но почему, мой дорогой Хохбауэр, вы не пришли с этим ко мне раньше?

И Хохбауэр, который теперь понял совершенно отчетливо, куда ему нужно клонить, сделал с ходу второе прямое попадание. Он объяснил, склоняя свою белокурую голову:

- Мне было стыдно за все это.

Это заявление наполнило душу капитана Ратсхельма восторгом. Его сердце немецкого солдата забилось сильнее и чаще, его грудь, полная возвышенного чувства товарищества, вздымалась, и скупая слеза показалась на его добрых голубых глазах.

Капитан встал, торжественно подошел к Хохбауэру, положил ему - родственной душе, брату по духу, соратнику по борьбе за истинную Германию - с любовью руку на юношеские плечи и сказал с мужской простотой:

- Мой дорогой юный друг, я стыжусь всего этого вместе с вами. И не только это - вы можете быть вполне уверены, что я понимаю вас и ценю ваше поведение, а также разделяю ваши чувства. И не бойтесь: пока я у вас, вы можете всецело рассчитывать на меня. В этом вопросе, если возникнет необходимость, мы будем бороться вместе, плечом к плечу, - до окончательной победы!

<b>ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА N VI</b>

<b>БИОГРАФИЯ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА ЭРНСТА ЭГОНА МОДЕРЗОНА, ИЛИ ДУША СОЛДАТА</b>

"Фамилия и имя: Модерзон Эрнст Эгон. Время и место рождения: 10 ноября 1898 года, Планкен, район Штум. Родители: отец - Модерзон Максимилиан, управляющий имением Планкен; мать - Цецилия Модерзон, урожденная фон Кнобельсдорф-Бендерслебен. Детство и первые школьные годы провел в Планкене, район Штум".

Большие, белые, как полотно, - так выглядят стены моей комнаты. Обстановка ограничена самым необходимым: стол, стул, табуретка, шкаф, комод, кровать, рукомойник. Все из грубого, неотесанного дерева, тяжелое и массивное, неклееное, без единого гвоздя, только на шпунтах. На стенах ни одной картины. Через узкое окно виден маленький хозяйственный двор, прилегающий непосредственно к помещичьему дому. Оттуда в мою комнату доносятся шумы рабочего дня: бряцанье ведер и бидонов, ржание лошадей, голос кучера, кричащего на животных.

"Каждый, - говорит мой отец, - имеет собственную задачу, которая должна выполняться". Он говорит это не тоном требования, увещевания или приказа, а как о само собой разумеющемся деле. Первая моя задача, о которой я могу вспомнить, касается Хассо - охотничьей собаки. Мне пять лет, и я должен один раз в день чистить, расчесывать и приводить в порядок Хассо - в течение примерно десяти минут. После этого мне надлежит показать Хассо отцу, а в его отсутствие - матери; если же нет и ее, то батраку Глубалке, который следит за лошадьми отца. "Эрнст, - говорит Глубалке мне, - каждое животное должно чувствовать, что за ним кто-то ухаживает и заботится о нем - это главное. Если этого не будет, то оно становится запущенным и дичает. И с людьми дело обстоит так же".

"Сегодня прибывает племенной бык из Зарница", - сообщает отец за обедом и бросает взгляд на мать. Та хочет что-то сказать, но не говорит. После этого отец обращается ко мне: "Ты будешь помогать мне держать коричневую корову". "А он для этого не слишком мал?" - спрашивает мать. "Ты имеешь в виду, - отвечает отец, - что Эрнст еще недостаточно силен, чтобы держать корову, которую будет покрывать бык? Так я же буду ему помогать". Так происходит это, как и все остальное, что говорит отец, которого люди в поместье называют не иначе как "господин майор". А племенной бык из Зарница оказался сильным и диким и взбирался на корову так тяжело, что потребовались все мои усилия, чтобы держать ее. И моя куртка была вся забрызгана пеной, которая капала с морды коровы.

В круг моих обязанностей входит также поддержание чистоты и порядка в моей комнате. Каждое утро я проветриваю постель. Каждый вечер наливаю свежую воду в два кувшина. Отец указывает, насколько широко должно быть открыто окно ночью. Мытье полов является, однако, делом Эммы, одной из наших служанок. Летом я встаю в шесть часов, а зимой - в семь и ложусь спать в восемь или соответственно в девять часов вечера. Иногда отец поднимает меня среди ночи, когда, например, жеребится кобыла, или благородные олени забираются в наш огород, или как тогда, в 1906 году, когда горел каретный сарай. Утром следующего дня мне разрешается поспать подольше, ровно столько, сколько времени заняло ночное происшествие.

Отец говорит мало, а мать - еще меньше в присутствии отца. Если она остается одна, то иногда поет, и голос у нее прекрасный. Но истории она мне не рассказывает - это делает Глубалке, если поблизости нет отца и матери и работа уже закончена. Глубалке рассказывает о войне и кайзере и о своем брате, который зарубил свою жену. "Он ударил ее в висок, - рассказывает он, - и не чем иным, как топором. Ибо она его обманула, а когда один человек обманывает другого, его нужно ударить топором по черепу. Это и есть справедливость".

"И это действительно справедливость?" - спрашиваю я отца. А он отвечает: "Это - справедливость батраков и слуг!"

У учителя Франзена голос как у старой бабы. При этом ему не более двадцати пяти лет, и у него светло-голубые глаза и розовая, как у поросенка, кожа. Руки его находятся в постоянном движении, и иногда кажется, что они летают одна вокруг другой, как птицы. Он не ходит - кажется, что он ползает. "Он боится меня", - говорю я отцу. "Чепуха, - отвечает он, - с чего ты это взял?" "Он боится меня, - говорю я, - потому что я твой сын - сын управляющего поместьем".

На следующий день отец приходит в школу с хлыстом в руке. Голос Франзена повизгивает, как у собаки, когда отец разговаривает с ним. Его спина согнута, как лук, а руки дрожат, как листва тополя. "Господин Франзен, - говорит ему отец, когда мы остаемся втроем в пустом классе, - вот это - ваш ученик. А то, что он к тому же является моим сыном, не должно вас беспокоить. Он должен учиться! И он должен учиться еще и послушанию тем, кто является для него авторитетом и властью. Вы можете быть тряпкой, господин Франзен, но для него вы являетесь авторитетом, представителем вашего ведомства. Действуйте, исходя из этого. А ты, Эрнст, должен с этим считаться".

Я сижу на тех же скамьях, что и ребятишки из деревни. Мой кусок хлеба, который я съедаю во время перерыва, не больше, чем у них. Я и одет не лучше, чем они. К тому же я не только учусь вместе с ними, но и выполняю совместно с ними домашние задания. Отец выражает желание, чтобы я принимал участие в их играх. Мы выпускаем в озеро рыб, пробираемся ползком по трубам, проложенным под железнодорожным переездом, запруживаем ручей и затопляем в результате этого луг. "Эрнст, - говорит мне отец, - вы причинили значительный ущерб. Ты присутствовал при этом?" "Да, отец", - отвечаю я. "Ты мне назовешь имена мальчишек, принимавших участие в этом деле, если я тебя об этом попрошу?" - "Я назову их имена, отец, если ты будешь на этом настаивать, - но я прошу тебя: не настаивай на этом". "Хорошо, мой сын, - говорит отец, - вопрос исчерпан, ты можешь идти".

"Народная школа в Планкене, район Штум, - в возрасте от 6 до 10 лет (1904-1908 годы). Гимназия имени кайзера Вильгельма в Штуме - с 10 до 18 лет (1908-1916 годы). Там же - сдача экзамена на аттестат зрелости. В 1916 году - запись добровольцем в армию".

Из лета в лето происходит, рассматривая чисто внешне, все то же самое. В 5:00 подъем. В 5:45 завтрак. В 6:10 выход из дома и трехкилометровый марш до железнодорожной станции Ромайкен. С 6:52 до 7:36 поездка в пассажирском поезде, в вагоне IV класса, из Ромайкена до Штума. С 8:00 до 1:00 пополудни занятия в гимназии имени кайзера Вильгельма в Штуме. С 1:00 до 3:00 пополудни выполнение домашних заданий первой срочности в зале ожидания III и IV классов на железнодорожной станции Штум. С 3:07 до 3:51 пополудни возвращение из Штума в Ромайкен поездом, далее пешком в Планкен. Прибытие туда около 4:30 пополудни. Здесь завершение школьных заданий, инструктаж отца, связанный по большей части с обходом конюшен и хлевов, ужин, отход ко сну. И так изо дня в день в течение всего лета.

В зимние месяцы - каждый раз с начала ноября до конца февраля - я нахожусь в школьном пансионате "Виктория" в Штуме по Шиллерштрассе, 32. Владелицей этого пансионата является фрау Ханнелоре Рормайстер, вдова офицера. Жизнь, текущая строго по регламенту, - с утра в понедельник до обеда в субботу - в точном соответствии с планом, включая присмотр за выполнением домашних заданий. С обеда в субботу до раннего утра в понедельник - нахождение в Планкене, в родительском доме.

Кроме меня в той же самой комнате находятся еще трое. Кровати - в два яруса. Курение запрещено. Употребление алкоголя грозит исключением из пансионата. В десять часов свет тушится. Прием пищи осуществляется совместно. У каждого свое собственное рабочее место, размером в два квадратных метра, точно вымеренных, границы обозначены белой полосой, нанесенной в свое время на деревянную поверхность общего стола. Каждые четыре недели фрау Рормайстер, владелица пансионата и вдова офицера, пишет нам свидетельства о поведении, которые должны быть показаны дома и подписаны родителями.

"Эрнст Модерзон, - говорит мне фрау Рормайстер, когда однажды я являюсь по ее вызову к ней в комнату, - ты порядочный и надежный парень, и я ценю это". Я ничего не отвечаю. "Я считаю, - продолжает она, - что тебе можно доверять". Я опять молчу. "И поэтому, - говорит она дальше, - принимая это во внимание, я намерена назначить тебя своим доверенным лицом в вашей комнате". "А каковы обязанности этого доверенного лица?" - спрашиваю я. "Ну, - отвечает она, - он пользуется моим доверием. Он помогает мне следить за порядком. Он следит за тем, что другие делают и говорят, и докладывает мне затем об этом". "Сожалею, - говорю я, - но эта задача мне не подходит".

"Все в жизни имеет собственную цену, - говорит доктор Энгельгардт. - За каждое слово, которого вы не будете знать, полагается удар по заду. Посмотрим, кто будет держать рекорд". Рекорд остается за Фусманом. Не проходит ни одного урока латинского языка, на котором он не получил бы по меньшей мере пяти ударов по заднему месту. "Я никогда не позволю себя ударить", - заявляю я. "Тебе хорошо говорить, - замечает Фусман, - ты и так все знаешь".

Кисть левой руки отца представляет собой кровавую кашеобразную массу. Его лицо белое как снег. Он поскользнулся и попал рукой в работающую соломорезку. "Разрежьте мне рукав, - говорит он. - И рубашку тоже. Принесите чистую простыню. Завяжите руку! И немедленно запрягайте лошадей: мне нужно к врачу". Это все, что он говорит. Он держится еще более подтянуто, чем обычно. Неделю спустя он уже опять стоит посредине двора. О том, что его левая рука навсегда изувечена, он никогда не упоминает - и никто другой также об этом не говорит.

"Модерзон, - говорит доктор Энгельгардт, обращаясь ко мне, - встань! Я убежден, что ты мужественный парень". Энгельгардт только что вошел в классную комнату. Он подходит ко мне вплотную и говорит: "Как я только что вычитал в последнем списке потерь, твой отец, майор Модерзон, храбро сражался в битве на Мазурских болотах и навечно остался на поле брани. Ты можешь гордиться им. Господин директор разрешил тебе три дня отпуска".

"Мама, - сказал я, - как только это будет возможным, я тоже запишусь добровольцем в армию". "Зачем?" - только и спросила она. "Этого я не могу тебе сказать. Но я должен так сделать. Отец ведь сделал так".

"1916 год - начальная подготовка в 779-м пехотном запасном батальоне. Назначение в 18-й пехотный полк в Грольман. Первое участие в боевых действиях на Западном фронте, в районе Дюмона, осенью 1916 года. 18.1.1918 года присвоено звание лейтенант. После окончания войны - возвращение в Планкен, район Штум. Работа в качестве полевого инспектора".

"Модерзон?" - спрашивает полковник Тресков задумчиво. Я стою перед ним весь забрызганный грязью, в рабочем обмундировании, мокрый от пота. Полковник Тресков, у которого одна нога на деревяшке, инспектирует рекрутов. "Модерзон? - спрашивает он еще раз. - У меня был камерад, которого звали так же. Майор Модерзон из Планкена". "Это был мой отец, господин полковник", - отвечаю я, "Он был хорошим товарищем, - говорит полковник Тресков. - Старайтесь быть достойным его". И ковыляет на своей деревяшке прочь.

Трактир называется "Под прусским орлом". Хозяин его - дядя одного из моих друзей. Мы отмечаем наше отправление на фронт. Среди нас несколько девушек; на некоторых, тех, что пришли из лазарета, платья сестер милосердия. Мы пьем вино. Освещение тусклое. Голоса звучат громко. Рядом со мною девушка, она прижимается ко мне. "Пошли, - говорит она, - выйдем на улицу". "Я останусь со своими коллегами", - отвечаю я. "Я тебе не нравлюсь?" - спрашивает она. "Нет", - говорю я. И это правда. Но она не переносит правды. И она говорит: "Кто только теперь не становится солдатом!" Ей бесполезно объяснять, что солдатом, собственно, стать невозможно - им можно быть или не быть. Больше по этому вопросу ничего не скажешь.

Бледный лунный свет. Кратерный ландшафт. Коварная тишина. Осветительные ракеты, взлетающие, шипя, в высоту и тухнущие, мерцая. Сладковатое зловоние трупов. Передо мной в застывших руках - холодный пулемет. Рядом со мною товарищ, положивший голову на руки, - он спит или убит. У меня постепенно появляется ощущение, что за мной молча, неподвижно и призывно стоит человек - мой отец.

Полковник Тресков находится рядом со мной с часами в руках. "Еще семь минут, - говорит он, - тогда будет пора". Он уже дна дня на фронте, принял полк и намерен вести его в наступление на высоту 304. Он карабкается на прислоненную к стенке окопа лестницу. "Еще одна минута". Затем рывком поднимается, выпрямляется и ковыляет в сторону противника два-три шага - и тут он вздрагивает, шатается и падает. Я бросаюсь к нему и падаю рядом. Он хрипит: "Никогда не признавать себя побежденным, мой боевой камерад Модерзон, никогда не сдаваться!" И умирает.

Шампанское! Последние бутылки, появившиеся из самых укромных уголков. В мою честь. Поношенный, изрядно потрепанный, пропитанный кровью китель, тщательно вычищенный, с погонами лейтенанта. Вокруг меня офицеры, серьезные, торжественные. "Камерад!" - обращаются они ко мне. Звенят стаканы. Кайзер, империя, отечество! Конец, стоящий уже у двери, кажется еще далеким, далеким. Никакой печали. Сознание вечности истинных ценностей.

"А теперь, - говорит мне несколько часов спустя знакомый ротмистр, - вы, боевой друг, можете отправиться в офицерский бордель, если хотите. Вы хотите?" "Нет", - отвечаю я.

Возвращение в Планкен. Место отца занял другой управляющий. Мать живет в доме садовника, там есть комната и для меня. "То, что ты жив, мой мальчик, - говорит мать, - это - главное". Все вокруг меня тесное и чужое, родина уже не такая, как была прежде.

Все, кажется, стало другим. Но не то, что есть в нас.

"1919-1921 годы - полевой инспектор в Планкене, район Штум. 1921 год - поступление на службу в одно из тех подразделений, из которых возник рейхсвер. Позднее - назначение в 3-й пехотный полк в качестве лейтенанта. В 1926 году присвоено звание обер-лейтенанта, в 1930-м - капитана, в 1934-м - майора, в 1937-м - подполковника, в 1939-м - полковника, в 1940 году - генерал-майора".

Народ, живущий в несчастье, становится больным. Напряжения большой войны оказались слишком большими. Люди захирели - жадные до наживы, малокровные, слабые. Жить только сегодняшним днем кажется им единственно достойной целью. Города разлагаются, страна истекает кровью. Мать молчит еще больше, чем раньше. Алчность видна на лицах обывателей, их глаза дерзко горят от бесстыдства. "Почему ты не хочешь спать со мной?" - спрашивает меня жена управляющею, который занимает пост моего отца. "Потому, что ты вызываешь у меня отвращение", - отвечаю я ей. И думаю: "Потому, что ты являешься частицей великой бессмыслицы в стране, за которую пали миллионы людей".

Четыре события произошли в то незабываемое лето. Умирает мать - тихо, с улыбкой, как жила, однажды утром просто не проснувшись. Затем новый управляющий, преемник моего отца, бьет меня по лицу посреди господского двора перед собравшимися людьми и утверждает, что я пытался приставать к его жене. Я не говорю ни слова. Я ухожу. Третье: я вновь надеваю форму. И наконец, вскоре я встречаю Сюзанну. И все это в одно, то самое лето: смерть, оскорбление, гордость и любовь.

Остаток жизни - работа, одиночество и поиски смысла солдатского бытия.

Больше о себе сообщить ничего не могу.

19. Ночь перед решением

Ночи в военной школе были короткими. В 22:00 давался отбой, после которого в казармах, по крайней мере у фенрихов, наступала полная тишина. С особого разрешения позволялось работать до 24:00.

Это особое разрешение, рассчитанное на карьеристов и тупиц, к числу которых относилось несколько фенрихов, было точно сформулировано майором Фреем в его приказе N_27. В этом приказе, между прочим, указывалось: "После отбоя светильники, в том случае, если в них имеется необходимость, должны быть затемнены бумагой, картоном или тканью, с тем чтобы свет не мешал желающим спать. При этом нужно иметь в виду, чтобы закрывающий светильники материал не был горючим и находился от лампы не ближе 3-5 сантиметров".

Фенрихи использовали в качестве затемняющего материала газету "Фелькишер Беобахтер", кальсоны, полосатые жилеты, развешивая их вокруг лампочек. На столах лежали тетради, карты, блокноты, уставы. Каждый третий что-либо делал после отбоя: писал письма родным или невесте, просто сидел задумавшись, поскольку ему не хотелось спать, так как за коротким, тяжелым, как свинец, сном следовало скорое пробуждение.

Немногие шепотом переговаривались, но это уже являлось нарушением приказа N_27, где было четко сказано: "Дабы не мешать спящим, разговоры, в том числе вполголоса или шепотом, запрещаются. Разрешается лишь давать краткие указания и делать объявления вполголоса".

Таким образом, в помещениях фенрихов с 22:00 слышались лишь отдельные приглушенные восклицания и тихое бормотание.

Проходящие службу в административно-хозяйственной роте были ограничены несколько в меньшей мере. Они могли до 24 часов пользоваться буфетом. Хотя и здесь при малейшем шуме появлялся дежурный офицер.

У офицеров школы все было, само собой разумеется, совсем по-другому. Эта разница должна была резко подчеркиваться фенрихам в первую очередь по чисто воспитательным соображениям. Кандидат в офицеры должен был постоянно видеть и чувствовать, насколько вожделенной является цель, которой он стремится достичь по окончании обучения в школе, насколько велико различие между ним и офицером.

Офицеры могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится. Казино теоретически было для них всегда открыто. Они могли при желании оставлять в своих квартирах всю ночь свет невыключенным, в любое время ходить друг к другу в гости, всячески развлекаться, играть в карты, опоражнивать бутылки со спиртным, выходить за пределы казарменного городка. Само собой разумеется, они пользовались правом в любое время блуждать по казармам под предлогом контроля за поведением подчиненных им фенрихов.

Во времени и пространстве их ограничивало лишь расписание занятий и дежурств.

Это, так сказать, теоретически. На практике все выглядело немного иначе. Генерал придерживался той точки зрения, что офицер постоянно находится на службе. Офицер свободен в выборе занятий и может делать что угодно. Но он не мог пользоваться в полной мере этой свободой. Генерал следил за офицерами непрерывно. От его бдительности ничто в училище не могло укрыться. Он не только витал, как тень, над всем и вся. Он обязательно появлялся лично в самое неожиданное время, в самых неожиданных местах. От его испытующего взора трудно было что-либо скрыть. Он мог появиться в кафе, вынырнуть в ванной комнате, в залах, в лазарете.

Эта постоянно висевшая над школой грозовая туча порождала более мелкие облака по своему образу и подобию. Так же, как и генерал, за фенрихами следили два начальника курсов, шесть начальников учебных потоков и восемнадцать офицеров-воспитателей.

В военной школе в Вильдлингене-на-Майне повсюду и почти всегда имелись бдительные наблюдатели, от глаз которых трудно было что-либо скрыть.

Тем не менее ночи были темные, территория большая, имелось бесчисленное количество уголков и закоулков, укрытий и переходов. Вояки с боевым опытом знали, как выходить из любого затруднительного положения. Тем более что даже сам Модерзон не мог одновременно быть повсюду.

Фенрихи Редниц, Меслер, Вебер не стеснялись громко разговаривать друг с другом. Они не боялись помешать кому-либо, поскольку, кроме них, в комнате никого не было, если не считать фенриха Бемке, поэта, но, когда он читал "Фауста", для него не существовало ничего вокруг.

- Я взываю к нашему товариществу, - высокопарно говорил Меслер, - вы должны пойти с нами.

- А зачем, собственно? - возразил Редниц. - Может быть, чтобы тебе посветить?

- Каждому перепадет что-нибудь, - пообещал Меслер. - Об этом я позабочусь. Главное, чтобы ни одна девушка не осталась без кавалера и у них не возникло чувства зависти. В том случае, если каждая будет занята, соблюдается, как во фронтовых условиях, правило: если один что-то имеет, другие тоже должны иметь.

- Что же в таком случае должно отломиться для меня? - поинтересовался фенрих Вебер. - Я неприхотлив, но отбросы мне не нужны. Соответствует ли она моему вкусу, заслуживает ли моего внимания?

- Отличный экземпляр! - воскликнул Меслер с красноречивыми жестами. - Как раз для такого здорового мужика, как ты. К тому же она работает на кухне.

Последнее замечание, казалось, убедило Вебера. Для старого, опытного вояки девушка, работающая на кухне, имеет не меньшую прелесть, чем для старого селадона балерина. Сомнения Вебера рассеялись.

- Если так, - промолвил он покровительственным тоном, - я ничего не имею против. Только из любви к тебе, Меслер.

- А ты, Редниц, двинешь с нами?

- Я что-то устал, - ответил тот и зевнул.

- Это у тебя пройдет, - с жаром возразил Меслер. - Для тебя предусмотрена куколка - маленькая, грациозная, живая как ртуть. Ты не успеешь и до трех сосчитать, как она будет в твоих объятиях.

Но это не тронуло Редница, он остался равнодушным, повторив еще раз, что устал и хочет спать.

Это несколько огорчило его друзей, и они начали упрашивать не срывать им развлечения. В конце концов ему задали провокационный вопрос, не трусит ли он. Но это не достигло цели. Редниц в ответ лишь расхохотался.

- Дело обстоит таким образом, - признался наконец Меслер. - Моя девушка живет с двумя другими, и они следят за нею. Им тоже хочется вырваться на свободу, но они одни не могут. Короче говоря, моя мышка может прийти ко мне лишь в том случае, если остальные пойдут с ней.

- И где эта встреча должна состояться?

- В спортзале. Я снял там всю кладовую для инвентаря, включая рефлекторы для обогрева и матрасы.

- Как тебе удалось сделать это? - спросил Вебер.

- Очень просто, - с гордостью ответил Меслер. - Я там случайно застал кладовщика с его пчелкой. И поставил ему ультиматум: или он теряет свое место, или иногда пускает туда меня. Сейчас самые благоприятные условия: незадолго до закрытия ворот я все дело в столовой подробно обговорил. Через двадцать минут девушки будут ждать у заднего окошка коридора их помещения. Оттуда через газон - и в спортзал на зарядку.

- Чего же мы тогда медлим? - вскричал Вебер и вскочил с койки.

- Я не поползу в обход всей территории, - заявил Редниц. - Я слишком устал для этого. Если уж на то пошло, давайте совершим совсем дикое турне.

- Что ты имеешь в виду? - спросил Меслер.

- Каски, шинели и карабины, - ответил Редниц. - Мы выходим как дополнительный патруль под командой дежурного. Это самая надежная маскировка. Целым маленьким подразделением мы маршируем совершенно спокойно через центральную площадь казарменного городка. И я гарантирую вам успех. Так можно пройти любому, кто пожелает. Никто нас не спросит, что мы там делаем.

- Это слишком опасно, - озабоченно промолвил Меслер.

- То, что мы собираемся делать, так или иначе опасно, - заметил Редниц. - Итак, или в полном снаряжении, или без меня.

- Пошли! - крикнул Эгон Вебер.

- В ружье!

Капитан Федерс смотрел через стеклянную дверь, за которой размещались калеки. Они лежали сейчас, как обрубки, в узких огороженных кроватях, похожих на те, в которые кладут детей, освещаемые розовым матовым светом. Для них тоже наступила ночь. Они находились в забытьи.

- Спят почти нормально, - проговорил майор медицинской службы Крюгер, стоявший за Федерсом.

Только они сейчас находились в пустом охраняемом помещении. Часто доктор целыми часами наблюдал за своими пациентами совершенно один, без сопровождения фельдшеров и санитаров. Капитан Федерс иногда составлял ему компанию.

- Ты усыпляешь их морфием? - спросил он.

- Не всех, - ответил доктор, поморщившись. - Только некоторых, и то слабой дозой.

- Ты, если захочешь, можешь их, вероятно, усыпить навсегда?

- Если бы я этого пожелал, конечно, смог бы, - ответил медик своим приглушенным голосом. Лицо его перестало морщиться. Казалось, он надел на него маску, чтобы скрыть его истинное выражение на этом ужасном костюмированном балу войны.

Федерс сидел на стуле лицом к спинке, опершись на нее руками и положив на них подбородок. Его глаза были почти закрыты. Он тихо спросил:

- Почему же ты не сделаешь этого?

Майор не ответил на вопрос. Ему уже задавали его неоднократно.

- Почему ты не делаешь этого? - повторил вопрос Федерс. - Почему ты не увеличиваешь изо дня в день дозы морфия, чтобы эти человеческие обломки нашли безболезненную и разрешающую все проблемы смерть? Им же для этого немного нужно. Может быть, ты боишься ответственности?

- Ответственность с меня снята, - заметил Крюгер усталым голосом. - Я имею право умерщвлять их, правда при определенных, подтвержденных письменным заключением условиях. Но этим условиям, Эрих, удовлетворяет почти каждый из моих пациентов.

- И почему же тогда ты не делаешь этого?

- Я не убийца, - коротко бросил доктор.

- Но ты, по крайней мере, положишь конец их страданиям. Ты усыпишь их, и они избегнут предсмертных мук.

Лицо доктора Крюгера было бесстрастным. Он поднял в молчаливой просьбе руки и потом вновь бессильно опустил их. Затем он еле слышно спросил:

- Сколько людей до настоящего времени ты убил, Эрих, сознательно и по желанию?

- Не знаю точно, - задумчиво ответил капитан Федерс. - Но их было во всяком случае немало. - Он подумал о ручных гранатах, которые он бросал в окна подвалов, о пулеметных очередях по кустам, за которыми были люди, о лопатке для отрытая окопов, которой он разбивал черепа, - у него имелся серебряный знак за рукопашный бой. - Лучше быть трупом, чем таким обрубком, - заметил он. - Есть лишь две возможности решить эту проблему: показать человечеству этих мучеников массового сумасшествия или лишить их жизни, освободив от мучений, поскольку их жизнь в этом обществе забывчивых и бессовестных тварей никому не нужна.

Доктор покачал своей изуродованной головой и промолвил:

- Человек без рук и ног остается человеком. Ты, Эрих, можешь все, кроме интимного общения с женщиной. Мне не хотелось бы показываться на людях с моим искалеченным лицом, в остальном я вполне здоров и могу делать все. До тех пор, пока человек может видеть, слышать, говорить, думать, чувствовать, он принадлежит к тем, кого мы называем "венцом творения", и участвует в жизни общества. Мир никогда не будет опустошен и мертв, пока в нем имеется хотя бы одно разумное существо, хотя бы с одним из проявлений этого разума.

- Нет, - возразил Федерс. - Я хочу или жить полной жизнью, или совсем не жить.

- И ты смог бы их убить? - тихо спросил майор. Он предоставил другу время на ответ, но не получил его. - Если можешь, я тебе не буду препятствовать делать то, что разрешено инструкциями и - даже более того - что прямо рекомендуется. Так как же, Эрих? Показать тебе, как это делается?

Капитан Федерс испытующе посмотрел на друга. Рубцы на лице доктора стали багровыми, руки слегка дрожали.

- Мы сегодня проделали значительную часть работы, - сказал капитан Катер, с удовлетворением потирая руки. - И если наступит время выполнить наш долг, мы не замедлим это сделать.

Катер заявил это в канцелярии административно-хозяйственной роты своим ближайшим помощникам: хауптфельдфебелю Рабенкаму, Эльфриде Радемахер и Ирене Яблонски - новой машинистке.

Составление квартальной сводки штатно-должностного и наличного состава требовало всегда много времени, но не для Катера. У него были отличные помощники, на которых он мог положиться. Вся его деятельность состояла обычно в том, что он должен был поставить внизу свою подпись.

- Действительно, - повторил капитан Катер с признательностью, - прекрасная работа. Я очень доволен.

- Недостает только даты, и затем господин капитан может подписать, - доложил хауптфельдфебель.

- Понятно, я еще должен все основательно пересчитать и проверить, - заметил Катер. - В этих случаях я педант. Сводка штатно-должностного и наличного состава является своеобразной визитной карточкой части, и она должна тщательно контролироваться.

Хауптфельдфебель бросил беглый взгляд на Эльфриду Радемахер, которая не могла сдержать улыбку. Оба понимали, что их шеф вновь, в который раз, разыгрывает роль требовательного и трудолюбивого служаки. Сейчас он изображал из себя контролирующую инстанцию. Это представление было новым лишь для Ирены Яблонски, которая смотрела на капитана широко открытыми детскими глазами.

- Итак, - резюмировал Катер, - я прошу выделить в конце итоговые данные.

- Через две минуты будет сделано, господин капитан.

- Я прошу - без спешки. Медленно, основательно, точно. В подобных случаях это мой девиз. Просмотрите все самым тщательным образом, пересчитайте отдельные графы, устраните мельчайшие погрешности.

- Все в полном порядке, господин капитан.

- Тем не менее проверьте еще! Если и после этого все будет в норме, прошу через полчаса доложить мне в моем кабинете весь материал с приложениями. И чтобы не отнимать у вас времени, материал может принести мне фрейлейн Яблонски. - Катер отечески кивнул Ирене и вышел из канцелярии.

Хауптфельдфебель собрал документы, поставил дату, на что потребовалось десять секунд, и сказал:

- Готово.

- На сегодня все, - заметила Эльфрида. - Самое время кончать. Ты, Ирена, отправляйся к себе. Ясно?

- Но я должна пойти к капитану Катеру.

- Ничего ты не должна, - промолвила решительно Эльфрида. - В это время ты должна спать. Марш! Иди в свою комнату. Через десять минут я приду проверить, лежишь ли ты в кровати.

- Но господин капитан сказал...

- Капитан Катер, очевидно, забыл посмотреть на часы. Конец на сегодня. Никаких возражений, Ирена.

Ирена Яблонски последовала указаниям Эльфриды и поплелась к себе.

- Я не хотел вмешиваться, - проговорил хауптфельдфебель, - но вам, вероятно, ясно, фрейлейн Радемахер, что они затевают?

- Это мне так же ясно, как и вам. Но они должны оставить и помыслы об этом. Я принимаю, мягко выражаясь, всю ответственность на себя, и документы капитану Катеру доложите вы. Воображаю, как он будет удивлен, увидев вместо Ирены вас.

Генерал-майор Модерзон прервал свою ночную работу. Он прислушался к шуму холодного дождя, капли которого тяжело падали на оконные стекла, и потер руки. Они были холодными и влажными. Голова генерала горела, его знобило, как обычно при перемене погоды.

Модерзон заставлял себя не думать о неудачах. Позже в своей комнате он примет хинин и запьет его водой.

Генерал вызвал адъютанта. Тот был на месте; там же находился и писарь. Никогда нельзя было застать Сибиллу Бахнер одну, особенно в вечерние часы, когда генерал оставался один.

- Обер-лейтенант Бирингер! Подготовьте учебный план до конца этого выпуска, - приказал генерал.

- До конца выпуска? - с удивлением спросил адъютант.

Генерал молча посмотрел на него. Бирингер поспешил себя застраховать:

- Учебный план до конца выпуска. Слушаюсь, господин генерал.

- Сколько дней вам понадобится для этого, господин обер-лейтенант?

- Три дня, господин генерал.

- Таким образом - послезавтра.

- Так точно, господин генерал.

- Передайте, пожалуйста, фрейлейн Бахнер, что я жду ее работу. Пока все, господин обер-лейтенант.

Адъютант исчез в приемной. Мгновение он стоял в задумчивости у двери, которую тщательно закрыл за собой. Затем медленно пошел к своему столу и начал нервно перелистывать какие-то бумаги, посматривая на Сибиллу Бахнер, сидевшую за пишущей машинкой. Наконец Бирингер осторожно спросил:

- Вы понимаете, фрейлейн Бахнер, что здесь происходит?

Сибилла Бахнер оторвалась на некоторое время от работы и посмотрела на него с удивлением. Адъютант крайне редко говорил с нею таким доверительным тоном. Она должна была высоко оценить это и тем не менее ответила ничего не значащим:

- Нет.

- Я не могу пока ничего узнать точно, - продолжал адъютант, - но то, что здесь сейчас происходит, чертовски похоже на заключительный аккорд. Над чем, собственно, вы сейчас работаете, фрейлейн Бахнер?

- Над выпускными характеристиками фенрихов, как обычно перед окончанием обучения.

- Уже сейчас? - спросил Бирингер озабоченным тоном. - До выпуска еще шесть недель. Может быть, речь идет о характеристиках отдельных лиц?

- Нет, господин обер-лейтенант. Почти на всех. Очень на немногих они еще не готовы, и это, как правило, на фенрихов второго потока и на некоторых из шестого.

- Я этого не могу понять, - промолвил задумчиво Бирингер. Ему до сих пор ни разу не удавалось угадать намерения генерала, хотя за это время все его указания были четкими и не носили какого-то скрытого, секретного характера. - Все это должно означать лишь одно, - заметил Бирингер, задумчиво глядя перед собой, - генерал отсюда уходит.

- Но почему? - спросила озабоченно Сибилла. - Может быть, он просто решил пойти в отпуск?

Бирингер отрицательно покачал головой:

- Генерал летом прошлого года был в отпуске, как раз перед тем, как нам перебраться в этот свинарник. Нет, нет! Эта завершающая работа генерала должна означать что-то другое.

Сибилла Бахнер была слегка расстроена. Она тоже заметила те же симптомы, что и адъютант, однако не решалась говорить о них. Она не хотела думать о возможных последствиях. У обер-лейтенанта Бирингера дела были относительно проще: генерал возьмет его с собою, а ее нет.

- Генерал ждет вашу работу, фрейлейн Бахнер.

Сибилла кивнула, открыла верхний ящик письменного стола, где лежало зеркало, поставила его перед собою и, не обращая внимания на адъютанта, начала себя рассматривать.

Обер-лейтенант Бирингер украдкой наблюдал за девушкой. Он обратил внимание на ее немного полные, но грациозные руки, которые приводили в порядок прическу. Затем Сибилла вынула заколки, придерживавшие ее волосы на затылке, и они волнистыми прядями распустились по ее плечам. Она заботливо расчесала их, и улыбка скользнула по ее губам.

Бирингер тоже улыбнулся, но его улыбка была с известной долей скептицизма.

Сибилла Бахнер встала, бросила последний испытующий взгляд на зеркало, взяла папку с готовой работой и направилась в комнату генерала.

Модерзон взглянул на нее или, по крайней мере, на папку с напечатанными бумагами. Он протянул руку, взял папку, открыл ее, посмотрел внутрь и через несколько секунд спросил:

- Что у вас еще, фрейлейн Бахнер?

Тогда она набралась смелости и спросила:

- Вам не мешает моя новая прическа, господин генерал?

- Нет, - ответил Модерзон, не отрывая глаз от бумаг.

В этот момент Сибилла почувствовала себя почти счастливой. Как ни скупо прозвучал ответ генерала, он показал ей совершенно ясно, и это было главное, - он заметил ее новую прическу, он со вниманием смотрел на нее даже тогда, когда казалось, что он ее не замечает.

Его "нет" было явным доказательством этого, думала она. И ее глаза заблестели.

- Фрейлейн Бахнер, - промолвил генерал, - я хотел бы, чтобы вы подумали о том, где бы вам хотелось работать, если дела здесь, в штабе, будут закончены. Я даю вам три дня на размышления, после чего вы сообщите мне о своем желании. На сегодня все. Благодарю, фрейлейн Бахнер.

Марион Федерс, жена капитана, вошла с беспокойством в спальню, включила маленькую лампу и взглянула на кровать мужа. Она была пуста и заботливо заправлена.

От этого беспокойство Марион Федерс еще более усилилось. Она устало повернулась и посмотрела в гостиную. Там стоял обер-лейтенант Зойтер, Миннезингер. Он налил рюмку коньяку, посмотрел его на свет и выпил с заметным удовольствием.

Марион Федерс на мгновение закрыла глаза, подошла к своей кровати и навзничь упала на нее. Свет ослеплял ее, и она быстрым, нервным движением повернула к себе абажур лампы.

Затем она вновь взглянула в гостиную. Миннезингер крутил рукоятку радиоприемника, пытаясь найти какую-либо музыку. Затем подошел к окну и взглянул на висящий на стене барометр. Стрелка указывала "Переменно". Посмотрев на часы, он налил себе еще коньяку.

- Ты скоро будешь готова? - спросил он.

Марион Федерс не отвечала, хотя отчетливо слышала каждое слово. Ее лицо застыло, стало похоже на маску, только в глазах светилось беспокойство.

Офицер еще в гостиной, идя в спальню, начал расстегивать мундир. Он вел себя так, как ведут люди, которым все разрешено и которые уже добились своей цели. В дверном проеме он остановился, посмотрел с удивлением на кровать, на лежавшую на ней Марион Федерс и сказал:

- Ну, что произошло?

Марион Федерс посмотрела на него, на его атлетическую фигуру, красивое лицо, руки, готовые обнять ее, улыбку мужчины, имеющего все основания быть довольным собою.

- Что с тобою, Марион? - спросил он несколько недовольным тоном. - Ты больна?

- Здорова, - последовал ответ.

- Может быть, ты боишься, что твой муж придет слишком рано? - Офицер взглянул на свои водонепроницаемые, антимагнитные часы со светящимися циферблатом и секундомером. - Раньше полуночи он никогда не возвращается домой, в особенности если уезжает из расположения части. Куда, собственно говоря? Да это и не наше дело. Во всяком случае мы гарантированы, что до полуночи нас никто не потревожит. Так в чем же дело? Будешь ты раздеваться или нет?

- Я не хочу, - ответила Марион Федерс.

Он не на шутку удивился. Будучи светским человеком, он часто сталкивался с женскими капризами. Но здесь он ожидал их меньше всего.

- Ты не хочешь? - спросил он и присел к ней на кровать, наклонился и положил руку на ее колено.

- Я не хочу больше, - ответила Марион Федерс. - Я не могу больше. Пять минут забытья - и двадцать четыре часа пустоты сменяются двадцатью четырьмя часами отвращения. Это как инфекционное заболевание, такое, как корь, коклюш. С возрастом они исчезают и не опасны. Ими нужно лишь переболеть. То же происходит при отрыве ребенка от груди матери, при прорезывании у него зубов.

- Что за чушь ты несешь?! - воскликнул он, деланно улыбаясь. - Это не твои мысли. Их тебе кто-то внушил.

- Я всегда об этом думала, - ответила она. - То, что мы с тобою делаем, это не решение вопроса.

- Ну, иди, иди, - сказал он. - Ты же не против.

И она почувствовала, как его рука с ее колена начала подниматься все выше. Ее мускулы напряглись, а он коснулся бедер и продолжал скользить дальше.

- Я не хочу больше, - повторила она. Нет, она не могла больше выносить, как ее муж молча страдал, как он прятал от нее свое лицо. Он дал ей полную свободу. Но истинная свобода, которую, как ей казалось, она теперь осознала, заключалась лишь в том, что ей предоставлялось право самой решать, как жить. И жить она хотела с ним - своим мужем. Марион Федерс еще раз повторила: - Я не хочу больше.

Обер-лейтенант Зойтер засмеялся. Он решил, что ее отказ является утонченным приемом кокетки, который можно и должно преодолеть насилием. Почему бы нет?

Он с жаром схватил Марион, накинулся на нее и с удивлением почувствовал, что она лежит неподвижная и холодная, как камень.

- Ты мне противен, - сказала она.

Это было для него уже слишком. Он поднялся, привел себя в порядок и вышел, не удостоив ее даже взглядом.

- В движение человечество приводят только великие мысли, - сказал капитан Ратсхельм.

- К примеру, мысли фюрера, - подтвердил фенрих Хохбауэр.

Ратсхельм кивнул головой.

- Но великие дела, - продолжал он, - лишь те, которые удерживают человечество в движении.

- Если бы все офицеры думали так, как господин капитан, - заметил Хохбауэр с благородным подъемом в голосе, - то мы эту войну уже выиграли бы. Но, к сожалению, не все офицеры так думают.

Капитан Ратсхельм поник головою, как при настоящем трауре. Он неукоснительно придерживался тезиса: все офицеры думают так, как положено думать офицерам. Возможно, конечно, что некоторые из них выражают свои мысли несколько иначе, чем он. Но при всех условиях позиция, взгляды офицеров всегда ясны, безупречны, чисты.

Далее он говорил, что если эта война до сих пор еще не выиграна, то это зависит не от офицеров, не от унтер-офицеров и даже не от солдат, руководимых этими офицерами. Если имеются обстоятельства, тормозящие достижение победы, то их нужно искать где-то в другом месте: в досадном превосходстве сил противника, слабой подготовке пополнения, в безголовых штафирках на гражданских постах, которые терпят вокруг себя нытиков и маловеров, в целых толпах блуждающих по рейху иностранных рабочих, которые позволяют провоцировать себя коммунистам и другим изменникам родины и присяги. И так далее и тому подобное, но отнюдь не в офицерах.

Все это капитан Ратсхельм сказал бы любому фенриху. Но Хохбауэр был в его глазах завидным исключением. Он думал и действовал уже как офицер.

- Мы, офицеры, - говорил поучающе Ратсхельм, - стремимся к совершенству. Но образованным из нашей среды, к числу которых я отношу и себя, не всегда удается стать полным совершенством. В лучшем случае нам удается лишь приблизиться к этому совершенству. Но общая масса офицеров, приближающихся к таким рубежам, должна все увеличиваться.

Капитан Ратсхельм наслаждался возвышенными речами. Он чувствовал себя во время уроков почитаемым и любимым фенрихами примерно так же, как благодарные школяры боготворят некоторых своих учителей.

Ему вспоминался Платон, который, сидя у ног Сократа, внимательно слушал его речи, чтобы в последующем сделать своего учителя бессмертным.

Это сравнение наполняло радостью Ратсхельма. О таких блестящих лекциях он лишь мечтал при поступлении в военную школу. Как ему казалось, его распирали познания и мудрость, и тем не менее он был вынужден выполнять здесь роль извозчика. Он должен был согласиться вдалбливать фенрихам основы офицерской этики. При этом он старался создать такой тип школы, в которой распространялись бы его тяжелые для понимания тезисы и философия солдатского воспитания. До последнего времени это ему не удавалось. И наконец на его жизненном пути попался Хохбауэр, этот благородный юноша, имя которого с этого времени не сходит с уст капитана.

- Совершенство, так сказать, является высшей целью, и достигнуть ее, не избавившись от всего несовершенного, невозможно. Вы понимаете, что я хочу этим сказать. Слабости присущи человеку. Даже среди двенадцати апостолов Христа нашелся один Иуда, предатель. Но мы не будем вдаваться в церковные истории, не правда ли? В конце концов, мы являемся первой нацией, покончившей со средневековыми порядками. Нами начинается новая блестящая глава мировой истории. Вы так не считаете, мой дорогой Хохбауэр?

Хохбауэр считал только так.

- Господин капитан, - проникновенным голосом с благодарностью говорил фенрих, - господин капитан, вы окончательно внесли необходимую ясность и убедили меня, что это именно так. Какие значительные высказывания, какая глубина мысли в тезисе, высказанном вами, господин капитан: совершенства можно достигнуть, лишь отвергая несовершенное. Это напоминает мне давно прочитанную историю, которая тем не менее волнует меня до сих пор. Офицер армии Фридриха Великого сидел однажды в кабаке и услышал, как другой офицер ругает короля. Он встал, выхватил пистолет и пристрелил предателя со словами: "Негодяй тот, кто не чтит своего короля!"

- Да, - промолвил капитан Ратсхельм нравоучительно, - это были великие, исторические времена.

- Но, господин капитан, германский дух не должен умереть! - промолвил фенрих, весь сияя.

Капитан Ратсхельм многозначительно кивнул, подтверждая сказанное Хохбауэром, хотя он почти не слушал его. В этот момент капитан был погружен в мысли о героическом прошлом, о матерях спартанцев, которые были счастливы, если им приносили мертвых сыновей, убитых в грудь, а не в спину. Он думал о великом короле, который кричал своим солдатам: "Ребята, я вам обещаю бессмертие!" - о гвардии, которая умирает, но не сдается; о кайзере, который требовал от солдат стрелять в отцов и братьев, если он прикажет. Это был мир капитана Ратсхельма, лучший из всех миров.

Эльфрида Радемахер с наслаждением потянулась. Она лежала прислонившись к груди Карла Крафта.

- Как хорошо, - промолвила она.

Он тоже находил все отличным. На пять минут он забыл обо всем, кроме лежавшей рядом с ним женщины. Исчезли война, школа, маленький город и убогая комната, в которой они находились. Это была квартира Эльфридиной подруги, которая ушла со своим знакомым в кино. Позабыт был муж этой подруги, всегда очень занятой железнодорожник, перевозивший в настоящее время солдат и военные грузы по просторам Германии.

Они лежали, изнеможенные, на кушетке, и им казалось, что их сердца готовы выпрыгнуть из груди, так громко они стучали. Но внезапно они услышали стук совсем иного характера. Кто-то барабанил кулаком в дверь, и высокий громкий мужской голос повторял:

- Наконец-то я тебя поймал! Ты мне за все ответишь, потаскушка! Немедленно открывай дверь! Я убью твоего хахаля!

Эльфрида и Карл вскочили. Они с беспокойством прислушивались и растерянно смотрели друг на друга.

- Это, вероятно, вернулся муж моей подруги, ее железнодорожник, - предположила Эльфрида.

Это предположение подтвердилось. Железнодорожник колотил в дверь с такой силой, что, казалось, мог сдвинуть с места целый товарный поезд.

- Я застал тебя на месте преступления, паршивая свинья, - рычал мужчина. - А проходимцу сейчас же сверну шею! Я застрелю его, как шелудивого пса, и тебя вместе с ним. Ты, грязная тварь!

Крафт подошел к двери и сказал:

- Не орите же так! Сбежится весь дом. Вашей жены здесь нет.

- Что? - загремел железнодорожник с возмущением. - Вы что, хотите меня купить, считаете меня идиотом? Я же собственными глазами видел ее сквозь замочную скважину!

К двери подбежала Эльфрида и крикнула:

- Я не ваша жена! Будьте благоразумны!

Но разъяренный железнодорожник не хотел слушать никаких призывов к благоразумию. Его честь была затронута - в этом не было сомнений.

- Я тебе покажу, проститутка, как еще и прикидываться посторонним человеком!

Крафт понял, что угомонить разбушевавшегося ревнивца, жаждавшего мести за свою поруганную честь, не удастся. Нужно было быстрее одеваться и по возможности целыми уносить ноги.

Тем временем крик хозяина комнаты взбудоражил весь дом. Полюбоваться на даровое представление выскакивали многочисленные зеваки. Одни возмущались, другие ожидали драки. Все возрастал угрожающий гул голосов, кое-кто ругался. Обстановка накалялась.

А разошедшийся железнодорожник продолжал орать:

- Дайте мне пистолет - я уложу эту суку и ее любовника!

Некоторые хотели успокоить его, по крайней мере, попытки уговорить хозяина квартиры были слышны через дверь. Эльфрида и Карл с лихорадочной поспешностью одевались. Железнодорожник как сумасшедший прыгал перед дверью.

- Дай я все улажу, - промолвила Эльфрида.

Карл Крафт покачал головой.

- Это мужское дело! - решительно заявил он.

Осторожно повернув ключ, он стремительно открыл дверь как раз в тот момент, когда разъяренный хозяин бросился на нее. Не найдя опоры, он пролетел в дверной проем и растянулся в комнате на ковре. Крафт поспешил вновь закрыть дверь изнутри. При этом он должен был оттолкнуть некоторых зрителей, которые пытались проникнуть в помещение вслед за хозяином. С этой целью он схватил первого попавшегося и, используя его, как шар в кегельбане, бросил на остальных, выталкивая их из комнаты.

Карлу пришло в голову использовать немецкую привычку подчиняться. С этой целью обер-лейтенант подошел к железнодорожнику и начал его строго рассматривать.

Мститель за свою поруганную честь был заметно смущен, и совсем не падением на собственный ковер. Неожиданный оборот событий лишил его дара речи. Он был убежден, что схватит своего соперника, и вместо этого увидел совершенно незнакомых людей. Помимо того, он видел перед собой рослого, здорового офицера. И этому офицеру он осмеливался неоднократно угрожать!

- Имя? - требовательно спросил Крафт.

- Бенке, - последовал смущенный ответ.

- Профессия?

- Железнодорожник.

- Были на военной службе?

- Так точно, господин обер-лейтенант, - ответил железнодорожник, готовый провалиться сквозь землю. Он действительно служил в армии и даже был кандидатом в унтер-офицеры, поэтому солдатская муштра еще у него не выветрилась.

- Тогда я приказываю вам не мешать нам больше. Ваша жена в кино. Можете идти.

- Слушаюсь, господин обер-лейтенант, - пролепетал окончательно сбитый с толку железнодорожник и вышел.

Три фенриха - Редниц, Меслер и Вебер уютно расположились со своими дамами на матах в инвентарном складе спортивного зала. Их освещал мягкий розовый свет, излучаемый рефлекторами и шкалой радиоприемника. Между ними стояли три бутылки.

- Друзья! - воскликнул Меслер. - Нет ничего лучше непринужденных отношений и дружеской атмосферы.

Фенрих Меслер, по его собственному мнению, родился слишком поздно и в совершенно неподходящих условиях. Он считал себя аристократом, рожденным для прожигания жизни. Вместо этого судьба втянула его в теперешнюю вшивую войну. Это, однако, не мешало Меслеру проявлять даже здесь свое жизнелюбие и некоторый аристократизм. Например, если не удавалось сервировать обед со свечами, то по крайней мере при распитии водки на столе должен был светить хотя бы ночник.

- Сколько я принес в жертву этой войне, - говорил он, - трудно себе представить.

Он всегда имел свою точку зрения о внешней стороне дела и являлся сторонником приличного оформления: мягкое освещение, нежащая теплота и, прежде всего, музыка. Без музыки, по меньшей мере без радиоприемника, у него не могло быть хорошего настроения. И вот теперь, хотя обеспечение сегодняшнего вечера приемником стоило ему вдвое больших усилий, чем "организация" трех дам, компания была обеспечена музыкой.

- Больше всего я люблю рояль, - заявил он мечтательно. - Шопена или Шумана, а также Моцарта я предпочитаю всем другим композиторам. Закроешь глаза или погасишь свет - и чувствуешь, будто над тобою ночное небо, светит луна. Во Франции мы пили только шампанское. Икру при этом просто не ели. Я считаю, что закусывать шампанское икрой слишком вульгарно. Такую вольность можно допустить лишь с крымскими шипучими винами.

- Ну тогда ты должен быть доволен, что я сюда не захватил икры, - промолвил Эгон Вебер. - Мне кажется, что крепкий шнапс тоже неплохая штука. Как вы думаете, девушки?

Девица, сидевшая рядом с Вебером, жеманно улыбнулась. Это была типичная кухарка, толстая и грубая, но с претензиями на знакомство с манерами высшего общества. Она насмотрелась на офицерских дам, и в ее крошечном мозгу запечатлелись некоторые великосветские обычаи. Она повернулась к Веберу и спросила его:

- Не слишком ли ординарен шнапс для известного круга?

- Милое дитя, для известных кругов не существует вообще ничего, что было бы ординарным. Люди с высшим образованием имеют тоже самые различные склонности.

- Не рискнуть ли нам немного потанцевать? - предложил Меслер.

Редниц отрицательно покачал головой, а Вебер коротко бросил:

- К чему эти фокусы? Мы должны избегать лишнего шума.

- Все предусмотрено, - возразил Меслер. - Спортзал расположен крайне удобно для нас. Он в стороне от направлений, по которым постоянно ходят люди. Кроме того, музыка будет приглушена, а маты, которые здесь всюду расставлены, создают неплохую звукоизоляцию. Если даже запустим радиоприемник погромче, то и в этом случае нам никто не помешает. Конечно, можно вообразить, что кому-либо из офицеров взбредет в голову ночью совершить несколько упражнений на брусьях или турнике. Но, я думаю, таких идиотов среди наших воспитателей не найдется.

Девушки рассмеялись. Они находили фенриха очень веселым и остроумным. Большинство их коротких любовных приключений проходило обычно на солдатских одеялах или на лестничных ступеньках, всегда в страхе, без всякой гарантии. В этот раз все было по-другому, весело и походило на настоящий маленький праздник.

Девушка, сидевшая рядом с Меслером, повизгивала от восторга. Та, которая была с Редницем, немного скучала и выжидала, когда ее кавалер попытается вызвать ее благосклонность. Туповатая кухарочка сразу заинтересовалась подробностями обычаев и привычек в офицерском корпусе.

- Большое значение придается благородному происхождению офицерских жен? - интересовало ее.

- Первое, - заметил Вебер, - никаких офицерских жен нет. Если только у них до этого дошло, они называются дамами, а до их происхождения никому нет никакого дела.

- Неужели? - с надеждой спросила девушка.

- Ясное дело, - ответил Вебер. - У нас был даже один генерал-фельдмаршал, который женился на уличной девице, и как только она вышла замуж, так сразу стала дамой. Жена генерал-фельдмаршала не может быть иной. Наш любимый фюрер даже был у них шафером.

- Да, - протяжно промолвила девушка, - когда я думаю о нашем фюрере, у меня становится на сердце совершенно по-иному.

- Может быть, мы уединимся? - спросил Вебер, которому обстановка показалась благоприятной. - Пойдем в спортзал!

Но девушка не хотела или не спешила. Информация о путях становления дамой, которую она получила от Вебера, очень заинтересовала ее. То, что она нравится офицерам, по крайней мере будущим офицерам, она это знала. Они буквально увивались вокруг нее. Этот Вебер был особенно статным парнем. В конце концов, она была бы хорошей парой этому или подобному ему фенриху. По сравнению с ней многие офицерские дамы гроша не стоят, думала она. Например, эта майорша, эта худущая коза.

- Ну, пойдем? - спросил еще раз с нетерпением Вебер. Но его вопрос запоздал. Меслер уже провальсировал в спортзал со своим жучком, и тем самым вход в него для остальных, по меньшей мере на полчаса, был закрыт.

- Как ты думаешь, - упрямо выспрашивала девушка, - могу я стать женой офицера?

- Конечно, - ответил Вебер и прислушался, так как ему почудились подозрительные шорохи. А впрочем, это могла быть и ошибка - порыв ветра или шум автомашины, проехавшей вдали.

Он крепко прижал к себе свою кухарочку, мечтающую стать офицерской дамой.

Ночь была полна волнений и тревог...

Майор Фрей зашел на кухню, чтобы выпить стакан воды. Барбара сидела за кухонным столом и подрезала ногти на ногах.

Майор вначале взглянул на ногти, затем на ступни и перевел взгляд на ноги.

- Скажи, Барбара, - грубо спросил он, - тебе не совестно?

- Почему? - спросила она и посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

Майор строго заметил:

- Ногти на ногах не подстригают на кухне, пойми ты это наконец.

И майор поплелся в своих войлочных шлепанцах в кабинет. Здесь сидела его жена Фелицита и читала интересную, по ее мнению, немецкую книгу. На вошедшего мужа она посмотрела без всякого выражения.

Майор присел к столу и начал писать.

- Над чем работаешь, Арчибальд? - спросила Фелицита.

- Над особой инструкцией, милая, - ответил майор.

- Ну что это за особая инструкция?

- В ней будет идти речь о различных вещах, и она должна объединять многие разрозненные указания, как, например, порядок стрижки, увольнения и другие.

Фелицита кивнула и продолжала чтение. Это была одна из тех книг, которые ей прислал капитан Ратсхельм с этим милым фенрихом Хохбауэром. Невольный вздох вырвался из ее груди.

- Тебе что, нездоровится, Фелицита? - спросил майор механически.

Не взглянув на мужа, она ответила, что здорова, и продолжала читать или, вернее, делать вид, что читает, а муж вновь склонился над своей инструкцией, хотя дело у него не клеилось, мысли не концентрировались.

- Как тебе нравится имя Эгон? - внезапно задал он вопрос.

- Ужасное имя! - последовал ответ.

- Наши вкусы совпадают, - подтвердил майор.

- Двоюродный брат моей матери, - заметила майорша, - совершенно распущенный человек и, понятно, не имевший отношения к военной службе, не офицер, носил это ужасное имя.

- Человек не сам выбирает себе имя. Ему дают его при крещении.

- Это я знаю, Арчибальд.

- Я хочу сказать следующее. Мы сейчас живем в такое время, что случайные имена тут уже не могут быть вечным балластом человека. Есть, например, фамилия Грабовский - это звучит по-славянски. Если он немец, то он должен изменить фамилию на Грабов. Это уже другое дело. Это звучит по-прусски. Не правда ли? Судебная процедура смены фамилии - пустая формальность. И я придерживаюсь такого мнения, что немецкий офицер должен иметь фамилию и имя, звучащие по-немецки. К счастью, у нас имен, как правило, по меньшей мере два. Такие имена, как Эгон, я не хочу слышать. Это звучит как в анекдоте, ты понимаешь?

Фелицита Фрей зевнула. И это было не только от содержания книги. Она подняла ее к лицу и вновь зевнула. Книга напоминала ей статного золотоволосого фенриха, который ее передал. Она задумчиво улыбнулась, и муж принял ее улыбку за дружеское согласие с его мнением.

- Собственно, мне жаль этих фенрихов, - заявила она непоследовательно. Майор сморщил лоб. Он не мог понять этого утверждения и удивленно спросил:

- Почему тебе их жаль?

- Да, - ответила фрау Фелицита, - я подумала: а как эти молодые люди проводят вечера?

- Но они работают. Что же еще им делать?

- Я очень хорошо помню фенрихов моего времени. Тогда были часы танцев, концерты, экскурсии, балы. Они вращались в обществе.

- Я прошу тебя, - промолвил майор, укоризненно покачав головой. - Мы не в Дрездене или Берлине, моя милая, и, кроме того, сейчас не мирное время, а самый разгар войны.

- И тем не менее, - упрямо возражала фрау Фелицита, - нужно изыскать все возможности, чтобы молодые люди не отрывались от общества, не забывали свои обязанности перед ним. Таким путем у них укрепляются человеческие связи, чувство собственного достоинства. Не правда ли, Арчибальд?

- Конечно, ты права, - заметил майор. - Но нужно учитывать, что для проведения всех этих мероприятий у нас нет должных условий и существует ряд ограничений.

- Это я понимаю и учитываю, - мягко заметила майорша. - Но эта проблема начинает меня интересовать все больше. Если ты разрешишь, я ею займусь. Это будет в твоих же интересах. Не мог бы ты попросить милейшего капитана Ратсхельма, чтобы он завтра прислал мне опять книг, так же как он делал это раньше?

Эльфрида Радемахер под холодным проливным дождем спешила к себе домой. На территории училища ее остановил патруль.

- Вас вызывает капитан Катер, - сообщили ей.

- Это что, не терпит до утра? - поинтересовалась девушка.

- Какие-то дела по службе, - ответил старший патрульный. - Капитан ждет вас в кабинете.

Это замечание не смутило Эльфриду. Она подошла к зданию, где размещалась административно-хозяйственная рота, и направилась через канцелярию к кабинету капитана. Когда она вошла, Катер демонстративно посмотрел на часы и промолвил с деланной улыбкой:

- Поздновато, не правда ли?

- Если бы я даже знала, что вы меня здесь ожидаете, я все равно не пришла бы быстрее, - грубо бросила в ответ Радемахер.

Капитан Катер весь как-то сжался. Тон, которым ответила эта баба, ему явно не понравился. Но он тем не менее, сохранив на лице улыбку, заметил:

- Очень мило с вашей стороны.

- Я не знаю, что вы, собственно, хотите, - продолжала Эльфрида, решив показать, что она будущей беседе не придает никакого значения. - Мне непонятно, зачем я понадобилась вам в столь позднее время. Если вы намеревались поговорить со мною об Ирене Яблонски, то это можно было с успехом перенести на утро.

- Как вам это могло прийти в голову? - деланно удивился Катер. - Что вы хотите этим сказать? Эта девушка совсем не интересует меня.

Эльфрида отлично знала: то, что она воспрепятствовала Ирене пойти на квартиру к капитану, явилось для него ударом. Он это не забудет, не простит и постарается рассчитаться с нею за это.

- Садитесь, Эльфрида, - пригласил капитан.

- Моя фамилия Радемахер, - ответила девушка.

- Ну что же, пожалуйста, фрейлейн Радемахер, - прорычал он. Ему хотелось разделаться с этой бабой. Некоторые вещи можно было в его положении позволить себе только один раз. - Фрейлейн Радемахер, - промолвил Катер, достав из большого ящика письменного стола стакан вина и отхлебнув из него, - в последнее время вы часто отлучаетесь из казармы и поздно возвращаетесь в свое общежитие.

- Это мое личное дело, господин капитан, - твердо ответила Эльфрида.

- Не совсем так, - возразил капитан и вновь подкрепился большим глотком вина. - Совершенно не безразлично, где, при каких обстоятельствах и с кем вы проводите время. И, поскольку здесь я за вас отвечаю, вы должны разрешить мне заботиться и о вас, и о том молодом человеке, с которым вы встречаетесь.

- Откуда вы это взяли? - спросила Эльфрида.

Катер про себя ухмыльнулся. Ему было хорошо известно, откуда он это взял, поскольку в этот день, последние минуты которого уже истекали, произошли три события, предостерегавшие его и заставлявшие спешить. Первое: его подчиненная, эта Радемахер, осмелилась вмешаться в его личные дела. Второе: генерал потребовал от него итоговый доклад о работе. Третье: старший военный советник юстиции Вирман прислал ему личное письмо с предупреждением.

- Я питаю к вам симпатию, фрейлейн Радемахер. И даже там, где, казалось бы, мне совсем нет дела, в отношении вашего старшего лейтенанта, этого, как его... Крафта, я тоже принимаю участие. Он мне нравится, и мне, право, жаль, что он не отвечает мне взаимностью.

- Это меня совершенно не касается, - возразила Эльфрида.

- Поверьте мне, - продолжал Катер, сделав вид, что он не обратил внимания на ее слова, - ему в его положении очень нужны искренние друзья. Я знаю по меньшей мере двух человек, которые его распяли бы живого.

- Кажется, мне теперь известен и третий.

Капитан Катер, польщенный, улыбнулся.

- Не совсем верно, - возразил он. - Понятно, я могу многое, если захочу. Но зачем мне это, если речь будет идти о моем друге? С другой стороны, как офицер, я имею моральный долг. Например, я могу подать рапорт, если мне известно о нарушении этики и морали кем-либо из офицеров. Знаю ли я об этом? Иногда эти факты мною просто забываются, иногда я их не принимаю во внимание, поскольку они касаются моих друзей. Но я должен точно знать, кто является действительно моим другом и кто нет.

- Зачем вы говорите мне все это? - спросила Эльфрида. - Скажите об этом обер-лейтенанту Крафту.

- Послушайте, милое дитя, - вкрадчиво продолжал капитан Катер. - Я хочу быть с вами совершенно откровенным. Здесь нас никто не слышит. Итак, ваш обер-лейтенант Крафт немного экспансивный парень. Это мне совершенно ясно. Я не могу вести с ним прямой, откровенный разговор. Он схватит меня и попытается задушить, и поэтому я решил подключить для этого вас. Вы все это расскажете ему, поскольку в полном объеме я ему сказать все это не могу. Но если, при всех условиях, мои предупреждения не подействуют, я, как вы, вероятно, догадались, ни о чем не говорил, ни о чем. Понимаете? В этом случае я с вами говорил только о служебных делах, и ни о чем другом. Но может быть, вы, как любовница обер-лейтенанта Крафта, пожелаете по-иному интерпретировать мою беседу с вами и дать ей огласку? В таком случае оба вы попадете в такую кашу, заваленную вами же самими, что ваш Крафт сломает себе шею. Это я вам гарантирую.

- Я понимаю, - сказала Эльфрида уже мягче. Она подумала о том, что произошло этой ночью. Если история с ревнивым железнодорожником дойдет до Катера, то это будет целый поток воды на его мельницу.

- Ну вот, - с удовлетворением промолвил капитан. Считая, что всякая маскировка теперь уже излишня, он достал из ящика стакан и бутылку и поставил их на стол. - Зачем ходить вокруг да около, если речь идет о совершенно ясных делах.

- Хорошо, - согласилась Эльфрида Радемахер, - я с ним поговорю.

- Имейте в виду, милое дитя: этот Крафт должен выложить карты на стол. Я хочу знать, в каких отношениях находился генерал с лейтенантом Барковом и особенно с матерью Баркова. Он должен это выяснить. Не попусту же он часами проводит с нею время. Что мне потребуется в дальнейшем, я сообщу ему позже. Ну вот, а если Крафт ничего не скажет вообще, я, к сожалению, вынужден буду выполнить свой долг относительно морали и этики. Правда, имеется еще третья возможность, Эльфрида: вы жертвуете Крафтом, если только эту потерю можно назвать жертвой. Я это буду только приветствовать, поскольку моя слабость в отношении вас слишком велика.

Обер-лейтенант Крафт медленно шагал к своей квартире. Холодный дождь перешел в крупные снежные хлопья, и шинель Крафта стала тяжелой, а лицо блестело от влаги. Но все это не беспокоило обер-лейтенанта. Ему нужно было несколько остыть.

Дело с железнодорожником казалось ему опасным. Если эта история по одним из многих каналов приведет в военное училище, то неприятности ему гарантированы. В этих вопросах генерал, понятно, шутить не любит. Тем более что последний всегда утверждал: сейчас нельзя себя ничем компрометировать. Хорошо ему распространяться на эту тему: у него же нет Эльфриды Радемахер.

Обер-лейтенант замедлил шаги. Стояла мертвая, удручающая тишина. Не было слышно ни обрывков какой-либо мелодии, ни шума поезда, ни боя церковных часов - ничего.

Но внезапно Крафт услышал приближавшийся топот солдатских сапог, которые ритмично маршировали по бетону. Было уже за полночь, солдаты, очевидно, чувствовали себя усталыми и не замечали наблюдения, так как вели себя довольно развязно. Чем ближе проходило маленькое подразделение, тем яснее замечал это опытный наблюдатель.

Мимо Крафта проходили три солдата. Очевидно, два патрульных под командой третьего. В темноте и при снегопаде лица солдат различить было трудно. Старший из них приветствовал офицера с необычной поспешностью.

Обер-лейтенант Крафт ответил на приветствие, приложив руку к козырьку фуражки, и с удивлением посмотрел вслед странному подразделению. Что за манера подчеркнуто приветствовать в темноте? Это было необычным. Капитан Ратсхельм был бы от этого в восторге, а у обер-лейтенанта Крафта это вызвало подозрения.

Он внимательно посмотрел за прошедшими, и фигуры солдат, в особенности старшего патрульного, показались ему знакомыми. Его отличная память сразу начала лихорадочно работать, и он воскликнул с удивлением:

- Не Редниц ли это?

Солдаты маршировали несколько ускоренным темпом: ничего другого им не оставалось в их положении.

Полагая, что он мог ошибиться, Крафт поспешил за тремя мушкетерами и скомандовал:

- Группа, стой! Кру-гом!

Он не ошибся. Перед ним стояли Редниц, Меслер и Вебер. Карманный фонарь освещал их смущенные и ставшие мертвенно-бледными лица. Они смотрели на Крафта, как будто он должен был немедленно объявить им приговор, но надежда на помилование была еще не совсем потеряна. Они молчали. Впрочем, их ни о чем и не спрашивали.

Обер-лейтенант Крафт решил безошибочно - что-то не в порядке. Он сразу догадался - здесь и не пахнет караульной службой, патрулированием, выполнением особых заданий, тем более что от "постовых" разило шнапсом.

- Через пять минут зайдете ко мне, - приказал он и скомандовал: - Кру-гом! Шагом марш!

Понурив голову, друзья потопали в казарму. Ноги их дрожали.

- Что будем делать? - озабоченно спросил Вебер, когда они зашли в свое помещение.

- Может быть, - предложил, несколько помедлив, Меслер, - мы доложим обер-лейтенанту, что отрабатывали несение караульной службы?

- Балда! - воскликнул Редниц.

При этом восклицании проснулся четвертый обитатель комнаты - фенрих Бемке. Он высунул свою кудлатую голову из-под одеяла. "Фауст" лежал у него на подушке.

- Вы уже вернулись? - дружески спросил он.

- Замри! - прикрикнул Редниц. - Ты ничего не слышал и ничего не видел, ты ничего не знаешь, поскольку читал своего "Фауста", а затем заснул. Все, что было после, тебе неизвестно. Ясно? Если ты не скажешь таким образом, то Крафт ощиплет тебя, как рождественского гусака. А нам бы этого не хотелось. За сегодняшнюю ночь достаточно трех жертв.

- Ты хороший товарищ, - заметил с благодарностью Бемке. И, чтобы подтвердить свою благодарность, процитировал: - "Все может совершить благородный и быстро соображающий..." - после чего вновь нырнул под одеяло.

- Мы попались, - глухо промолвил Вебер. - Он теперь может с нами сделать что захочет.

Их судьба теперь находилась в руках Крафта. Он мог позаботиться о том, чтобы они уже завтра покинули училище. А там - адью офицерская карьера, назад в строй, на фронт.

- Что-либо скрывать теперь вряд ли имеет смысл, - сказал Меслер подавленным тоном.

- У обер-лейтенанта Крафта это не пройдет, - убежденно заявил Редниц.

- Дамы должны быть вне игры, - потребовал Эгон Вебер. - В конце концов, я кавалер. Не можем же мы заявить, что нас обольстили.

Все было бесполезно - в этом фенрихи вскоре убедились. Тихо подошли они к двери кабинета обер-лейтенанта Крафта, робко постучались и вошли. Стояли с убитым видом, не смея поднять глаза на своего воспитателя.

Обер-лейтенант Крафт был краток.

- Слушайте меня внимательно, друзья. Вы вполне заслужили эту бессонную ночь, и я хотел бы с вами побеседовать. В частности, я хотел бы задать вам несколько вопросов, в том числе связанных со смертью лейтенанта Баркова. Поймите меня правильно. Только одни эти вопросы интересуют меня. Если вы правдиво и исчерпывающе ответите на них, больше вопросов у меня к вам не будет. Понятно?

Фенрихи кивнули. У них теперь оставался выбор только между двумя возможностями: или они вылетают из училища, или говорят правду.

- Мы скажем правду, - заявил фенрих Редниц.

20. Мина подготовлена

- Вы пишете сочинение, - сказал своим фенрихам обер-лейтенант Крафт. - Времени на эту работу - полчаса. Тема: "Смерть за отечество сладка!" Начинайте.

Тем самым обер-лейтенант Крафт подложил мину. Он почувствовал с некоторым удовлетворением, что должной ясности по теме ни у кого нет. Фенрихи смотрели на него с некоторым смущением, затем уставились перед собою. Через них прошло уже много идиотских, ни уму ни сердцу, тем.

- Начинайте, друзья, - подбадривающим тоном заметил Крафт. - Чего вы ждете? Недаром говорят: от смерти не уйдешь. И прежде чем она придет, было бы совсем неплохо, если бы вы по этому поводу высказали несколько мудрых мыслей.

Обер-лейтенант Крафт со своей трибуны шутил над воспитанниками, наблюдая за ними, как насторожившийся сенбернар. Выглядел он переутомленным. Некоторые из его фенрихов провели, как и он, не менее беспокойную ночь. Это были Редниц, Меслер и Эгон Вебер. Крафт выжал их, как лимон. Пробило три часа, когда они, полностью опустошенные, приплелись к своим койкам.

Крафту же понадобилось еще около часа, чтобы составить несколько заметок. И когда он наконец их закончил, дорога, которой он должен был следовать, была для него определена.

Эти заметки обер-лейтенант записал на маленьких листках бумаги своим аккуратным, похожим на печатный, почерком. Они воспроизводили в сокращенном виде все то, что Крафт считал важным, и выглядели следующим образом.

Записка 1. Фенрих Эгон Вебер. Лейтенант Барков являлся только офицером. Он не интересовался ни партией, ни фюрером. Некоторые фенрихи, такие, как Амфортас, Андреас и, конечно, Хохбауэр, ставили фюрера превыше всего. Их самым любимым выражением было: "Мы - офицеры фюрера". Это приводило к противоречиям и спорам. Точка зрения лейтенанта Баркова была однозначна. Вышеуказанные фенрихи опасались, что курс не разделяет их мнения (Вебер показал дословно: "Все они боялись за свою задницу, и только Хохбауэр не боялся, что ему оторвут хвост"). На занятиях по саперному делу в Хорхерштанде мне ничего подозрительного не бросилось в глаза (Вебер - дословно: "А впрочем, всего можно было ожидать. Я все допускаю").

Записка 2. Фенрих Редниц. Лейтенант Барков при каждом удобном случае подчеркивал, что здесь готовят солдат, а не партийных деятелей, здесь школа по подготовке офицеров. Его любимым выражением являлось: "Полностью и до конца можно отдаваться лишь одному делу: или армии, или партии". Точка зрения Хохбауэра: армия и фюрер - едины. Партия и фюрер составляют одно целое, и через него партия сливается с армией. Ответ лейтенанта Баркова на эти высказывания Хохбауэра: "Глупости! Кто хочет быть хорошим солдатом и посвятить себя военной службе, должен отдаться ей целиком или вообще не браться за это дело". На занятии по инженерному делу в Хорхерштанде перед подготовкой к взрыву крупной мины готовились в порядке тренировки, в учебных целях, многие малые заряды, в том числе и тот, который позже взорвался. Время горения бикфордова шнура в этих зарядах - пять секунд. Изготавливались они Амфортасом. Помогали ему Хохбауэр и Андреас. (Дословные показания Редница: "При последней решающей фазе работы присутствовало по меньшей мере восемь человек, из них трое стояли неподалеку от места происшествия. Всегда находятся любители, которые при всякой работе лезут вперед".)

Записка 3. Фенрих Меслер. Лейтенант Барков всегда был тверд как сталь. (Меслер заявил дословно: "В миниатюре он являлся копией нашего генерала, если я могу позволить себе такое замечание".) Лейтенант как бы представлял собою все солдатские идеалы и превозносил их. У Хохбауэра тоже имелись свои идеалы, но его позиции были шатки, непрочны. (Меслер сказал буквально: "Может быть, это ему только казалось. Но, во всяком случае, у Хохбауэра его акции были невысоки. Не исключено, что поэтому он так упорно прикрывался фюрером".) Перед взрывом, как только была зажжена запальная трубка, Хохбауэр дал команду: "Все в укрытие!" (Меслер - дословно: "Все ее выполнили. Не могло же что-то просто взбрести ему в голову. Мы поверили Хохбауэру в тот момент, так как, очевидно, ему что-то было известно".)

Бикфордов шнур и запалы были всегда на месте работы в большом количестве, и незаметно взять часть их всегда представлялось возможным.

Сопоставив три записки, обер-лейтенант Крафт задумчиво посмотрел на них. Кое-что там было подчеркнуто, исправлено, часть недоговорена или преувеличена. Но при всех условиях материала было вполне достаточно, чтобы загнать дичь в расставленные сети.

Крафт сошел с трибуны и начал обходить ряды столов, за которыми сидели лихорадочно скрипевшие перьями фенрихи. Таким образом он прошел по всей аудитории вплоть до задней стены. Здесь он остановился и пристально посмотрел на согнутые спины своих подопечных. Терпеливая бумага покрывалась буквами, словами, предложениями, абзацами, которые по замыслу руководства должны были составлять идейный заряд неимоверной мощи: "Как сладко умереть за отечество".

- Простите, я не хотел вам мешать, коллега, - промолвил капитан Федерс, заглянув в аудиторию, - но мне нужно с вами поговорить в течение нескольких минут.

- Пожалуйста, господин капитан, очень рад, - ответил Крафт и, покинув свой тыловой наблюдательный пункт, направился навстречу вошедшему.

Федерс подошел к первому ряду столов и с любопытством заглянул через плечи фенрихов. Увидев, над какой темой они работают, он приятельски подмигнул Крафту и заметил фенрихам:

- Не поломайте все зубы над вашей темой, друзья. Оставьте несколько для меня, чтобы и я мог эти остатки у вас вырвать на своих уроках.

Фенрихи посмотрели на капитана Федерса снизу вверх и в рамках, дозволенных субординацией, рассмеялись над его шуткой, но смех прозвучал неискренне, как-то устало. Этот Федерс, говорили они себе, конечно, сразу определил, что тема может подложить пишущему большую свинью. Эта "сладкая смерть за отечество" в их понимании превратилась в типичную письменную болтовню, содержащую обычные штампы и общие фразы. Но, спровоцированная громким названием, каша из обрывков мыслей оказалась неудобоваримой, и фенрихи, давясь, пытались ее теперь проглотить.

- Оставим ребят корпеть над темой, - промолвил капитан Федерс. - Выйдем на минутку в коридор.

- Крамер, присмотрите в мое отсутствие за порядком, - приказал Крафт старосте группы. - Никаких переговоров друг с другом! Понятно? Я не хочу, чтобы у соседей или сидящих спереди и сзади были одни и те же фразы, как близнецы. Это будет не что иное, как воровство чужих мыслей. А мне не доставляет удовольствия принимать участие в воспитании фенрихов с криминальными наклонностями.

- Для этого у вас еще будет время впереди, когда вы наконец станете офицерами, - не задумываясь, бросил капитан.

Федерс и Крафт оставили фенрихов одних и отправились в коридор. У окошка они остановились. Здесь никто не мог им помешать и услышать их беседу.

- Кого вы хотите поймать на вашу "сладкую смерть", дорогой Крафт? - поинтересовался Федерс, дружески подмигнув обер-лейтенанту.

- Господин капитан, - откровенно ответил Крафт, - можете вы себе представить, что один или несколько наших воспитанников совершенно умышленно подорвали лейтенанта Баркова?

- Конечно могу, - не удивляясь, ответил капитан. - Такие случаи бывают. Количество их в процентном исчислении уменьшается, но это, очевидно, происходит оттого, что эти случаи скрывают из боязни начальства.

- Господин капитан! Здесь речь идет о фактах.

- Именно о них я и говорю, - сказал Федерс. - Еще в мирное время я знал одного солдата, который разрядил свой карабин в унтер-офицера прямо на плацу. Унтер-офицер перед этим дал солдату взбучку - тот рассвирепел и убил командира. Далее: прямо после начала войны один ефрейтор сбросил хауптфельдфебеля вместе с автомашиной с обрыва. Машина и хауптфельдфебель разбились вдребезги, а ефрейтор своевременно спрыгнул. И далее - у меня на глазах был убит командир соседней роты. Он шел в атаку впереди своих солдат. Ему выстрелили в спину, и не раз, а дважды.

Для Федерса, вероятно, не существовало ничего, что бы могло его удивить. Сама смерть ему казалась пустяком.

- Вы считаете, - продолжал он, - что кто-то из наших фенрихов прикончил Баркова? И тот был настолько глуп, что позволил себя убить? Очевидно, фенрихи совершили эту операцию мастерски. Это их преимущество. Неужели вы, любезный Крафт, серьезно считаете, что вам удастся найти преступника или преступников?

- А если это мне действительно удастся, господин капитан?

- Тогда я был бы первым, кто помог бы вам рассчитаться с убийцами, Крафт. Но не питайте иллюзий, мой дорогой: лисичка слопала утенка и исчезла в своем домике.

- Я попытаюсь ее выманить оттуда.

- Тогда я могу только сказать: ни пуха ни пера, дорогой Крафт, но будьте осторожны с оружием. Оно иногда стреляет назад, в охотника.

- Посмотрим, - заметил Крафт, на которого беседа с капитаном не подействовала воодушевляюще.

- Это на вас похоже, - угрюмо заметил Федерс. - Я послежу за этим, Крафт. Через несколько дней я почувствую, куда вы выйдете и кто вас на это инспирирует! Вы хотите голыми руками вытащить из навоза целую гору. Вы прирожденный кандидат в самоубийцы. А в основном вы на меня похожи. Мне вас жаль, Крафт, но вы мне нравитесь.

- Вы мне тоже нравитесь, капитан Федерс.

Капитан внимательно посмотрел на Крафта и с горечью кивнул. Затем он резко ударил его по руке, хотел что-то сказать, но, очевидно, не подыскал в этот момент нужных слов, резко повернулся и пошел прочь.

- Вы хотели мне что-то сказать, господин капитан? - крикнул ему вслед Крафт.

Федерс остановился и посмотрел на него.

- Совершенно верно, - ответил он. - Я хотел вас просить подменить меня на следующих уроках. Вы согласны?

- Конечно, - сказал Крафт и задал обычный вопрос: - Начальник учебной части или начальник курса знают об этом?

- Ни тот ни другой, - ответил Федерс вновь добродушным тоном. - Я хочу уладить личные дела. Мне нужно поговорить с Миннезингером моей жены. Мне кажется, она вчера выставила его из дома. Что вы на это скажете, Крафт?

- Я бы приветствовал это, будь я на вашем месте.

- Но вы не на моем месте, Крафт. И несколько дней назад я уже вам говорил, что вы должны быть этим довольны! А теперь мне, право, трудно сказать, кто из нас двоих больше достоин сожаления: вы со своим испорченным мозгом или я со своим искалеченным телом.

- Каждый несет свой крест, - промолвил Крафт, - в том числе и ваша жена.

- Я стараюсь, Крафт, совершенно честно ни в чем ее не ограничивать. Почему она противится этому?

- Потому что она пришла к убеждению, что ей нужны только вы, Федерс.

- Откуда вы это взяли? Эта область, в которую вы пробрались, весьма опасна. Я вас предупреждаю.

- А, да что там, - не задумываясь, ответил Крафт. - Вы вмешиваетесь в мои дела, я озабочен вашими. Мы, таким образом, начинаем друг друга исследовать.

- Прекрасно. И что же вы при этом установили?

- Нечто весьма простое, голый факт: что замена является не чем иным, как только заменой. Вы сами толкнули на это вашу жену. Она вас не отвергала. Наоборот, она сама искала близости с вами. И то, с чем она теперь столкнулась, не явилось следствием вожделения, как обычно думают. И она убедилась в этом. А это значит, что она прогнала его сознательно. Она излечилась. Она вернется туда, где она должна быть. И это произойдет в исключительно короткий срок. Вам не кажется это, Федерс?

- Крафт, - промолвил взволнованный капитан, - только теперь мне стало ясно, кем вы являетесь в действительности. До настоящего времени я принимал вас за разновидность мечтателя. Но это оказалось далеко не так. Вы затеваете свои дела не из любви к приключениям, как я думал раньше, - вы идете с расчетом и точно зная куда.

- Выгоните Миннезингера.

- Еще рано, - промолвил Федерс. - Одному я научился у вас, Крафт. У вас есть терпение. Вы можете выжидать длительное время. Я поступлю точно так же. - Капитан повернулся и хотел идти, но вновь остановился и посмотрел на обер-лейтенанта Крафта. Казалось, он чего-то ждал. Подойдя к Крафту вплотную, он серьезно сказал: - Вновь возвращаюсь к вашей теперешней добровольной роли Шерлока Холмса, милый Крафт. Поверьте мне, нет необходимости искать виновных и вскрывать их. Вы не должны упускать из виду, что в этом деле, должно быть, замешано много лиц, в том числе, предположительно, кто-то руководил ими. Подумайте о цепочке: руководитель - исполнители - сообщники и, очевидно, какое-то количество посвященных и непосвященных свидетелей. Ход размышлений по этому делу укладывается примерно в такую схему: почему нет безапелляционных доказательств, почему до сего времени молчали, почему не собрали исчерпывающих отправных данных? Только предположения, подозрения, домыслы.

- Об этом я уже думал, господин капитан.

- Надо полагать, мой дорогой. И к каким же итогам вы пришли? Допустим, вам нужны признания, чтобы подготовить материалы для разбирательства военным судом. Или, может быть, вы намерены сами выступить в качестве судьи? Я допускаю и такой вариант, но предостерегаю вас от него. Если же вы намерены представить виновного по команде, Крафт, то вам необходимо проделать следующее: вы должны его изолировать; вы должны отрубить все его связи с его кликой; вы должны разбить его влияние - и только тогда, когда он останется совсем один, вы можете его схватить. Ясно?

- Я готов к этому, - сказал обер-лейтенант просто.

- Превосходно, - заметил Федерс, - но вначале составьте завещание.

- Ваше время истекло, - промолвил обер-лейтенант Крафт своим фенрихам. - Крамер, соберите работы! Перерыв десять минут.

Фенрихи вышли из аудитории. Они разбились в коридоре на маленькие группы. Эгон Вебер хмуро промолвил:

- Легче умереть, чем расписывать об этом.

- На практике это происходит значительно быстрее, - бросил Меслер.

- Интересно, - спросил Редниц, - чего, собственно, хотел обер-лейтенант Крафт добиться постановкой этой темы? Какой-то скрытый смысл она, безусловно, имеет.

- Точно сказать трудно, - заметил Меслер. - Может быть, он тоже устал, и ему не хотелось заниматься чем-либо более полезным.

- "Сладкая смерть", - протянул Вебер задумчиво. - Тьфу, черт!

- Твое возмущение не помешало тебе, однако, - сказал жестко Редниц, - заявить в сочинении, что ты готов за отечество пойти куда угодно, в любое "сладкое путешествие", даже на тот свет.

- Что поделаешь, - резонерски бросил Вебер.

- Как приятно спать за отечество, - сказал, ухмыляясь, Меслер. - Я выбрал бы себе такую тему на весь курс обучения.

- По вашему приказанию письменные работы собраны, - доложил командир отделения фенрих Крамер.

- Положите на кафедру, - сказал Крафт.

- Слушаюсь, господин обер-лейтенант, - отчеканил Крамер, старательно собрав все работы в пачку и положив их перед Крафтом. Он делал все подчеркнуто аккуратно и не спеша.

Обер-лейтенант с интересом смотрел на него. Крамер был необыкновенно услужлив - это бросалось в глаза. Он, очевидно, примыкал к клике Хохбауэра. Крафт хотел в этом убедиться. Здесь, во всяком случае, имелась возможность выбить камень из стены, которую требовалось разрушить. И не было необходимости для этого терять много времени.

- Скажите, дорогой Крамер, - спросил Крафт, - давно ли вы здесь командиром отделения?

- С начала обучения, господин обер-лейтенант.

- И вы намерены оставаться им до конца обучения?

Этим прямым коварным вопросом фенрих Крамер был сбит с толку. Он никак не мог найти подходящего ответа.

Крамер сразу догадался, чем грозил ему коварный вопрос обер-лейтенанта. Его пост командира учебного отделения находился в опасности. Положение Крамера, как командира отделения, конечно, налагало на него дополнительные обязанности, но и давало существенные преимущества по сравнению с другими фенрихами. Он являлся как бы посредником между ними и офицерами - преподавателями и воспитателями. Он являлся их связующим звеном и помощником, доверенным лицом и погонщиком.

Он избирался фенрихами и, конечно, рассчитывал продержаться на своем посту до конца обучения. Это гарантировало бы ему выпуск в числе передовых и успешное начало офицерской карьеры. Снять его могли лишь в случае каких-либо немыслимых проступков: например, кражи серебряных ложек, насилия над женой начальника училища и еще черт знает каких преступлений. И это должно быть отлично известно обер-лейтенанту.

- Мне бы не хотелось вас потерять, Крамер, - с уничтожающим дружелюбием заметил Крафт, - но я боюсь, что это может произойти, если вы будете забывать свои основные обязанности и правила на посту командира отделения. Я имею в виду - абсолютный нейтралитет и объективность. Вы подчинены только мне и ко всем должны относиться совершенно одинаково, не отдавая предпочтения какой-либо группировке или клике. Вы не имеете права выполнять обязанности цензора и давать товарищам какие-либо оценки и характеристики. Предоставьте эту работу командирам и воспитателям. Еще раз повторяю, вы должны стараться быть полностью объективным. Если вы не совсем представляете, что под этим следует иметь в виду, можете в любой момент обращаться ко мне. Надеюсь, вы меня правильно понимаете, фенрих Крамер?

- Так точно, господин обер-лейтенант! - ответил пораженный фенрих.

Крамер понимал - у него нет выбора. Он был вынужден демонстрировать свою объективность, чтобы выполнить по возможности без конфликтов задачи, стоявшие перед учебным отделением. Этой цели он мог достигнуть лишь с помощью обер-лейтенанта Крафта. Отнюдь не в процессе конфронтации с ним, так как это привело бы к новой замене офицера-воспитателя в третий раз за короткий срок обучения. Конечно, это могло произойти, но лучше было избежать подобной замены.

- Ну, - промолвил Крафт, - я надеюсь на дальнейшее плодотворное сотрудничество.

- Так точно, господин обер-лейтенант!

Между тем Крафт начал просматривать сочинения своих фенрихов. Делал он это весьма бегло, но то, что он увидел, оправдало его ожидания. Одна-единственная работа привлекла его особое внимание и вызвала интерес. Она показалась ему удивительной. Ее содержание превосходило самые смелые ожидания Крафта. Это особо ценное для него творение, продукт старательного измышления, он заботливо отложил в сторону.

Тем временем Крамер занимался с учебником. Он сидел на своем месте и делал какие-то пометки, поглядывая время от времени на своего руководителя.

- Господин обер-лейтенант, разрешите задать вопрос? - осмелился он наконец.

- Пожалуйста, Крамер.

- Разрешите узнать, действительно ли вы имеете намерение работать со мною?

- Крамер, - дружески промолвил обер-лейтенант, - в вашем качестве командира учебного отделения вы являетесь в мое отсутствие как бы моим заместителем. Это должно вам говорить все. Вы делаете то, что, по вашему мнению, сделал бы и я. Это же очень просто.

- Так точно, господин обер-лейтенант, - преданным тоном подтвердил Крамер.

- Само собой разумеется, - пояснил Крафт, - я всегда поставлю вас в известность, если у меня возникнут какие-либо особые желания. Но сейчас в этом нет необходимости. Сейчас вы должны объявить об окончании перерыва, ну... скажем, через пять минут. До этого времени я просмотрю оставшиеся работы.

- Перерыв окончен! - раздался голос Крамера в коридоре. - Быстро, быстро! - подгонял он своих коллег. - Что вы плететесь, как сонные мухи! Может быть, мне приделать вам ноги?

Фенрихи устремились в аудиторию. Они не обращали внимания на окрики Крамера. Это был здесь обычный тон, повседневная манера обращения, к которой они привыкли. То, что Крамер сегодня был особенно ретивым, не произвело на них должного впечатления и осталось незамеченным. Они тайком бросали взоры на воспитателя, и от их наблюдательных глаз не могло скрыться, что настроение обер-лейтенанта, очевидно, не ухудшилось. Это был хороший симптом, и, в ожидании его разбора, они начали рассаживаться по местам.

- Итак, начнем, - промолвил Крафт.

Командир отделения, очевидно желая показать, насколько он является ревностным, соответствующим назначению служакой, оглушительно, как на плацу, рявкнул:

- Внимание! - и отдал рапорт.

Крафт махнул рукой. Крамер вновь прорычал:

- Садись!

Фенрихи, как кули с мукой, шлепнулись на стулья.

Крафт медленно обводил глазами аудиторию. Всеобщее беспокойство постепенно возрастало. Наконец обер-лейтенант показал рукой на сочинения, лежавшие перед ним.

- Друзья, после беглого знакомства с вашими работами у меня возник вопрос: почему вы все еще живы, хотя, по вашему же собственному единодушному утверждению, умереть за отечество неимоверно приятно, просто сладко?

Фенрихи вначале как-то пригнулись, а затем с интересом уставились на преподавателя. Их офицеры, в том числе и капитан Федерс, всегда удивляли неожиданными интерпретациями того или иного положения.

- То, что каждый из нас когда-то должен умереть, - продолжал обер-лейтенант Крафт, - пожалуй, единственное, что нам известно с абсолютной точностью. Не ясны лишь время и обстоятельства этого печального события. Возможности здесь чрезвычайно многообразны. Начиная от грудного младенца, который может подавиться соской, и кончая глубоким старцем, чье вконец изношенное сердце останавливается. При этом имеется удивительно богатый выбор разновидностей смерти - от естественных до насильственных и, наконец, от естественно-насильственных до насильственно-естественных, и среди них - смерть на так называемом поле чести. Это поле чести может быть лугом, покрытым цветами, и навозной кучей, романтически журчащим ручьем или грязной лужей. Смерть является неисчерпаемой темой для репортажей и стихов.

Фенрихи смущенно переглянулись. Им понемногу становилось ясно, что их утомительная работа не являлась, как им казалось, безобидным упражнением. По мнению обер-лейтенанта Крафта, а его мнение было здесь безапелляционным, работа имела серьезный характер. Эта "сладкая смерть" являлась, очевидно, не чем иным, как тонко замаскированной ловушкой.

Обер-лейтенант взял несколько, видимо первых попавшихся ему под руку, работ и начал цитировать их отдельные фразы.

- Вот что, например, пишет фенрих Меслер: "Еще в Древней Греции ее граждане с радостью умирали за отечество". Это можно допустить, тем более что противное в настоящее время весьма трудно доказать. Кроме того, во все времена имелось определенное количество людей, которые охотно умирали. Например, самоубийцы. Ну, конечно, и некоторые герои также. Меня удивляет и заявление фенриха Амфортаса, который, между прочим, пишет: "Нет прекрасней смерти". Я мог бы назвать несколько видов смерти, которые, по меньшей мере, так же прекрасны, как и смерть на поле боя. А вот, например, фенрих Андреас, как мне кажется, беседует по заданной теме с самим господом богом, так как он пишет: "Солдату предначертано провидением умирать такой прекрасной смертью". Могу по этому поводу заметить: этим любимцам провидения, очевидно, выпадает возможность пробраться вперед, чтобы по крайней мере остальным остаться в живых.

Фенрихам показалось, что имеется прямой повод для смеха. Кое-кто улыбнулся. Отдельные смешки переросли во всеобщий хохот.

Крафт взял наконец работу, которую перед разбором заботливо отложил в сторону.

- Здесь, - промолвил он, - я обнаружил особый, буквально роскошный экземпляр "сладкой смерти", прямо, можно сказать, из кондитерской. Я позволю себе отрезать на пробу кусочек. Цитирую: "Смерть за отечество означает благороднейший и чистейший в истории человечества поступок. Она должна венчать героическую жизнь. Она сладка в смысле наслаждения бессмертием". Я спрашиваю себя: как может нормальный человек слепить вместе это дерьмо?

Фенрих Хохбауэр встал бледный как полотно. Ему, герою ортодоксальных взглядов, не оставалось ничего иного.

- Господин обер-лейтенант, - промолвил он, - тем, что я написал, мне хотелось выразить мысль, что смерть за отечество является почетнейшей смертью.

- Это-то и является спорным, - заявил Крафт, - но, к сожалению, спорить об этом можно не с каждым. Я лично мог бы привести в пример много иных видов смерти, которые являются почетными, но среди них нет, пожалуй, ни одной, которая была бы сладкой. Чем восторгаться? Человек на поле боя издыхает иногда в считанные доли секунды, а иногда мучается целые сутки.

- Тезис о том, что смерть за отечество сладка, - упрямо оборонялся Хохбауэр, - нужно рассматривать как непреложное классическое завещание, изложенное в соответствующей образной форме, господин обер-лейтенант. Это изречение украшает и сейчас многие памятники и триумфальные арки. Оно имеется в книгах для чтения и цитируется на многих торжествах.

- С тех времен, когда в туманной древности какой-то подстрекатель-бард сочинил стихи о "сладкой смерти", прошло несколько тысяч лет, - промолвил Крафт, которому упорство Хохбауэра, казалось, пришлось по душе. - За это время люди вряд ли стали значительно умнее, но они могли накопить опыт, хотя сама память о войнах в историческом разрезе невелика. Тем не менее повсюду утверждают, что именно ведущаяся война по сравнению со всеми предыдущими является образцовой. Каких-либо несколько десятилетий назад распевали: "Вчера еще был в полной силе, а сегодня с простреленной грудью лежит в могиле". Но война начхала на стихи поэтов. Она редко бьет в грудь. Она рвет, раздирает, жжет, раздавливает в лепешку, дробит в клочья. Понятно, что при этом вряд ли кто осмелится сказать о ее сладости, от этих рассуждений не остается и следа.

- Господин обер-лейтенант, по этому вопросу такой же точки зрения придерживаются господа Ремарк, Ренн и Барбюс, - настаивал на своем Хохбауэр.

Фенрихи испуганно переглянулись. Они сразу увидели, что последние аргументы Хохбауэра были опасного свойства и были задуманы как уничтожающие, беспощадные удары ниже пояса. Точно так же, как тогда, когда на месте Крафта перед ними стоял лейтенант Барков. Барков ответил тогда полным отрицанием, в то время как обер-лейтенант Крафт, наоборот, весь засиял, как будто ему сделали давно ожидаемый подарок. Фенрихи терялись в догадках, в чем же дело.

Крафт действительно с трудом скрывал свой триумф. Хохбауэр как раз попал в положение, на котором Крафт хотел его поймать. Он настиг свою жертву. Теперь ему оставалось только прихлопнуть ее.

Крафт спокойно сказал:

- Я констатирую, Хохбауэр, что вы имеете дерзость приписывать высказывания нашего фюрера господину Эриху Мария Ремарку.

Эта фраза явилась как бы своеобразной колонной, на которую налетел лбом фенрих Хохбауэр. Он смотрел вокруг себя совершенно обескураженно, будучи не в состоянии даже полностью осознать, что ему только что сказал обер-лейтенант. Его физиономия выражала абсолютную беспомощность. Остальные фенрихи насторожились, почувствовав, что присутствуют на интереснейшем представлении.

И Хохбауэр почти беспомощно спросил:

- Нашего фюрера?

Крафт кивнул с удовлетворенной улыбкой:

- Совершенно верно! Я говорю о нашем фюрере, Хохбауэр. И я не позволю сравнивать его с Ремарком. Я нахожу" просто неслыханным, что вы осмеливаетесь подозревать его в этом, если не просто позорить. Как вы можете стать офицером, если даже не удосуживаетесь знать и уважать взгляды вашего верховного главнокомандующего?

Хохбауэр просто не знал, что с ним произошло. Может быть, действительно, он допустил ошибку? И это он, считающий себя верным и преданнейшим солдатом фюрера! Он не находил слов. Фенрихи сидели разинув рты, с широко открытыми глазами.

- Вы должны постоянно, - промолвил Крафт, - заглядывать в книгу Гитлера "Майн кампф", Хохбауэр, а у вас, очевидно, для этого не хватает времени. Я вам настоятельно рекомендую делать это систематически. А может быть, у вас вообще нет намерения стать офицером фюрера? Мне кажется, это так, и, к сожалению, я должен сделать соответствующие выводы.

Хохбауэр бессмысленно уставился на своего воспитателя. То, что с ним произошло, было просто чудовищно! Если ему не изменяет слух, здесь сомневаются в том, что он всегда считал смыслом своей жизни. Он, для которого фюрер всегда был превыше всего! Превыше всего на свете!

Крафт поучал далее, что Адольф Гитлер, как фронтовик еще времен первой мировой войны, никогда не мог сравнить поле боя с кондитерской. О "сладкой смерти" у него никогда и нигде не было сказано. Наоборот, фюрер всегда подчеркивал, что смерть не пряник. Обер-лейтенант Крафт по этому вопросу так долго распространялся, что фенрих Хохбауэр окончательно сломался, постепенно сам убедился в своей неправоте и осознал, что должен стыдиться своих высказываний.

Это было событие, которое взбудоражило весь курс. Фенрихи видели, что клин можно выбить клином. Хохбауэр впервые был побит, и причем своим собственным оружием. Меслер почти стонал от блаженства, понимая, что Крафт погасил у Хохбауэра последнюю искру сообразительности, "запудрил ему мозги".

В заключение обер-лейтенант Крафт заявил:

- Хохбауэр, я рассматриваю вашу концепцию как подрывающую мощь наших вооруженных сил. Если речь идет о нашем фюрере, я не знаю пощады. Заметьте себе это.

Дальше