Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

21. Проведение свободного времени

- Господа, - сказал, проснувшись, фенрих Меслер, - сегодня суббота - день кандидатов в офицеры! Радуйтесь и веселитесь! Уже с полудня мы можем развлекаться, а вечером вообще наслаждаться жизнью до упаду.

Фенрих Эгон Вебер перевернулся на своей койке, громко зевнул и заявил:

- Когда я просыпаюсь в субботу, я всегда только и думаю, как бы мне где-либо поудобнее прилечь и вздремнуть вновь.

- Тоже мне заботы! - воскликнул весело Редниц, натягивая спортивный костюм.

- А мне бы твои заботы, дружище, - возразил Вебер. - Меня лично всегда беспокоит мысль: что там не срабатывает в наших планирующих штабах, как выиграть войну? Может быть, близорукость некоторых деятелей мешает окончательной победе? А может быть, имеет место сознательный саботаж?

- Ты что, заболел? - спросил озабоченно Редниц. - Может быть, тебе нужно освобождение от занятий?

- Дай мне докончить! - воскликнул с возмущением Вебер. - Что это за идиотское планирование, спрашиваю я себя. Как мог любой более или менее нормальный офицер от канцелярии перевести целую военную школу в это захолустное, богом забытое место? Он должен быть или импотентом, или гомосексуалистом, поскольку женская часть населения среднего возраста в этом городке не соответствует ни в малейшей степени нашим запросам и потребностям.

- Браво! - воскликнул Меслер с признательностью. - Ты должен по этому вопросу подать рапорт по команде.

- А ведь действительно, друзья! В нашей дыре нет ни дома отдыха для женского персонала, ни института благородных девиц, ни лагеря трудовой повинности для женщин. Поэтому самую животрепещущую из проблем каждому приходится решать в диком порядке, как ему заблагорассудится.

Бюро регистрации новорожденных по этому вопросу могло бы дать здесь исчерпывающую справку. Каждый выпуск оставлял в городке от тридцати до пятидесяти внебрачных детей. Значительная часть их вообще не учитывалась статистикой. Определить, кто является отцом, было просто невозможно, так как на этот вопрос следовал стереотипный ответ: "Отцом является фенрих". А их в каждом выпуске было до тысячи, и найти милого папу было просто невозможно.

Практики вроде Меслера быстро ориентировались в обстановке и делились опытом.

- Никогда нельзя сообщать женщинам свою настоящую фамилию, - советовал он своему другу Редницу. - Я, например, всегда называю себя при знакомствах с девицами Хохбауэром. Не правда ли, милая шутка?

Редниц пропускал эти советы мимо ушей. Они его не смешили. К тому же все, что было связано с Хохбауэром, давно не доставляло ему удовольствия и не вызывало интереса. И это не только потому, что этот Хохбауэр когда-то ударил по лицу беззащитного Меслера.

- Да, - промолвил задумчиво поэт Бемке. - Вечно женственное! - Начав день, так сказать, с цитат Гете, он оглянулся вокруг с удовлетворением.

- Наш Бемке, - заметил Вебер, - опять исчерпывающим образом решил проблему. Итак, друзья, что меня особенно беспокоит, так это то обстоятельство, что здесь уже давно мышь считают слоном. В прежние времена кухарка млела от счастья, если за нею увивался извозчик. А теперь ей подавай по меньшей мере кандидата в офицеры с прямыми шансами, что он вырастет до генерала. Что это, собственно говоря, за свинство творится на белом свете?

- Что, твой жучок сегодня не придет? - весело спросил Меслер.

- Представьте себе, - доверительно сообщил Вебер, - маленькая кухонная стерва начала мне ставить условия. Она, видите ли, желает, чтобы ее приняли в обществе. Но я это у нее выбью из головы, даже если бы мне для этого пришлось половину Вильдлингена превратить в развалины.

- Ты имеешь что-либо против меня? - спросил фенрих Хохбауэр.

Он стоял перед Редницем в умывальнике. Редниц, не прекращая намыливаться, быстро взглянул на Хохбауэра.

- Ни против тебя, ни за тебя, - ответил он, продолжая свое занятие.

- Было бы досадно, если бы мы не поняли друг друга, - промолвил Хохбауэр почти навязчиво. - Ты не находишь?

- Нет, - ответил Редниц, - поскольку это мне совершенно безразлично.

- А мне нет, - сказал Хохбауэр подчеркнуто. - Вероятно, когда-нибудь нам придется искать взаимопонимания. И может быть, это будет связано с большими преимуществами для нас обоих.

- Совершенно бесполезно, - бросил Редниц и направил струю воды себе на грудь. - Я не ищу преимуществ, особенно с твоей помощью.

- Может быть, твое мнение еще изменится, - промолвил Хохбауэр перед тем, как покинуть умывальную комнату. - Дай мне знать, если это случится.

Хохбауэр направился в свою комнату. Он открыл шкаф и начал одеваться. На внутренней стороне дверцы его шкафа красовался портрет фюрера. В развевающейся шинели на фоне облаков, испытующий, направленный вдаль взгляд, отличная прическа, энергичные щетки усов, несколько убегающий назад лоб и подбородок боксера - Гитлер-полководец в четыре краски. Хохбауэр счел совершенно необходимым серьезно задуматься о своем теперешнем положении в военной школе. Обер-лейтенант Крафт дал ему в этом направлении последний толчок. И если ему было еще не ясно, что он там нагородил в сочинении со своей "сладкой смертью", то одно было ему бесспорно известно: его позиции поколебались. Это было ему точно известно. Теперь против него были не только отдельные фенрихи, как, например, Редниц и его друзья, но и офицер-воспитатель.

Хохбауэр осмотрелся вокруг. У фенрихов, находившихся пока в их спальнях, очевидно, еще сидела в костях утренняя усталость. Они медленно передвигались по комнатам и ворчали. Казалось, они не замечали Хохбауэра, и его мозг сверлила мысль: "Что все это должно означать? Умышленно они это делают или мне так кажется? Чуждаться меня они стали, что ли?"

Хохбауэр остановил Андреаса. Он схватил его за руку и сказал:

- Я забыл свое полотенце в умывальнике. Принесешь его мне?

- Мне нужно вычистить свои сапоги, - хмурясь, ответил Андреас.

- Ты не хочешь? - с угрозой спросил Хохбауэр.

- Сейчас пойду, - сказал без особого энтузиазма Андреас. - Почему я буду отказываться, если ты просишь меня о товарищеской услуге?

- Ладно, - промолвил Хохбауэр с удовлетворением. Он выпустил руку своего соседа по койке, и на его лице вновь показалась обычная холодная улыбка. - Ты можешь сэкономить себе путешествие в умывальник. Я вспомнил, что полотенце взял с собой.

- Ну вот видишь! - крикнул Андреас с облегчением. Он схватил свои сапоги и выскочил в коридор.

Хохбауэр посмотрел вслед своему товарищу. Особенно услужливым он не был, но явного нежелания выполнить его поручение не проявил. Помимо этого, могло быть и так, что он просто не выспался. Во всяком случае, нужно быть начеку. Каждую позицию важно не только завоевать, но и удержать.

И поэтому Хохбауэр направился к Амфортасу. Он подошел к нему, остановился напротив, посмотрел дружелюбно-испытующим взглядом и спросил:

- Ты захватишь с собой на занятие мои книги и конспекты?

- Ты что, один не донесешь?

Однако Амфортас сразу почувствовал, что его ожидает в случае отказа. Он не стал осложнять положение и, не дожидаясь, пока Хохбауэр подойдет вплотную и скажет угрожающим тоном: "Ты не хочешь?" - быстро застраховался:

- Но если это тебе доставляет удовольствие, я, само собой разумеется, захвачу твои вещи. Ты, кажется, хочешь первым выступать?

- Ну, вот так-то, - самодовольно промолвил Хохбауэр и тут же спросил подкупающим тоном:

- Ты, конечно, не думаешь, что я когда-либо делаю или требую что-нибудь несправедливое, не правда ли?

- Я даже представить себе не могу, чтобы ты когда-нибудь смог это сделать, - с готовностью подтвердил Амфортас.

Хохбауэр величественно кивнул. Если он что-либо делал, то, по его мнению, он это делал не для себя, а для Германии. С этой целью он подбирал себе друзей, был готов принимать от них жертвы и полагал, что только он может требовать этих жертв. Он был глубоко убежден в том, что все, что им самоотверженно совершается, является добром, направленным на благо Германии. Часть его товарищей находилась в оппозиции к нему. Это не исключало, что разница во взглядах иногда усиливалась, следуя вечному закону, по которому добру всегда сопутствует зло.

Насколько блестящи и верны были его взгляды и познания, Хохбауэр убедился вновь на первых же сегодняшних занятиях, которые проводил со всем потоком многоуважаемый капитан Ратсхельм. Тема занятий: "Присяга фюреру и верховному главнокомандующему вермахта".

Капитан Ратсхельм закончил лекцию словами:

- Присяга является самым святым, что только может быть у солдата. Понятно всем? Открыть окна. Опять в аудитории нечем дышать. Большой перерыв.

Капитан внес соответствующие записи в дневники отдельных учебных отделений, расписавшись с причудливыми, почти художественно выполненными завитушками, после чего вызвал к себе фенриха Хохбауэра. Тот незамедлительно прибыл. Казалось, Хохбауэр ожидал этого вызова. Образцово вытянувшись, он сразу появился перед Ратсхельмом и уставился в него преданным взглядом.

Капитан улыбнулся. Он немного наклонился к нему и спросил:

- Вы не смогли бы оказать мне любезность, Хохбауэр?

- Так точно, господин капитан! - гаркнул фенрих.

- Фрау Фрей, - доверительно продолжал капитан, - высказала мне пожелание продолжить чтение наших книг. И, если я не ошибаюсь, она просила пересылку этих книг осуществлять через вас, мой дорогой Хохбауэр. Сегодня после обеда она ждет вас к вечернему чаю. Это чудесный признак доверия. Кроме того, госпожа Фрей не только дама высокой культуры и образования, но и пользуется колоссальным влиянием в обществе.

- Благодарю вас, господин капитан, - тепло промолвил Хохбауэр.

Он вновь отправился к коллегам из своего отделения. Черные мысли, с утра бродившие в его голове, рассеялись. Он как бы забыл о них. Высокоуважаемый и влиятельный начальник учебного потока ценил его и избрал для связи с офицерскими кругами.

- Что от тебя нужно шефу? - спросил с любопытством Андреас.

- Личное поручение, - ответил, подумав, Хохбауэр.

- Да, - протянул Амфортас, - ты, вероятно, пользуешься у него доверием, не правда ли?

- Что же особенного, - бросил Хохбауэр, - мы хорошо знаем друг друга.

Остальные тоже заинтересовались и придвинулись ближе. Ни от кого не укрылось, что Ратсхельм выделяет Хохбауэра из общей среды, и всем не терпелось узнать причины этой близости.

- Господа, - заявил покровительственно Хохбауэр, - не насилуйте меня. Но - доверие за доверие. Я сегодня после обеда приглашен на квартиру к майору Фрею.

- Вот это здорово! - с уважением пронеслось среди фенрихов. - Вот это здорово!

Подобные замечания подняли настроение Хохбауэра на недосягаемую высоту. Это настроение удерживалось у него все утренние часы, даже во время последних трех уроков, на которых фенрихи писали контрольную работу по тактике. Хохбауэр закончил ее в два с половиною часа, и, как ему казалось, без единой ошибки.

В этот день Хохбауэр не видел больше обер-лейтенанта Крафта. Это обстоятельство также в немалой степени способствовало укреплению его самоуверенности.

- Должен вам сказать, - провозгласил он, - до тех пор, пока у нас будут такие начальники, как капитан Ратсхельм и майор Фрей, в училище все будет в полном порядке. При них одаренность и способности будут всегда должным образом оцениваться и находить себе дорогу. Вы это почувствуете на себе. Попомните мои слова.

- Выходи строиться на осмотр оружия! - подал команду дежурный фенрих. - Быстро, ноги в руки, пушку за плечи!

Было уже 14 часов. Рабочая часть дня в субботу обычно заканчивалась построением с осмотром оружия. Выдержавшие эту проверку могли рассчитывать на использование оставшегося времени по своему усмотрению.

- После осмотра оружия, - объявил фенрих Крамер, - я должен прочитать вам частные распоряжения.

- Опять! - пронеслось в толпе фенрихов.

По приказанию майора Фрея зачитка различных распоряжений и приказов относилась всегда на конец недели. Таким образом начальник курса хотел еще раз внушить свою волю подчиненным до того, когда они окунутся с головою в субботние развлечения.

Наконец фенрихи уже стояли в ожидании своего офицера-воспитателя. Но он не появлялся. Вместо него прибыл лейтенант Дитрих из учебного отделения "И". Он коротко спросил:

- Оружие у всех готово к осмотру?

- Так точно, господин лейтенант! - ответили фенрихи. Другой ответ трудно себе было представить.

- На этом осмотр оружия закончим, - проговорил лейтенант и ушел, оставив фенрихов в изумлении.

Этой процедурой практически рабочий день заканчивался. Последний рабочий день недели. То, что за этим следовало, являлось фактически обременительной, формальной и никому не нужной рутиной: командир учебного отделения зачитывал очередное особое распоряжение за N_131.

Фенрихи молчали, но едва ли хоть один из них слышал, о чем шла речь в читаемом документе. Их мысли витали далеко и в большинстве своем были заняты планированием предстоящего вечера. Некоторые из них опирались на винтовки, как будто это были тросточки, другие тупо уставились перед собой. А фенрих Меслер, стоявший в третьем ряду, чистил штыком ногти на руках, поскольку ему там никто не мешал.

Первым разделом сегодняшнего особого распоряжения являлись правила, определяющие подготовку к отпуску за пределы училища: приведение в порядок обмундирования, с особо подробными указаниями о личных вещах, таких, как носовой платок, солдатская книжка, презервативы, с подчеркнутым упором на необходимость соблюдать личную гигиену; перечислялись правила поведения в общественных местах. Это были прописные истины для новобранцев, но украшенные необыкновенно богатым запасом словесных выкрутасов.

- Ты что, не можешь читать быстрее? - по-приятельски спросил один из фенрихов Крамера.

Другой предложил закончить чтение и доложить, что все распоряжения изучены.

Меслер совершенно серьезно порекомендовал вывесить эти особые распоряжения в отхожем месте. Его посещают все, и каждый имеет там достаточно времени, чтобы индивидуально ознакомиться с объявляемыми важными документами.

- Тихо! - с возмущением прорычал Крамер. Последнее время он стал чрезвычайно раздражительным. Ведь речь шла о его дальнейшем пребывании на посту командира отделения. - Может быть, кто-то имеет намерение помешать мне выполнять мой служебный долг? Пусть он выйдет из строя и доложит об этом. - И, как бы испугавшись, что найдется кто-то, кто выступит с таким заявлением, он добавил: - Осталось немного.

Далее Крамер читал в заметно возросшем темпе:

- Следующий раздел касается фамилий и имен будущих офицеров с особым упором на их национальную и народную принадлежность.

Фенрихи слушали терпеливо все, что излагалось в директивах и распоряжениях, если только они вообще могли еще слушать.

- "Имена это не простой звук. Они в значительной мере указывают на происхождение, образ мыслей и стремления того или иного человека. Ни один настоящий немец, в особенности офицер, не потерпит, чтобы его фамилия звучала Карфункельштейн или Гречинский, а имя - Исаак или Иван. Еврейские и славянские, равно как и другие не германские, имена будут рассматриваться как нежелательные, обременительные и недостойные. Например - Эгон, это имя как будто взято из юмористического журнала".

- Что там сказано об Эгоне? - спросил обеспокоенно Вебер.

- "Это имя как будто взято из юмористического журнала", - пояснил издевательски Меслер. - Тебе что, уши заложило? По мнению майора и твоего начальника курса, ты носишь смешное имя, как будто взятое из юмористического журнала.

Фенрихи дружно заржали. Даже Хохбауэр присоединился к общему смеху.

Один Крамер пытался сохранить серьезность и достоинство, но и он скоро увидел, что это бесполезно. Он прервал дальнейшее чтение особых распоряжений и громко крикнул:

- Разойдись!

Фенрихи окружили возмущенного Эгона Вебера и пошли с ним в их барак. Настроение у них было превосходное.

- Это очевидная ошибка, - заявил Вебер. - Там что-нибудь просмотрели.

- Офицер, - разъяснил Меслер с особым удовольствием, - никогда не ошибается, даже если он является майором и начальником курса в военном училище. Ясно одно: с таким именем ты вряд ли закончишь училище. Еще можно допустить, чтобы офицер был смешон, но чтобы он имел смешное имя, то эта шутка уже выходит за всякие рамки. Тут уж не до смеха.

- Это, несомненно, ошибка! - воскликнул Эгон еще раз и тряхнул головой.

- Безусловно, ошибка, но только с твоей стороны, - добавил Меслер, смеясь. - Против своего имени ты должен был яростно возражать еще в люльке. У тебя же, однако, не было в ту пору развитого офицерского самосознания. И вот доказательство налицо.

- Друзья, - промолвил Эгон Вебер в конце концов, - я сейчас торжественно заявляю, что, если кто-либо в дальнейшем будет высмеивать мое имя, я набью тому морду, не считаясь с потерями и независимо от того, является ли это лицо майором или каким-либо иным начальником. Ясно это, друзья? - Всем было ясно.

- Итак, подсчитаем наши силы! - воскликнул Меслер и повалился на свою койку. - Мы должны использовать отведенное нам на отдых время с наибольшей эффективностью.

Каждую субботу в этом плане решалась примитивная арифметическая задача. Около тысячи фенрихов устремлялись в долину, в город. Там они разбредались по двум кинотеатрам, двадцати восьми ресторанам и кафе и по семидесяти - восьмидесяти готовым ко всем услугам девушкам и временно одиноким женщинам, находившимся в окрестностях Вильдлингена-на-Майне. И что можно было вообще предпринять при таком невыгодном соотношении, если речь шла о свободном времени с 18 до 24 часов?

Офицерам военного училища было немногим лучше, чем их фенрихам. Некоторые из них отправлялись в Вюрцбург, но это было непросто. Во-первых, нужно было испрашивать разрешения генерала, а во-вторых, эта поездка пожирала массу времени.

Счастливы были только женатые и помолвленные, да еще те, кто утверждался более или менее прочно в семьях добропорядочных бюргеров Вильдлингена. Их субботний отдых был обеспечен, и время на его организацию сэкономлено. Остальным ничего не оставалось, как следовать примеру своего генерала и работать. Но в отличие от него они делали слишком большие перерывы между занятиями по личному совершенствованию и проводили их в казино. Здесь они отдавались на милость капитана Катера.

- Господа! - обычно восклицал он. - Я не какое-нибудь чудовище, как обо мне говорят повсюду. Я предлагаю бутылку вина на троих. Дальнейшие дотации - в соответствии с личными потребностями и возможностями.

- Разрешите, милостивая государыня, - сказал Хохбауэр, вытянувшись по стойке "смирно", - по поручению господина капитана Ратсхельма передать вам несколько книг.

Фелицита Фрей жеманно и с явным удовольствием улыбнулась.

- Я очень рада! Как вы поживаете, господин Хохбауэр?

- Благодарю вас, милостивая государыня, - любезно промолвил тот и добавил: - Вы очень добры ко мне.

Хохбауэр считал, что его воспитанность безупречна. Он позволил себе присесть, взял чашку чая и, хотя этот напиток всегда вызывал у него отвращение, сделал вид, будто он в восторге и чаепитие доставляет ему несказанное наслаждение.

Перед ним стоял чудесный ароматный напиток, предложенный ему дамой, которая по воспитанию и манерам оставляла далеко позади чопорных английских аристократок. Кроме того, он где-то слышал, что даже сам фюрер пьет чай, и только индийский. Это, несомненно, давало основания полагать, что индусы относятся к арийцам.

- Я, конечно, не имею права вас задерживать, господин Хохбауэр, - промолвила Фелицита Фрей.

- Вы не должны беспокоиться, милостивая государыня, об этом не может быть и речи, - заверил фенрих.

- Вероятно, - произнесла с понимающей улыбкой фрау Фрей - правда, эта улыбка выглядела несколько вымученной, - вас сейчас ожидает где-нибудь юная дама?

- Ни в коем случае, милостивая государыня, - заверил фенрих с необыкновенной поспешностью и убежденностью. - Для этого у меня нет времени.

- Вероятно, вы сожалеете об этом, - задумчиво заметила Фелицита Фрей, и ее улыбка стала еще более понимающей.

Хохбауэр позволил себе сделать замечание:

- Я пришел к выводу, милостивейшая государыня, что молодым дамам даже в лучшем обществе недостает духовной глубины.

- Да, здесь, пожалуй, вы правы, - охотно подтвердила Фелицита.

- Современным молодым дамам, - осторожно добавил Хохбауэр, - не хватает тонкой чувствительности, так сказать, внутренней культуры. Я говорю это, конечно, не в порядке упрека. Определенное влияние в этом направлении оказала война, и мы должны с этим так или иначе примириться. Поэтому я виню здесь создавшиеся условия.

- Это характеризует вас с весьма хорошей стороны, и я представляю себе, как вы страдаете в таком обществе.

- Я переношу все это лишь потому, что отдаю себя целиком и полностью службе. Но если я имею счастье оказаться в таком изысканном обществе, как сегодня, то у меня вновь возникают стремления к прекрасному.

Таким образом, весело и оживленно, протекала беседа. Собеседники пили чай и чувствовали, что отлично понимают друг друга.

Фелицита Фрей призналась:

- Эта встреча доставила мне большое удовольствие.

Однако беседа внезапно была грубо прервана. Вошел майор Фрей. Махнув небрежно рукой, он дал сигнал фенриху, который при его появлении тотчас же вскочил, чтобы тот садился, после чего обратился к жене и промолвил:

- Мне нужно с тобой срочно переговорить.

- Нельзя ли это сделать немного позже, Арчибальд?

- Это очень срочно, - повторил майор и вышел из гостиной.

- Досадно, - с непритворным сожалением заметила фрау Фелицита. - Это была необыкновенно интересная, волнующая беседа. Не правда ли, господин Хохбауэр?

Фенрих Хохбауэр был того же мнения. Он не преминул тотчас же распрощаться, нежно поцеловав руку хозяйки.

- Я рассчитываю на продолжение нашей беседы, и в ближайшее время, - заметила она.

- Для меня это большая честь, милостивая государыня.

- Надеюсь, не только это, - сказала она немного кокетливо.

- Это было бы для меня большим удовольствием, милостивая государыня. - И он удалился.

"Как молодой германский бог", - подумала Фелицита.

- Фелицита, прошу тебя! - позвал майор из соседней комнаты. - Это срочно, очень срочно! Взгляни! - обратился майор к жене.

- Арчибальд! - промолвила она с недовольным видом. - Я вновь должна с сожалением заметить, что твой способ обращения в последнее время оставляет желать лучшего. Как ты можешь прервать меня так грубо, когда я беседую?

- Брось, пожалуйста! - резко воскликнул майор. - Ты не можешь от меня требовать, чтобы я миндальничал даже с фенрихами и считался с ними! Кто считается со мною? Мне нужно обсудить с тобой весьма важный вопрос. Пойми ты наконец это.

Майор хлопнул тяжелой ладонью по бумаге, лежащей у него на столе. Фелицита невольно подошла ближе и увидела особое распоряжение N_131.

- Вот, - глухо произнес майор, - этого можно было избежать, и тем не менее это произошло! А ведь я спрашивал по этому вопросу твое мнение, Фелицита, но ты не учла важности вопроса, или, что еще хуже, ты считаешь второстепенными вещи, которые для меня имеют решающее значение, занимают меня, составляют круг моих обязанностей. Короче говоря, ты меня оставляешь в беде.

- Я не знаю, о чем ты говоришь, - промолвила фрау Фрей с возмущением. Она чувствовала себя непонятой, измученной и решила пойти в контрнаступление. - За то, что я непрерывно пытаюсь тебе помогать, поддерживать тебя, даже изучать твоих фенрихов, я получаю вместо благодарности какие-то упреки. Что это значит?

Вместо ответа майор протянул жене свои особые распоряжения за N_131. На документе стоял входящий номер, датированный сегодняшним числом, и штемпель штаба. Одно предложение в указаниях было подчеркнуто зеленым карандашом, которым в училище делал пометки только генерал. В подчеркнутом предложении говорилось: "Например - Эгон, типичное имя из юмористического журнала..." И рядом с этим предложением на полях документа имелась единственная резолюция генерала, начертанная зеленым же карандашом в опасно лапидарной форме: "Принял к сведению. Эрнст Эгон Модерзон, генерал-майор".

- Это ужасная катастрофа! - воскликнул в отчаянии майор. - Кто бы мог предположить, что одно из имен генерала - Эгон. Ты меня подвела, Фелицита. Ты меня просто подвела.

- Ты не можешь сваливать на меня ответственность за свои ошибки! - воскликнула майорша.

- Если бы ты была внимательней, - утверждал он, - этого никогда бы не произошло, но тебе, очевидно, совершенно безразлично то, что меня волнует.

- Ты неблагодарный! - со злостью бросила она. - Что бы с тобой стало без меня?

- Очевидно, я был бы всем довольный и спокойный человек, - сказал майор.

- Это плохо! - воскликнула фрау Фелицита. - Это очень плохо! Из твоего поведения я вижу, как мало я для тебя значу, Арчибальд. Ты меня больше не любишь. Это теперь мне совершенно ясно. В противном случае ты бы никогда мне не делал таких упреков!

Произнеся все это, фрау Фрей выбежала из комнаты и хлопнула дверью.

- Если она не опомнится в ближайшее время, - глухо промолвил майор, - могут произойти неприятности.

Фенрих Хохбауэр стоял на рыночной площади Вильдлингена-на-Майне. Он все еще чувствовал себя наполненным радостью от интимной беседы с высокопоставленной дамой из офицерского общества. Он просто не знал, что ему теперь предпринять.

Возможностей было много: например, пойти обратно в казарму к книгам, уставам, наставлениям и конспектам; он мог совершить одинокую прогулку по легкому морозцу; наконец, получить разрядку и духовное удовлетворение - посмотреть интересный фильм с участием какой-либо кинозвезды.

После некоторого раздумья Хохбауэр решительно направился в кинотеатр, который высокопарно назывался дворцом кино. Здесь, слившись с массой зрителей, так же, как и он, затаив дыхание смотревших на экран, он отдался восприятию картины, возвышающей немца и расширяющей его государственный и политический кругозор.

С возрастающим возмущением смотрел Хохбауэр на то, как англичане жестоко расправлялись с беззащитными жителями Южной Африки, убивали их и тысячами направляли в лагеря, где большинство из них умирало от голода, жажды и истощения, проклиная коварный Альбион. При этом показывались злодеяния британцев не в отношении местного "грязного" цветного населения, состоящего из людей, которые, как известно, являются расово-неполноценными существами низшего сорта; речь шла также и не о евреях, а о бурах - людях арийской расы, полноценных во всех отношениях, и вот их-то и терзали в фильме коварные и кровожадные британцы, эти бесчеловечные садисты, изверги рода человеческого. Хохбауэр дрожал от возмущения. Некоторые зрители, сидящие рядом с ним, смотрели с раскрытыми ртами. Причем трудно было понять, было это от удивления или потому, что они жевали сладости.

Укрепившись в своих национал-социалистских убеждениях, хотя он в этом и не нуждался, фенрих вышел из кино. Он посмотрел на небо, как бы спрашивая господа бога, совместимо ли то, что он только что видел в кино, с деяниями "венца творения". Но тут же подумал, что он в принципе отвергает все религиозные связи из убеждений, а также по совету своего отца. И это было правильно. Не мог же он верить в того же бога, что и англичане.

Хохбауэр почувствовал желание что-нибудь выпить, и ему пришло в голову завернуть в кабачок "Пегий пес". Там обычно собиралась, как ему было известно, большая компания из их группы под руководством командира учебного отделения.

Кабачок "Пегий пес" находился на берегу Майна, и по кривым, тесным переулкам дойти до него можно было минут за десять. Хохбауэр располагал временем. Он тащился медленно, разглядывая старые домишки ремесленников. "Памятники маленькой ограниченной эпохи, - думал он, - симпатичные, аккуратные, но устаревшие и обветшалые. Все они так или иначе обречены на снос. Штурм нового времени промчится над ними как смерч. Исторические руины, на которых расцветает новая жизнь благодаря пробудившейся деятельности германского народа".

Хохбауэр перешагнул порог кабачка. Его встретил людской шум, в нос ударил захватывающий дыхание запах вина, пива и пота. Зал был полон фенрихов. Лишь кое-где виднелись девушки в цветных платьях, окруженные фигурами, одетыми в защитную форму.

Раздвижные двери, ведущие в соседний зал, были широко открыты, и там тоже сидели фенрихи, но уже из отделения "X". Хохбауэр поднял в приветствии руку.

- Замечательно, что ты наконец пришел! - крикнул ему Крамер. - Подвиньтесь, друзья!

Появление Хохбауэра заинтересовало некоторых фенрихов из его группы: до настоящего времени он избегал посещения таких сборищ. Но сейчас, придвигая стул, он заявил:

- Должен же я вас когда-то научить, как вести себя в обществе.

Меслер подумал с простодушной миной: "Надо полагать, ты сам-то в этом понимаешь не больше, чем мы. Просто, как мне кажется, больше воображаешь".

- Одно я должен вам сказать, друзья, - заявил капитан Федерс, тасуя карты для следующей игры в скат, - если здесь кто еще раз попробует с меня "стащить штаны", тому придется со мной поближе познакомиться.

В ответ раздался хохот, звучавший почти дружески, однако при этом слышались лишь глухие, сдавленные, прерывистые звуки, среди которых не слышно было открытого товарищеского смеха. Громко никто не засмеялся.

"Стащить штаны" было специальное выражение при игре в скат. Играть собирались Федерс, Крафт и майор медицинской службы Крюгер. Все трое были одеты в белые медицинские халаты, натянутые поверх мундиров. Они сидели в вилле Розенхюгель. Каждый из них имел партнера.

- Должно же наконец случиться, - сказал Крафт Федерсу, - что кто-либо подтасует себе "смерть".

Майор Крюгер предостерегающе взглянул на Крафта, поскольку тот только что совершил нарушение правил. Это выражение тоже относилось к числу жаргонных, принятых у игроков в скат. Но в этом кругу некоторые понятия были строго под запретом. К ним относились: вино, женщины и смерть.

Три партнера трех игравших офицеров висели у них за спиной. Это были инвалиды без рук и без ног. Они свешивали головы через плечи игравших, с тем чтобы можно было рассмотреть карты.

Человек, торчавший за обер-лейтенантом Крафтом, значился в больнице под номером 73. У него было худое морщинистое лицо с грубыми чертами - лицо рабочего, который в мирное время много перенес в жизни, работал на стройках, лесоразработках, за рулем грузовика. Крафт знал лишь, что его зовут Вилли.

- А теперь, - промолвил Вилли, - мы покажем остальным, где раки зимуют. Сейчас мы пойдем по всем. Как вы считаете, господин обер-лейтенант?

- Мы можем рискнуть, - ответил Крафт и кивнул своему партнеру. - При том преимуществе, которое мы имеем.

- Нам нужно играть совместно, - заметил Вилли, человек под номером 73. - Мы закончим отличным образом. Вы не находите?

- А как же иначе, - ответил Крафт. - Вдвоем мы их согнем в бараний рог. И если здесь будет организован турнир, то мы на нем обязательно победим.

Крафт схватил карты, которые ему бросил Федерс. Он медленно разложил их по порядку и взглянул на своего партнера, примостившегося сзади. Он имел многообещающую червонную масть и к тому же две карты бубен. Крафт скользнул правым указательным пальцем по этой выигрышной масти. Вилли кивнул и утверждающе кашлянул.

Крафт оглянулся и заметил с удовлетворением, что доктор не смотрит в его сторону. Таким образом, он поступает правильно. Капитан Федерс взглянул на него с признательностью.

Эта партия в скат была составлена по предложению Федерса. Майор медицинской службы согласился принять в ней участие лишь после долгих уговоров. Этой попытке предшествовала целая серия партий в шахматы. Дальнейшим развитием этих сражений было выделение так называемой комнаты для игр. При этом в играх принимало участие в качестве наблюдателей столько инвалидов, сколько было партнеров.

Подготовка к играм была чрезвычайно сложной. Майор Крюгер проверял у каждого из своих пациентов, принимавших в них участие, психическое, духовное и физическое состояние. Радость тех, кто попадал поле такого отбора к участию в игре, была неподдельной. Но она не должна была стать чрезмерной, так как это могло повредить их здоровью. Крюгер заботился о том, чтобы о результатах отбора остальные калеки не знали и в связи с этим у них не возникал нездоровый ажиотаж. Сама игра также не должна была носить азартный характер. Об этом должны были заботиться основные партнеры, которыми обычно являлись обслуживающий персонал, почти всегда сам Крюгер и часто капитан Федерс. Крафт был здесь в первый раз.

- Нет ли у вас сигареты? - спросил Вилли у Крафта.

Обер-лейтенант Крафт взглянул на доктора. Тот едва заметно кивнул. Крафт закурил, сделал несколько глубоких затяжек и вложил сигарету в рот Вилли.

Вилли курил и тяжело дышал. Он не отрывал взора от карт, которые Крафт держал перед ним в правой руке.

- Теперь мы открываем. Не правда ли, господин обер-лейтенант?

Обер-лейтенант Крафт начал объявлять карты. Собственно говоря, это была задача Вилли, но он в этот момент курил. С его согласия Крафт начал делать это вместо него. Двое других калек отвечали ему. Они делали это медленно, часто предварительно проконсультировавшись шепотом со своими партнерами.

Но право решать имели только они. Это была их игра. Три офицера как бы давали им на время свои руки - и не больше. Изредка калеки пользовались их советами.

Крафт медлил. Он не хотел продолжать игру, не посоветовавшись со своим партнером. Он повернулся к Вилли и вынул у него изо рта сигарету.

- Как вы думаете, - спросил он, - стоит нам подниматься еще выше?

- Будем подниматься насколько возможно! - воскликнул номер 73.

Играющих освещал яркий свет. Он падал на карты, находившиеся в руках офицеров, заливал лица калек, которые не отрываясь следили за этими картами.

У калек были разные лица: у одного грубое и язвительное, у другого тупое и плоское, у третьего искаженное, изуродованное шрамом от лба до левой части подбородка. Сейчас они думали только об игре, и ни о чем больше.

Глаза Крюгера сияли радостью. Было видно, что он счастлив.

- Вы прекрасный партнер, обер-лейтенант Крафт, - сказал майор медицинской службы.

- Так точно, - подтвердил не задумываясь Вилли, - и поэтому мы с ним рискнем еще на одну партию.

- Прекрасно! - воскликнул Крафт. Он вставил остаток сигареты, из которой вновь несколько раз затянулся, в рот человеку под номером 73 и продолжал играть по его указаниям сначала бубнами, затем целым набором червонной масти. Он с треском выбрасывал на стол одну карту за другой.

- Кулаками! - крикнул Вилли Крафту сквозь зубы, поскольку во рту у него торчала сигарета. - Бейте кулаками! Только так утверждается победа.

И Крафт вновь дал на время свои руки Вилли, у которого не было ни рук, ни ног. В этот момент они как бы слились воедино. Они не знали, как это произошло. Они не думали об этом. Но это было так.

- Ну, мой дорогой друг, - сказал Крафт Вилли после того, как игра была закончена и они выиграли, - начнем снова?

- Товарищество - прекрасная вещь, - заявил фенрих Хохбауэр в заднем зале кабачка "Пегий пес". - Я целиком и полностью за него. Но оно должно быть обоюдным. А я не замечаю этого.

Хохбауэр протиснулся между Крамером и Амфортасом на скамейку. Он был в отличном настроении, готов был пойти со всеми коллегами на компромисс и, заняв свое место, принялся внимательно рассматривать присутствующих. В комнате находились около 30 фенрихов. Такое большое количество прибыло сюда, очевидно, потому, что командиру отделения удалось установить тесный контакт с хозяином кабачка. Очевидно, поэтому перед каждым фенрихом стоял полный стакан, а под стулом, на котором сидел Крамер, находился бидон с пятьюдесятью литрами вина. Он мог получить его целую бочку, поскольку выменял хозяину кабачка два фотоаппарата. Во всяком случае, щедрость Крамера была необычной и говорила о том, что его отделение вряд ли могло иметь лучшего командира.

- Пей, Хохбауэр! - говорил покровительственно Крамер. - У нас еще есть. - И Крамер посмотрел торжествующе на соседние столы, где сидели фенрихи из других групп. Хозяин поставил перед ними по одному-единственному стакану вина: на большее у них, очевидно, не хватило средств. Это только потому, дал понять Крамер, что у них нет такого командира, как он. - За ваше здоровье, друзья! - произнес он величественно, и его коллеги ответили ему дружным "Прозит". Крамер был уверен, что его два фотоаппарата сыграли отличную роль. В дальнейшем, думал он, его фенрихи будут всегда стоять за него горой.

Хохбауэр заметил также в числе посетителей кабачка дам. Эти сомнительного пошиба девушки были, вероятно, кухарочками, и сидели они в конце стола, рядом с Меслером, Редницем и, конечно, Эгоном Вебером, который сегодня был без дамы. Он внимательно рассматривал толстую деревенскую красотку, которая сидела за соседним столом.

Хохбауэр поднял стакан и залпом осушил его. Он содрогнулся от одного взгляда на эту примитивную девушку. "Одно мясо, - думал он с отвращением. - Ни интеллекта, ни грации, ни женственной красоты, как в высших офицерских сферах".

- Послушай, Хохбауэр, - поинтересовался, подмигнув, умышленно громким голосом Меслер. - Почему ты не приведешь с собою какую-нибудь симпатичную девицу? Что, ты не можешь или не хочешь?

- У него, конечно, есть какая-нибудь красотка, - деловито сказала одна из девиц, сидящих в заднем ряду. - С его фигурой и внешними данными...

- А внешние данные еще ни о чем не говорят, - вызывающе промолвил Меслер. - Для того чтобы нравиться девицам, нужно кое-что другое. Потому некоторые и не хотят, что не могут.

Хохбауэр хотел с возмущением вскочить, но Крамер успокаивающе положил руку на его плечо. Он не хотел ссоры. Вечер проходил под его руководством, и он заботился не только о выпивке, но и настроении и поведении своих подчиненных коллег. Это был его вечер, и он должен проходить в полной гармонии.

Поэтому Крамер демонстративно поставил на стол бидон с вином и крикнул:

- Разговор - серебро, а выпивка - золото! В конце концов, у нас каждый развлекается по своему усмотрению.

- Ты прав, - промолвил Меслер, на которого вид полного жбана подействовал примиряюще. - Этот сосуд в самом деле обещает развлечение, которое меня вполне устраивает. Давай пускай его по кругу! Надо заметить, что, когда я пью, я молчу, а если я смотрю в стакан с вином, то не вижу Хохбауэра. Для меня этого вполне достаточно, чтобы быть в хорошем настроении.

Жбан пошел по столу, а затем вновь в подвал за новой порцией вина.

Фенрихи из параллельного отделения, сидевшие за соседним столом, позеленели от зависти. Крамер торжествовал. Он наслаждался своим триумфом, был в восторге от все возрастающего веселья его коллег. "Гармония, - думал он, - это и есть гармония".

Затем Крамер обратился к Хохбауэру. Он по-товарищески пытался его успокоить, проникновенно говоря, что всерьез принимать легкие подтрунивания и дружеские насмешки отдельных шутников не стоит. Над ними тоже следует смеяться, отвечая на шутку шуткой. Они будут рады этому, как дети, и прекратят свои выпады.

- Но иногда детские выходки Меслера и его друзей действуют мне на нервы, - сказал с озлоблением Хохбауэр.

Крамер продолжал его уговаривать. Он пытался использовать все свое красноречие, чтобы успокоить рассерженного фенриха. Крамер все свое внимание уделял Хохбауэру и совершенно упустил из виду то, что происходило на противоположном конце стола, где сидел Эгон Вебер.

Вебер в этот день был еще молчаливее, чем обычно. Он даже пренебрег своим обычным послеобеденным сном. После прочтения особого распоряжения N_131 его охватила черная тупая злоба.

За свою солдатскую службу Эгон Вебер многократно вынужден был переносить оскорбления и обиды. Началось это с его рекрутской жизни, когда унтер-офицер заставил его семь раз подряд чистить отхожее место. Затем позже фельдфебель приказал ему переобуться и сменить носки в самом людном месте. Этому строгому начальнику, видите ли, показалось, может быть и не без оснований, что его ноги недостаточно чисты. Вспоминалась ему также одна француженка в городке Дре. Она пыталась вылить ему на голову содержимое ночного горшка. Однако над всеми этими неприятностями можно было в глубине души только посмеяться.

Другое дело теперь, когда его имя выставили на посмешище всей школы. Его имя, которым он втайне гордился, хотя внешне и не показывал этого, всегда произносили с лестными эпитетами: остроумный Эгон, голосистый Эгон, здоровяк Эгон, грохочущий Эгон, и все эти прилагательные говорили о его высоких человеческих качествах. И вдруг совершенно неожиданно имя Эгон признано в высшей мере предосудительным и нежелательным, похожим на взятое из юмористического журнала.

- Я сегодня напьюсь, - глухо промолвил он.

Печальная история с его именем была не единственная неприятность, которая удручала Эгона Вебера. Имелось еще нечто, будоражившее его кровь. Это "нечто" носило длинную прическу и сидело за соседним столом в обществе фенрихов из другого учебного отделения. Эти фенрихи, по мнению Вебера, относились к банде лодырей, руководимой офицером-воспитателем, известным под кличкой Миннезингер.

- У меня возникает большое желание разогнать этих тупиц, - подстрекал он свое окружение.

А тем временем девица лениво выпрямилась и как бы случайно скользнула взором по Эгону Веберу. Это показалось ему вызовом. Он знал эту красотку вдоль и поперек еще с той ночи в складе спортинвентаря. Однако он, очевидно, не соответствовал ее душевным запросам, так как ей, по всей вероятности, хотелось не только отвечать грубым вожделениям фенриха, но и почувствовать себя дамой.

Эгон Вебер наклонился и промолвил заплетающимся языком:

- Иди сюда, Эрна! Садись с нами.

Эрна заносчиво ответила:

- Ты же видишь, что я здесь в обществе.

- Мое лучше! - убеждал Вебер.

Фенрихи, окружавшие Эрну, заволновались. Один из них, который, судя по всему, вряд ли уступал по силе Веберу, промолвил:

- Не вмешивайся в наши дела, малыш. Девушку привели сюда мы - и на этом кончим.

- Но это моя девушка, - промолвил Эгон, стараясь пока сохранить мир. - Я имел на нее право несколькими днями раньше. Не так ли, Эрна?

- Ты не кавалер, - бросила отчужденно девица. - Прошу не приставать ко мне.

- Ты слышал, - прогремел здоровяк фенрих из другого учебного отделения, - дама требует, чтобы ты перестал к ней приставать.

- Иди сюда, Эрна, - повторил Эгон Вебер. - Не будешь же ты весь вечер и, вероятно, остаток ночи проводить с этим грязным горшком.

- Фи, Эгон! - воскликнула девица.

- Как его зовут? - спросил здоровяк обрадованно. - Если я не ошибся - Эгон. Вы слышали, друзья? Его зовут Эгон. А в соответствии с сегодняшним особым распоряжением это имя взято из юмористического журнала. - И он оглушительно захохотал.

Вебер вскочил, бледный и дрожащий от ярости. Он подошел к здоровяку и, не говоря ни слова, дал ему кулаком в подбородок. Тот с остекленевшими глазами в мгновение ока свалился как мешок на пол. На его лице застыло изумление.

Меслер в боевом задоре вскочил и закричал:

- Прошу дам отойти назад! Освободить ринг! А теперь начинаем! - При этом он схватил стул, попавшийся ему под руку, покачнулся, но, удержавшись на ногах, поднял его и со всей силой бросил в середину "вражеского" учебного отделения.

И началось побоище.

Руки Вебера, как своеобразные дубины, опускались на головы фенрихов, до которых он мог дотянуться. Меслер бегал между сражающимися и предпринимал все усилия к тому, чтобы схватка распространилась до всеобъемлющих масштабов - до задних рядов.

Практичный Редниц отбивал ножки у стульев и передавал их фенрихам своего отделения.

Крамер, возмущенный до глубины души, бросился к клубку дерущихся, пытаясь их разнять. Хохбауэр неукоснительно последовал за ним в самую гущу. Во-первых, он слышал, как в отношении его было брошено однажды электризующее слово "трусить"; во-вторых, требование Крамера помочь навести порядок относилось в прямом смысле к нему; в-третьих, он являлся принципиальным сторонником порядка. Таким образом, Крамер и Хохбауэр двинулись на дерущихся впереди, за ними, сохраняя верность, как во времена нибелунгов, наступали Амфортас и Андреас.

- Прекратить! Будьте благоразумны! Стойте! - рычал Крамер. Внезапно он умолк. Одна из ножек стульев, демонтированных Редницем, попала в руки противника. И как раз эта ножка со свистом опустилась на голову командира учебного отделения. Он свалился под стол, опрокинув на себя жбан с вином. К счастью, его там осталось уже немного, но эти остатки вылились Крамеру на голову и залили ему мундир.

Фенрих Хохбауэр, пытавшийся разнять двух сцепившихся, как петухи, вояк, получил сильный удар в спину, который отбросил его прямо в центр "вражеского" отделения.

Здесь ему не оставалось ничего иного, как с ожесточением бить всех вокруг себя. Ему казалось, что он должен был бороться за свою жизнь.

Шум раздавался ужасный, разжигающий страсти, подогретые вином: звенели стаканы, трещали ножки стульев, раскалывались столы, визжали девицы, здесь и там вскрикивали, хрипя и стеная, мужчины.

Хозяин громко, стараясь перекричать весь этот гомон, взывал вначале к благоразумию, затем - к чести собравшихся и, наконец, начал звать полицию.

Схватка продолжалась пять минут.

Кабачок за это время был полностью разгромлен, но "вражескую" группу все же из него изгнали. Тяжело дыша, окровавленные, с горящими глазами, победители остались на месте.

- Господа, - счастливо простонал Меслер, - вот это, я понимаю, отдых!

<b>ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА N VII</b>

<b>БИОГРАФИЯ ЭЛЬФРИДЫ РАДЕМАХЕР, ИЛИ ТРЕБОВАНИЯ И ПОВОД</b>

"Мое имя - Эльфрида Радемахер. Я родилась 21 сентября 1919 года в Нойштатте-на-Инне. Отца звали Эрнст, он был смотрителем на вагоностроительном заводе. Мать - Маргот, урожденная Гутимур. Я имею четыре сестры, которые значительно старше меня. Детство я провела в своем родном городе. Там же пошла в школу".

Крыша нависает надо мною. Она наклонная, шероховатая и холодная.

Я лежу внизу на матрасе и когда поднимаю руку, то касаюсь этой проржавленной крыши. Я пытаюсь подняться и упираюсь в нее изо всех сил. Мои руки белеют от напряжения. Но крыша не поддается. Я лежу целыми часами и смотрю вверх. Кроме дождя, барабанящего наверху, не слышно ни звука. Скоро прекращается и дождь. Кажется, что на свете, кроме меня и этой крыши, нет никого, даже матери. И начинает чудиться, что крыша опускается на меня или я поднимаюсь ей навстречу. Кажется, я лежу молчаливо, неподвижно, беспомощно под громадным прессом, который медленно приходит в движение.

В страхе я кричу, но звуки замирают у меня в горле. Мне запрещено шуметь.

Собака, с которой я играю, вся заросла шерстью. Она свисает у нее до полу. Шерсть можно завязывать у собаки за ушами или заплетать на спине в косички. В будние дни я вплетаю в шею собаке голубой бантик, в воскресенье - зеленый, а в праздничные и особо торжественные дни - красный. Исключение составляют дни рождения, мой и родителей, когда я украшаю мою собаку желтым бантом. Однако мне приходится долго ожидать смены бантов на этот цвет, слишком долго.

Внизу, в нашем маленьком домике, много народа. Это все товарищи отца по работе. Они празднуют его день рождения. Там громко разговаривают, и голоса гостей доносятся ко мне наверх. Если один из них смеется, его поддерживают все и тоже начинают смеяться. Но почему им весело, над чем они смеются, мне неизвестно. О чем они толкуют, я тоже не могу понять. Я встаю со своей кровати и иду босиком тихо, тихо к двери, открываю ее и смотрю вниз в узкую щель. Я вижу своего отца, который стоит у открытой двери в подвал. В руках у него бутылка пива, лицо белое как мел. Он тяжело дышит и вдруг, как подстреленный, падает мертвым на пол.

У меня лихорадка, сильный озноб, и на меня глядит месяц. Он входит в мою комнату, садится на кровать. Я протягиваю к нему руки, но он не дает себя схватить. Тогда я пытаюсь оттолкнуть его, но он не уходит. Что мне с ним делать?

Моя подруга Марина, к которой я иной раз захожу, смотрится в большое зеркало, висящее в спальне ее матери. Я стою вплотную рядом с Мариной и рассматриваю ее. Лицо моей подруги задумчивое и несколько озабоченное. Она начинает внимательно рассматривать себя в зеркале, расстегивает платье, стягивает его и сбрасывает на пол. Она снимает через голову рубашку, бросает ее и говорит мне: "А ты что медлишь? Раздевайся". Я делаю то же, что и она, и мы долго рассматриваем друг друга.

У девушки, которая преподает у нас в школе священное писание, родной язык и историю, необыкновенно красивые руки с длинными, словно точеными, пальцами, розовыми ногтями, которые матово поблескивают, как слоновая кость. Эти руки, вооруженные мелом, рисуют на доске замысловатые фигуры, ложатся на учебник, пишут слова, значение которых для меня иногда непонятно, и я их не слышу. Эти руки держат мои руки, и я успокаиваюсь. Я прислоняюсь щекой к этой чудесной руке, чувствую нежную, как бархат, кожу, вдыхаю аромат лаванды. "Эльфрида!" - говорит она, и я произношу: "Мне хочется стать такой, как вы". Она берет мою голову в обе руки, долго грустно смотрит на меня и говорит: "Лучше не надо".

В нашем маленьком доме теперь поселился мужчина, который занял место моего отца, и мать делает все, что ему вздумается. Мои сестры уехали от нас, и мы теперь живем втроем. Его глаза всюду следят за мною. Они останавливаются на моих руках, когда я ем, они читают вместе со мною школьные книги, наблюдают, как я вывожу прямые буквы в письменных работах, заданных на дом, они преследуют меня, когда я причесываюсь, застегиваю ботинки, мою посуду, и мать говорит мне тогда: "Иди сейчас же в свою комнату!"

В томительные дни, когда я наконец остаюсь одна, я закрываю дверь на все запоры, останавливаюсь перед зеркалом и рассматриваю себя. Чтобы лучше видеть, я наклоняюсь вперед, и тогда я могу рассмотреть свои глаза. Я смотрю как зачарованная в их глубину и вижу в них пустоту и усталость. Кожа на лице у меня грубая, с большими порами, серая, и мне становится противно смотреть на себя. Я ложусь, вслушиваюсь в саму себя и чувствую тянущую боль, которая просачивается откуда-то издали. У меня ленивая кровь, думаю я, и сама я - грязная дурнушка. Я боюсь этих дней.

Мужчина, который с матерью живет как мой отец, проходя мимо, всегда шлепает меня по заду, а если я мою полы, то обязательно пройдет мимо. Больше он ничего не делает. Бьет он, не причиняя боли, слегка, как бы любезничая и позволяя себе шутку. Я всегда жду его появления, когда ползаю по полу или стою нагнувшись. Я знаю, что он должен прийти, и вздрагиваю всегда, когда чувствую его руку. Иногда кажется, что мне хочется чувствовать на себе эту руку, возникает желание ощущать ее. Я не двигаюсь и тихо стою, закрыв глаза, думая при этом: когда же он предпримет что-либо большее? Но он всегда проходит мимо.

Руки юноши, стоявшего на коленях рядом со мною у клумбы, были сильными. Они разрыли землю и заботливо уложили ее вокруг растений. Мне пришла в голову мысль: если бы он захотел, то смог бы в равной мере сломать цветы, порвать их в клочья и разбросать. И когда в последующем я чувствовала руки на своем теле, сначала на плечах, затем на спине, скользящие, ощупывающие, лезущие под одежду, я отталкивала их, чтобы не ощущать прикосновения их, разрывающих землю, ощупывающих цветы, еду и людей, и я думаю при этом о своем грязном теле. Мне становится обычно противно, и я плачу.

"С 1933 по 1936 год я проходила профессиональное обучение на фирме Халлигера, где я работала в бюро. Затем один год в деревне отбывала трудовую повинность, после чего до 1940 года работала в различных учреждениях машинисткой. В 1940 году по мобилизации прибыла в Вильдлинген-на-Майне".

"Девочка, - спросил меня однажды старый Халлигер, - сколько тебе лет?" "Почти пятнадцать", - ответила я. "Невероятно, - промолвил старик, - ты выглядишь значительно старше. И я знаю почему. Ты мало смеешься. Не правда ли? Не отвечаешь? Ну, засмейся". "Я не смеюсь по команде", - заявила я. "По-моему, ты вообще не умеешь смеяться, - продолжал старый Халлигер. - И не только надо мною, поскольку я выгляжу как садовый гном". Здесь я действительно захохотала, так как старик и вправду выглядел как гном, да еще так говорил о себе.

"Девочка, - продолжал Халлигер, - если бы ты знала, как чертовски смешон этот мир, ты бы непрерывно хохотала".

Бюро занимает большое помещение, и я там почти всегда одна. Запах зерна окутывает меня, и я охотно вдыхаю его, так как он сильнее всех запахов, исходящих от людей.

Иногда против моего письменного стола усаживается старый Халлигер. Он сидит молча, лишь иногда подмигнет мне правым глазом, и мне становится смешно, так комично он выглядит. При этом он говорит: "Смешная эта жизнь, не правда ли?" И мне это кажется теперь тоже. В особенности если он здесь, со мной.

Но если заведующий складом Кройке, следящий за качеством посевного зерна, на работе, шуток не получается. Кройке смотрит на меня, как тот мужчина, который стал вместо моего отца. И когда он появлялся передо мною с различными бумагами в руках, буквально пожирая меня глазами, старик Халлигер медленно вставал со своего места, расстегивал ремень и крепко хлестал Кройке по пояснице, приговаривая: "Мальчик, не таращи глаза на то, что тебе не принадлежит!" И когда заведующий, красный как рак, уходил прочь, Халлигер обращался ко мне: "Для тебя это только отсрочка. Рано или поздно каждый поддается слабости. И иногда как раз в этот момент не находится вблизи никого, кто бы дал своевременно пинка похотливому козлу".

Двое мужчин появились однажды в бюро. Они были одеты в темно-серые дождевики, хотя на улице была хорошая, ясная погода. "Халлигер, - сказал один из этих мужчин, - хватит! Мы долго терпели твою трепотню, а ты продолжал все шире разевать свою пасть. Теперь мы положим этому конец, и причем навсегда. Пошли!" Старый Халлигер встал, взял шляпу, достал портфель, который уже три месяца лежал в его письменном столе, и медленно двинулся к выходу. Но прежде чем выйти, он обернулся ко мне и промолвил: "Смешной мир, не правда ли?" После чего удалился в сопровождении двух незнакомцев. Больше я его не видела.

Начальницу, которая опекала меня во время работы в сельском хозяйстве, звали Шарлоттой. Шарлотта Керр. Она была высокой, широкоплечей и шагала как мужчина. Но она не была злой. Ко мне она была всегда добра. "Эльфрида, - спросила она меня однажды, - у тебя есть друг?" "Нет", - ответила я. "Тогда я тебе подберу, - сказала она, - поскольку это необходимо для здоровья. Но для этого нужно настроиться соответствующим образом, в противном случае нет смысла иметь его. Ты вскоре заметишь это сама". "Я здорова, - ответила я, - чувствую себя превосходно и не нуждаюсь в друге. Кроме того, я так устаю на работе, что меня преследует одно желание - спать". "Тем и хороша трудовая повинность", - заметила Шарлотта Керр.

Мне не хотелось возвращаться в наш маленький дом, где вместо моего отца был принят какой-то мужчина. Не было у меня желания также ехать к моим старшим сестрам, которые к этому времени уже все были замужем. Они стали мне почти чужими, как и моя мать, поскольку она как-то сказала своему мужу, показав на меня взглядом: "Если она тебе так нравится - ради тебя я все перенесу. Я люблю тебя, ты это знаешь". Поэтому я ушла. Мне хотелось остаться одной. Но всегда ли я была одна?

Мой новый начальник вел себя совершенно иначе, чем все предыдущие мужчины. Я видела его всегда перед собою сидящим за письменным столом, видела его широкий, стиснутый по бокам затылок, всегда тщательно подстриженный, его густую шатеновую шевелюру, переходящую в гладкую кожу. Он был прямолинеен, корректен, широкоплеч, слегка сутуловат; у его письменного стола стояло громадное кресло, в котором человек как бы исчезал. Я его видела таким. Он и сейчас передо мною, вплотную передо мною, и его руки обнимают меня. Я слишком устала, чтобы обороняться. И я думаю: в конце концов, это должно когда-то произойти, и если не он, так кто-то другой. После я думала: почему это был именно он?

Куча щебня и мусора, лежавшая передо мною, была когда-то маленьким домиком, в котором я жила. Здесь я произнесла первые слова, здесь сделала первые шаги, здесь смеялись люди, умер мой отец, здесь я мечтала и плакала, здесь мы с Мариной рассматривали наши развивающиеся тела, здесь я почувствовала грязь, которой полон наш мир. Сейчас на этом месте находилась груда битого кирпича, обломков балок, торчащих вверх, к небу, разрытые клумбы с увядшими цветами и умирающие деревья. Здесь, где-то там внизу, лежит моя мать, должна лежать моя мать. И я повернулась и пошла без слез. Плакать я не могла.

"Влечение полов, - сказал человек в очках, сидевший напротив меня, глубоко погрузившись в свое кресло, - функционирует только единожды и должно найти свое удовлетворение. Это примерно то же самое, как и у других органов: руки хотят хватать, глаза - смотреть, уши - слышать. Это - закон природы, и он совершенно естествен и последователен. Все остальное противоестественно. Вы согласны с этим?" "Нет", - ответила я.

"Я могу предложить вам неплохое место", - промолвил человек в очках и, улыбаясь при этом, внимательно посмотрел на меня. Мне ничего не оставалось, как сказать: "Ваши аргументы весьма убедительны".

Мужчина, стоящий перед другим мужчиной, - мой шеф. Перед ним, согнувшись в поклоне, с выраженной на лице готовностью выполнить любое приказание, стоит человек. Глаза, устремленные на моего начальника, напоминают мне глаза нашей собаки, с которой я в детстве играла, заплетала ей косы, подвязывала бантики. "Так точно", - произносит он. "Само собою разумеется", - говорит он. "Вы можете на меня положиться", - утверждает он, и, кланяясь, пятится к двери. Шеф удовлетворенно смеется, я тоже улыбаюсь, не стараясь скрыть свое презрение. О мужчины, думаю я, рабы, подлые твари! Никогда я не почувствую перед вами слабость.

Первый взял меня быстрой хваткой. Его желание было велико, а времени у него не хватало, и я уступила ему, как неизбежной болезни, полученной в пути. Второй был мужчина, которого я знала еще со школьных дней. В ту пору я его просто не замечала. Мы сошлись с ним всего на три ночи. Потом он уехал на фронт и там погиб. Третий добивался меня с нежностью и терпением. Он был опытным человеком и когда заявил мне наконец, что женат, то сразу упал в моих глазах. Четвертый набросился на меня во время воздушного налета, когда я была почти беззащитна и вдобавок сильно пьяна. В ту же ночь при повторном налете его завалило в рухнувшем подвале, откуда я в последний момент сумела выскочить. Пятым был жених моей подруги Марины. Она, по ее словам, уступила его мне, и я не могла устоять, так как он был хорош, как бог, но испорчен, как свинья. С шестым мы были помолвлены, до тех пор пока его у меня не отбила Марина, и он сделал это как само собою разумеющееся. Так было: масса мужчин вокруг и абсолютная пустота в душе, которую никто не мог заполнить. Действительно ли никто?

Но однажды все изменилось! Он меня не видит. Я не знаю, что он видит вообще, куда он смотрит. Почему он меня не замечает? Он не смотрит на меня, но я чувствую его руки, и голос находящегося рядом со мною человека говорит: "Я слаб и устал. Если бы было возможно, я бы навеки уснул. Не жди от меня ничего, не надейся на меня, но оставайся со мною, пока это возможно". "Пока это возможно", - думаю я и после этого уже ни о чем не думаю. Этого человека зовут Карл Крафт.

22. Воскресенье тоже проходит

Время, которое, как известно, неукротимо идет своим путем, утром в воскресенье дошло наконец до холмов Вильдлингена-на-Майне. Оно привело также в движение командира административно-хозяйственной роты капитана Катера. Он покинул территорию военного училища с праздничным выражением лица, поскольку только что отлично позавтракал. Но главной причиной его торжественно-серьезного вида, который он умышленно подчеркивал, являлось его доброе намерение: он следовал в церковь.

Это было не потому, что капитан Катер являлся чрезмерно религиозным человеком. К сожалению, в церковь его вело стремление показать себя, установить и закрепить полезные контакты. Понятно, что даже в церкви он оставался солдатом.

Следуя по городу, он буквально сиял в лучах утреннего солнца. Он дружески отвечал на приветствия тех, кто приветствовал его первым. А таких было немало: Катер являлся в Вильдлингене-на-Майне видной фигурой.

Как командир административно-хозяйственной роты, он тесно соприкасался с гражданским населением городка. Он производил в большом объеме необходимые закупки, торговал, менял, перепродавал. Он давал советы, указания, справки, при желании мог выделить необходимый транспорт, бензин и даже людей. И самое главное, он осуществлял представительские функции. Начальник интендантской службы школы при нем был не чем иным, как мальчиком на побегушках. Он действовал исключительно по его указаниям, и с ним как с офицером никто не считался.

Капитан Катер пользовался доверием широкого круга лиц, и он пользовался им в лучшем смысле этого слова. Собиралось ли на Новый год общество отведать лучшие сорта вин - Катер был там. Освящали ли новый дом, хоронили ли какого-либо почтенного бюргера, праздновали ли годовщину какого-либо общества - ни одно из подобных мероприятий не обходилось без капитана Катера. И "Вильдлингер беобахтер", местная газетка, на следующий день писала: "...среди присутствовавших находился также представитель начальника нашей военной школы господина генерал-майора Модерзона - господин капитан Катер", или "...поздравления и пожелания счастья передал в самых теплых тонах господин капитан...", или "...среди многочисленных сопровождавших усопшего в последний путь находился капитан Катер, который произнес траурную речь и возложил венок".

Представительская работа входила в круг его служебных обязанностей. И, несмотря на кажущиеся неприятности и хлопотливость такого рода деятельности, при тщательном рассмотрении можно было увидеть, что она приносила немалые преимущества. Даже посещение церкви проводилось капитаном по расчету, поскольку в этом маленьком живописном городке, расположенном вдали от больших магистралей, господствовали еще трогательные архаические отношения, присущие религиозным людям. Даже влиятельные партийные деятели посещали здесь церковь.

Таким образом, Катер встретил на площади перед церковью и с готовностью приветствовал заместителя бургомистра, заведующего городской кассой, нескольких видных коммерсантов, чиновников городского магистрата и представителей различных благотворительных обществ. Дамам он всегда говорил "милостивая государыня", а что касается мужчин, предпочитал выражение "мой дорогой друг". Так он добился расположения у мужчин и прослыл галантным кавалером у дам.

После того как Катеру удалось установить несколько весьма полезных контактов и договориться по ряду вопросов с нужными людьми, он проследовал в церковь. Там он пробрался на одну из передних скамеек и сделал вид, что погрузился в молитву, что по заслугам было оценено общиной.

Подчеркнуто отрешенно опустил он взор, внимательно рассматривая свои ботинки. Он с удовлетворением констатировал, что они основательно вычищены, но должный глянец им не придан. При этом сейчас же подумал о своем ординарце, который стал лениться, но, к сожалению, знал о капитане слишком много, чтобы его можно было просто выставить на фронт. В то время, когда Катер был занят всеми этими вопросами, размышляя о них под пьянящие звуки органа, к нему подвинулась какая-то важная фигура, и он услышал приглушенный, доверительно звучащий голос:

- Слава творцу, господин капитан.

Катер оторвал взгляд от ботинок и осторожно посмотрел на соседа. Он узнал Ротунду, видного бюргера и крупного виноторговца, владельца кабачка "Пегий пес". Торжественно-постное выражение лица Катера сменилось сдержанно-дружелюбным, и он приветливо улыбнулся, промолвив в ответ:

- Слава господу, мой дорогой господин Ротунда.

Они незаметно обменялись под церковной скамьей сердечными рукопожатиями. Орган гремел, заглушая хор. Присутствующие открыли молитвенники.

Господин Ротунда был для капитана Катера нужным человеком. Не один раз капитан с избранными друзьями в тиши заднего кабинета "Пегого пса" обедал, и им всегда подавали вкуснейшую дорогую форель и отличное вино. У Ротунды был самый лучший винный подвал во всей округе. Его "вильдлингско-майнское" восхищало самых требовательных знатоков вина, а его марка "Вильдлингская арфа" была даже отмечена премией рейхсмаршала. Несколько бутылок этого благородного напитка Катеру не повредили бы, в особенности закладки 1933 года, или "сильванерского", а может быть, и "сухого отборного".

Капитан нагнулся к виноторговцу и доверительно спросил:

- Как дела, дорогой Ротунда? Как торговля?

- Плохо, - прошептал Ротунда. - Совсем никуда.

- Весьма печально, - прошептал в ответ Катер. Некоторое мгновение он прислушивался к пению хора, который в это время пытался достичь невероятного пианиссимо, что весьма затрудняло дальнейшую беседу. Катер переждал этот момент, набожно возведя взор к потолку церкви, и дождался, пока Ротунда вновь начал ему шептать.

- Вчера вечером ваши ребята разгромили все мое заведение, - промолвил он.

- Вероятно, из-за какой-нибудь бабы, не правда ли?

Ротунда подтвердил это предположение капитана, подумав про себя: "С этими фенрихами всегда одна и та же история. Перепьют - погром, недопьют - все равно погром. Если так пойдет дальше, то в конце концов доход от предприятия не в состоянии будет покрывать расходы на восстановление поломанного".

- Вы не смогли бы мне чем-либо помочь? - осторожно спросил Ротунда.

Капитан сделал вид, что он напряженно думает над этим вопросом. Он тоже считал, что с этими фенрихами настоящая беда и все одно и то же. Почти постоянно внизу, в городе, возникали крупные или мелкие стычки. Как правило, они замалчивались или улаживались внутренними усилиями, без придания этому огласки. После скандала протрезвевшие фенрихи охотно оплачивали нанесенный хозяину ущерб. Едва ли нашелся бы хоть один владелец злачного места, потребовавший официального расследования происшествия. Он имел бы после этого крупные неприятности. Но в союзе с капитаном Катером такой опасности можно было избежать.

- У вас сохранилось еще несколько бутылочек в вашем сокровенном уголке? - поинтересовался Катер.

- Для вас всегда, мой дорогой капитан, - заверил Ротунда.

Они могли теперь говорить друг с другом не стесняясь, так как вся община в полный голос пела какой-то псалом, а органист нажимал на все регистры.

- Обычно я на все это закрываю глаза, - заверил капитана хозяин заведения и виноторговец Ротунда. - Но на этот раз ваши вояки разошлись настолько, что это перешло всякие границы. В разгроме принимало участие целое учебное отделение.

Капитан Катер делал вид, что он во весь голос поет вместе со всеми. При этом он спросил, не показывая своего интереса:

- Вы, конечно, не знаете, о каком отделении идет речь?

- Знаю, - ответил Ротунда. - На этот раз я совершенно случайно узнал об этом. Это было отделение "X" из шестого потока.

Капитан Катер стоял некоторое время с открытым ртом, не говоря ни слова. Затем глаза его заблестели, а угреватое лицо засияло от удовольствия, и он тихо промолвил, наклоняясь к Ротунде:

- То, что вы мне сейчас сообщили, мой милый друг, небезынтересно. Я займусь этим делом из дружеских чувств и любви к вам. Сколько бутылок сможете вы, как вы сказали, выделить в настоящее время?

- Двадцать? - спросил осторожно Ротунда.

Капитан утвердительно кивнул. На первых порах с него было достаточно. Он не был мелочным. В конце концов ему нужно было этот свалившийся на него случай принять к разбирательству даже без всякого гонорара.

- Дальнейшие подробности позже, - прошептал он и полностью отдался пению.

После богослужения капитан имел более подробную беседу с господином Ротундой.

- Поскольку, - сказал Катер, - если хочешь кому-либо помочь, никогда нелишне иметь подробную информацию.

- Вы не можете себе представить, господин капитан, - заверил Ротунда, - как я вам благодарен. Я уверен, что это досадное происшествие попало действительно в надежные руки.

- В этом вы можете быть уверены, мой дорогой. Разбирательство подобных щекотливых случаев является одной из моих специальностей.

- Мой дорогой капитан Ратсхельм, - промолвил подчеркнуто любезно Катер, - мне искренне жаль нарушать ваш воскресный отдых, но что поделаешь!

- Прошу вас, дорогой господин Катер, - со сдержанной вежливостью ответил Ратсхельм, - без церемоний! В какой-то мере мы ведь всегда находимся на службе, не правда ли? Чем могу быть полезным?

Капитан Ратсхельм посмотрел с легким сожалением на книгу, которую перелистывал. Это был словарь, и Ратсхельм в своем исследовании как раз дошел до слова "империя". Это было понятие, которое в различных словосочетаниях занимало более двенадцати страниц: "имперский порядок", "имперская академия", "имперская прокуратура", "имперское гражданство", "имперская трудовая повинность", "имперские автострады" и так далее. Ратсхельм с сожалением отложил импонирующий ему имперский словарь в сторону.

- Я, право, не знаю, как начать, - продолжал Катер с деланным смущением. - Дело в том, что предмет, о котором я хочу вам доверительно сообщить, не касается непосредственно моей сферы деятельности. Но помимо службы имеется еще и долг товарищества, и его я не могу нарушить.

- Я ценю это в весьма высокой мере, - заметил Ратсхельм.

- Я был уверен в этом, - с благодарностью и признательностью продолжал Катер. - Разрешите мне быть полностью откровенным.

И капитан Катер рассказал о своем посещении церкви, которое представил как полуслужебную обязанность. Он подробно остановился на том, что его служба требует быть своего рода связующим звеном между органами военного училища и гражданскими учреждениями и лицами в городе. Он убедительно просил при этом Ратсхельма терпеливо выслушать его.

Катер таким образом добился того, что Ратсхельм начал проявлять признаки нетерпения. Он стал нервничать и беспокоиться. И когда Катер заметил это, он решил, что пора переходить к делу: разгром кабачка, разгон гостей, нанесенные в большом количестве членовредительства, угрозы гостеприимному хозяину, пение непристойных песен.

- И все это совершило учебное отделение "X".

- Немыслимо, - промолвил Ратсхельм с возмущением. - Вы, вероятно, ошиблись, господин Катер!

- Я никогда не ошибаюсь, - возразил Катер с убежденностью, - в том числе и на этот раз.

- Совершенно немыслимо, - повторил Ратсхельм. - Речь не может идти о всем отделении "X", не может она также идти и о его большинстве. Понятно, что и в нем имеются неустойчивые элементы. За них я не могу поручиться и положить руку в огонь. Я даже могу сказать: как раз в этом отделении имеется больше сомнительных военнослужащих, чем где-либо, что связано с достойными сожаления ошибками в комплектовании личным составом и недостатками воспитания.

- Вы имеете в виду обер-лейтенанта Крафта? - спросил с живостью Катер.

- Я не вправе делать какие-либо категорические утверждения, - промолвил твердо Ратсхельм, но тут же добавил: - Мне кажется, вы обнаружили зерно истины. Но как могло случиться, что целое учебное отделение приняло участие в этом скандале? Как раз в нем имеется несколько превосходных молодых людей - прекрасные будущие офицеры.

- Мне жаль, но это было так. Почти все отделение "X", по меньшей мере около тридцати человек, - подтвердил Катер безошибочно.

Ратсхельм смущенно покачал головой. Такое количество сразу не могло попасть под плохое влияние. Если это соответствует действительности, то под большое сомнение ставилась вся учебная и воспитательная работа самого капитана Ратсхельма, его деятельность как начальника потока.

- Итак, - промолвил с удовлетворением капитан Катер, - я оставляю вас наедине с вашими проблемами. Вы, надеюсь, будете меня держать в курсе событий. Я со своей стороны настоятельно советую разобрать это дело возможно скорее, так как в противном случае потерпевший может передать его полиции. И тогда скандала не избежать. А чем это грозит, вы знаете.

- Невероятно, - сказал капитан Ратсхельм и покачал головой, - совершенно невероятно!

Случалось, что он разговаривал сам с собою. Это было своеобразное выравнивание его, как он сам полагал, чрезмерной молчаливости в присутствии других. Когда капитан был один, он как бы освобождался от строгого воздействия самодисциплины. Тогда он пытался возместить себе вынужденное молчание, выговориться. Он делал доклады, речи, разносы. При этом он репетировал наиболее подходящие для этих выступлений жесты и телодвижения.

- Что-то здесь должно произойти! - говорил он сам себе. - Наконец-то мой инстинкт меня не подвел.

И, чтобы убедиться в этом, капитан Ратсхельм приказал вызвать к себе фенриха Хохбауэра.

Но при одном взгляде на Хохбауэра все его оптимистические надежды на благополучный исход события развеялись в прах. Греческая физиономия с классически арийским профилем была слегка искривлена, залеплена пластырем и покрыта синяками. Преданный взор фенриха говорил: "Я тоже".

- Итак, вы тоже, Хохбауэр, - с огорчением констатировал Ратсхельм.

- Господин капитан, - доложил фенрих, - я готов извлечь любые необходимые для вас выводы из своего поведения.

- Как все это произошло? - спросил озабоченно капитан.

И чем больше он рассматривал Хохбауэра, чем дольше тот стоял перед его испытующим взором, тем ему становилось яснее: имели место какие-то существенные, веские основания для этого происшествия. Если даже такой многообещающий, дисциплинированный фенрих счел необходимым включиться в побоище, стало быть, случилось что-то необычное, провоцирующее.

- Очевидно, можно предположить, что какие-то особые причины легли в основу всего этого. Не правда ли, Хохбауэр?

- Так точно, господин капитан! - ответил фенрих. Он с готовностью ухватился за спасательный канат, брошенный ему капитаном. - Я хотел разнять дерущихся и при этом попал в рукопашную, между двух огней.

- Ага, - промолвил капитан Ратсхельм, - так вот как обстояло дело. - И затем, не задумываясь больше, он продолжал убежденно и успокаивая самого себя: - Иначе, собственно, и не могло быть.

- Мои друзья вместе со мною и командиром отделения делали все, чтобы прекратить спровоцированный противной стороной спор. Но на нас набросились, и мы не имели иного выхода, как защищаться.

- Очень хорошо, Хохбауэр. Я вам верю. Вы с вашими товарищами должны были восстановить спокойствие и порядок, но, к сожалению, это вам не удалось, хотя вы прилагали к тому все усилия. Не правда ли?

- В меру наших сил мы пытались сделать все возможное, господин капитан.

- И как возник этот спор, мой дорогой Хохбауэр?

- Точно я не могу сказать, господин капитан. Я знаю только, что какой-то фенрих неизвестного мне учебного отделения оскорбил нашего коллегу Вебера, заявив, что у него имя - как будто взятое из юмористического журнала. Так это или не так, я не могу сказать. Точно знаю лишь, что это утверждение было сделано в общественном месте в присутствии гражданских лиц, среди которых находились персоны женского пола.

- Женщины сомнительного поведения, по всей вероятности? Я надеюсь, вы не имели с ними ничего общего?

- Я презираю эти создания, господин капитан.

- Ну хорошо, мой дорогой, - заметил Ратсхельм, полностью удовлетворенный сведениями, полученными от фенриха. - Мы расследуем это дело.

Хохбауэр ответил на ряд общих вопросов, как, например, о количестве и именах участвовавших в драке фенрихов. Он также сообщил время начала потасовки и попытался изложить детали ее возникновения и дальнейшего хода, с особым упором на их попытки только обороняться.

- Я благодарю вас, мой дорогой Хохбауэр, - сказал в заключение капитан.

- Я заверяю вас, господин капитан, что я глубоко сожалею о случившемся.

- Прекрасно, мой дорогой. Это, конечно, не ваша вина.

- Я очень признателен вам за доверие, господин капитан.

- Не стоит благодарности, дорогой Хохбауэр, - сказал Ратсхельм и протянул своему фенриху руку. - Надеюсь, вскоре мы вновь выберем часик для наших бесед.

- Это все успокаивает меня в какой-то мере, - промолвил капитан Ратсхельм, - но оснований быть беззаботным и довольным я не вижу.

Капитан пришел к этому выводу, измеряя шагами свою комнату. Он жестикулировал, как будто его слова жадно ловила многочисленная аудитория. Творческий мыслительный процесс первой степени, по его мнению, начинался.

"Первое, - наметил он, - не дать распространиться сведениям, что кабак разгромлен. Второе, уже смягчающее вину обстоятельство: так называемый разгром кабака произошел по побуждениям защиты чести; и третье... третье - необходимо признать проступок, заключающийся в совершении дебоша". Это была тяжкая проблема, и, чем дольше он размышлял о ней, тем ему становилось все яснее и яснее, что он не в состоянии нести всю ответственность. Он должен был найти кого-то, кто снял бы с него хотя бы часть ее, причем, по возможности, значительную часть.

С этой целью капитан направился к обер-лейтенанту Крафту.

Достигнув цели своего путешествия, капитан столкнулся с высшей степени неприятным для него обстоятельством. Ратсхельм установил, что обер-лейтенант не один. В комнате Крафта на койке сидело существо женского пола, и это существо рассматривало капитана и начальника потока с любопытством и наглостью.

Ратсхельм остановился у порога сначала молча, как бы ожидая объяснения от своего офицера-воспитателя. Но этого объяснения не последовало. Очевидно, что Крафт считал его излишним. Он произнес только:

- Пожалуйста, господин капитан.

- Пардон, - сказал Ратсхельм сдержанно, - но я не ожидал застать здесь даму. Это не совсем обычно.

- Могу я тебе представить господина капитана Ратсхельма? - промолвил, не смущаясь, Крафт, обращаясь к Эльфриде. - Позвольте, господин капитан, представить вам мою невесту фрейлейн Радемахер.

- Это, - поспешил изменить свое мнение Ратсхельм, - совершенно другое дело.

Капитан переключился тотчас же на манеры человека светского. Он подошел к Эльфриде и без промедления произнес:

- Мне составляет особое удовольствие познакомиться с вами.

Ратсхельм произнес это, несмотря на то что ему достаточно подробно было известно о прошлом Эльфриды Радемахер, месте ее работы. Но слова офицера ему было достаточно. Перед ним стояла невеста Крафта. Это, вероятно, решено. Тут уж ничего не скажешь.

- Мои сердечнейшие поздравления, господин обер-лейтенант.

- Спасибо, господин капитан.

Крафт не был в чрезмерном восторге от такого внезапного объявления Эльфриды своей невестой. Но это являлось, думал он, лучшим решением вопроса, по меньшей мере на время его пребывания здесь, в военной школе.

- Простите, фрейлейн, - произнес официально капитан Ратсхельм, - к сожалению, я должен увести вашего жениха. Нам нужно срочно обсудить одно служебное дело.

Эльфриду Радемахер ее новая, внезапно объявленная роль офицерской невесты, казалось, рассмешила, но не смутила. Она манерно поклонилась капитану Ратсхельму, как это обычно делали вильдлингенские офицерские жены, и ей удивительно легко удался этот салонный стиль поведения. Крафту она сказала с улыбкой и подчеркнуто жеманным тоном капризной маленькой девочки:

- Иди, мой милый, но не оставляй свою маленькую невесту слишком долго одну.

Крафту стоило усилий овладеть собой. Он понял, что ему предстоит пережить еще много неожиданностей со своей "маленькой невестой". Но сейчас у него не было времени представить себе все это подробнее.

Капитан Ратсхельм проследовал по коридору и вышел на площадь. Он оглянулся, чтобы убедиться, не мешает ли им кто-либо. Затем сразу взял быка за рога.

- Знаете ли вы, господин обер-лейтенант, что натворило вчера вечером ваше учебное отделение?

- Нет, - ответил Крафт откровенно.

- Ваши фенрихи вчера вечером передрались.

- Я так и подумал, - заявил обер-лейтенант без всякой задней мысли. - Я сегодня видел некоторых из моих фенрихов совершенно расцарапанными, с перевязками.

- И это все, - воскликнул с возмущением капитан, - что вы можете сказать?

- А что же мне еще сказать по этому поводу? - заметил Крафт с невинным выражением лица. - Чем они заняты в свободное время - это их личное дело. По мне, если им хочется, они могут разбить себе голову. Главное, чтобы это не мешало выполнению служебных задач. Зачем нам делать трагедию, если речь идет о простой шутке? Ну представьте себе: фенрихи затеяли игру в снежки, или, оступившись, свалились с лестницы в каком-либо подвальчике, или, читая уставы, наткнулись на спинку кроватей.

- Они разгромили целый кабак! - воскликнул капитан с раздражением. - И это в присутствии гражданских лиц, и даже женщин!

Крафт внимательно посмотрел на своего капитана и затем протяжно спросил:

- Откуда вам это известно? Что, последовало официальное заявление?

- Я получил пока частное, товарищеское сообщение обо всем этом.

- Забудьте о нем, господин капитан! - воскликнул Крафт.

- Оно пришло от господина капитана Катера!

- Тем более забудьте о нем как можно скорее, - повторил обер-лейтенант. - Зачем вам, собственно, понадобилось хватать раскаленное железо, которое вам даже не протягивают? И если фенрихи действительно совершили какую-то глупость, дайте им время, чтобы все сгладилось. Послушайтесь моего совета, господин капитан: подождите поступления официального рапорта по этому вопросу от полиции или из каких-то иных инстанций, и я держу пари, что вы будете понапрасну ждать его.

- Так не пойдет, господин Крафт! - воскликнул рассерженно капитан. - Это не выйдет ни при каких обстоятельствах, во всяком случае, пока я руковожу потоком!

А он-то думал, что этот обер-лейтенант Крафт тотчас же безоговорочно согласится разделить с ним ответственность, продолжить расследование, найти зачинщиков, реабилитировать невиновных! Вместо этого Крафт имеет наглость давать ему советы, как удобнее избежать ответственности, так сказать, уйти из-под огня, и кому даются эти советы - ему, капитану Ратсхельму, испытанному и многократно награжденному борцу за высокое качество подготовки офицеров!

- Господин Крафт, - строго промолвил Ратсхельм, - я официально приказываю вам доложить об этом досадном происшествии господину капитану Федерсу как преподавателю тактики в учебном отделении "X". Предупредите его, чтобы он был готов доложить подробно обо всем этом майору Фрею. Все это относится в равной мере и к вам. Когда состоится беседа с майором, зависит от ряда обстоятельств, но во всяком случае - не позже чем сегодня после обеда. Вы меня поняли, господин Крафт?

- Так точно, господин капитан, - промолвил медленно Крафт. - Если вы придаете всему этому такое значение, то ваша воля. Но я на вашем месте не делал бы этого.

- Но вы не на моем месте, - прервал его с нетерпением Ратсхельм.

- К счастью, - заметил Крафт.

- Ваши взгляды, - промолвил с упреком капитан, - во все большей мере кажутся мне непродуманными. Я это говорю вам откровенно, поскольку откровенность является моим принципом. Я нахожу ваши методы опасными.

- Для кого, господин капитан?

- У меня нет желания вступать с вами в дебаты, господин Крафт, особенно сейчас. Я направляюсь к господину майору, а вы выполняйте отданное вам приказание.

- Будет выполнено, - заверил обер-лейтенант.

- Ну, уважаемая дама, - сказал обер-лейтенант Крафт Эльфриде Радемахер, - могу я спросить, как ты себя чувствуешь?

- В высшей степени глупо, - ответила Эльфрида. - Я начинаю о тебе беспокоиться. Ты совершенно неразборчив в выборе средств.

- Ты ошибаешься, - возразил Крафт. - Все совсем наоборот. Я стараюсь поступать, предварительно обдумав все "за" и "против".

Крафт стоял перед Эльфридой, которая все еще сидела на его походной койке. После беседы с капитаном он сразу же вернулся к себе в комнату. Ему предстояло сделать массу дел, но то, которое он намеревался обсудить с Эльфридой, казалось ему самым важным.

- Во всяком случае, - промолвила она, - твою шутку можно счесть тщательно взвешенной.

- А это не было шуткой, - возразил Крафт.

- Ну хорошо, тогда это был спонтанный случай, разновидность шахматного хода. Ты решил избежать безвыходного положения, поэтому и выдал меня за свою невесту. Ведь это так?

Он улыбнулся, сел рядом с нею, положил руку ей на плечи и твердо сказал:

- А ты прекрасно подыграла, Эльфрида.

- Ну конечно, я должна была это сделать для тебя, - медленно сказала она. - Вначале эта роль меня даже смешила.

- Ну и хорошо, останемся в этом состоянии, - предложил Крафт. - Времена сейчас слишком серьезные, почему мы должны пренебрегать тем, что вызывает смех?

- Ты что, серьезно? - спросила она робко. Он с удовольствием посмотрел на нее и затем пояснил, заговорщицки подмигивая:

- Дела обстоят таким образом, ты должна об этом знать: повсюду, где бы я ни был, у меня невесты: две в Силезии, три в Польше, четыре в Рейнланде, семь во Франции и одна в России. Таков мой стиль работы.

- Это не твой стиль.

- Ну и прекрасно, - серьезно сказал он. - Может быть, ты и права. Во всяком случае, когда-то нужно начинать. Не правда ли?

- Карл, - тихо сказала она, - я этого от тебя не требую.

- Я это делаю еще и поэтому, моя девочка!

То, что он выдал ее за свою невесту, конечно, получилось спонтанно, внезапно, но не без предварительной внутренней подготовки.

- Ну хорошо, - сказала она просто и быстро поцеловала его в щеку. Она была смущена.

- Я только боюсь, - сказал он весело, - что у нас сегодня не будет слишком много времени, чтобы воспользоваться поводом - нашим обручением и должным образом его отметить, поскольку, если я не ошибаюсь, сегодня несколько наших быков собираются организовать рысистые испытания. И я, с твоего разрешения, должен буду подготовить им дорогу.

- Я тебе все разрешаю.

- Ты всегда должна оставаться такой, - сказал он, обнимая Эльфриду.

- Я всегда буду такой, какой ты бы хотел меня видеть, Карл.

Он, казалось, слегка оцепенел, затем немного отошел в сторону, посмотрел на девушку и сказал:

- Эльфрида! Ты должна мне обещать одно: ты никогда не предпримешь попыток свою жизнь подогнать под мою. Ты не должна прилагать ни малейших усилий к тому, чтобы думать, как я. Ты должна избегать поступать, как я. Ты должна оставаться такой, какая ты есть. Не быть моим эхом, дополнением или тенью. Обещаешь ты мне это?

- Об этом не беспокойся. Не задерживайся. У меня сейчас тоже масса дел. Я должна подумать, что мне, как невесте, предстоит перестроить в своих привычках.

- Займись этим, - сказал он и с облегчением засмеялся.

Выйдя из своей комнаты, он остановил первого встретившегося ему фенриха из своего отделения и приказал ему не позже чем через три минуты вызвать к нему Крамера, Вебера и Редница.

Три фенриха незамедлительно явились. Они вытянулись перед Крафтом и уставились на него настороженными глазами. Их терзали угрызения совести, мучил страх. Надежд на благоприятный исход не было почти никаких. Они были готовы ко всему. Но того, что произошло, никто из них не ожидал: обер-лейтенант громко расхохотался. Вид физиономий, залепленных пластырем, разукрашенных синяками различной расцветки, вызвал у Крафта на несколько секунд приступ неудержимого веселья. У фенрихов промелькнула на лицах робкая улыбка. Они обменялись удивленными взглядами. Битва хотя и закончилась победой, но пробуждение было грустным. Кто-то уже распространил слух о том, что решено все отделение отправить прямым путем "домой", то есть на фронт, со следующей формулировкой: "За коллективное нарушение основных правил пребывания в военном училище". Однако в глубине души у многих еще теплилась надежда. Если кто и может в этом деле помочь, так это Крафт. Они уже собирались послать к нему делегацию. Но согласится ли он? И теперь вдруг оказалось, что такая возможность не исключена.

- Вы выглядите как "пегие псы"! - весело воскликнул обер-лейтенант.

Фенрихам сразу стало ясно, что Крафту известно все. Он даже знал название кабачка, где они одержали пиррову победу.

И Крамер начал с готовностью:

- Если господин обер-лейтенант разрешит доложить...

- Меня не интересуют ваши развлечения в свободное время, и доклады об этом я слушать не желаю. Я намерен лишь рассказать вам вспомнившуюся мне сейчас маленькую историю.

Фенрихи молча удивлялись. Они сразу поняли, что их офицер-воспитатель не имеет ни малейшего желания стать их поверенным и соучастником совершившегося. Но он не намерен также и выступать в роли их судьи. Какую же цель он преследует, что же ему нужно?

- Во время похода во Францию, - рассказывал обер-лейтенант, - я конфисковал у французов отличный объект - винный погреб. Я был доволен своим поступком, по крайней мере в момент конфискации. Но вскоре, кажется на следующее утро, мне стало известно, что я не был правомочен совершать какие-либо реквизиции, и в особенности такие, какие были совершены мною. За мою инициативу я подлежал строгому наказанию. О моих действиях стало известно начальству, которому кто-то из моих доброжелателей уже донес. Ну что я вам должен сказать? Когда начальство пожелало осмотреть конфискованный мною погреб, оно не могло его найти. Такого винного погреба там вообще не бывало.

Теперь фенрихи поняли все и с благодарностью смотрели на своего обер-лейтенанта.

Фенрих Крамер спросил:

- Могу я попросить разрешения для себя и моих товарищей выйти на некоторое время в город? Нам необходимо там срочно решить несколько важных вопросов.

- Разрешаю, - ответил Крафт.

Фенрихи с радостными лицами четко повернулись кругом и поспешили удалиться. После короткого раздумья Крафт вернул фенриха Редница. Тот подошел, вытянулся перед Крафтом по стойке "смирно" и взглянул на обер-лейтенанта с доверительной улыбкой.

- Еще один вопрос, - промолвил Крафт. - Строго между нами, Редниц, Хохбауэр тоже принимал участие в этой свалке?

- А как же, господин обер-лейтенант! Сначала он не хотел. Но у него не оставалось выбора. Я тоже позволил себе немного помочь своим, а он бросился в ряды противника, как снаряд, выпущенный из орудия.

- Как, по вашему мнению, Редниц, кем или чем было вызвано столкновение?

- Это известно совершенно точно, господин обер-лейтенант. Причиной явились особые распоряжения N_131, - с готовностью ответил Редниц. Он заметил при этом некоторое изумление на лице своего командира и понял, что ему ничего не известно о существовании этих распоряжений. - Эти распоряжения поступили к нам в субботу пополудни и во время обычного построения были зачитаны фенрихам. В этих распоряжениях между многими иными говорилось, например, что имя Эгон похоже на взятое из юмористического журнала. И как раз это было сказано с насмешкой Веберу кем-то из соседнего отделения. Это оскорбило его, и он ударил обидчика. После все и началось.

- И что же это было за отделение, Редниц?

- Это было учебное отделение "Бруно", первого потока, господин обер-лейтенант.

Только теперь Крафт показал свою реакцию на доклад фенриха: он улыбнулся. Крафт теперь знал, что на совещании у майора, которое должно было вскоре начаться, он может рассчитывать на поддержку капитана Федерса, так как отделением "Бруно" руководил Миннезингер. Это могло иметь при обсуждении решающее значение.

- Ценные сведения, мой дорогой Редниц, - заметил обер-лейтенант Крафт. - С ними можно кое-что предпринять. А теперь я не намерен вас больше задерживать, тем более что вы с товарищами выполняете срочную и ответственную миссию в городе.

- По предварительным расчетам, нам потребуется около часа, господин обер-лейтенант.

- О результате немедленно сообщите мне, Редниц, вне зависимости от того, где я буду находиться, даже если вам придется вызвать меня с совещания.

Чрезвычайное закрытое совещание началось в 16 часов. Оно было относительно кратким и закончилось для некоторых совсем не так, как им хотелось. Оно проводилось в служебном кабинете начальника второго курса. Участники: майор Фрей, капитаны Ратсхельм и Федерс, обер-лейтенант Крафт, последний в качестве ответственного за воспитание фенрихов обвиняемого учебного отделения.

- Господа, я возмущен! - так начал майор Фрей. Он сидел в своем кресле прямо, с достоинством, в полной уверенности в своей непогрешимости. - Я весьма сожалею, господа, - промолвил майор, - что вынужден нарушать ваш воскресный отдых. Я тоже предпочел бы провести это время в кругу своих друзей, в достойном обществе. Как раз сейчас моя супруга, как вы все хорошо знаете, проводит прием жен господ офицеров моего курса. Внезапно возникшая ситуация вынудила меня, однако, пренебречь обществом дам подчиненных мне офицеров. Что вы можете сказать по этому поводу, господин обер-лейтенант Крафт?

- Ничего, господин майор, - просто ответил Крафт.

У Фрея, как всем показалось, перехватило дыхание, и он уже строгим, требовательным тоном произнес:

- Ваше отделение, за которое вы в первую очередь несете ответственность, учиняет в общественном месте драку. Ваши фенрихи дерутся, как пьяные лесорубы, и вам по этому поводу нечего сказать?

- Прежде всего, - спокойно заявил Крафт, - я не считаю доказанным, что драка с разгромом кафе имела место. Это еще нужно расследовать. Далее необходимо установить, действительно ли отделение "Хайнрих" полностью или частично несет за это ответственность, а возможно, оно даже не виновато. Ведь в драке принимали, кажется, участие фенрихи, пользующиеся безупречной репутацией. Не правда ли, господин капитан?

Ратсхельм схватил эту приманку, как собака кость.

- Совершенно верно, - с готовностью подтвердил он, - это обстоятельство заслуживает особого внимания. Можно почти утверждать, что даже лучшие, многообещающие фенрихи были втянуты в это фатальное происшествие, что вызывает особые размышления.

- Из-за чего же разгорелся сыр-бор? - промолвил майор, глубоко убежденный, что ему удастся наказать виновного. - Вы, господин обер-лейтенант, не должны забывать, что за все случившееся вы один несете ответственность.

- Готов к этому, господин майор, - заверил Крафт не раздумывая. - Мне только неясно, какого рода ответственность вы имеете в виду. Чтобы внести в расследование должную ясность и объективность, нужно также не оставлять без внимания и другое отделение, принимавшее участие в дебоше. Речь идет об отделении "Бруно" из первого потока.

- О каком отделении? - спросил с удивлением Федерс.

Обер-лейтенант Крафт охотно ответил, и Федерс громко, с удовлетворением захохотал.

Майор проговорил строгим тоном:

- Не вижу повода для смеха, господин капитан!

- Господин майор, я нахожу всю эту историю в высшей степени комичной.

- К сожалению, господин капитан Федерс, - промолвил майор явно недовольным тоном, - я не нахожу здесь ничего смешного, и я попрошу вас вести себя серьезнее.

- Попытаюсь, - ответил Федерс и подмигнул Крафту, - но боюсь, что это мне удастся с трудом.

- Следует доложить, что возникновение драки произошло по невероятнейшему поводу, - продолжал Крафт. - Предметом ссоры явилось объявление имени Эгон смешным, взятым из юмористического журнала.

- Этого не может быть! - воскликнул Федерс, который был в отличном настроении. - Это же какой-то абсурд!

- Я тоже так считаю, - подтвердил, не зная существа дела, капитан Ратсхельм. - Я нахожу заявление обер-лейтенанта Крафта по меньшей мере поспешным и преувеличенным. Вряд ли мы можем поверить, что такое безобидное и нелепое замечание могло привести к дикому побоищу, достойному вандалов.

- К сожалению, это так, - упорно утверждал Крафт. - Выражение "имя из юмористического журнала" использовали в качестве насмешки. Один из фенрихов, носящий это имя, расценил шутку как оскорбление своей чести и решил ее защищать. А то, что подобное выражение является нелепым, так я уверен, что господин майор имеет по этому вопросу совершенно иную точку зрения.

Три офицера посмотрели на своего начальника, который уже проявлял признаки беспокойства. Предательская краснота разлилась по его всегда такому энергичному лицу. Майор выглядел раздраженным, пальцы его нервно барабанили по столу.

По привычке Фрей решил на удар ответить контрударом.

- По удивлению, возникшему у вас, господа, я вижу, что вы не читали подготовленных мною особых распоряжений за номером "131". Я считаю, что это бросает особый свет на то, как воспринимаются мои письменные указания и распоряжения. Последние распоряжения были подписаны мною вчера примерно в 10 часов и должны были в тот же день от 12 до 14 часов быть прочитаны во всех учебных подразделениях. Таким образом, у господ офицеров имелось достаточно времени, чтобы ознакомиться с ними. Однако, по всей вероятности, никто из них не счел нужным сделать это.

Все было действительно так. Приказы приходили, регистрировались, направлялись по инстанции и весьма редко принимались во внимание. С болью в сердце узнал об этом майор. Его особые распоряжения, тщательно продуманные им, четко сформулированные, достойные плоды солдатской мудрости, не читались. И даже такими ревностными служаками, как Ратсхельм. Печально.

- Тем не менее, - промолвил Крафт, который как хороший нападающий оказался у мяча, чтобы дать решительный удар по воротам, - факты упрямая вещь. Фраза "имя Эгон взято из юмористического журнала" явилась причиной побоища.

- Это результат ошибки, - с жаром заметил майор. Он пытался как-то оперативно вывернуться из создавшегося щекотливого положения. - Не что иное, как ошибка!

- Драка фенрихов является ошибкой? - не стесняясь, спросил Крафт.

- Ошибкой является утверждение, что имя Эгон взято из юмористического журнала, - быстро произнес майор. - Не будем останавливаться на этом. Все будет исправлено.

- Тем не менее, - с упрямством продолжал Крафт, упорство которого начинало постепенно действовать на нервы присутствующим, и особенно майору, - тем не менее, исключительно эта ошибка, как говорят здесь господа офицеры, привела к страшному побоищу, которое не могло присниться даже пьяным лесорубам. Имя Эгон, якобы взятое из юмористического журнала, стало как бы паролем, приведшим к разгрому кафе, если этот разгром действительно был совершен. Учитывая все это, не сочтете ли вы, господа, что проще, умнее и лучше будет, если мы станем считать, что у нас ничего не происходило?

Майор не сказал "нет", что всеми присутствующими было расценено как чрезвычайно важное событие. Фрей сидел за своим письменным столом, как кучер на козлах. И выглядел как провинившийся подчиненный перед начальником. Он дошел до такого состояния, когда ему во что бы то ни стало хотелось, чтобы кто-либо подсказал ему содержание убедительно звучащего приказа, опираясь на который он мог бы выйти из затруднительного положения. Ища выход, он оглядывался вокруг.

В этот момент появился один из его писарей. Он сообщил, что фенрих из отделения "X" по весьма важному делу намерен переговорить с офицером-воспитателем. Фрей разрешил Крафту выйти и прервал совещание. В течение этих минут ему не было необходимости ни давать объяснения, ни принимать решения.

Лишь после ухода Крафта из кабинета Фрей спросил:

- Ну, господа, что вы скажете по этому вопросу?

Господа ничего не могли сказать, во всяком случае чего-либо вразумительного. Федерс показал свою полную незаинтересованность в разбираемом вопросе. Ратсхельм дал понять, что он предпочитает присоединиться к мнению майора, как только он его сочтет нужным высказать. Но как раз по этому вопросу у Фрея не было сложившегося мнения.

Одно было ясно майору: если он будет настаивать на наказании виновных, то в конце концов сам пострадает и сам будет признан виновным. Если генерал узнает об этой катастрофе, которая произошла из-за того, что имя Эгон в его, Фрея, распоряжениях называлось смешным, взятым из юмористического журнала, то Эрнст Эгон Модерзон сотрет его в порошок.

В этот момент в кабинет майора вернулся обер-лейтенант Крафт и доложил:

- Господа, я только что получил от одного из моих фенрихов сообщение, что все вопросы, связанные со вчерашним происшествием, улажены. Владелец "Пегого пса" господин Ротунда не только не имеет никаких претензий к нашим фенрихам, но и готов при необходимости дать показания, что имела место какая-то ошибка. Вчерашний вечер в его заведении проходил совершенно нормально, как и все предыдущие.

- Ну вот видите, - промолвил Федерс. - К чему был весь этот театр!

Майор вздохнул с заметным облегчением. Гора величиной с Монблан свалилась с его руководящих плеч. Он был спасен. Счастье вновь улыбнулось ему, а давно известно, что это бывает лишь с энергичными и деятельными людьми. Сознание этого вновь придало ему уверенность в своих силах. И строго начальственными приемами он начал вновь карабкаться на белую лошадь власти, с которой он только что свалился.

- Господа! - высокомерно, независимым тоном начал он. - Поскольку только что установлено, что некоторые из вас допустили ошибку, в чем я, откровенно говоря, был убежден с самого начала, тем не менее поведением вашим я удивлен.

Вы, например, господин Ратсхельм, в будущем меня, как вашего командира, никогда не обременяйте неподготовленными вопросами. Вы, господин капитан Федерс, впредь ведите себя серьезнее и не осмеливайтесь важное совещание называть театром. И наконец, вы, господин обер-лейтенант Крафт, должны больше заботиться о воспитании своей группы. Тогда заключительный доклад, который вы только что сделали, вы смогли бы представить нам не в конце, а в начале нашего совещания. Но вы знаете, господа, что я не мелочный. Я не делаю из сегодняшнего разбирательства никаких дисциплинарных выводов. Благодарю вас, господа.

Как только три офицера покинули кабинет своего начальника, он, не теряя времени, начал обдумывать, как ему в блестящей форме выйти из создавшегося положения.

Майор Фрей взял чистый лист бумаги и начертал на нем слова, которые на следующий день привели в восторг и удивление всю военную школу - от генерала до последнего фенриха. Эти достойные глубокого ума слова звучали следующим образом:

"Дополнение к особому распоряжению N 131.

Касательно: изложенного ниже.

В вышеуказанном особом распоряжении, в разделе 3, абзац 2, допущена досадная опечатка. Было написано слово "Эгон" вместо "Эде".

Подпись: Фрей, майор и начальник 2-го курса".

23. Приглашение и его последствия

- Ее нет, - доложил капитану Катеру унтер-офицер.

- Что значит - нет? - спросил рассерженно Катер. - Она что, исчезла?

- Очевидно, нет, господин капитан, - ответил унтер-офицер. - Она вышла.

- Вышла? - спросил Катер с расстановкой. - Как это могло произойти?

Оба - командир административно-хозяйственной роты и его писарь, унтер-офицер, - говорили об Ирене Яблонски, новой сотруднице.

- Что, вы не слышали моего распоряжения, - рассерженно продолжал Катер, - что эта Ирена Яблонски поддежуривает?

- Так точно, слышал, господин капитан.

- Почему же ее нет на месте?

- Фрейлейн Радемахер распорядилась по-иному.

- Кто? - грозно спросил Катер. - Эта Радемахер? Как она посмела?

- Не знаю, господин капитан, - терпеливо отвечал унтер-офицер. - Она только сказала: если у господина капитана будут какие-либо дела, то она в вашем распоряжении.

- Ага, - сказал Катер удовлетворенно. - Она действительно так сказала?

- Так точно! Если у господина капитана будут какие-либо дела.

- Ну хорошо, можете идти.

Унтер-офицер вышел из канцелярии капитана Катера и на некоторое время остановился в задумчивости, затем с улыбкой покачал головой и, промолвив: "О, эти женщины", подошел к окну.

Бинокль капитана Катера был отличного качества, добротного немецкого производства. В условиях военной школы он использовался офицерами лишь в одном направлении.

Капитану Катеру не приходилось наблюдать ни за передвижением противника, ни за положением своих войск. Он из своей комнаты обычно наблюдал лишь за зданием, расположенным через дорогу. Там расквартировывался женский персонал.

Наблюдения капитана Катера были сконцентрированы на окошке квартиры, расположенной на первом этаже. Там жили Эльфрида Радемахер, Ирена Яблонски и еще несколько девушек. Но в этот момент помещение казалось совершенно пустым.

Что намерена предпринять против него строптивая девица? Эта мысль не давала ему покоя. Все было не так просто, как казалось вначале. Утверждения этой Радемахер, что она намерена защитить Ирену, конечно, явились лишь уловкой! Постепенно ему становилось яснее лишь одно: Эльфрида метит на теплое местечко, но не желает это показать и признаться в этом.

"Ну что ж, почему бы нет, - думал Катер. - Эта Ирена к тому же ничем не примечательна. Так себе, начинающая... С Эльфридой Радемахер ее нельзя сравнить. Та уже созревший, роскошный экземпляр".

И действительно, в последнее время она начала все больше привлекать внимание Катера. Ее всегда несколько упрямую манеру поведения можно было легко принять за реакцию на неудовлетворенные желания. А эпизод с Крафтом являлся своеобразным ходом. В конце концов, она же не дура и должна предвидеть, что положение ее обер-лейтенанта пошатнулось. Умные женщины всегда своевременно пересаживаются на другую лошадь.

Капитан Катер немного наклонился, как бы намереваясь точнее или лучше рассмотреть "цель". Он увидел в бинокль Эльфриду Радемахер, которая только что вошла в комнату.

Она включила свет и огляделась вокруг. Кроме нее, в помещении никого не было. Она начала медленно расстегивать кофточку и при этом, подойдя к окну, задернула занавески.

Капитан Катер опустил бинокль и быстро закончил переодевание в предписанное приказом обмундирование. Он решил отправиться на инспекцию, и, поскольку решил инспектировать женское общежитие, он не мог отправиться в домашней одежде или купальном халате. Правда, подобные проверки он мог проводить лишь в присутствии старшей сотрудницы из числа женского персонала. Но в нужных случаях он мог обойтись и без нее и отправиться в женское общежитие один. По мнению Катера, сейчас имел место именно такой случай.

Перед тем как покинуть комнату, он осмотрел себя в зеркало. Вне всякого сомнения, вид у него был внушительный и производил должное впечатление.

Он прошел по коридору, вышел из штаба, пересек улицу и переступил порог дома, у входа в который красовалась большая вывеска: "Женское общежитие. Вход посторонним строго воспрещен".

Он-то не был посторонним. Внизу стояла его подпись: "Катер. Капитан и командир административно-хозяйственной роты".

Перед дверью комнаты за номером "102" он на мгновение остановился и быстро, нервными движениями рук, еще раз проверил, как сидит его мундир, и затем, оглянувшись по сторонам, вошел в комнату, не постучав.

Картина, которую он здесь увидел, сразу повысила его кровяное давление. Эльфрида Радемахер стояла, наклонившись перед платяным шкафом, одетая только в трусы и бюстгальтер. Ее формы, подчеркнутые этой более чем легкой одеждой, говорили о совершенстве ее фигуры.

Эльфрида Радемахер выпрямилась и вопросительно взглянула на Катера. Девушка не проявила ни особенного удивления, ни стыда.

Она привыкла чувствовать, что мужчины мысленно ее раздевают, и знала, что Катер видит ее сейчас такой, какой он ее уже не раз себе представлял.

- Что вы здесь потеряли? - спросила Эльфрида с показным равнодушием. - Почему вы входите без стука?

- Я хотел вам, Эльфрида, передать приглашение, - ответил он дрожащим голосом, оставшись у порога.

- Я для вас не Эльфрида, а Радемахер, - заявила она отчужденно. - И помимо того, от вас я не приму никаких приглашений. Выйдите, пожалуйста, из комнаты или по крайней мере отвернитесь, пока я не накину пальто.

- По мне, вы можете оставаться такой, как есть. Вы мне не мешаете, - промолвил капитан.

- Но вы мешаете мне, - воскликнула Эльфрида. Она схватила купальный халат и накинула его на себя.

Катер вздохнул. У него возникло большое желание присесть, а может быть, и прилечь, если бы к тому были предпосылки. Но холодный, насмешливо-отталкивающий взгляд Эльфриды не оставлял ему ни малейшей надежды.

- Послушайте, - промолвил сдавленным голосом Катер, который все еще продолжал стоять в дверях, - вы меня не проведете. Я точно знаю, куда вы намерены удрать, и это соответствует также и моим желаниям. Я знаю, вы трезвомыслящая, практичная девушка, и вы мне нравитесь.

- Но вы мне совершенно не нравитесь, - заявила Эльфрида.

Это прозвучало достаточно убедительно, но не для капитана Катера. Он был уверен, что добьется своей цели. Все так поступают, думал он. Вопрос упирается в цену. И он твердо решил не быть чрезмерно мелочным.

- Мы сойдемся, - обещал он. - Приходите около десяти часов ко мне.

- Не подходит! - воскликнула Эльфрида и беззаботно рассмеялась.

- А мне очень хорошо подходит, - промолвил он. - В десять часов нам никто не помешает.

- Я помолвлена, - заявила наконец Эльфрида, - с обер-лейтенантом Крафтом.

- Не имеет значения, - ухмыляясь, промолвил капитан. - Мне это ни в малейшей мере не мешает. Я бы сказал, совсем наоборот. Это даже создает благоприятные условия. Это даже еще в большей мере должно повысить вашу готовность быть ко мне благосклонной. Мне достаточно шевельнуть пальцем - и ваш так называемый жених исчезнет из военной школы и загремит на фронт. Не недооценивайте моих возможностей и дружбы со мною, Эльфрида, и имейте всегда в виду, что я знаю больше, чем многим бы хотелось для личного благополучия. Мне достаточно завтра зайти к генералу и шепнуть ему на ухо несколько деталей. Возможно, вы жаждете, чтобы ваша так называемая помолвка нашла скорый и бесповоротный конец? Итак, в десять часов. И не заставляйте меня слишком долго ожидать, Эльфрида. Я стал несколько нетерпеливым.

- Вам придется слишком долго ждать, - промолвила Эльфрида. - Сегодня вечером я занята, и в следующем месяце, и в следующем году также.

- Все изменится, - пообещал Катер. - Я гарантирую это. Но я пойду вам навстречу. Вы можете вместо себя подослать заместителя, например Ирену Яблонски. Но лучше, если вы придете сами, Эльфрида. Зачем мы будем откладывать то, что так или иначе должно случиться? Не правда ли?

Эльфрида Радемахер сидела напротив зеркала. Она была совершенно спокойна, холодна и неподвижна, как свежевыпавший снег. И она с удивлением размышляла: "Моя кожа стала совершенно иначе выглядеть. Она свежая, гладкая и чистая. Мой мозг работает совершенно иначе, чем раньше. У меня нет безразличия к мужским связям. Я хочу принадлежать только ему одному. Я изменилась, и это настоящий дар. Но существуют ли в жизни подобные дары?"

Однако у нее не было ни времени, ни желания заниматься далее подобными вопросами. Ее ожидали, и более важного для нее сейчас ничего не существовало.

Она быстро оделась, написала записку, в которой сообщала, где она будет находиться, и положила ее на кровать Ирены Яблонски.

Затем она выбежала из дома, прошла по центральной улице казарменного городка и направилась к отдельно стоящему бараку, где располагались отделение "X" и его офицер-воспитатель.

Комната, в которую она вошла, была насквозь прокурена. В ней имелась одна расшатанная полевая койка, к которой вела вытертая дорожка, и на ней стоял Карл Крафт. Он встретил ее нежной улыбкой заждавшегося человека. Уверенность в своих силах, исходившая от его фигуры, сообщилась и ей. Чем объяснить, что с ним она чувствует себя в безопасности?

Эльфрида бросилась к Крафту, как бы ища у него защиты.

- Наконец-то! - воскликнула она. - Наконец!

- Не так бурно, - сказал он, обнимая ее. - У тебя или нечистая совесть, или произошли какие-нибудь неприятности.

- Ко мне пристает Катер, он шантажирует меня! - проговорила она.

- Милая, - сказал он, успокаивая ее, - все его существо - это шантаж и подлость.

- Может он тебе чем-нибудь навредить? - хотела узнать Эльфрида.

- Навредить может даже вошь, - спокойно заметил он. - И не только та вошь, которая переносит сыпной тиф. Обычная вошь может остановить часы.

Эльфрида рассказала Крафту все, что с нею произошло.

- Что мне делать? - спрашивала она. - Может быть, в следующий раз дать ему пощечину?

- Не слушай его, делай вид, что ты его не замечаешь, что он для тебя не существует. Впрочем, ты ведь теперь так называемая дама, Эльфрида, невеста офицера, и ты должна вести себя соответствующим образом.

- Легко у меня это не получится, Карл! Это я могу тебе прямо сказать!

- Ты к этому уже привыкла, - сказал он. - Ты же женщина умная и сможешь примениться к обстановке.

- Это так, - промолвила Эльфрида под влиянием его спокойного, уверенного рассуждения. Она вплотную подошла к нему и обняла за шею. - К тебе, Карл, во всяком случае, - сказала она, - я приноравливаюсь с большой охотой.

Он нежно освободился от ее объятий.

- Ты будешь сейчас иметь возможность потренироваться в роли офицерской дамы. Мы приглашены.

- И мы что, не сможем побыть здесь одни? - разочарованно произнесла она.

- Вначале мы должны пойти к капитану Федерсу и его жене. Оба они хотят с тобою познакомиться. Тебя что, это ни в какой степени не радует? Это же, так сказать, официальное приглашение.

- Первое в моей жизни, - задумчиво произнесла она.

- Нужно же однажды начать что-то совсем новое в жизни.

- И обязательно с визита к капитану Федерсу?

- Ты его знаешь?

- Лично нет, знаю лишь, что говорят о нем. О нем и его жене.

- Забудь это, Эльфрида. Говорят всегда много, в том числе и о нас.

- Тебе нравится этот капитан Федерс, не правда ли? Это чувствуется даже по тому, как ты о нем говоришь. А может быть, тебе нравится его жена?

- Они оба интересуют меня. Это необыкновенная пара. В капитане Федерсе и его жене ты увидишь людей, которых волнуют иные проблемы, чем нас. Пойдем!

Дружно шагали они по казарменному городку. Выпал свежий снежок. Его слепящая белизна настраивала на идиллический рождественский лад, хотелось прокатиться на санках. Они шли, взявшись за руки, и чувствовали, как приятная внутренняя теплота согревает их. Помолвленные начали привыкать к своей помолвке.

- Для любимцев Вильдлингена двери всегда открыты! - воскликнул при виде их капитан Федерс.

- Вы что, пригласили нас, чтобы показывать как редких зверей? - спросил с улыбкой Крафт.

- Вы угадали, - ответил Федерс и подвел вошедшую пару к своей жене. - Мы просто не верили, что увидим реально существующую пару возлюбленных. Не правда ли, Марион?

Марион Федерс приветствовала вошедших сдержанно, даже застенчиво. Она, очевидно, стеснялась видеть перед собою людей, которые могли бы смотреть на нее свысока, с чувством собственного достоинства.

- Мы вам очень благодарны за любезное приглашение, - сказала Эльфрида, обращаясь к Марион Федерс, и откровенно добавила: - Для меня это первое приглашение в жизни.

- Бедное дитя! - воскликнул Федерс с деланным сочувствием. - И надо же вам было попасть именно к нам!

- Тяжелое начало не всегда бывает плохим, - дружески заметила Марион.

- Спасибо, - ответила Эльфрида. - У меня как камень свалился с плеч.

Марион Федерс улыбнулась Эльфриде и пододвинула ей стул. Ее предположения не оправдались. Девушка ей понравилась. Простая, не жеманная, красавица в расцвете лет.

Они присели к маленькому низкому столику, на котором уже стояла бутылка вермута.

- Собственно, - заметил Федерс, - нам бы нужно было сейчас пить шампанское. Но мы не крезы и не катеры. Кроме того, любой напиток хорош, если его пьешь среди друзей.

Они выпили первую рюмку молча.

- Слухи о нашей помолвке распространились с невероятной быстротой, - заметил Крафт.

- Система оповещения с помощью барабанов, принятая у бушменов, у нас сейчас заменена телефонами. И если дикари все делают с варварской откровенностью, то техника сделала из нас шептунов и наушников. Добрейший капитан Ратсхельм - наша героическая болтунья в штанах - как только услышал о вашей помолвке, так и повис на телефоне. И, конечно, в первую очередь он сообщил эту сенсационную новость майорше.

- Ну, это избавит нас от необходимости рассылки объявления о помолвке, - заметил Крафт.

- Но не оградит вас от любопытства нашей командирши, - заметил Федерс и вновь налил рюмки. - Госпожа майорша, несомненно, станет рассматривать невесту сквозь лупу. Будьте готовы ответить ей на ряд немыслимых вопросов, фрейлейн Радемахер. Происходите вы, например, из видной или по крайней мере благонамеренной фамилии?

- Мой отец был смотрителем зданий на вагоностроительном заводе, кроме того, он пел в церковном хоре, - заявила не задумываясь Эльфрида Радемахер.

- "В высшей степени достойное занятие", - скажет майорша. - И Федерс, которому понравилась эта игра, продолжал, повернувшись к Эльфриде, допрос, имитируя голос командирши: - "А какой у вас образовательный ценз - пансион или что-либо иное?"

- Начальная школа, и ничего больше.

- "Ну да, - произнесет госпожа майорша. - Надеемся на ваше самообразование и на внутреннюю одаренность. А как обстоит дело с вашим драгоценным здоровьем, я имею в виду будущее материнство?"

- Это нужно проверять на практике.

Капитан Федерс звонко рассмеялся.

- Превосходно, - промолвил он. - Если вы скажете все это нашей командирше, вы будете, вероятно, освобождены от дальнейшего допроса. Фрейлейн Радемахер, еще раз всего хорошего. - Он поднял свой стакан. - Я пью за ваше здоровье.

- А как обстоят дела с материнством у самой госпожи майорши? - поинтересовалась Эльфрида. - Это может быть вопросом с моей стороны, если она заговорит на эту тему.

- Уважаемая фрейлейн Радемахер, - весело сказал капитан Федерс, - разрешите обратить ваше внимание на важнейшее правило, по которому в армии выдвигаются, образуются государства и успешно ведутся войны. Это правило звучит примерно так: зерно королю добывают ослы, что можно понять следующим образом: войне нужны жертвы - их приносят солдаты. Для благополучия власть имущих требуются деньги - их платят маленькие люди. Государствам нужны граждане - их дает народ. Генералы погибают редко. Государственные деятели никогда не бывают бедными. У дам общества цифры рождаемости значительно ниже, чем у женщин из простого народа. И поэтому ничего нет удивительного, что некоторые женские существа только проповедуют материнство, а сами его избегают.

- Может быть, ты не прав в отношении госпожи Фрей? - заметила Марион Федерс. - Иногда мне кажется, что у нее развиты материнские чувства.

- Ты думаешь? - спросил Федерс. - Когда она выходила замуж, она, несомненно, не думала о детях, а лишь об одной карьере. Она вышла замуж лишь тогда, когда ее избранник был уже многократно награжден и имел явные шансы стать штаб-офицером. Мнение, что она имеет ярко выраженные материнские чувства, по моему мнению, слишком смелое. Как ты полагаешь, Марион?

- Ты же знаешь, что я не особенно долюбливаю госпожу Фрей.

- Я всегда высоко ценил твой отличный вкус.

- Но когда она недавно на ее скучном приеме жен офицеров говорила о молодых фенрихах, то в ее словах было так много теплоты, что это бросилось в глаза и удивило присутствующих.

- Что знают эти дамы о наших фенрихах? - промолвил Федерс. - Они же не выходят за рамки офицерского круга. Дело же пока не доходит до того, чтобы они инспектировали наши учебные отделения.

- Мне кажется, ты ошибаешься, - промолвила Марион Федерс, которая не сдавалась и продолжала защищать свою точку зрения, заметив при этом, что обер-лейтенант Крафт следит за ее выводами. - По меньшей мере одного из фенрихов госпожа Фрей, безусловно, знает.

- А именно? - промолвил осторожно Крафт. - Речь идет случайно не о фенрихе, который ей приносит книги, не правда ли?

- Да, - подтвердила Марион Федерс с живостью. - Это так! Откуда вы это знаете?

- Очень просто, - пояснил Крафт с готовностью. - Каждый фенрих, покидающий казарму по служебным или по личным делам, должен получить у своего офицера-воспитателя разрешение. Особое распоряжение N_39.

- И кто же избранник? - с любопытством спросил Федерс.

- Это как раз тот, о ком и вы думаете.

- Смотри-ка! - воскликнул Федерс. - Это может стать водою, которая будет литься на вашу мельницу, при условии, что у вас будет достаточно зерна для помола. И если я захочу также сделать ей удовольствие, то тоже смогу нашей почтенной майорше в благоприятное время, тем же способом, с тем же человеком послать несколько книг.

- Они будут с благодарностью приняты, - пояснил Крафт.

- Могу я узнать, - заинтересовалась Эльфрида, - о ком мы сейчас говорим?

- Моя дорогая фрейлейн Радемахер, - весело заметил Федерс, - мы беседуем здесь о преимуществах нашей контрольной системы, с помощью которой можно установить бракованный товар и принять меры к лучшему использованию нашей аппаратуры.

Они выпили еще и почувствовали себя так, будто бы они уже давно знают друг друга. Марион непринужденно улыбалась, а Эльфрида чувствовала себя как дома. Капитан Федерс, показавший себя в беседе необыкновенно веселым партнером, просто доставлял ей удовольствие.

- Я удивляюсь вашей смелости, дорогой Крафт, - заметил капитан Федерс. - Все, что вы делаете, вы доводите до конца. На примере вашего обручения я это отлично понимаю. Но, я надеюсь, вы не имеете намерения обручиться также и с нашей верховной юстицией? Я предостерегаю вас! У нас в Германии эта дама точит зубы на всех.

- Мой муж, - заметила Марион Федерс, улыбнувшись Эльфриде, - считает такие примеры особенно убедительными.

Федерс засмеялся и поднял свою рюмку.

- Пойдемте, фрейлейн Радемахер, - промолвила Марион Федерс, - в соседнюю комнату. Я хочу вам показать, как живут офицерские жены. Как они проводят время, вы, вероятно, уже знаете.

Они встали и ушли в соседнюю комнату.

- Мне кажется, - сказал Крафт Федерсу, когда они остались одни и вновь осушили рюмки, - я знаю вашу личную проблему. Вы все время думаете о тех людях в корзинах, о калеках - инвалидах войны, с которыми мы играли в скат. До последнего времени вы считали, что для этих людей смерть являлась единственным выходом из положения. Лучше умереть, говорили вы, чем так жить дальше! Но теперь вы уже так не можете сказать. Функе жизнь устраивает. Жизнь, даже если она разбита и искалечена в буквальном и переносном смысле, имеет надежду: надежду на хорошую книгу, картину, отрывок музыки, игру в скат или, может быть, даже на любовь женщины.

- Вы пройдоха и хитрый парень, Крафт, - промолвил резко Федерс. - Вы напоминаете мне моего младшего брата. Никто не мог заглянуть ему в душу. Его уже нет в живых. Он схватил за уздечку взбесившуюся лошадь, и она затоптала его. Правда, он тем самым ценой своей жизни спас две человеческие жизни: проститутки и жулика.

- Иногда я чувствую себя способным выступить против такой одичавшей, взбесившейся лошади, - задумчиво произнес Крафт. - Однажды я уже пытался.

- Теперь это не лошадь, а танки, причем танки из предвзятости, локомотивы, которые приводятся в движение ложью. Смотрите, Крафт! Вы пытаетесь плыть навстречу водопаду.

- В настоящий момент, - сказал Крафт, - я думаю вытряхнуть нечистоты из одного ночного горшка. Сейчас уже десять часов, и я не могу забыть об этом. Я не могу заставить ждать капитана Катера. А ожидает он мою невесту.

- В такое время? - с удивлением заметил Федерс. - По службе?

- Ничего общего, для личных целей.

- Ага, - с удовлетворением промолвил Федерс. - Вы хотите ему объявить о вашей помолвке!

- В этом нет необходимости. Он о ней знает.

- И тем не менее?

- Именно поэтому, скажем так. Ему, видите ли, это обстоятельство ни в малейшей мере не мешает. Он осмелился об этом заявить сам. Вы извините меня, господин капитан. Я вам буду весьма признателен, если фрейлейн Радемахер сможет задержаться здесь у вас с четверть часа. Вся процедура вряд ли продлится более пятнадцати минут.

- Возьмите меня с собою, - попросил Федерс. - Я прошу вас об этом. Сделайте мне удовольствие!

- Может быть, лучше, - медленно промолвил Крафт, - обойтись без третьих лиц, чтобы не было свидетелей?

- Совсем наоборот, - возразил Федерс. - Самое безопасное иметь при этом свидетеля, который подтвердит при необходимости, что вы были в бархатных перчатках. Ну скажите "да".

- Ну хорошо, согласен.

Федерс потер руки с готовностью действовать.

- Мой дорогой Крафт, - сказал он, - вы доставили мне большое удовольствие.

- Я не вижу здесь ни малейшего удовольствия, - возразил обер-лейтенант.

- Оно еще появится, - ответил Федерс. Он подошел к двери соседней комнаты, открыл ее и произнес: - Разрешите мне сообщить, что мы решили предпринять освежающую прогулку продолжительностью в полчаса.

- С чего это вы вздумали? - спросила Марион Федерс.

- Мы имеем намерение охладить разгоряченные головы.

- Это не повредит, - согласилась Эльфрида.

Они вышли из общежития. Сквозь занавески квартиры, в которой проживал генерал, пробивалась узкая полоска света. Федерс показал на нее рукой.

- По всей вероятности, - весело заметил капитан, - старик работает над своим любимым творением об этике офицеров на примерах великой Пруссии, как ее представляет себе маленький Мориц.

Бросающаяся в глаза приподнятость настроения капитана обеспокоила Крафта. И, когда они подошли к штабу, он озабоченно произнес:

- Может быть, мне поговорить с капитаном Катером наедине?

- Ни в коем случае, мой милый, ни в коем случае! Я делаю все как надо.

- Но, в конце концов, это все же мое личное дело.

- Вы ошибаетесь, мой дорогой. Это касается также вашей невесты и ваших друзей. Кроме того, вы должны практично мыслить, Крафт. Если вы один изобьете этого Катера, то при известных обстоятельствах ваши действия можно рассматривать как оскорбление действием начальника при исполнении им служебных обязанностей. Если же это сделаю я, то все это можно перевести на товарищескую попытку убедить его с применением силы. И наконец, я смогу посмотреть, как будет себя вести эта безнравственная свинья, и я не изменю своего намерения.

Федерс пошел вперед. Он подошел к комнате капитана Катера, распахнул дверь и крикнул:

- К вам гости, Катер! - и затем пропустил Крафта.

Катер встал с кресла. Он был в купальном халате и заметно недоволен этим грубым нарушением его радостного ожидания. Он был удивлен, и наконец его охватило беспокойство, заметное по дрожащим пальцам, оправляющим складки халата.

Обер-лейтенант выступил вперед и промолвил:

- Моя невеста, фрейлейн Радемахер, к сожалению, не может прийти, чтобы лично отвесить вам пощечину. Я попытаюсь ее заменить при выполнении этой грязной работы.

- Что вы от меня хотите? - выкрикнул Катер, пытаясь в поисках укрытия зайти за кресло. - Я не понимаю, о чем вы говорите! И как вы можете допускать подобный тон в разговоре со старшим в чине офицером!

- А мы говорим здесь не со старшим в чине и должности, а с безнравственной свиньей! - пояснил Федерс, приятельски улыбаясь. - И мы позволим себе представлять здесь фрейлейн Радемахер. Ну давайте, начинайте. Попытайтесь же ударить нас в подбородок!

Катер стоял в оцепенении. Он беспомощно оглядывался вокруг, отыскивая пути к бегству. Но он видел перед собою две крепкие фигуры, преграждавшие ему выход. Кричать тоже не имело смысла: здание штаба в это время было совершенно пустым. Прекрасные условия, в которых ему никто не мог помешать, созданные им к этому времени, превратились внезапно в опасную ловушку. Ему не оставалось ничего иного, как переключиться на мягкие тона примирения.

- Но, простите, господа, здесь, очевидно, какое-то недоразумение.

- В отношении вас, Катер, - промолвил Федерс и осмотрел комнату испытующим взором, - мы не допускаем ни малейшей ошибки. Вы жалкий негодяй, понимаете?

- При всех условиях, если вы будете приставать к моей невесте, - решительно заявил Крафт, - я изуродую вас, как бог черепаху!

- Это что, угроза? - взвизгнул срывающимся голосом Катер. - За это я вас под суд отдам!

- Но перед этим попадете в госпиталь, - заметил Крафт.

- Тихо, друзья, только тихо, - промолвил Федерс. - Прежде всего - об угрозах вообще нет никакой речи. В этом я могу присягнуть. Мы здесь мирно беседуем, тихо, спокойно, так же, как и вы, Катер. Понятно? И никогда не забывайте о том, что здесь имеются показания двух против одного, двух фронтовых товарищей против одной тыловой крысы, что для военного суда, как следует из опыта, имеет немалое значение.

Капитан Катер понял, что его положение почти безнадежно, если посетители имели какие-то серьезные намерения. Он прислонился к стене. Колени его дрожали.

- Перейдем к делу, - произнес капитан Федерс. - Как у вас обстоит с крепкими напитками, Катер?

Катер показал трясущейся рукой на стол. Там стояло несколько бутылок и рюмок, очевидно приготовленных для обворожительной, пьянящей ночи.

Федерс медленно подошел к столу, взял одну из бутылок, поднял ее кверху, чтобы рассмотреть этикетку, и недовольно покачал головой. При этом он уронил бутылку на пол так, что она разбилась. Вино забрызгало ковер и мебель. В комнате распространился острый, пьянящий запах алкоголя.

- Это для нас не подойдет! - лаконично констатировал Федерс. - О чем вы, собственно, думаете? Какой-то дрянной коньячишко! Так дешево вы от нас не отделаетесь!

И он брал одну бутылку за другой, ронял их на пол, разбивая вдребезги. Затем он исследовал шкаф и комод и обнаружил там новые бутылки, с которыми поступил так же.

Различные сорта крепких водок, коньяков и вин, смешавшись, создали отталкивающий запах. Хоть топор вешай, как говорит пословица. Куча осколков разбитых бутылок и громадная лужа все увеличивались на полу. И посредине, в войлочных туфлях, стоял Катер с беспомощным взглядом и дрожащими руками и ногами. Вандалы заявились к нему! И он был выдан им полностью, без надежды на спасение, по крайней мере в настоящий момент.

Федерс посмотрел вокруг. Однако полного удовлетворения он еще не выражал. И в заключение воскликнул:

- Здесь чертовски тесно! Ты не считаешь, Крафт?

Обер-лейтенант утвердительно кивнул и промолвил:

- По моему мнению, кровать здесь совершенно лишняя.

- Правильно! - воскликнул Федерс. - Она мне все это время только мешала. Кроме того, мы должны известить наших друзей о том, что он злоупотребляет этим видом мебели.

Они объединенными усилиями разломали полевую кровать и выбросили обломки в коридор. За ними последовали стулья. Когда друзья закончили все это, они вставили ключ в дверь с наружной стороны.

Однако прежде чем капитан Федерс изолировал стоявшего с понурой головой капитана Катера от внешнего мира, он ему сказал:

- Мы весьма признательны вам за этот исключительно милый вечер. Мы всем о нем расскажем именно в таком свете, если, конечно, нас об этом кто-либо спросит.

24. Гибкая совесть

Всю ночь капитан Катер не мог избавиться от чувства гнева. Более того, ему не удалось успокоиться даже на следующее утро, когда он спускался в Вильдлинген, чтобы нанести визит бургомистру в его собственной резиденции.

Бургомистр Хундлингер одновременно являлся крайслейтером и начальником окружного управления, то есть был лицом вполне влиятельным и сильно занятым. Однако, несмотря на это, Хундлингер без промедления принял всеми уважаемого капитана Катера. Такая любезность не просто успокоила Катера, он воспринял ее как льстивое признание его заслуг. Здесь его ценили, уважали, более того, здесь его почитали.

- Чем могу быть полезен, дорогой капитан? - приветливо спросил Хундлингер входившего в кабинет офицера. Для бургомистра капитан Катер являлся живым олицетворением важного звена, которое связывало военную школу с местным населением, то есть был одним из трех столпов германского рейха - вермахта. Два же другие столпа - партию и государство - олицетворял он сам, Хундлингер.

- Просто шел мимо и решил заглянуть на минутку к вам, - с наигранным благодушием проговорил капитан.

- Всегда рад видеть вас, - заверил Хундлингер с неменьшей наигранностью, успев за первые десять секунд разгадать причину появления Катера. Он по опыту знал, что капитан был человек на редкость расчетливый и ничего не делал без пользы для себя. Бургомистр на всякий случай был готов к тому, чтобы выслушать любое требование или просьбу Катера. Это давало возможность и ему самому порой обращаться к Катеру с различными просьбами.

- Меня кое-кто беспокоит, - доверительным тоном начал Катер, - и не кто иной, как господин Ротунда.

- Понятно! Продолжайте, - ободряюще произнес Хундлингер, моментально сообразив: "Ротунда - владелец небольшого виноградника и хозяин кабачка "Пегий пес", член партии, правда не пользующийся авторитетом, что, собственно, позволяет не обращать на него особого внимания. Короче говоря, мелкая рыбешка, не больше, хотя Катеру знать это вовсе не обязательно.

А Катер между тем уже обрушился на Ротунду, нисколько не сдерживая себя, так как, обвиняя хозяина кабачка, намеревался привести в движение лавину, которая, как он надеялся, поможет ему смести Крафта, а возможно, и Федерса вместе с их учебным отделением "X".

Этот Ротунда, объяснял далее Катер, просто бросил его в беде. Он бесхребетный и ненадежный человек, склонный к резким колебаниям. Короче говоря, он не из тех настоящих людей, которые нужны стране в такое время, как сейчас.

"Он рассчитывает, видимо, на мою помощь, - подумал бургомистр. - Но ведь я не какой-нибудь изверг или чудовище, а человек, способный поддержать любое стоящее начинание. В военной школе я его поддерживаю, заступаюсь за него, а что делает этот Ротунда? Он вдруг идет на попятную. Он поддается уговорам влиятельных фенрихов и делает вид, что ничего особенного у него в кабачке не случилось. И тут на тебе - вдруг выступаю я, как какой-нибудь дурак, который, видите ли, еще раз решил выступить в защиту требований местного населения и за свои усилия не получил ничего, кроме неблагодарности и осуждения".

Хундлингер придал лицу задумчивое выражение. Он хорошо понял сложившуюся ситуацию, из которой мог извлечь для себя не ахти какую выгоду: самое большее - это выпросить на неделю военный грузовик. По-видимому, капитан Катер очень заинтересован в этом деле. Не будь у него личных причин, этот хитрый лис отнюдь не стал бы плести столь сложные интриги из-за такого пустяка. Он вполне мог бы обойтись телефонным разговором. Так что же, собственно, кроется за всем этим? Хундлингер решил незамедлительно добраться до сути.

- Разрешите мне лично уладить это дело, - сказал он великодушно. - Я сейчас же переговорю с Ротундой и дам ему понять, что этот инцидент он должен урегулировать исключительно так, как вы считаете необходимым.

- Это, - перебил его Катер, - не совсем соответствует моим желаниям.

Хундлингер опустил свои дородные телеса в кресло. И тут же автоматически решил про себя повысить ставку: он потребует за эту услугу не один, а два грузовика, и на две недели, вместе с водителями, сопровождающими и запасом бензина.

- Все это можно утрясти, - пояснил он. - Для вас, дорогой капитан, я всегда готов! В конце концов, в этом заключается наше сотрудничество. Так было и так должно быть в будущем. Короче говоря, я лично намекну Ротунде, что и как следует сделать, разумеется, не упоминая при этом вашего имени.

- Мы прекрасно поняли друг друга, - с признательностью произнес Катер. - Мне осталось только напомнить, я подчеркиваю - это очень важно. Ротунда должен обратиться лично к генералу. Прямо к самому генералу! Не забудьте об этом, прошу вас.

К обоюдному соглашению они пришли очень быстро. Военная школа предоставляла сроком на две недели в распоряжение бургомистра города Вильдлингена-на-Майне господина Хундлингера рабочую команду с двумя военными грузовиками для проведения так называемых общественных работ. Бензин - за счет лимитов военного училища. А господин Хундлингер, со своей стороны, обязался уладить дело, о котором они только что говорили.

Они расстались так же, как и встретились: как братья по духу, повторяя про себя: "Еще не перевелись у нас немцы, на которых вполне можно положиться! Как приятно это сознавать!"

Все, что произошло вслед за этим, лишний раз свидетельствовало о том, что господин Хундлингер является полноправным повелителем гражданского населения города, умеющим успешно и быстро добиваться своего; для этого ему достаточно снять телефонную трубку и поговорить с кем нужно и как нужно.

- Я, разумеется, не собираюсь давить на вас, партайгеноссе Ротунда, - проговорил Хундлингер тоном, каким подобает говорить окружному руководителю партии. - Однако я намерен дать вам хороший совет.

- Я слушаю вас, крайслейтер, - послушно сказал Ротунда.

- То, что вы сделаете, вы сделаете совершенно добровольно. Я вам отнюдь не приказываю, так как, если я начну приказывать, партайгеноссе Ротунда, мне придется быть жестким, очень жестким. В этом случае я буду говорить с вами не как друг, а как руководитель партии. Надеюсь, вы этого не хотите, не так ли?

- Разумеется, не хочу, крайслейтер.

- Вот видите, мой дорогой Ротунда, мы с вами прекрасно поняли друг друга. Другого ответа от вас я и не ожидал. Теперь идите к генералу, лично к генералу, и все ему изложите. Большего от вас не требуется.

- Я вам очень благодарен, господин генерал, за то, что вы любезно согласились принять меня, - сказал хозяин кабачка Ротунда, оказавшись в кабинете генерала.

- Будьте добры, без церемоний, - произнес в ответ генерал-майор Модерзон. - В чем, собственно, дело?

Ротунда в мягких выражениях коротко изложил суть дела, заключавшегося в драке, порче инвентаря, оскорблении гражданских посетителей кабачка, совершенных фенрихами из учебного отделения "X". При этом Ротунду не оставляло крайне неприятное чувство. И совсем не потому, что его мучила совесть. Удручало его главным образом то, что ему казалось, будто он разговаривает не с живым человеком, а с каменным изваянием.

Модерзон сидел в кресле не шевелясь, в своей привычной позе. Лицо его казалось окаменевшим, взгляд был неподвижен, но направлен на Ротунду. Когда тот наконец закончил, Модерзон спросил:

- Господин Ротунда, все сказанное вы изложили письменно?

- Так точно, господин генерал! - оживившись и почти с облегчением воскликнул Ротунда, обрадовавшись тому, что молчаливое могущество может не только слушать, но и разговаривать. Как-то само собой Ротунда принял положение "смирно". Надежный инстинкт гражданина Германии подсказал ему, что он должен проникнуться полным уважением к представителю военных властей. С дрожью, но счастливый от сознания, что поступает так, как хочет вышестоящий начальник, он положил перед генералом свою бумагу. - Я позволил себе изложить случившееся в форме информационного заявления.

Не изменив положения корпуса, всего лишь протянув руку, Модерзон взял листок и, положив его перед собой, сказал:

- Я дам вам знать о своем решении, господин Ротунда.

Хозяин кабачка и виноградника моментально понял, что аудиенция окончена. Он поспешно вскочил со стула и выкинул вперед и вверх правую руку, но для генерала он, казалось, уже перестал существовать: Модерзон был занят - он внимательно читал поданную ему бумагу.

- Хайль Гитлер, господин генерал! - выкрикнул Ротунда.

- С богом! - ответил генерал, так и не поднявшись с места.

- Фрейлейн Бахнер ко мне! - коротко распорядился Модерзон.

Сибилла, с длинными волнистыми локонами, в бежевом, хорошо сшитом платье, танцующей походкой пересекла кабинет и, грациозно отставив левую ногу чуть-чуть в сторону, произнесла:

- Слушаю вас, господин генерал.

Модерзон скользнул удивленным взглядом по машинистке, которая за последнее время заметно похорошела. Однако Сибилла не заметила во внимательном взгляде шефа ни капли неудовольствия или неодобрения. Это обрадовало ее. Однако спустя три секунды она поняла, что радость ее была преждевременной и беспричинной.

- Вот это переписать, - деловито распорядился генерал, - и направить начальнику второго курса. Срочно. Пусть доложит свое мнение.

Генерал переложил заявление Ротунды на правую сторону стола, что означало - с этим делом покончено. По крайней мере, генерал Модерзон не имел обыкновения отдавать своей секретарше бумаги в руки.

- Это все, - бросил он в заключение.

А спустя каких-нибудь полчаса эта щекотливая бумага уже лежала на столе у начальника второго курса майора Фрея, который первым делом прочел резолюцию генерала. Она представляла собой обычную формулировку и мало что говорила: "Доложите свое мнение".

И лишь после этого майор прочел заявление хозяина кабачка Ротунды. И прочел не без душевного смятения. Фрей даже немного изменился в лице.

Причину проступившей на лице майора бледности, когда он читал бумагу, было нетрудно понять. Тут имелись по крайней мере две причины: во-первых, в ней излагалось дело, которое майор Фрей уже считал решенным; во-вторых, майору вдруг стало ясно, что речь снова пойдет об ужасно неприятном приказе N_131. А это могло принять нежелательный оборот! Если генерал вдруг сообразит, что непосредственным поводом драки послужило появление несчастного приказа, могут возникнуть осложнения, которые свалятся на его, майора, голову одно за другим.

Однако майор и сам был человеком, мыслящим по-военному; он хорошо знал заповеди военной службы. Они не только давали ему передышку, но и особенно удачливым, а майор относил себя к таким людям, предоставляли возможность переложить ответственность за любое дело на другого, желательно на нижестоящего подчиненного.

Исходя из этого принципа, майор Фрей украсил лежавшую перед ним бумагу следующей резолюцией: "Весьма срочно! Передать для немедленного исполнения начальнику шестого потока".

Так автоматически бумага была передана дальше. Следующим лицом, к которому она попала, был капитан Ратсхельм, который в свою очередь сначала прочел резолюцию своего непосредственного начальника, затем - резолюцию генерала и только после этого заявление Ротунды.

Ратсхельм был всегда готов выполнить любое приказание, уважая, разумеется, при этом мнение и решения своих начальников; более того, он старался всегда и во всем подражать им и следовать их примеру. Ход самого дела огорчил его, однако приходилось брать то, что есть. И он без промедления направил бумагу дальше, украсив ее следующей надписью: "Весьма срочно! Передать для незамедлительного и внимательного исполнения офицеру-воспитателю учебного отделения "X".

В конце концов трижды отфутболенную бумагу получил обер-лейтенант Крафт.

И получил ее обер-лейтенант как раз в тот момент, когда он проводил занятие с фенрихами на тему: "Ведение служебной переписки". Крафт также в первую очередь прочел скупую резолюцию своего непосредственного начальника. Он сразу же обратил внимание на то, что гриф "срочно" превратился под конец в "весьма срочно".

Однако ничего забавного Крафт в этом не нашел. Он сразу же сообразил, что заявление Ротунды - документ весьма опасный. Он перечитал его дважды, притом очень внимательно.

О том, что это чтение не доставило офицеру удовольствия, фенрихи, сидевшие на занятии, моментально догадались по выражению его лица и забеспокоились. Инстинктом кандидатов в офицеры они почувствовали возможные осложнения.

- Господа, - проговорил после внушительной паузы обер-лейтенант, окинув всех взглядом, - поскольку мы сейчас как раз изучаем правила ведения деловой переписки, я хочу познакомить вас с удачным примером деловой обработки жалобы, поступившей от одного гражданского лица. Вот, послушайте.

И тут Крафту в голову пришла смелая идея: он вслух прочитал всю жалобу. Прочел абсолютно все, от "шапки" до даты (пятого марта тысяча девятьсот сорок четвертого года), включая резолюции начальника военной школы, начальника курса и начальника потока.

Когда обер-лейтенант кончил, в классе воцарилось тягостное молчание. Старшина учебного отделения Крамер возмущенно пыхтел. У Редница глаза приняли испуганное выражение. Хохбауэр закусил нижнюю губу. И лишь один Меслер открыто заявил:

- Да это самое настоящее свинство! - И, словно в подтверждение его слов, одни закивали головой, а другие забормотали что-то одобрительное.

- Друзья, - остановил фенрихов Крафт, - я запрещаю вам личные высказывания по этому делу. Мы рассматриваем эту бумагу как учебный материал, и ничего больше. Именно поэтому я не собираюсь затевать с вами полемику, а прошу лишь высказывать деловые предложения. Всем понятно?

Постепенно фенрихи начинали понимать. За четыре недели, проведенные со своим офицером-воспитателем, они многому научились у него, в частности умению видеть главное и избегать второстепенного и ложного. Он помог им освободиться от уставных мелочей, вывел их из дебрей на простор надежным и эффективным способом, который обычно приносил желаемые плоды. Руководствуясь этим принципом, обер-лейтенант и на этот раз решил под маркой изучения деловой переписки познакомить фенрихов вполне открыто и в то же время в несколько завуалированном под учебный материал виде с делом, которое было равносильно раскаленному железу.

Меслер оказался в числе первых, кто сообразил, что же тут происходит. Во всяком случае, он довольно оригинально отреагировал на предложение воспитателя, встав и с сияющим видом заявив:

- Я предлагаю написать на предложенной нам бумаге следующую резолюцию: "Срочно! Весьма срочно! Молния! Присланную офицеру-воспитателю бумагу передать через старшину учебного отделения фенриху Хохбауэру, знакомому, по его же собственному донесению, со всеми деталями дела, для незамедлительного и срочного доклада".

Воспитатель с облегчением рассмеялся, а Хохбауэр метнул уничтожающий взгляд в сторону Меслера. Крафт сделал вид, что не заметил этого. Он объяснил:

- На этом обычно заканчивается компетентность последнего офицера. Мне любопытно, что из этого выйдет.

Затем слова попросил Редниц и, получив разрешение высказать свое мнение, встал и выпалил:

- Любая жалоба, от кого бы она ни исходила, сначала должна быть проверена на достоверность. Бывают случаи, и к тому же не такие уж редкие, когда изложенные в жалобе или заявлении факты либо полностью, либо частично не соответствуют действительности.

- Вполне возможно, Редниц, - согласился с фенрихом Крафт. - Однако вы не обратили внимания на то, что эта бумага помечена сегодняшним числом.

- Это недоразумение, - вмешался Крамер. - Мы ведь все уладили по-мирному.

Слова еще раз попросил Редниц, которому точка зрения Крамера показалась чересчур навязчивой.

- При более близком знакомстве с делом иногда оказывается, что ведение надлежащих переговоров между сторонами, подкрепленных соответствующим возмещением убытков, приводит к полюбовному соглашению без необходимости совершения письменных формальностей.

- И как вы полагаете, - не без любопытства спросил Крафт, - может быть достигнуто подобное соглашение на практике?

И тут обер-лейтенант получил исчерпывающий ответ на свой вопрос: мол, нужно только сходить к пострадавшему, пожать ему руку и по-дружески все объяснить, попытаться убедить в том, что весь ущерб будет ему с лихвой восполнен, более того, он получит даже возмещение за пережитый страх, при этих словах ему нужно еще раз крепко пожать руку. И все.

Короче говоря, таким простым способом Крафт все выяснил, причем не спрашивая об этом, о том дебоше, который его фенрихи устроили в воскресенье в кабачке Ротунды. Более того, он узнал эти детали от различных лиц. Оказалось, что в дебоше не принимала участия совсем небольшая группа во главе с Хохбауэром, которая находилась, так сказать, в резерве и предусмотрительно выжидала развития дальнейшего хода драки, что особенно понравилось Крафту.

- Очень любопытная точка зрения, - заметил обер-лейтенант и тут же добавил: - Сейчас на некоторое время я покину вас. Оставляю за себя командира учебного отделения. А чтобы вы не скучали, сочините образец соболезнования, как один из видов переписки, по случаю кончины моей кузины. Она умерла позавчера. Все ясно?

Сначала фенрихи недоуменно переглядывались между собой, а потом захихикали: как-никак им предоставлялась возможность попробовать свои силы в довольно оригинальном виде письма. Однако подобные трюки никак не могли ошеломить фенрихов, единственное, что их беспокоило, был недостаток времени. Собственно говоря, сколько же минут оставалось в их распоряжении? Все зависело от того, куда уходит обер-лейтенант Крафт: то ли в туалет, то ли в свое убежище, в канцелярию, или, быть может, он намеревается даже спуститься в Вильдлинген, чтобы пропустить там стаканчик-другой винца.

Тем временем Крафт застегнул портупею и надел фуражку. Однако, прежде чем выйти из класса, он решил нанести слушателям коварный удар в спину. Дойдя уже до двери - командир учебного отделения громко подал команду "Смирно", и все фенрихи вскочили с мест, - он вдруг остановился и, повернувшись кругом, спокойно, четко произнес:

- Все вы пытались направить свои старания, чтобы совместно уладить это дело, приложив при этом больше усилий, Хохбауэр, чем вы приложили их во время драки, в которой вы лично даже не участвовали.

Этими словами обер-лейтенант еще раз заклеймил фенриха Хохбауэра, который словно прирос к своему месту, не смея что-либо возразить. Он предпочел осторожность. В тот момент большая часть фенрихов целиком и полностью симпатизировала обер-лейтенанту Крафту.

- Господа, - заговорил вдруг Эгон Вебер, чувствуя поддержку аудитории, - наша повозка по оси увязла в дерьме, и если кто ее и способен из него вытащить, так это наш обер-лейтенант!

- Однако как он собирается это сделать, для меня лично остается полной загадкой, - высказался Меслер. - Ведь он не волшебник.

Бемке, поэт по призванию, и на этот раз нашел подходящую цитату из "Фауста" и прочел ее вслух:

- "Благородный может всего достигнуть.

Он все понимает и все быстро схватывает".

- Я хотел бы поговорить с господином генералом, - сказал Крафт.

Обер-лейтенант Бирингер, адъютант Модерзона, поднял голову, оторвавшись от своей работы. Судя по его виду, он явно не одобрял неожиданное вторжение нежданного посетителя, да и сама интонация, с которой к нему обратился Крафт, ему тоже не понравилась. В этих святых покоях подобным образом не осмеливался вести себя ни один солдат и ни один офицер. Однако Бирингер не проронил по этому поводу ни единого слова, лишь бросил беглый взгляд в сторону Сибиллы.

- Господин генерал ждет вас, - дружеским тоном произнесла Сибилла.

- Ждет меня? - удивился Крафт.

Сибилла кивнула:

- Да, и уже около часа. Господин обер-лейтенант, можете смело заходить к генералу.

Крафт откашлялся, скрывая свое удивление от такого быстрого приема. Выпрямившись, одернул китель и, как всегда без стука, прошел в кабинет генерала.

- Ну-с? - спросил Модерзон, внимательно изучая обер-лейтенанта своими светлыми глазами. - Докладывайте.

- Должен доложить вам, господин генерал, о драке и дебоше в кабачке "Пегий пес", в котором принимало участие и подчиненное мне учебное отделение.

- Оставьте свои комментарии, - прервал его Модерзон, - и сразу же переходите к сути, господин обер-лейтенант.

- Господин генерал, - начал Крафт, - показания Ротунды основываются, безусловно, на фактах. Драка, как таковая, действительно имела место. Налицо употребление спиртных напитков, наличие женщин легкого поведения и прочее. Однако на следующий день после этого происшествия подчиненное мне учебное отделение попыталось уладить этот инцидент. Причем Ротунда был согласен все уладить миром, и потому инцидент можно было считать исчерпанным. Однако днем позже Ротунда вдруг ни с того ни с сего встал на дыбы, и, как мне кажется, исключительно из желания насолить мне.

- С чьей помощью, господин обер-лейтенант?

- С помощью капитана Катера, - твердо заявил Крафт.

- С какой целью? - поинтересовался генерал.

- По многим причинам, господин генерал.

- И по какой же причине в особенности, Крафт?

- Из-за одной женщины, господин генерал, - ответил Крафт, твердо уверовав в то, что в этой подкупающей откровенности и заключается его главный шанс, с помощью которого он может сухим выйти из этой скандальной истории. - Речь идет о фрейлейн Радемахер.

- Я кое-что слышал об этой даме, - сказал генерал, вставая. Выдержав внушительную паузу, продолжил: - Господин обер-лейтенант Крафт, прежде всего я приношу свои поздравления по случаю вашей помолвки. В то же время должен высказать вам свое неудовольствие, но отнюдь не по поводу драки, которая вполне могла иметь место, а потому, что вы не полностью уладили это дело. Я, знаете ли, как-то не привык исправлять упущения, допущенные подчиненными мне офицерами. Прошу вас сделать так, чтобы господин Ротунда незамедлительно навестил меня. И передайте моему адъютанту, чтобы он приказал капитану Катеру немедленно явиться ко мне. Вы же, господин обер-лейтенант, остаетесь пока в моем распоряжении. В данный момент у меня все.

Вскоре после этого разговора произошло событие, которое лица из окружения генерал-майора Модерзона, по обыкновению, называли избиением или же выволочкой.

Первым, кто предстал перед очами господина генерала, был капитан Катер.

- Господин капитан Катер, - начал генерал, буравя офицера глазами, - скажите, вы лично вмешивались в дело о драке в кабачке "Пегий пес"?

- Если господин генерал позволит, то я...

- Отвечайте: да или нет, Катер?

- Так точно, господин генерал, поскольку я думал...

- Что вы при этом думали, господин капитан, меня нисколько не интересует. Решающим является результат. А он, как явствует, нанес удар по авторитету нашей военной школы! Подготовьте дела к сдаче, я отстраняю вас от должности командира административно-хозяйственной роты. Я буду настаивать на вашем откомандировании. До получения приказа о новом назначении к вам будет прикомандирован офицер, без согласия которого вы не имеете права принимать какие бы то ни было решения и отдавать распоряжения. Говоря об офицере, я имею в виду капитана Федерса. Можете идти, господин капитан Катер.

Вторым визитером был Ротунда.

- Господин Ротунда, - начал генерал, когда хозяин кабачка "Пегий пес" вошел в его кабинет, - я прочел ваше послание и предпринял необходимые меры. Однако, читая его, я невольно задавал себе вопрос: намерены ли вы и впредь настаивать на написанном вами или же вы склонны рассматривать эту писанину как некое недоразумение с вашей стороны?

- Господин генерал, - с откровенным простодушием ответил Ротунда, - это мое законное право.

- Никто его у вас не оспаривает, господин Ротунда. Меня, собственно, беспокоит лишь одно особое обстоятельство.

- Какое же именно, господин генерал?

- Господин Ротунда, - с ударением произнес генерал, - если то, о чем вы написали в своей бумаге, подтвердится, я буду вынужден назначить специальное расследование, в результате которого, по-видимому, последует дисциплинарное наказание виновных фенрихов.

- Право, господин генерал, должно оставаться правом.

- Разумеется, господин Ротунда, и я готов объяснить вам, к каким последствиям это приведет. Представим себе, господин Ротунда, что ваши показания опираются на неопровержимые факты; в этом случае должно произойти следующее: я немедленно запрещаю всем солдатам посещать ваше заведение. Этот запрет будет отдан в форме приказа. Далее я должен буду войти в ходатайство к бургомистру и в ландрат с просьбой вообще закрыть ваш кабачок...

- Но, - дрожащим голосом прервал Ротунда генерала, - этого не должно произойти...

- Это и не произойдет, - продолжал Модерзон, - если вы признаете свою жалобу недоразумением и заберете ее обратно.

В этот момент перед мысленным взором Ротунды промелькнули самые страшные видения: он, казалось, уже видел входные двери своего кабачка и перед ними - грозного часового. А в местной газете "Вильдлингер беобахтер" короткое объявление примерно такого содержания: "Немцы не посещают кабачок Ротунды!" При одной только мысли об этом хозяину "Пегого пса" сразу стало не по себе. А взбудораженная фантазия уже рисовала ему более страшные картины: он вдруг объявляется врагом народа, общественность требует разгрома его заведения, владеть которым он якобы не имеет никакого права, эта же общественность требует вылить все его вина в корыта свинарника, так как он-де оказался чуждым элементом для такого великого времени, которое переживает Германия, а сам он вообще должен быть вычеркнут из памяти!

Однако больше всех этих страхов Ротунду занимала мысль, которая вдруг пришла ему в голову и засела в ней как якорь спасения. Что же он, собственно, пообещал бургомистру, крайслейтеру и господину ландрату?

А обещал он им только пойти к господину генералу и ознакомить его со своим заявлением. И ничего другого! Ни о чем другом не было и речи. Но ведь они отнюдь не спорили и даже ничего не говорили о том, что это будет за заявление.

Вспомнив об этом, Ротунда с явным облегчением поспешил заявить:

- Это было явное недоразумение, господин генерал. Я забираю свое заявление обратно.

Третьим лицом, принятым генералом, был обер-лейтенант Крафт.

- Господин обер-лейтенант, - начал генерал с некоторым сожалением в голосе, - вы меня разочаровали.

- Я очень сожалею об этом, господин генерал, - признался Крафт.

- Я тоже, - сказал Модерзон. - Я вас как-то уже предостерегал относительно того, чтобы вы случайно не оказались замешанным в какой-нибудь сомнительной авантюре и чтобы мне не пришлось снова поднимать ваш авторитет. К тому же я настоятельно просил вас сконцентрировать все свои усилия на одном-единственном деле, которое я считаю самым важным. Почему вы этого не сделали?

- В какой-то степени все это взаимосвязано, господин генерал, - робко попытался оправдаться Крафт.

- Эта драка и эта ваша помолвка, не так ли? Враждебное отношение к капитану Катеру и ваши постоянные пререкания с начальником вашего курса? Все это, по вашему мнению, может иметь хоть какое-то отношение к лейтенанту Баркову, вернее говоря, к человеку, который подорвал его на мине?

- Господин генерал, - начал Крафт, решив сделать свой последний отважный прыжок, - я ни на одну минуту не забывал о порученном мне вами деле.

- И как далеко вы в нем преуспели, Крафт?

- Я мог бы, господин генерал, даже назвать вам фамилию одного фенриха, но для этого мне необходимы последние доказательства. И все же я могу заявить вам о том, что я близок к завершению своего расследования.

При этих словах генерал-майор Модерзон на несколько шагов отступил от Крафта, словно желая лучше рассмотреть его с этого расстояния. Глаза генерала, а они стали теперь холодными и серыми, словно загрязненный снег, буквально впились в лицо обер-лейтенанта.

- Хорошо, - проговорил он после небольшой паузы уже более мягко. - В вашем распоряжении, Крафт, имеется еще несколько дней. Но уж тогда я желаю видеть результаты, какими бы они ни были! И потрудитесь не влипнуть еще раз в какую-нибудь некрасивую историю! В противном случае вы можете уже не рассчитывать на мою помощь. Я вас предупредил. А теперь, пожалуйста, оставьте меня одного!

<b>ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА N VIII</b>

<b>БИОГРАФИЯ ФЕНРИХА ОТТО МЕСЛЕРА, ИЛИ БЕЗЗАБОТНЫЕ РАДОСТИ</b>

"Зовут меня Отто Меслер. Родился я 1 мая 1922 года в городе Клейн-Цахнов, район Лукенвальде. Мой отец, которого, как и меня, звали Отто, работал в то время на железной дороге. Моя мать - Эмма, девичья фамилия Крессенфус. Сначала вся наша семья проживала в Клейн-Цахнове, где я начал учиться в фольксшуле".

Коня, который стоял в нашей конюшне, звали не как-нибудь, а Вильгельмом, а точнее, Вильгельмом Третьим, так как это была третья по счету лошадь с таким именем и принадлежала она моему дедушке, который был по профессии жандармом и всегда отличался верноподданническим духом по отношению к кайзеру. Мой дедушка по линии матери, Крессенфус, у нас в селе в отсутствие помещика фон Кайбеля являлся своеобразным маленьким королем, а сам Кайбель, как известно, большую часть времени жил в Берлине, где занимался политикой. Вот и получилось так, что мой дед, служивший в жандармерии, поступал как ему заблагорассудится и командовал не только всем селом, но и своей дочерью, то есть моей матерью, да и моим отцом, который за глаза ругал его.

- Этот солдафон, - говорил он матери, - постоянно действует мне на нервы.

- Он хороший человек, - не соглашалась с ним мать, - к тому же мы с тобой живем в его доме. Сначала тебе нужно побольше получать, а уж потом критиковать.

Мой дед, жандарм Крессенфус, умел делать все на свете: ездить верхом на лошади, пахать землю и сеять, косить и командовать людьми в строю. Когда дед, находясь в кухне, запевал какую-нибудь песню, голос его был хорошо слышен в гостинице с кабачком. Когда же он поет, сидя в кабачке, его слышит все село. Зайдя в кабачок, он приказывает принести ему самую большую молочную кружку, предварительно наполнив ее до краев пивом. Выпив ее до дна, он встает, широко расставив ноги, причем лицо его постепенно становится помидорно-красного цвета и все блестит. Когда он пьет пиво, оно льется у него из уголков рта и затекает за воротник.

Наблюдая эту картину, сельский учитель, очень неуживчивый по характеру человек, обычно говорил деду:

- Это ваш здоровый желудок протестует против алкоголя.

На что дед, жандарм Крессенфус, отвечал коротко и грубо:

- Канделябр ты несчастный!

- Это село мне до чертиков надоело, - говорил мой отец. - Я должен уехать отсюда, иначе я здесь задохнусь.

- На железной дороге ты наверняка в люди не выбьешься, - уговаривала отца моя мать. - Служащим тебе там ни за что не стать.

- Я им и не стану, так как вовсе не хочу этого! - защищался отец. - Пойми же ты, наконец, я еще молод и должен найти свой путь. Махну-ка я в Берлин!

- А что будет со мной и Отто? - поинтересовалась мать.

- Вы приедете ко мне, - говорил отец, а затем тут же добавлял: - Если мне там улыбнется счастье.

Играет духовой оркестр, развеваются знамена, а местные ополченцы маршируют мимо помещика фон Кайбеля, который, натянув на себя мундир офицера-резервиста, принимает этот "парад", приложив руку к каске. Один из моих дядей марширует в первом ряду этого "воинства", другой дядя - в четвертом ряду, а третий - в восьмом. Я же пою в школьном хоре, и притом первым голосом. Мама при виде "воинства" энергично машет платочком своему дяде. А в это же самое время мой дед Крессенфус становится жандармом до мозга костей, оберегая порядок и спокойствие. Однако когда помещик фон Кайбель, выступая с речью, начинает говорить о значении Германии, о позорном для нее мире, заключенном в Версале, и об ударе в спину кинжалом, нанесенном любимому фатерланду, дед украдкой смахивает с ресниц слезы, так как по своим убеждениям он считает себя левым. И я подаю ему носовой платок.

Мой дядя, марширующий в четвертом ряду, особенно хороший человек. С тех пор как отец уехал в Берлин, где он тоже занялся политикой, дядя иногда заботился о моей маме. Ко мне он всегда очень добр и хорошо знает, какой шоколад я люблю больше всего. Схватив меня за волосы, он по-дружески трепал их и смеялся, а смеялся он точно так же, как и мама. А еще он смеялся тогда, когда время от времени оставался вдвоем с мамой в соседней комнате. Правда, гораздо чаще оттуда доносилось его посапывание.

- Порядок - вот кто мой родной дед, - любил говорить мой дедушка, жандарм Крессенфус. - Нам необходим порядок. - После этих слов он по обыкновению выпивал свое пиво и задумчиво озирался вокруг. - Ты моя дочь, - обращался он к моей маме, - и потому должна точно знать, что такое настоящий порядок. - После чего он снова выпивал кружку пива. - А ты, - говорил дед мне, - мой внук, и настанет время, когда и ты поймешь, что такое настоящий порядок.

- А я и сейчас знаю, что такое порядок и что такое непорядок, - отвечал я деду, который ласково улыбался на это и совал мне под нос свою кружку с пивом, чтобы я отпил из нее несколько глотков.

Вдруг, совершенно неожиданно, домой вернулся мой отец. Дела у него, видимо, идут совсем неплохо, так как на нем хороший костюм, да и по голосу это тоже чувствуется.

- Я своего добился, - говорит он, - и нахожусь на правильном пути. Наступают новые времена, которые я своевременно почувствовал. Я теперь служу в тайной полиции. Вы удивлены, не так ли?

Но по-настоящему это известие удивило моего деда, который от изумления открыл рот и довольно долго не закрывал его.

- А там хорошо платят? - поинтересовалась мама.

- Прекрасно! - воскликнул отец.

"Летом 1933 года наша семья переезжает в Берлин, по месту службы отца. Жили мы там в Шарлоттенбурге на Уландштрассе. В 1936 году я окончил школу, после чего меня отдали в ученики на фирму Рамке".

Жизнь в Берлине мало чем отличалась от нашей жизни в Клейн-Цахнове, с той лишь разницей, что тут гораздо больше людей. Однако других отличий, по сути дела, не было. Так, вместо двух кабачков с их хозяевами здесь их было двести, а быть может, даже целых две тысячи. Однако пьяные везде одинаковы: и в селе и в городе. И если в селе насчитывалось четыре или пять лодырей, двое шулеров, семеро развратников, один вор, один совратитель детей, шесть нечестных торговцев, подмешивавших разный суррогат в продукты, двое заядлых пьяниц - то в городе тоже имелись такие лица, только в сотни и сотни раз большем количестве. Улицы в городе такие же прямые, как борозды на полях, а автомобили стоят, подобно лошадкам, на своих стоянках, и даже пиво в пивных течет точно из таких же кранов, как и в селе. И кругом, куда ни посмотри, флаги со свастикой. Нашлись и в Берлине дяди, которые заботились о маме, когда отец бывал в отъезде. Короче говоря, все было как и в Клейн-Цахнове, только в больших, значительно больших размерах.

Ее звали Магда, и жила она в нашем доме. Я любил ее, и она любила меня, хотя ей и было этак лет под тридцать. Отдавалась она мне либо стоя, либо лежа. Если стоя, то это происходило на углу улиц Уландштрассе и Курфюрстендам, а лежа - в своей собственной постели, когда она оставалась одна в доме и я приходил к ней, но уже при закрытых дверях.

- Бедный юноша, - говорила она мне порой и при этом так прижимала меня к своей груди, что я с трудом хватал ртом воздух. А вообще-то она была очень доброй, за что ее все любили, в том числе и мой отец, когда он бывал дома.

- Отто Меслер, - как-то обратился ко мне в школе учитель, - кем ты, собственно, хочешь стать, когда вырастешь?

- Я пока еще не знаю, - ответил я.

- Ты же все знаешь, - заметил учитель.

- Но этого как раз я и не знаю, - упорствовал я.

- В таком случае у тебя, видимо, есть какое-то заветное желание, а?

- Да, конечно, - отвечал я, - больше всего мне хочется стать постоянным другом Магды.

- Пфу!.. - с отвращением воскликнул учитель. - Как ты смеешь такое говорить!

Из этих слов учителя я понял, что он сам был прекрасно осведомлен о том, какой женщиной была наша Магда.

- Наш сын знает слишком много, - сказала мама однажды отцу, когда он вернулся домой.

- Ну и что, это, по крайней мере, лучше, чем знать слишком мало, - не согласился с ней отец.

- Он научился всяческим гадостям! - пояснила мама.

- Однако не от меня, - парировал ее слова отец.

- Ты должен быть для него примером, - не отступалась от своего мама, - мальчику это необходимо.

- В этом ты совершенно права, - согласился на этот раз с ней отец. - Я сам займусь им и научу тому, что ему потребуется в жизни.

- Отто, - обратился однажды ко мне отец, - скоро ты заканчиваешь учение в школе, и тебе пора приобрести настоящую специальность.

- А могу я не быть тем, кем являешься ты, папа? - поинтересовался я.

- Этим тебе лучше не заниматься, - согласился со мной отец, - это дело не для тебя. Вот посмотри: твой дедушка был чиновником, и для Клейн-Цахнова этого было вполне достаточно. Я сам работаю в государственной полиции и тем самым преуспел в жизни. Кто-кто, а я-то прекрасно знаю, где можно урвать кусок пожирнее. Умные люди говорят, что сейчас самое верное - это хорошее ремесло. Это, может, и так. Но еще лучше, если сочетать хорошее ремесло с гешефтом - это будет уже такое соединение, на котором можно неплохо заработать. Это и есть настоящее дело для тебя!

Мастер Рамке, к которому я был определен в ученики, обращался к своим ученикам, а их у него было двое, со следующими словами:

- Своих клиентов мы должны рассматривать с двух точек зрения: с точки зрения их задов и их кошельков. Ибо мы в конечном счете не что иное, как монтеры. А наши клиенты останутся довольными только тогда, когда они смогут твердо сидеть на своих местах. Добиться этого - и есть наша цель. Следовательно, нам нужно обращать побольше внимания на их кошельки и их задницы. И заметьте себе, что обе эти вещи в большинстве случаев взаимосвязаны. А это уже психология. Только тот, кто может себе позволить много жрать, испытывает необходимость и много... Да, да!..

Слушая подобные разглагольствования мастера, мы согласно киваем головой, так как хорошо понимаем, что он продувная бестия и одновременно хитрый торгаш.

А когда я рассказал о мастере Рамке отцу, тот охарактеризовал его следующими словами:

- Как я вижу, этот старый пес отнюдь не лишен чувства юмора.

Моя следующая симпатия оказывается не столь опытной, как первая, что, как я от кого-то слышал, еще больше разжигает в партнере страсть. Когда мы с ней катались в парке на гигантских шагах, да еще по третьему разу подряд, когда земля под нами пролетала быстро-быстро, а разноцветные огни мерцали, то вспыхивая, то потухая, я как бы случайно, будто потеряв на миг равновесие, ухватился за ее грудь, которая оказалась на удивление пышной и крепкой.

Тут же я мысленно задал себе вопрос: "Интересно, она только притворяется или же на самом деле не хочет меня?"

Но в следующий момент она сама уже хватает меня, ее дрожащие руки ищут опору и вцепляются мне в ляжки.

После аттракциона я решил немного погулять с ней на свежем воздухе, так я ей, по крайней мере, объяснил, незаметно, но настойчиво увлекая ее в темноту. Она настолько понравилась мне, что я буквально озверел. Что со мной, собственно, случилось в первый раз в жизни. Однако стоило только мне коснуться ее, как она, как сумасшедшая, с силой оттолкнула меня от себя и ударила по лицу. Крикнув мне: "Ты свинья!" - убежала прочь. А я как парализованный стоял на одном месте и думал: "Да она, никак, ненормальная!"

- Послушай меня внимательно, Отто, - сказал мне как-то отец. - Ты тоже у меня не дурак, а это уже немало, однако ты еще не врос в жизнь, и потому я хочу кое-что рассказать тебе из своей практики. Прежде всего ты должен твердо усвоить, что у каждого человека хребет не самое прочное место и его можно сломать. Все будет зависеть от наличия времени. Для того чтобы поставить на колени сильного человека, к сожалению, требуется довольно много времени. Сегодня у меня на допросе был один, но он оказался настоящим слюнтяем: после первого часа его бросило в пот; после второго - он распустил слюни и заговорил, а после трех часов допроса он был похож на загнанного теленка. Допрашивать этого типа было страшно скучно, и я даже начал зевать. А спустя еще три часа он сказал мне все, что я от него хотел услышать. Завтра утром он подтвердит все, что мне нужно от него, под присягой. Более того, в тот момент он и сам будет верить собственным словам. В тот момент - да. Послезавтра он уже не будет в это верить, но будет уже поздно. Видишь ли, Отто, таковы люди. Все в них далеко не совершенно, даже их слабости.

Этот совет отца помог мне сэкономить несколько недель, когда я начал снова приставать к Магде.

Войдя в ее комнату, я положил на стол деньги и спросил:

- Этого будет достаточно?

- За что достаточно? - спросила она.

- За твою любовь.

- Ты маленький идиот! - возмутилась Магда. - Немедленно забери свои деньги обратно!

- Ты не хочешь взять деньги? - изумленно спросил я.

- О, ты форменный идиот, - повторила Магда, - кто тебе сказал, что я не хочу денег? Мне просто непонятно, почему ты собираешься заплатить мне за то, что можешь взять бесплатно? Не смотри на меня, как теленок, и лучше запри дверь на ключ.

"Мое ученичество закончилось в 1939 году. В том же году я был призван в армию, чтобы выполнить свой гражданский долг. Службу проходил в различных частях и подразделениях до тех пор, пока не был назначен кандидатом в офицеры, а затем откомандирован на учебу в военную школу".

Солдатская жизнь мало чем отличается от службы фенриха в военной школе. Никто не мог вбить мне в голову всех военных премудростей, поскольку большинство их я уже усвоил до этого. Однако мне дали почувствовать, что такое начальство. Да и как же не дать, если это доставляло им удовольствие! По мне, любой из начальников может корчить из себя павлина или же вести себя, как дикий кабан, я к этому так привык, что и глазом не моргну.

- Отто, - начал со мной разговор отец, когда я впервые заявился в родительский дом в военном мундире, - теперь ты настоящий мужчина, и я хочу поговорить с тобой, как мужчина с мужчиной. Эмма, охлади-ка для нас несколько бутылочек пива, - сказал он матери, - а потом оставь нас одних. То, о чем мы будем беседовать, не для женских ушей. Так вот слушай, Отто, поскольку мы с тобой здесь одни, я скажу тебе откровенно, что именно я думаю о жизни. А именно: ничего! Ты меня правильно понял? Ничего, потому что все на свете одно дерьмо!

Отто, - продолжал отец дальше, - я в своей жизни видел довольно много трупов, и часть из них была, так сказать, живыми трупами. Все они были изготовлены словно на конвейере, и не только нами, а тем, что мы обычно называем жизнью. Да и что, собственно, представляет собой человек? Труп, и не больше. Таков ход событий. Такова и сама жизнь, Отто. Ты об этом никогда не забывай!

Во время такой войны человек учится понимать людей, знакомится с ними. В любом углу тебя подстерегает какой-нибудь монстр, этакое чудовище в форме человека: сумасшедший начальник, возомнивший себя черт знает кем; жалкий трус, какой-нибудь безмозглый идеалист или же какой-нибудь слюнтяй-полководец! Ну их всех к чертовой матери!

И я как бы потерял ориентировку, я перестал воспринимать факты и события такими, какими их следовало воспринимать. Моя голова раскалывалась на части, а глаза закрывались сами собой, помимо моей воли. Вдруг кто-то пробормотал у меня под ухом мое имя, и я с трудом заставил себя открыть глаза. Голова моя кружилась, батарея винных бутылок, стоявших передо мной на столе, казалось, пустилась в пляс, а вместе с бутылками танцевали и блики скупого освещения.

И вдруг сквозь шум и кутерьму, сквозь изгородь пустых бутылок, я, несмотря на скупое освещение, увидел софу, на которой лежала девушка. Я видел ее полуоткрытый рот, из уголков которого текла слюна, видел ее бурно вздымающуюся грудь, которая, как мне казалось, приближалась ко мне. На самом же деле оказалось, что мои коллеги бросили на меня шутки ради голую девушку. Однако мне было настолько плохо, что меня начало выворачивать наизнанку: попросту говоря, я был сильно пьян. Ну и посмеялись же они тогда надо мной!

Готлиб Дегерсвайлер симпатизировал мне и потому старался держаться ко мне поближе. Поскольку ему сильно не везло с женщинами, я иногда помогал ему в этом, что имело свои преимущества, так как Готлиб служил в полевой жандармерии и имел друзей в роте пекарей и мясников. Тогда он устраивал лично для меня импровизированные представления, чтобы немного развлечь.

Металлическая бляха, висевшая на его груди, красноречиво свидетельствовавшая, что он является законным представителем полевой жандармерии, раскачивалась на цепочке, когда Готлиб вырывал из рук офицера портфель, который тот нес. Офицер в свою очередь пытался вырвать портфель из рук Готлиба, но не тут-то было, так как тот держал его крепко: как-никак он находился при исполнении своих прямых служебных обязанностей. Офицер начинал было протестовать, но Готлиб грубо обрывал его:

- Закрой свое хайло, дружище!

Портфель оказывался запертым, и Готлиб требовал от офицера ключ, чтобы открыть портфель, но офицер ключа не давал. Тогда Готлиб ловко открывал портфель штыком. В нем оказывались сигареты и консервы. То и другое числилось в списке запрещенных вещей.

- Все это я конфискую, а вас арестовываю! - объявлял Готлиб ошеломленному офицеру.

Женщину, которую я, собственно, отбил у одного майора, звали Марита Шифере. Сделать это оказалось для меня не так трудно, так как майор был пожилым, уставшим мужчиной, а в жилах Мариты буквально кипела кровь. Она была так же безудержна в любви, как сама война, и послушна, словно солдат-новобранец. Она принимала любую позу, какую я ей приказывал. Мне было достаточно пошевелить пальцем, чтобы свалить ее на бок. Я навещал ее днем, в любой час ночи, ранним утром. Мне было достаточно сказать одно-единственное слово: "Сейчас!" - и она беспрекословно делала то, что я ей говорил. Я чувствовал, что она нужна мне, нужна потому, что я как бы самоутверждался с ней. Да и сама она не могла себя вести иначе, так как ее желание всегда сливалось с моим требованием, а мое желание становилось ее желанием. Таков уж, видать, этот мир.

Однако спустя некоторое время настал день, когда Марита Шифере воспротивилась моей воли, и я снова передал ее майору, который был настолько растроган этим моим поступком, что пожелал во что бы то ни стало отблагодарить меня за это. Он буквально светился от счастья. С его помощью я стал кандидатом в офицеры.

25. Ошибочный расчет

- Отвратительный парень, - убежденно сказал фенрих Хохбауэр, глядя на обер-лейтенанта Крафта, стоявшего на том месте в аудитории, где положено стоять преподавателю. Точнее говоря, эти слова Хохбауэр даже не сказал, а так тихо прошептал, что их не смогли расслышать даже те, кто находился близко от него. Однако, как бы там ни было, он все же сказал то, что он думал.

И сказал он это, поскольку узнал, что обер-лейтенант Крафт отнюдь не является его другом и доброжелателем. Правда, у него не было особо веских доказательств, чтобы прийти к такому выводу, однако Хохбауэр хотя и не без труда, но все же дошел до этого. Теперь же он был уверен в этом и мысленно решил сделать для себя окончательные выводы.

Хохбауэр продолжал придерживаться принципа нападать на тех людей, которые не являлись его друзьями. Он думал так: "Затруднения и препятствия встречаются в жизни на каждом шагу, и тот, кто хочет победить, должен уметь постоять за себя".

Хохбауэр знал, что дерьмо обычно старается раздавить героя и уничтожить его. Святой Георгий, поражающий согласно легенде своим копьем дракона, был, несмотря на свое мифическое происхождение, любимым героем Хохбауэра, только его личные драконы носили чужие, свойственные иудеям черты: они либо взирали вокруг себя с лживой христианской кротостью, либо препятствовали настоящему прогрессу с крестьянско-варварской хитростью, как, например, этот обер-лейтенант Крафт.

- Подонок! - прошептал Хохбауэр себе под нос.

- Господа, - произнес обер-лейтенант Крафт, подняв целую кипу исписанных листков бумаги, - я только что поручил вам в порядке тренировки написать соболезнование по поводу смерти моей кузины. Вот здесь ваши труды! И я должен вам сказать, что вы не только удивили меня, но и превзошли мои самые смелые ожидания.

Фенрихи, сидевшие позади Хохбауэра, глупо захихикали, а некоторые даже что-то промычали, так по крайней мере показалось Хохбауэру, который в душе считал, что вокруг него отнюдь не так уж и мало различных скотов. Он был в этом прямо-таки убежден, исключение составляли совсем немногие, и именно эти немногие, по его оценке, и являлись исключительными людьми. Себя он причислял к их числу. Однако это накладывало на него и определенные обязанности: подминать под себя слабых, оттеснять обыденное, устранять препятствия.

"Однако обер-лейтенант Крафт, - думал дальше Хохбауэр, - для меня больше чем обычное препятствие - он опасен". И чем дальше Хохбауэр наблюдал за своим офицером-воспитателем, тем тверже убеждался в этом. Одно только появление его в аудитории красноречиво свидетельствовало о том, насколько он неэлегантен, по-крестьянски неуклюж, с плохими манерами! В нем не было заметно ни тени той строгой грации, которая обычно свидетельствует о внутренней силе, никаких следов качеств, которыми обычно обладали представители господствующей военной элиты, никаких следов классической, чисто выбритой красоты. Самый заурядный солдафон, и не больше.

- Я должен с удовлетворением признать, - продолжал тем временем обер-лейтенант Крафт, подмигнув, - что меня глубоко тронуло живое соболезнование моего учебного отделения, высказанное по столь печальному для меня случаю. Именно поэтому я позволю себе процитировать вам несколько наиболее удачных мест из ваших сочинений. Так, например, фенрих Бергер не ограничился моими данными, он купил свежий номер газеты и, познакомившись с опубликованными там некрологами, написал буквально следующее: "Ознакомившись с некрологом в газете, я по-настоящему понял, уважаемый господин Крафт, какую тяжелую утрату вы понесли".

Фенрихи громко рассмеялись. Хохбауэр обернулся и с презрением посмотрел на них.

"Выходит, этот обер-лейтенант Крафт не кто иной, как типичный элемент разложения! - невольно подумал Хохбауэр. - Ничто свежее, созидательное ему не свойственно. Ему явно не хватает традиционной серьезности. А уж чувства святой ответственности за извечные ценности германской нации у него нет и в помине. Вот он каков! В душе этого Крафта живут одни извращения, короче говоря, все то, что смело можно назвать чуждым германской расе. Вполне возможно, что его мозг отравлен идеями иудаизма!"

- А вот фенрих Меслер, - продолжал Крафт, отыскав написанное Меслером, - в своем, так сказать, сочинении, раскрыв передо мной свою сердечную тайну, прямо-таки удивил меня, написав следующие строки: "Тяжело потрясенный известием о кончине Вашей кузины, которую мы все так глубоко любили и уважали, я долго и тщетно старался найти в себе подходящие слова, чтобы..." И так далее. Последнее замечание очень меткое, что же касается написанного другими фенрихами, то я не думаю, чтобы кто-нибудь из вас старался с помощью лести установить со мной фамильярные отношения с целью облегчения своей учебы и службы посредством такого дешевого приема.

"Безнадежная чепуха! - думал при этом фенрих Хохбауэр. - Сплошной бред, ни строчки о величии, о могуществе фатерланда, ни строчки о народе, о рейхе и фюрере. Одни пустоты и напыщенные фразы. И все это пишется в то самое время, когда все мобилизовано для достижения окончательной победы над врагом. И в такой ответственный период этот человек занимается разложением пусть не таких уж далеких, но все же способных на лучшее умов некоторых бедных, легковерных фенрихов, которых можно так легко ввести в заблуждение! Да все это можно смело рассматривать как нанесение удара по военной мощи страны".

Разумеется, обер-лейтенант Крафт и думать не мог, что его поведение находится под огнем столь сокрушительной критики. Как ни в чем не бывало он продолжал зачитывать, и следует сказать, к безграничной радости большинства фенрихов, строчки из их сочинений.

- Наш Бемке излил на бумаге целый вулкан чувств. Он пишет: "...И вот она удалилась от Вас, высокоуважаемый господин Крафт. Она была такой юной и юной увяла. И я вместе с Вами тяжело переживаю утрату. Трудно перенести эту потерю, но уж так суждено..."

Даже после прочтения этой цитаты, встреченной бурным хохотом, фенрих Хохбауэр не отказался от надежды серьезных перемен в обучении. К этому были многие основания. Могло случиться так, что никакой кузины не было и в помине, да и само составление некролога и соболезнования были не чем иным, как ширмой.

Таким образом сам Хохбауэр (внутренне) был готов позитивно оценить результаты этого занятия. Он ерзал на месте и не спускал глаз с обер-лейтенанта, показывая тем самым, что очень хотел бы, чтобы его спросили.

Однако Крафт, казалось, не замечал его. Он не только не прочел вслух ни одной цитаты из работы Хохбауэра, но даже не задал ему ни одного вопроса. Можно было подумать, что Хохбауэр вообще не существовал для Крафта.

Офицер-воспитатель зачитал фенрихам еще семь или восемь цитат из их сочинений, чем вызвал у них еще большее оживление. И тут Хохбауэру пришла на ум мысль, что, видимо, таким образом он намеревался поймать фенрихов. Хохбауэр решил в их же собственных интересах встать на их защиту.

- Должен признаться, что я глубоко тронут вашими работами, - еще раз сказал обер-лейтенант, а затем сухо, не меняя выражения лица, добавил: - Судя по вашим соболезнованиям, смерть, как таковая, должна доставлять удовольствие.

Это высказывание воспитателя, вернее, большую его часть, Хохбауэр занес в свою записную книжку, а затем еще раз оценивающим взглядом посмотрел на обер-лейтенанта.

Следующая тема занятий касалась вопроса о дисциплинарных взысканиях: их формулировки, объявления и приведения в исполнение. Правда, сам офицер-воспитатель прислонился спиной к задней стенке аудитории и безразличным взглядом уставился прямо перед собой в пустоту, заставив одного из фенрихов вслух читать выдержки из устава. Сам же он явно скучал и даже время от времени лениво позевывал.

- Читайте громко, - произнес Крафт спустя несколько минут, - а не то все здесь заснут от тоски.

А Хохбауэр тем временем мысленно продолжал подводить свой баланс. При этом его осенила мысль, что вот-вот должно произойти нечто значительное, что при его помощи, как одного из лучших слушателей курса, должно повлиять на весь ход учебного процесса. Для этого, ему казалось, у него имелись неплохие возможности, так как начальник потока капитан Ратсхельм со свойственной ему симпатией стоял на его стороне. А капитан Федерс, преподаватель тактики, выставлял Хохбауэру за его работы самые высокие оценки. С майором же Фреем, начальником курса, он вообще был, так сказать, на короткой ноге. Единственным человеком, который являлся крупным препятствием на его пути, был этот несносный обер-лейтенант Крафт.

- Однако это нельзя откладывать в долгий ящик, - проговорил Хохбауэр, и при этом так громко, чтобы его слова были услышаны обер-лейтенантом Крафтом.

Фенрихи, сидевшие поблизости от Хохбауэра, еще ниже нагнулись над своими столами, как бы демонстрируя этим, что они заняты выполнением задания. Глядя на них, Хохбауэр презрительно рассмеялся.

- Если вы что-то хотите сказать нам, - громко произнес Крафт, не трогаясь со своего места, - то скажите достаточно громко, чтобы вас все слышали, Хохбауэр. Ну-с, что вы хотели нам заявить?

- Ничего, господин обер-лейтенант, - ответил фенрих.

- Выходит, вы признаете, что вам нечего нам сказать! Это уже само по себе кое-что. К тому же это звучит вполне убедительно. Таким образом, вопрос остается открытым, так как неясно, о чем, собственно, идет речь?

- Скажи, Хохбауэр, наш обер-лейтенант Крафт имеет что-нибудь против тебя? - спросил своего друга по комнате Амфортас, когда они остались вдвоем.

- Это я имею кое-что против него, а он заметил, и это пришлось ему не по вкусу, - ответил Хохбауэр, стараясь продемонстрировать при этом свое полное безразличие.

В комнате, кроме них, никого не было: только что начался обеденный перерыв, и для задушевного разговора более удобный момент трудно было подыскать.

Разговор этот происходил при обстоятельствах, когда Хохбауэр великодушно разрешил Амфортасу помочь стащить с него сапоги. Тот зажал сапог между ног и даже позволил Хохбауэру упереться ногой в его зад.

Более того, Амфортас пытался создать более непринужденную атмосферу для разговора и потому спросил:

- А что он, собственно, может тебе сделать, это с твоими-то связями?

Хохбауэр позволил присесть Амфортасу на краешек своей койки. Тот воспринял это как награду и благодарно улыбнулся, так как умел ценить благосклонность Хохбауэра, часто получавшего из дома посылки с дефицитными продуктами. Эти посылки собирали вокруг него довольно тесный кружок друзей, а они в свою очередь могли поделиться своими знаниями, обеспечив выполнение домашних заданий. Все это и составляло основу великолепных связей Хохбауэра.

- То, что ты только что назвал связями, не падает как манна с неба, - заметил Хохбауэр все еще улыбающемуся Амфортасу. - Для того чтобы их иметь, необходимы особые предпосылки или качества, как то: умение, способности, особые таланты.

- Все это у тебя есть! - заверил Амфортас друга, тайно надеясь, что ему удастся списать у него очередное задание по тактике, которая ему всегда давалась с большим трудом.

- Тут ты абсолютно прав, - наигранно выдержав паузу, заметил Хохбауэр, - в тактике меня считают одним из лучших слушателей.

- Ты и есть самый лучший! - поспешил заверить его Амфортас. - Этого никто не собирается оспаривать.

- И я не собираюсь спорить по данному поводу, - чистосердечно признался Хохбауэр. - Что же касается начальника нашего потока, я имею в виду капитана Ратсхельма, то я с ним, так сказать, на дружеской ноге.

Амфортас согласно кивнул, давая понять, что ему об этом прекрасно известно, а затем сказал:

- Кто-кто, а уж он-то сможет за тебя постоять!

При этих словах Хохбауэр скользнул по лицу друга холодным, испытующим взглядом, но ничего, кроме дружелюбного выражения, не прочел на его лице.

- Капитан Ратсхельм и я, - продолжал Хохбауэр, - оба стараемся по всем правилам, понятно тебе?

- Разумеется, понятно! - словно эхо отозвался Амфортас.

- А вот обер-лейтенант Крафт мне почему-то не нравится, - сказал Хохбауэр, а затем неожиданно спросил: - Может быть, он тебе нравится?

Амфортас незамедлительно заверил в противном. У него с Хохбауэром не было расхождений во мнениях, по крайней мере до тех пор, пока он находился в его непосредственном окружении. Уж если Хохбауэр со своим умом так считает, то ему и беспокоиться нечего. Как бы ни был силен этот Крафт, но Хохбауэр-то к нему, Амфортасу, ближе стоит.

- А ты не находишь, Амфортас, что наш обер-лейтенант Крафт распространяет несколько странные идеи, а?

Амфортас находил это тоже.

- Можно сказать даже, что его идеи более чем странные.

- Ты, видимо, имеешь в виду легкость, с которой он говорит о человеческой смерти, не так ли?

- Да-да, разумеется!

- Выходит, и у тебя сложилось впечатление, что для него не существует ничего святого, ни рейха, ни даже фюрера?

- Точно так! - машинально согласился Амфортас.

- А раз это так, - в голосе Хохбауэра появились требовательные нотки, - изложи все это на бумаге. Ну, скажем, в форме рапорта или донесения.

- Но... - жалко пролепетал ошеломленный фенрих, вытаращив испуганно глаза. - Но ведь этого нельзя...

- Можно, Амфортас, можно и нужно. Это я тебе говорю со всей серьезностью. Напиши подробно все, что ты мне только что сказал. Бумагу эту я возьму себе.

- Ну а что будет дальше, Хохбауэр, после того как я это сделаю?

- А в дальнейшем, Амфортас, ты должен целиком положиться на меня. В конце концов, ты мой друг и коллега. - Проговорив это, Хохбауэр смерил друга презрительным взглядом. - Или, быть может, ты не хочешь?

- Нет, - с трудом произнес Амфортас. - Я этого не могу сделать. И ты не должен требовать от меня этого. Хватит подлостей!

Хохбауэр осмотрелся вокруг, хотя, кроме них, в комнате все еще никого не было и им никто не мог помешать, так как обеденный перерыв все еще не кончился. К тому же двое остальных обитателей этой комнаты в тот день находились в наряде.

Фенрих Хохбауэр схватил Амфортаса за грудки, слегка оторвал от пола, а затем с силой бросил наземь, да так, что тот перелетел через две табуретки. В тот же миг Хохбауэр подскочил к нему и, снова схватив за китель, так тряхнул, что затрещали нитки на швах. Приподнятый с полу, Амфортас увидел над собой бледное, холодное, словно окаменевшее лицо Хохбауэра и уже был готов сделать то, что от него требовали.

При этом Хохбауэр пронзительным голосом не сказал, а, скорее, отрезал словно бритвой:

- Не вздумай еще раз сказать подобное! А то, видите ли, я от него требую подлости! Забудь это дело с лейтенантом Барковом, а не то я тебе покажу!

И только проговорив это, фенрих Хохбауэр расцепил пальцы руки, которой он держал Амфортаса за грудки, а вслед за этим этой же рукой наотмашь отвесил ему одну за другой две звонкие пощечины. И лишь после этого он повернулся кругом и направился к своему шкафчику.

Спокойным, но твердым движением руки он достал полевой устав с грифом "Для служебного пользования". Раскрыв его наугад, он углубился в чтение.

В душе Хохбауэр был глубоко убежден в том, что он действовал совершенно правильно. "Внушительный призыв к мужеству и чести, - считал он, - время от времени необходимо бросать, так как человек по своей природе слаб и постоянно подвержен всевозможным соблазнам до тех пор, пока не попадет в спокойный и верный поток".

Сев к столу, фенрих Хохбауэр начал писать письмо, даже не удостоив взглядом Амфортаса, который с горящим от пощечин лицом все еще стоял на том же месте.

Письмо это он писал своему отцу, коменданту Оренсбурга, и начиналось оно вполне безобидно. В самом начале Хохбауэр сообщал папаше общие сведения, не связанные с основным смыслом письма, затем он заверил его в своем полном здравии. И лишь после этого пошли возвышенные строчки о значении великогерманского национал-социалистского патриотизма. А уж затем Хохбауэр начал осторожно подбираться к самому главному: он поинтересовался состоянием здоровья брата отца, который занимал один из ответственных постов в министерстве юстиции, а тот, в свою очередь, имел племянника, служившего в штаб-квартире фюрера, и был лично хорошо знаком с генеральным прокурором армии.

Далее Хохбауэр писал буквально следующее:

"Учась в военной школе, я познакомился со многими офицерами - начальниками, достойными полного уважения, и среди них, например, начальником потока капитаном Ратсхельмом, но тут же я натолкнулся на одного такого офицера, деятельность которого и поступки меня по-настоящему огорчили, и не только меня, но и многих фенрихов. Я вынужден характеризовать этого офицера как своего рода разрушителя, да иначе его поведение и назвать нельзя. Этот человек не только склонен к садизму, прежде всего он позволяет себе неблагожелательно высказываться о германском народе, рейхе и фюрере, к тому же еще с такой завуалированной хитростью, которую подчас и разгадать-то бывает невозможно. Я считаю, что такие типы не могут быть офицерами и уж тем более они не имеют права занимать ответственные должности. В данном конкретном случае речь идет о некоем обер-лейтенанте Карле Крафте, занимающем в настоящее время должность офицера-воспитателя 6-го потока в военной школе N_5".

В конце своего письма Хохбауэр снова упомянул о кое-каких мелочах, поделился несколькими замечаниями, не имеющими никакой связи с главным, о чем писалось в письме, затем, пожелав здоровья и благополучия родным и близким, написал: "Хайль Гитлер!" А в постскриптуме приписал следующее:

"Передай мой самый сердечный привет твоему брату, а моему уважаемому дядюшке из министерства юстиции. Полагаю, он будет рад, если ты покажешь ему это письмо. Остаюсь и впредь любящим тебя сыном".

Заклеив столь важное послание, Хохбауэр невольно подумал о том, каким образом ему и впредь принуждать своих коллег к верности себе. Мысленно он спросил самого себя о том, может ли он с Андреасом поступить точно так же, как с Амфортасом, а также о том, каким образом ему лучше всего завербовать на свою сторону Крамера.

Пока Хохбауэр размышлял обо всем этом, в комнату вошел дежурный фенрих и положил на стол пакет с книгами.

- Хохбауэр, - сказал дежурный фенрих, - капитан Федерс приказал вам сегодня под вечер отнести эти книги фрау Фрей. Капитан Федерс просил передать, что она ждет вас.

- Хорошо, - произнес Хохбауэр, делая вид, что ему это совершенно безразлично, чувствуя в то же время, как всего его распирает от гордости и удовлетворения. - Положи книги вон туда, на стол.

- Ты говоришь об этом так, как будто это самое что ни на есть обыкновенное дело, - с изумлением заметил Хохбауэру дежурный фенрих.

- Для меня лично в этом нет ничего удивительного, так как я уже не раз бывал на квартире начальника курса, более того, меня там даже чаем угощали.

Дежурный фенрих даже присвистнул от удивления, так как он умел ценить подобные вещи. А сам факт, что это приказание отдавалось через капитана Федерса, красноречиво свидетельствовал о их связи! Честь и слава этому Хохбауэру!

Сам Хохбауэр также рассматривал это поручение как своего рода поощрение. Так капля по капле вокруг него собирались знаки признания: симпатия Ратсхельма, признание Федерса и даже, быть может, благоволение самой супруги господина майора, которая пользовалась большим влиянием. А все это, вместе взятое, могло дать ему в руки завидные козыри.

- Ну так что, Амфортас, - обратился Хохбауэр к коллеге, рассматривая переданные ему книги, - смогу я получить от тебя желаемую бумагу или нет?

- Да, конечно, - устало ответил Амфортас, на которого сильно повлияло то, что сам Федерс начал благоволить к Хохбауэру. - Надеюсь, ты используешь ее с толком.

- Об этом ты можешь не беспокоиться, - ответил ему Хохбауэр, любовно поглаживая пакет с книгами.

После обеда время у фенрихов обычно проходило очень быстро, хотя Хохбауэру на этот раз казалось, что оно тянется медленно. В тот день по плану проходило тактическое занятие на ящике с песком по теме "Взвод в наступлении". Все, что нужно было знать по данной теме, опытные фенрихи схватывали, можно сказать, на лету и могли ответить в любое время безо всяких затруднений.

Сидя на занятии, Хохбауэр думал о своем: прежде всего о Фелиците Фрей и о тех возможностях, которые он мог приобрести с ее помощью. Даже Крафт, проводивший занятия, не мог помешать Хохбауэру мечтать.

Занятие на ящике с песком кончилось так же неожиданно, как и началось. Обер-лейтенант был более чем краток:

- На сегодня все! - и тут же исчез.

- Готов биться об заклад, - заметил Хохбауэр по этому поводу, - наш воспитатель не имеет ни малейшего представления о том, как должен вести себя настоящий офицер.

Однако никто спорить с Хохбауэром не собирался: ни желания, ни времени для этого ни у кого не было.

- Наш Крафт всего дважды был на квартире у майора Фрея, а я сегодня пойду туда уже в третий раз. Разве это ничего не говорит?

Окружавшие Хохбауэра фенрихи удивлялись и одновременно завидовали ему. Они смотрели на своего "предводителя", следя за каждым его движением.

После занятий, готовясь к визиту к фрау Фрей, Хохбауэр даже сменил носки, затем тщательно протер одеколоном подбородок, на котором, собственно, еще и щетина не успела отрасти. Однако он отказался взять чистый носовой платок, который ему любезно предлагал Амфортас.

- Видишь ли, мой дорогой, - начал дружелюбно Хохбауэр, - носовой платок предназначен для вытирания соплей или слез, а у меня не может быть ни того, ни другого!

Схватив пакет с книгами, Хохбауэр сначала намеревался направиться к обер-лейтенанту Крафту, чтобы доложить тому, как это и предусматривалось уставом.

- Итак, камераден, - ехидно заметил он коллегам, - вот мы и посмотрим, кто же имеет больше веса: преподаватель тактики или же офицер-воспитатель.

Фенрих Хохбауэр нашел обер-лейтенанта в канцелярии, где он сидел, склонившись над столом. Однако Крафт вовсе не работал, как могло показаться сначала. Он всего-навсего рассматривал бутерброд с сыром, прежде чем съесть его.

Хохбауэр застыл по стойке "смирно" и доложил:

- Прошу разрешения, господин обер-лейтенант, выйти в город. Господин капитан Федерс поручил мне отнести книги для фрау Фрей.

- Хорошо, - проговорил небрежно обер-лейтенант, не отрываясь от своего занятия.

В течение нескольких секунд Хохбауэр не мог побороть родившегося в нем удивления.

"Как же так, - думал фенрих, - отпустить в городское увольнение без проверки внешнего вида, отпустить, даже не задав ни одного каверзного вопроса, даже нисколько не постращав? Удивительно, да и только! Что бы все это могло значить? Неужели обер-лейтенант Крафт потерял ко мне всякий интерес?"

Все эти мысли сильно занимали Хохбауэра, когда он спускался с холма, приближаясь к небольшому городку. Поведение Крафта было загадочным, так как он отличался способностью неожиданно и хитро маневрировать, становиться равнодушным, уметь убеждать, осторожно избегать давления на себя со стороны других, умел хитро вести себя даже при проигранной игре. Короче говоря, он был способен на многое, вернее говоря, на все! Менее всего он был способен полностью доверять другим, что, собственно, и омрачало мысли Хохбауэра.

Однако от плохого настроения фенриха не осталось и следа, как только он увидел Фелициту Фрей: ему улыбалась дама очаровательная и зрелая, знающая себе цену и в то же время доступная.

- Милости прошу, мой дорогой, - сказала она Хохбауэру. - Очень и очень рада видеть вас.

Фенрих с юношеским пылом поклонился и, изящно наклонившись, поцеловал ей руку, млея от удовольствия. Когда Хохбауэр выпрямился и взглянул на майоршу, то заметил, что Фелицита слегка зарумянилась.

- Для меня настоящий подарок, что я могу находиться здесь, - заверил юноша, сияя от удовольствия.

- А для меня это большая радость.

Сначала разговор зашел о книгах. При этом было выпито по рюмке густой мадеры, любимого напитка майора. Однако в последнее время доставать мадеру становилось все труднее и труднее, и теперь она подавалась в этом доме лишь в исключительных случаях. И хотя Хохбауэр точно не знал, какая именно честь была ему здесь оказана, он все же чувствовал это по нежным взглядам фрау Фрей.

- Если вы желаете чашку чая, - проговорила фрау, - я охотно приготовлю его, только вам придется немного подождать. Я одна в квартире: моя племянница уехала и вернется только поздно вечером, а супруг, как обычно, занят на службе. Генерал проводит снова какие-то учения, а они, как правило, ранее полуночи не кончаются.

- Да, - робко проронил фенрих, - это так.

- Значит, вы хотите чая? - обрадованно переспросила любвеобильная фрау.

Хохбауэр посмотрел на Фелициту: он не совсем ясно ее понял и потому еще раз склонился над ней.

- Вы хотите чашку чая? - переспросила Фелицита, слегка смутившись.

- Я, многоуважаемая фрау, всегда дорожу вашим гостеприимством.

Тут они снова заговорили о книгах. Правда, на этот раз речь зашла о книгах, в которых описывались жестокие бои и блестящие победы, говорилось о германском духе, о мужской силе и женской красоте.

- Да, нечто возвышенное, если так можно сказать, императорское, бывает свойственно отнюдь не только лицам императорской семьи; бывают люди, которые просто-напросто по-императорски думают.

- Вы очень правильно сказали, милостивая государыня! - поспешил заверить супругу Фрея фенрих Хохбауэр. - И в наше время, разумеется, имеются такие исключительные лица, хотя они и не носят благородных имен.

Так они и беседовали, электризуя друг друга взглядами. Постепенно сгустившиеся сумерки отбрасывали густые тени от мебели, погружая все в приятный полумрак.

Чтобы не разрушить интимного настроения, фрау Фелицита зажгла желтую свечу, при свете которой налитая в рюмки мадера таинственно отливала золотом. Содержимое бутылки постепенно подходило к концу. Однако оба собеседника были готовы продолжать приятную беседу, правда, переменив тему. Разговор зашел о императрицах и их пажах, которыми они могли распоряжаться по собственному усмотрению.

- Об этом неоднократно писали и пишут самые лучшие писатели нации, - заверил Хохбауэр, ощупывая счастливыми глазами тело фрау.

- Вы считаете, что подобное можно встретить и в наше время?

- Вот именно, в наше время в особенности, так как настоящее великое сейчас превращается в нечто масштабное, когда даже сама любовь служит делу борьбы за нашу победу.

Фелициту Фрей, казалось, окрылили эти слова. Свет свечи окрашивал всю обстановку, в которой находилась эта пара, в золотые тона; один из них чувствовал себя пажом, а другая - императрицей.

Фрау протянула юноше руку. И он схватил ее, прижав к своему разгоряченному лицу. Словно загипнотизированный, Хохбауэр, будто ища поддержки и защиты, медленно двигал свою руку вверх, пока не достиг плеча, и все это он проделал молча, не проронив ни единого звука, с нежным и подобострастным упорством и даже нажимом.

Начиная с этого момента Фелицита Фрей забыла обо всем на свете, кроме, разумеется, самой себя и своего пажа, который увивался вокруг нее. Комната, в которой они находились, как нельзя лучше располагала к проявлению чувств, тем более что господина майора дома не было...

Позже, значительно позже Фелицита сказала:

- Вот, возьми мой платок!

Хохбауэр и не собирался пользоваться собственным платком, который никак не подходил для подобной ситуации. Дело в том, что, уходя из казармы, он забыл положить в карман чистый платок. Платком, как он до этого говорил, можно вытирать только сопли и слезы, а тут он убедился в том, что его вполне можно использовать и для совершенно другой цели.

Он послушно взял голубой батистовый платок и, бросив беглый взгляд на замысловатую вязь монограммы "ФФ", использовал его по назначению, а затем сунул в карман в качестве трофея.

26. Вечер среди коллег

- Послушай, а что ты скажешь, если мы организуем дружескую пирушку, а? - спросил фенрих Крамер.

- Вернее говоря, дружескую попойку, не так ли? - поправил его фенрих Меслер. - Я не против. Главное, чтобы напитков было достаточно, все же остальное образуется само собой.

- Я думаю о том, - уклончиво заметил Хохбауэр, - как бы нам опять не пришлось сидеть вместе с какими-нибудь хулиганами.

- Друзья! - воскликнул фенрих Крамер. - Сейчас речь идет не просто о пьянке, да еще с дракой, а всего-навсего о дружеской пирушке, а дружбу, как известно, нужно крепить.

- А раз так, - заметил кто-то из фенрихов, - то пусть так оно и будет.

- А этого никак нельзя избежать? - спросил Амфортас, инспирированный Хохбауэром.

- Камераден, - с важностью начал фенрих Крамер, окинув строгим взглядом все учебное отделение, которое сидело перед ним в аудитории, - свое предложение я заранее как следует обдумал, к тому же оно вполне естественно.

Фенрихи с усмешкой переглянулись, так как они хорошо знали Крамера: уж если он в чем-то проявлял инициативу, то никому не позволял перехватывать ее у себя, особенно тогда, когда речь шла о дружеской пирушке или же о подобном проведении свободного времени; тут-то его фантазия не знала границ, тут он мог выступать как руководитель отделения, права которого никто не смел оспаривать.

- Дело обстоит так, - продолжал Крамер, - что мы должны еще более крепить наши дружеские связи. Но кроме всего этого мы должны пригласить на свой вечер капитана Федерса и обер-лейтенанта Крафта с целью создания полезной и гармоничной атмосферы, да еще перед аттестацией.

Эти слова прозвучали как решающий аргумент.

- Таким образом, - заключил Крамер, - мое предложение, как я вижу, принимается единогласно. Ничего другого я, собственно, от вас и не ожидал. Тот же, кто осмелится не пойти на такой вечер, докажет этим, что он не дорожит дружбой с нами. Я полагаю, что ни один из вас не пожелает оказаться под подобным подозрением? Итак, каждый из вас обязан явиться на вечер!

- Мы позволим себе, господин капитан, пригласить вас на наш скромный дружеский вечер!

Эти слова, обращенные к капитану Федерсу, фенрих Крамер произнес перед строем всего учебного отделения. Преподаватель тактики сразу же разгадал причины, которые двигали фенрихами.

- Ага, вы хотите меня умаслить, - по-дружески заметил капитан, - тем более перед вашей аттестацией.

- Этот дружеский вечер, - смело попытался заверить офицера Крамер, - был запланирован нами давно.

- Зато сейчас вы выбрали довольно-таки подходящее время, не так ли? - Капитан Федерс рассмеялся. - Вы можете пригласить меня хоть на званый обед, на котором вы будете стоять на голове, весь вечер петь "Хорст Вессель", однако все это ни в какой мере не отразится на моих оценках ваших достижений. А так, пожалуйста, сегодня вечером я беседую с вами по учебному материалу, а завтра утром - вы испытаете свое счастье.

Из этого разговора стало ясно, что промежуточной аттестации фенрихам не избежать, так или иначе им придется отчитаться за свою работу по сегодняшний день. Разговор учеников с педагогом поставил все точки над "и".

- Приходите ко мне по одному, - проговорил капитан Федерс, опустившись на стул в углу. - Каждому я отпускаю три минуты.

Капитан Федерс провел опрос и на этот раз так, как от него можно было ожидать. Опросив каждого, он довольно откровенно дал понять фенрихам, что ни один из них не достоин быть офицером.

- Один за другим все ко мне! - распорядился после этого обер-лейтенант Крафт.

Офицер-воспитатель проводил промежуточную аттестацию в своей комнате. В отличие от Федерса он явно не спешил и вел неторопливый разговор с фенрихами.

- Мой дорогой друг, - так по обыкновению начинал свой разговор с фенрихом Крафт, - сейчас мы с вами попытаемся выяснить, что мы можем сказать друг другу.

После этого офицер-воспитатель задавал фенрихам несколько вопросов, которые звучали вполне безобидно, что сбивало опрашиваемых с толку.

- А чего вы, собственно, ждете от этого дружеского вечера? - поинтересовался Крафт.

Большинство фенрихов ожидало всего самого хорошего. Они рассматривали дружбу, как нечто само собой разумеющееся, как проявление настоящего мужского порыва, как истинную солдатскую добродетель, короче говоря, как нечто очень важное, что надлежит беречь в любое время.

- А какого вы мнения о дружбе по отношению к тем, кто не является для вас другом? - как бы между прочим поинтересовался обер-лейтенант Крафт.

Об это препятствие споткнулись многие. Однако, несмотря на это, Крафт оставался дружелюбным, а его формулировки позволяли надеяться на лучшее. Все фенрихи после разговора с Крафтом ушли довольные.

"Все они наполовину ненормальные", - решило большинство фенрихов.

- Как всегда, все осталось спорным, - заметил Хохбауэр своим друзьям.

И лишь фенрих Крамер высказался определенно:

- Все это еще раз подтверждает мою точку зрения относительно того, что действительно настало время еще более укреплять дружбу. Наше приглашение подействовало как чудо, иначе и нельзя рассматривать обнадеживающие результаты, которых мы добились.

Во всяком случае, несколько позднее выяснилось, что подобные промежуточные аттестации можно смело сравнить с фатальной неизбежностью. И не только с ней, но и с действительностью, которую иногда нельзя разгадать заранее. В самом конце своего собеседования по случаю аттестации Крафт имел обыкновение говорить следующие слова: "Мой дорогой... (далее следовала фамилия фенриха), если вы и дальше будете так же работать, то можно не сомневаться в исходе вашей учебы".

При этих словах воспитателя фенрихам не оставалось ничего другого, как делать хорошую мину при плохой игре. В конце концов выяснилось, что, по крайней мере, восемьдесят процентов кандидатов в офицеры благополучно заканчивали подобные курсы, так как война продолжалась и срочно требовала офицерского пополнения. Большего же процента брака в своей продукции фабрика офицеров допустить уже не могла - время настоятельно требовало стабильности в выпуске офицеров.

- Во всяком случае, я надеюсь, - продолжал обер-лейтенант, обращаясь в заключение ко всему учебному отделению, - что вы в этих стенах все-таки кое-чему научились. Можете расходиться!

- Вы играете чрезвычайно осторожно, - сказал Феликс, который играл под номером "33".

- У меня такая манера игры, - ответил обер-лейтенант Крафт, все еще не решаясь сделать следующий ход.

Феликс смотрел на своего партнера в одно и то же время рассеянно и внимательно. Его глаза, большие и темные, были красивы. При этом он улыбался, но улыбка его была скорее похожа на застывшую маску.

Обер-лейтенант Крафт старался не смотреть на лицо Феликса, а глядел на шахматную доску, лежавшую перед ним, за которой сидел беспомощный субъект в кожаном мешке. И все же N_33 относился к числу счастливчиков: он научился любить книги, понимал кое-что в музыке и умел играть в шахматы.

В данном же конкретном случае ему просто здорово повезло. Феликсу позарез нужен был партнер с хорошими связями. Каждый свой ход он объявлял, не нарушая при этом смысла и удовольствия от игры.

- Не утомляет ли вас моя манера игры? - спросил его Крафт.

- Нет, - ответил Феликс, - поскольку свободного времени у меня очень много. К тому же ваша манера игры в шахматы довольно интересна.

- Я знаю, что играю необычно и не придерживаюсь уже опробованных комбинаций.

- В этом ваше преимущество, - вежливо согласился с ним Феликс. - Вы умеете, так сказать, удивить своего партнера неожиданным ходом, более того, даже сбить его с толку. Это что, ваш расчет или же чистая случайность?

- Я думаю, что это и есть моя манера игры.

Обменявшись такими репликами, оба некоторое время играли почти молча. Лишь иногда Феликс бросал короткие замечания, называя комбинации или же подкрепляя ход его буквенно-цифровым обозначением.

Они одни сидели в комнате между белыми стенами, освещенными с потолка ярким светом. Зрение у игрока N_33 было, видимо, ущербным, так как глаза у него постоянно слезились. Время от времени он наклонял голову, чтобы незаметно вытереть выкатившуюся из глаза слезинку.

- Зачем вы здесь находитесь? - неожиданно спросил Феликс.

- Затем, чтобы играть с вами в шахматы, - проговорил Крафт, передвигая своего слона на четыре клетки вперед. При этом он застегнул свой врачебный халат, который всегда надевал поверх формы. - Теперь ваш ход.

- Что у вас за ранение? - поинтересовался Феликс, понимая, что тот не мог быть нераненным. Каждый, кто находится в этом помещении, имел награды. И даже если внешне нельзя было заметить, в чем заключалось ранение того или иного лица, можно было смело предполагать, что у каждого что-то да отсутствует: у одного - часть легкого, у другого - часть желудка. Вполне возможно, что у кого-то в теле бродил осколок. Возможно, кто-то потерял чувство равновесия.

- Не будем об этом говорить, - заметил Крафт. - Лучше займемся игрой.

- Скажите, а у вас порой не бывает чувства этакой полной бессмысленности? - спросил Феликс. - Околачиваться здесь было бы не столь трудно, если бы человек хоть как-то мог объяснить самому себе причину, почему он поступил так, а не иначе. Предположим, я взорвал мост для того, чтобы спасти жизнь другим, а во время этого все и случилось, то есть меня ранили, а почему бы и нет? Разве такого не могло быть? Или, к примеру, прямо перед строем солдат я бью генерала по физиономии, меня за это, разумеется, расстреливают, но тут я по крайней мере знаю, за что именно. А ведь я ничего подобного не делал, а просто-напросто спал, а когда проснулся, я уже оказался в таком положении, в каком вы меня сейчас видите.

- Вы далеко не единственный человек, мимо которого смерть прошла тогда, когда он спал, - объяснил обер-лейтенант Крафт, стараясь придать голосу равнодушную окраску.

- А вы? - спросил Феликс. - Что произошло с вами? Вы разве не думали над тем, почему или ради чего вы оказались изувеченным?

- У меня, к сожалению, пытались выцарапать мозг, - сказал обер-лейтенант Крафт. - Но это еще не самое плохое, что может быть. Правда, для большинства из нас мозг так или иначе является лишней частью организма. Только вы внимательно следите за игрой: вашему ферзю грозит опасность. Я объявляю вам шах.

- Я уже не могу внимательно следить за игрой, - признался Феликс, - у меня сильно слезятся глаза. Давайте сегодня на этом закончим партию, если вы не возражаете, конечно.

- Я не возражаю.

- Значит, мы заговорили о мозгах, - проговорил Феликс с закрытыми глазами. - Неужели и вы прожили свою жизнь бессмысленно? Или, быть может, вы спасли жизнь товарищу, защитили детей и женщин или вообще сделали что-то такое, что имело глубокий смысл? Или же и вы совершали только то, что иначе как бессмысленным и назвать нельзя? А?

- Давайте закончим игру, - предложил обер-лейтенант Крафт.

- Знаете, если я еще буду способен на что-нибудь, - сказал Феликс, - то я попытаюсь, чтобы остаток моей жалкой жизни обрел смысл, попытаюсь сделать что-нибудь такое, как, например: рассказать правду о чем-нибудь, разоблачить убийцу, умереть, спасая другого, сохранить нечто прекрасное, задушить ложь, посадить сад. Вы меня понимаете?

- Да, - согласился с ним Крафт. - Нечто подобное хочется сделать и мне.

- Дружеский вечер объявляется открытым!

- Все учебное отделение в полном составе собралось в кабачке "Пегий пес". То, что выбор пал именно на этот кабачок, Крамер счел особенно удачным, так как таким образом им представлялась возможность отпраздновать очень важное событие, заключающееся в ловком обходе опасной "подводной скалы", что было бы просто невозможно, если бы Ротунда не изменил своих показаний. И сам факт, что они снова сидели не где-нибудь, а в "Пегом псе", воспринимался не иначе как полный триумф.

- Я докладываю господам офицерам! - произнес Крамер.

При этих словах все учебное отделение вскочило как один человек, а его командир подошел к Федерсу и Крафту и, остановившись перед ними, застыл по стойке "смирно", глядя прямо через офицеров, словно оба они были прозрачными. Это был своеобразный тактический ход. Крамер никак не хотел показать, что он может предпочитать одного офицера другому. Свой доклад он отдал сразу им обоим.

- Вот мы и собрались вместе, - заметил Федерс, обращаясь к Крафту.

Все уселись рядком, друг возле друга, по краям на скамейках фенрихи учебного отделения "X", а в середине, на почетном месте, - их преподаватель тактики и офицер-воспитатель. Все выглядело прямо-таки торжественно: гладко выбритые лица фенрихов, напомаженные прически, тщательно отутюженная выходная форма, а брюки, видимо, полежали всю ночь под матрасом. Разговаривали все спокойно, лица светились радостью, движения были размеренными, короче говоря, все было великолепно! Так это обычно делалось на общих обедах в присутствии офицера-воспитателя, чему их уже научили.

- Камераден, - обратился Крамер к фенрихам, - я предлагаю спеть хором.

- Согласны! - охотно отозвались фенрихи.

- Можем мы спросить господина капитана, - обратился Крамер к Федерсу, - какой песней мы могли бы его порадовать?

- Если вы придаете этому значение, то давайте споем "Люнебургскую степь".

- Поем "Люнебургскую степь"! - громко возвестил Крамер. - По специальному желанию господина капитана. Два-три, начали!

Фенрихи запели стройно и громко, больше громко, чем хорошо. Капитан Федерс со скупой улыбкой на лице слушал хрипловатое пение услужливых фенрихов.

А в широко раскрытых дверях стоял хозяин кабачка Ротунда и с явно наигранным удовольствием слушал пение своих гостей, которых он никак не мог себе представить такими мирными: сидят такие милые, солидные, благовоспитанные молодые люди, в которых просто невозможно узнать тех самых дебоширов, что всего лишь несколько дней назад разгромили его заведение, да еще за какие-то считанные минуты.

Сейчас же они орали "Люнебургскую степь", энергично раскрывая и закрывая свои сорок ртов. И в то же самое время сорок пар глаз внимательно следили за реакцией на пение их офицеров. Заметив, что и преподаватель тактики и офицер-воспитатель, кажется, довольны ими, фенрихи повеселели и приободрились. По крайней мере ни один из офицеров не проявлял и капли агрессивности. Конец песни прозвучал радостно и энергично.

- Слово предоставляется господину капитану Федерсу! - провозгласил громко Крамер.

Федерс на миг задумался, затем поднялся с места и своим обычным тоном, разве что несколько мягче, сказал:

- Хотя я здесь и не просил никого предоставлять мне слово, поскольку тут нет человека, который мог бы лишить меня этого, но раз уж я встал, то я не хотел бы пропустить лишнюю возможность, чтобы не обратить ваше внимание на небольшой нюанс. А именно на тот факт, что все вы находитесь не на занятии по тактике, что, по-видимому, особенно всех вас радует. А как частное лицо, в данном случае я хотел бы сказать вам следующее. Пусть никто из вас не пытается гордиться великими достижениями, не употребляет высокопарных слов и не считает себя сверхчеловеком! Лучше не доверяйте всем и каждому, и в первую очередь самим себе, так как сейчас на каждом шагу злоупотребляют человеком. А теперь забудьте все это, если, конечно, можете, по крайней мере до завтрашнего утра.

Фенрихи делали вид, что они внимательно слушают своего преподавателя, а некоторые из них даже кивали, как бы подтверждая правильность сказанного им, хотя вряд ли хоть один из них понимал, услышал ли он глупость или же нечто умное. В подобных сомнительных случаях было принято делать задумчивый вид, который никак нельзя было бы истолковать как неоптимистичный и легкомысленный.

Все фенрихи выпили за здоровье капитана Федерса, предварительно получив от него разрешение на это.

Затем снова встал Крамер, который все время следил за ходом вечера, продуманным им до мельчайших деталей. Повернувшись к Крафту, он заговорил словами, которые были заранее обдуманы:

- А теперь мы хотели бы попросить господина обер-лейтенанта назвать нам его любимую песню и разрешить нам спеть ее.

- "В поле, на жесткой земле", - ответил Крафт.

Крамер, довольный, улыбнулся, так как он ожидал, что Крафт назовет именно эту песню, и потому еще до вечера несколько раз прорепетировал ее с фенрихами. Крамер еще раньше заметил, что обер-лейтенанту почему-то нравится эта песня, быть может, потому, что другой он просто не знал, да это было уж и не так важно, главное заключалось в том, что тот высказал желание и отделение, которым он командовал, могло его выполнить.

Все пели с таким чувством, что, казалось, вот-вот заплачут от умиления.

- Этак и завыть можно, - тихо прошептал Меслер, обращаясь к своим соседям по столу. - Дайте мне кто-нибудь носовой платок, а то мне свой на это жаль, к тому же он у меня один-единственный и находится в белье.

Некоторые из фенрихов, и среди них, разумеется, поэт Бемке, были по-настоящему тронуты песней: "В поле, на жесткой земле, растянусь я усталый!.."

Даже сам Крафт слушал далеко не без сочувствия, в этом можно было не сомневаться: он размечтался о сугубо личном, тронутый меланхоличной мелодией, которая представляла собой искусную смесь церковного псалма с народной песней. Под такую никак нельзя было маршировать.

Как только утихли последние слова песни, так растрогавшей всех, Крамер снова решил взять бразды правления в свои руки.

- Господин обер-лейтенант, разрешите предоставить вам слово.

- Ваше здоровье! - ответил Крафт.

Сказав это, он, чтобы отрезать все пути к многословию, поднял бокал и, кивнув фенрихам, которые даже не успели опомниться, выпил его до дна. Всех это несколько насторожило, но зато и заметно оживило.

- А теперь можно курить и разговаривать, - проговорил Крамер, обращаясь к фенрихам.

Все сразу же заговорили, довольно оживленно, но все же не чересчур громко. Причем разговор их был совершенно безобидным, ни одно слово не могло покоробить слуха офицеров.

Время от времени они что-нибудь пели, поскольку пение являлось лучшим способом избежать какого-нибудь упущения, да и сами песни, которые они пели, были лишены каких бы то ни было грубых сексуальных выражений и не носили ни малейшего намека на политику. Именно поэтому у всех было хорошее настроение.

Однако, как бы там ни было, в душе все очень обрадовались, когда капитан Федерс и обер-лейтенант Крафт начали прощаться с ними.

- Если вы еще раз пожелаете разгромить какой-нибудь кабачок, - с усмешкой проговорил капитан Федерс, - то сначала подумайте о том, к каким последствиям это может привести. Подумайте и о том, кто же из вас будет выступать в роли козлов отпущения, так как позже, когда вы предстанете перед полицией, вам уже должна быть ясна общая картина положения. Самым верным способом искупления вины пока все еще является война. С ее помощью можно урегулировать все на свете. Гораздо легче, прикрываясь именем справедливости, мира или свободы, сжечь дотла какую-нибудь деревню или же стереть с лица земли город, чем разбить от избытка чувств винную бутылку.

Перед своим уходом из кабачка обер-лейтенант Крафт сказал своим питомцам:

- Ровно в полночь, друзья, все вы до одного должны быть в казарме, и безо всяких песен, без потасовок и без шума. А теперь желаю вам хорошо повеселиться!

- Ну а теперь начинается самая приятная часть вечера! - воскликнул Крамер.

Откровенно говоря, такого признания он смело мог и не делать, так как, стоило только офицерам удалиться из кабачка, от степенного поведения фенрихов, а при них они вели себя как подобает в казино, не осталось и следа. Сразу же поднялся страшный шум. Бокалы с вином опустошались с неимоверной быстротой. Прошло всего лишь несколько минут, как первый оратор уже встал ногами на стул.

- Камераден! - закричал он. - Наконец-то мы остались одни! Так поднимем же выше наши бокалы!

- Камераден, - обеспокоенно проговорил Крамер, - только пусть все будет мирно и прилично!

Очень скоро выяснилось, что же именно понимали фенрихи под словом "приличие". Некоторые из них заорали, требуя, чтобы хозяин обеспечил их новой порцией алкогольных напитков, делая ему при этом кое-какие недвусмысленные намеки. Ротунда сразу же все понял и был готов охотнее лить вино, чем быть еще раз свидетелем того, как в его заведении проливается кровь. Однако в первую очередь он ни при каких обстоятельствах не хотел еще раз иметь дело с бургомистром и не собирался еще раз стоять перед генералом. Взглянув бегло на часы, он несколько успокоился, так как до полуночи оставалось немногим более часа. Короче говоря, сколько бы они за оставшееся время ни пили, до опасного состояния опьянения им уже все равно не дойти.

- У меня каждый веселится как может, - пообещал фенрихам Ротунда. - Не думайте, что я могу испортить вам настроение.

- Долой длинные вступления! - дико заорали фенрихи.

Хозяина кабачка как ветром сдуло. Спустя три минуты на столе появился здоровенный кувшин вина, встреченный фенрихами возбужденно-радостным ревом.

Крамер еще раз попытался было направить дружескую попойку в нужное русло, скомандовав казарменным голосом:

- Камераден, песню!

- Поем "В Гамбурге, где я бывал"! - воскликнул Меслер. И не успел Крамер возразить, как все отделение уже затянуло предложенную Меслером песенку.

Крамер, разочарованный, уселся на место, понимая, что хотя он и отвлек фенрихов от выпивки, но все же допустил при этом досадную ошибку. Предлагая спеть песню, он должен был заранее подумать над тем, что же именно нужно спеть. Пусть уж теперь орут эту песню, лишь бы только не переходили границ дозволенного и не превращались в свиней. Пение этого гимна легкомысленных девиц еще можно было в какой-то степени простить солдатам, так считал в душе Крамер, но отнюдь не кандидатам в офицеры, за поведение которых он нес полную ответственность.

Однако, дабы не нарушать единства общества, Крамер сам подпевал фенрихам. Но когда певцы стали приближаться к тому месту в песне, где речь шла о талере, полученном девушкой за ее работу в подворотне, голос Крамера в общем хоре стал почти неслышен. А когда хозяин кабачка предусмотрительно закрыл дверь в помещение, где сидели фенрихи, чтобы их пьяное пение не обременяло слух немногих посетителей "Пегого пса", сидевших в соседнем зале, командир учебного отделения воспринял собственную ошибку как досадный просчет, который привел его в ярость.

- Ты не должен был позволять петь такую песню! - набросился на него Хохбауэр.

- Какое тебе до этого дело, дерьмо ты этакое! - заорал Крамер на Хохбауэра, потеряв самообладание, а потеряв его, он уже не мог сдержаться от охватившего его гнева, который так и выплескивался через край.

- Но все-таки как-то можно было направить их, - обиженно заметил Хохбауэр.

- Если можешь, сделай это сам, - посоветовал ему вконец осоловевший Крамер. - Я давно заподозрил, что ты метишь на мое место, никак тебе не терпится стать командиром учебного отделения.

Хохбауэр смущенно замолчал. В душе он, разумеется, мечтал об этом, однако никому никогда не говорил этого. А Крамер за последнее время начал спотыкаться на каждом шагу. Хохбауэр понимал, что было бы неплохо, если бы командиром их учебного отделения был назначен новый человек, однако этого никак не могло произойти без согласия офицера-воспитателя. Вот где была собака зарыта.

Тем временем песня подошла к концу. Крамер и Хохбауэр сделали вид, что они тоже добросовестно поют, а сами тайком настороженно наблюдали друг за другом. Каждый из них ожидал, что другой попросит у него извинения, однако ни тот ни другой не собирались этого делать.

В конце концов, Хохбауэр, как более умный и хитрый, решил сдаться. Мысленно он решил, что ему ни к чему в лице Крамера приобретать себе еще одного врага, которых у него и без того хватало. В глазах Хохбауэра Крамер был ни больше ни меньше как безмозглый осел, безвольная марионетка, если быть более точным.

Однако сразу Хохбауэр не сообразил, что ему было бы выгодно перетащить командира учебного отделения на свою сторону, чему в какой-то степени помешали шум и гвалт, начавшиеся на конце стола, где поднялся горлопан Меслер и что было силы заорал:

- Я требую, чтобы наш дорогой камерад Бемке прочел нам вслух свое собственное стихотворение, и если можно, то о любви!

Бемке начал ломаться, желая, чтобы его побольше попросили. Его начали просить настойчиво, но грубо, что Бемке, однако, тоже принял за комплимент, как, собственно, и было на самом деле. В конце концов, еще немного поломавшись, Бемке заявил, что он охотно прочтет свой последний опус, в котором, к сожалению, ничего не говорится о любви. При себе же у него, по чистой случайности, только стихи, в которых говорится о войне и о природе.

- Отклоняется! - заорал Меслер, выразитель группы дебоширов. - Твои стихи о войне не интересуют ни одну собаку. Нас интересуют только стихи о любви!

- Но в настоящий момент, - пытался защищаться Бемке, - у меня таких стихов нет!

- Тогда какой же ты поэт! - заорал Меслер ко всеобщему удовольствию. - Ведь ты же пишешь стихи! Тогда удались в укромное место и немедленно напиши! Тебе никто не станет мешать, я тебе это гарантирую. А мы все встанем, так сказать, в почетный караул, чтобы оберегать твой покой, а ответственность за это будет нести, ну, например, Хохбауэр.

- А может, мы лучше споем песню? - предложил Хохбауэр. - Ну, например, "По ту сторону долины"! Что ты думаешь по этому поводу, Крамер?

Однако Крамер по данному поводу ничего не думал.

Неожиданно с места, словно тигр, который готовится наброситься на слона, вскочил Меслер. Можно было подумать, что он только и ждал, когда на его пути возникнет препятствие, да не какое-нибудь, а в лице Хохбауэра.

- А ты можешь что-нибудь возразить против этой темы? - заорал он.

Этот далеко не безвредный вопрос был задан во всеуслышание. Фенрихи прислушались. Они не только начали подталкивать друг друга локтями, но даже прекратили свои разговоры. Одних разбирало любопытство, другие же еще немного поговорили и замолчали. Скоро все они уселись на свои места. Они надеялись быть очевидцами любопытного зрелища, наблюдать за которым они намеревались, так сказать, из своих "лож", откуда они лучше всего могли видеть и Меслера и Хохбауэра, на лицах которых появилось выражение, какое обычно бывает у гладиаторов перед самым боем.

- Так что же ты все-таки имеешь против любви? - не сдавался Меслер. Задал он этот вопрос тоном, каким во время религиозных войн противники задавали друг другу вопросы о том, почему противная сторона не исповедует настоящей веры. Меслер, во всяком случае, вел себя так, как будто он начинал ссору ради лучшей половины человечества.

Хохбауэр обернулся к Крамеру и спросил:

- Мне что, не обращать на это внимания?

- А разве он не может задать тебе вопрос? - ответил вопросом на вопрос Крамер, став тем самым как бы на нейтральную позицию, чего от него всегда требовал Крафт. Кроме того, он этим показал, что человек, собирающийся занять его должность, никак не может рассчитывать на его благосклонность.

- Ну так что же? - настаивал Меслер. - Выходит, что ты выступаешь против любви, да? Уж не хочешь ли ты сказать, что охотнее всего ты бы послушал стишок о твоем капитане Ратсхельме, а? В конечном счете ты еще, чего доброго, начнешь верить, что любовь и капитан Ратсхельм - понятия равнозначные?

Фенрихи с настороженными лицами переводили взгляд с одного противника на другого, чувствуя, что на этот раз словесная дуэль доведена до крайности. Большая часть фенрихов, возглавляемая Редницем и Вебером, примкнула к Меслеру. Другая же группа, хотя и не столь многочисленная, но отнюдь не менее сильная, симпатизировала Хохбауэру. Третья группа, возглавляемая самим Крамером, сначала вела себя подчеркнуто нейтрально. И лишь Бемке, поэт, почувствовал себя несчастным и клял свою судьбу, так как он был уже готов призвать на помощь музу. Однако вся эта орава невежд как ни в чем не бывало снова загорланила марш.

Однако фенрих Хохбауэр почти единственный сумел с предельной ясностью разобраться в создавшейся ситуации. За последнее время он понял, что те незабвенные времена, когда он мог безбоязненно бить Меслера по морде, уже прошли. Он понимал, что часть фенрихов отделения, воспитанная Крафтом, настроена против него, однако до сих пор он не предполагал, что их число столь велико. О драке в данный момент нечего было и мечтать, так как ее итог, более чем очевидно, был бы не в его пользу.

Исходя изо всех этих причин, Хохбауэр посчитал целесообразным предпринять для начала умный и хитрый с тактической точки зрения отход. Он заставил себя улыбнуться, что, по-видимому, удалось ему, а затем сказал:

- Почему я должен с тобой спорить, Меслер? Я не совсем понимаю, чего ты хочешь. Твои намеки меня нисколько не трогают, я совершенно спокоен.

Меслеру понадобилось несколько секунд, чтобы перенести столь неожиданный удар. Какое-то мгновение он выглядел так, как может выглядеть человек, который взял разгон для того, чтобы преодолеть препятствие, которого на самом деле вовсе не существовало. Он невольно завертел своей крупной головой, как конь, опустивший морду в ясли, в которые был насыпан не овес, а черт знает что.

- Я случайно не ослышался? - спросил Меслер, готовый каждую секунду снова ринуться в бой. - Ты отказываешься от симпатии, которую так питал к своему капитану?

- Какая чепуха! - воскликнул Хохбауэр и даже рассмеялся, стараясь продемонстрировать полное самообладание. Блестяще парировав удар противника, он перешел в наступление, используя при этом малейшую его оплошность. Не без смелости он начал объяснять: - Я полностью нормален, если ты хочешь знать. Нормален в такой же степени, как и все здесь собравшиеся, нормален в такой же степени, как и ты сам, Меслер.

- Что ты говоришь? - воскликнул ошеломленный Меслер и оглянулся, ища себе поддержку.

Между тем группа фенрихов, придерживавшихся нейтралитета, все увеличивалась.

- А ну-ка повтори это еще раз! - возбужденно выкрикнул Меслер.

- Я даже могу изложить тебе свою точку зрения письменно, - пояснил Хохбауэр. - Я не являюсь поклонником и обожателем легкомысленных девиц, которых при любых обстоятельствах и почти на каждом шагу можно иметь дюжинами. Для меня они слишком примитивны. Я предпочитаю дам, и притом дам из высоких кругов.

- Да что ты говоришь! - еще раз воскликнул Меслер, которому в данный момент пришло на ум только это выражение.

С каждой секундой Хохбауэр все больше и больше упивался чувством собственного превосходства. Симпатизирующие Хохбауэру фенрихи с изумлением смотрели на своего кумира. А некоторые из нейтралов, возглавляемые Крамером, не заставили себя ждать и согласно закивали головами. Это придало Хохбауэру еще больше сил. С едва скрываемой иронией он посмотрел вокруг и после небольшой паузы продолжал:

- Я могу рассказать вам о таких вещах, что у вас от удивления глаза на лоб полезут. И отнюдь не о маленьких грязных похождениях, которые, как правило, совершаются в спешке. А нечто совсем другое! О таких вещах, о которых не могут мечтать даже такие люди, что так любят хвастаться своими похождениями.

С этими словами Хохбауэр извлек из кармана кителя тонкий батистовый платочек голубенького цвета, извлек к всеобщему огромному удивлению. Небрежно помахав им перед собственным лицом, он на какое-то мгновение понюхал платочек, изобразив на физиономии удовольствие.

От изумления, которое их охватило, фенрихи широко раскрыли и рты и глаза. А Редниц во время этого маленького представления буквально не отводил глаз от платочка. Спустя, однако, минуту Хохбауэр довольно элегантным движением спрятал ажурный платочек в карман своего кителя.

- На эту тряпочку я охотно посмотрел бы еще разок, - шепнул Редниц, обращаясь к своему другу Меслеру.

Но Меслер не слушал его, поскольку был занят тем, чтобы придумать еще что-либо, с чем снова можно было бы предпринять атаку на Хохбауэра. И ему казалось, что он уже нашел такую зацепку.

- Так вот оно что! - возбужденно выкрикнул он. - Выходит, если верить твоим словам, ты принадлежишь к числу таких кавалеров, которые наслаждаются радостями жизни, но помалкивают об этом. Только об этом ты можешь рассказывать своей бабушке или своему капитану Ратсхельму, а не нам. Подобные сказки может придумать каждый.

- Так дальше продолжаться не может! - с поэтическим восторгом взорвался Бемке. - Имя дамы всегда должно оставаться в тайне! На него наложено табу!

- Чепуха! - вмешался в спор Эгон Вебер. - О каких дамах может здесь идти разговор?! Суть дела от этого нисколько не меняется.

- Уж не хочешь ли ты собирать их адреса! - выкрикнул Амфортас, готовый вступить в спор.

- Какие там еще адреса! - недовольно пробормотал Эгон Вебер. - Для меня лично достаточно и того, что она носит юбку. Что же касается наших маленьких легкомысленных девушек, то я не позволю здесь их и себя оскорблять! Тем более я не намерен выслушивать оскорбления от того, кто считает себя галантным кавалером, а всех нас скоморохами! Ну, кто осмелится сказать, что я скоморох? Если такой найдется здесь, я его тут же изобью, а потом сам же потащу к нашему генералу, которого, как все вы хорошо знаете, как и меня, зовут Эгоном. Запомните это!

- Камераден! - успокаивающим тоном гаркнул Крамер. - Камераден, так же нельзя!

Да фенрихи и сами уже поняли, что дальше так вести себя невозможно. Всех их несколько смутили громогласные тирады Эгона Вебера. Возникла необходимость внести известную ясность. Столь интересующая всех фенрихов тема не должна была увязнуть в песке.

- Могу я по этому поводу кое-что сказать? - спросил деликатно Редниц.

- Нет! - моментально закричал Хохбауэр. - Ты не можешь!

- Пусть говорит, - произнес нейтральный Крамер. - Вдруг ему в голову пришла хорошая идея?

- Я считаю, - начал объяснять Редниц коллегам, внимание которых сейчас было направлено на него, - это дело довольно простым. Наш друг Меслер обвинил камерада Хохбауэра в том, что тот якобы способен к проявлению ненормальных чувств. Вот и я сейчас, со своей стороны, полагаю, что это слишком тяжкое обвинение, которое мы не можем позволить нашему Меслеру ни при каких условиях.

- Ну наконец-то! - выпалил Амфортас. - Это первое разумное слово по данному делу. - Он хотел еще что-то добавить, но Хохбауэр жестом заставил его замолчать.

- Ну продолжай же! - подстрекающе воскликнул Крамер.

- Как я уже сказал, - продолжал Редниц прерванную мысль, - мы никак не можем терпеть подобных обвинений. А сейчас подошло время доказать обратное!

- Как ты себе это представляешь? - спросил его Крамер.

- Нет ничего более легкого, - охотно откликнулся Редниц. - Хохбауэр должен предоставить нам убедительные доказательства своей правоты, надеюсь, что сделать ему это будет совсем нетрудно. Пусть он убедит нас в том, что он имеет успех у дам, и только!

- Как вы можете такое говорить! - возмутился Хохбауэр. - Я не стану мараться с потаскушкой. Для этого я слишком жалею себя.

- Если все твое беспокойство заключается только в этом, - произнес опытный в подобных делах Эгон Вебер, - то тебе легко помочь. В этом красивом маленьком городке живет одна крошка, непорочная и очаровательная! Стоит только на нее взглянуть, как сразу же начинают течь слюнки. Хорошенькая, как киноактриса, и чистая, как монашка из собора. По многочисленным высказываниям, она настоящая девственница. По сравнению с этой крошкой дама, про которую ты тут говорил, не что иное, как старая кобыла. Крошку эту зовут Мария Кельтер.

По мнению Крамера, это предложение уводило их слишком далеко. Редниц был согласен с ним.

Однако Меслер недовольно ворчал:

- Такого Хохбауэр никогда не сможет сделать! Я знаю крошку, она недотрога!

- Это не тот масштаб, - возразил Хохбауэр.

- Дело не в масштабе! - упрямился Меслер. - Скажи лучше, что тебе просто не хватает смелости. Сама она тебе ни за что не отдастся. Ну а если тебе удастся завоевать ее, тогда ты смело можешь назвать меня трепачом и можешь дать мне пинок в зад перед строем всего учебного отделения, даю тебе честное слово кандидата в офицеры!

- Я принимаю твой вызов! - согласился Хохбауэр. Лицо его побледнело, но в голосе чувствовалась решительность. Судя по всему, он черпал ее во взглядах фенрихов, которые подбадривали его.

- Браво! - заорали фенрихи хором.

- Пари заключено! - прокричал Меслер. - Хватит тебе десяти дней на исполнение?

- Мне будет достаточно и пяти, - пояснил Хохбауэр, решивший в душе во что бы то ни стало восстановить свой авторитет среди фенрихов учебного отделения.

27. День, в который началась катастрофа

Первыми, кто раньше всех вставал в казарме по утрам, были те, кто был накануне выделен в наряд по кухне. Дневальные будили их в четыре часа утра. Они неохотно вылезали из своих кроватей, лениво потягивались и, зевая, тащились к зданию кухни. Сначала разжигали огонь под котлами, а уж затем варили бурду, которую официально называли кофе.

В пять часов утра вставали некоторые офицеры, шоферы и солдаты, назначенные для выполнения особых поручений.

В начале шестого пробуждались офицеры, осуществлявшие всевозможного рода контроль, и часто в одно время с ними просыпался и сам генерал. Почти в это же время поднимались дежурные фенрихи.

В половине шестого поднимали административно-хозяйственную роту, вернее говоря, рядовой состав этой роты, так как унтер-офицеры обычно нежились в кровати еще целый час, если, разумеется, они не были назначены в наряд на утренние часы.

Капитана Катера, командира этой роты, как правило, в расположении увидеть в это время было нельзя, так как он обычно очень поздно возвращался после ночных сидений в казино или же после затянувшейся допоздна пирушки в городе.

С шести часов утра по-настоящему начинали пробуждаться ото сна восемьсот фенрихов. Их будили шестнадцать дежурных. Фенрихи ворчали, ругались и, лениво позевывая, покидали свои койки под какофонию командирских свистков и резких криков унтеров. И все это делалось под одним девизом - чем больше и громче шум в казарме, тем легче просыпаться фенрихам.

А ровно четвертью часа позднее фенрихи толпой выскакивали во двор школы. Они разбегались по своим подразделениям. На шести плацах одновременно начиналась утренняя гимнастика, длившаяся ровно пятнадцать минут независимо от того, было ли офицеру-воспитателю холодно или не было, и независимо от того, в каком настроении он в то утро пребывал. Практически настроение офицера-воспитателя чаще всего зависело от того, находится ли в то время поблизости вышестоящий начальник, а часто - сам генерал.

После того как утренняя гимнастика заканчивалась, казарма автоматически снова превращалась в хорошо организованный человеческий муравейник: разносчики кофе бросались на кухню, уборщики по коридору вооружались ведрами, тряпками и метлами, часть фенрихов наводняла умывальники, другая часть устремлялась в туалеты, одни наводили последний глянец на свои сапоги, другие еще как бы досыпали на ходу, а третьи (их было отнюдь не мало) уже начинали завтракать.

Около семи часов просыпалась оставшаяся часть офицеров, а также унтер-офицеров административно-хозяйственной роты и даже женский военнообязанный персонал, находившийся на казарменном положении. Офицеры направлялись в офицерское казино, чтобы позавтракать там, а одновременно и поболтать. Как ни странно, но и они смотрели на начинающийся день, вернее говоря, на выполнение своих обязанностей так же, как и фенрихи.

К учебным занятиям приступали согласно плану ровно в восемь.

Для обер-лейтенанта Крафта этот день начался довольно весело. Вместе с капитаном Федерсом он направлялся к зданию, в котором размещалась административно-хозяйственная рота. Оба они надеялись увидеть капитана Катера убивающим время в муштровке своих подчиненных.

- Вы не должны пропустить такое удовольствие, - заметил Федерс. - С того момента как генерал посадил мне на шею нашего дорогого Катера, здесь стало твориться нечто невообразимое: все перевернулось к чертовой матери! Сам Катер, видимо, считает себя мышью, а ведь я ему оказываю всяческую помощь.

Федерс и Крафт, преподаватель тактики и офицер-воспитатель, были вынуждены вдвоем присутствовать на первых уроках этого дня, так как начальник потока капитан Ратсхельм лично проводил занятия со всем потоком по международной обстановке, делая основное ударение на смысл смерти, как таковой. Слушая его, можно было подумать, что все войны, которые когда-либо велись до этого, возникали по иным побуждениям и лишь фюрер вел справедливую войну во имя величия Германии. Набивать головы своих слушателей подобными мыслями при его богатом опыте было не так-то уж и трудно.

Что же касалось капитана Катера, то ему в тот день вообще некогда было подумать о чем-то главном, так как капитан Федерс, приставленный к нему, завалил его огромным количеством мелкой, будничной работы.

Это "наказание", которое ежедневно продолжалось не менее часа, могло проводиться в любое время суток, иначе говоря, тогда, когда заблагорассудится капитану Федерсу. В этот день оно, как известно, было назначено ровно на восемь. Именно по этой причине капитан Катер и находился столь рано на своем месте.

- Садитесь, Катер, - обратился к нему Федерс вместо приветствия. - Чтобы мне не было скучно на этих занятиях, я захватил с собой обер-лейтенанта Крафта. Я надеюсь, Катер, что вы ничего не имеете против?

- Только слишком долго не затягивайте, Федерс, - со злостью огрызнулся Катер, усаживаясь за свой письменный стол. - В настоящее время я вам подчинен, но имейте в виду, что долго так продолжаться не может.

- Разумеется, нет, мой дорогой Катер, - мирно согласился Федерс, - но ваш тон! Угрожающий тон, как и сами угрозы, всегда меня веселил, а вы, дорогой, вряд ли собирались меня веселить? - Проговорив эти слова, Федерс удобно уселся, предлагая жестом сесть и Крафту.

В ответ на это капитан Катер пробормотал что-то непонятное, но, судя по его виду, явно недружелюбное. По приказу генерала на шею ему был посажен этот Федерс, который с ним, опытным капитаном, пытался играть роль учителя. Этот человек даже требовал от него быть положенное время на службе, то есть с восьми до двенадцати до обеда и с двух до шести после обеда. А столь долго на службе Катер никогда не находился за все время, как стал офицером.

- Могу я взглянуть на папку с документами, подготовленными для подписи? - дружелюбно спросил Федерс.

Капитан Катер недовольно кивнул и подвинул своему временному инспектору папку, которая перед ним лежала. Капитан Федерс взял папку, наугад раскрыл ее и начал листать. Бросив беглый взгляд на первый листок, капитан достал из кармана остро зачиненный красный карандаш, усмехнулся и, покачав головой, с нажимом перечеркнул страницу, проведя жирную черту из правого верхнего угла в нижний левый.

- Мой дорогой капитан Катер, - начал Федерс, - к своему огромному удивлению, я вижу, что вы верите, вернее, придерживаетесь мнения, что... Да и кто может охотно утверждать?.. Дело это ошибочное и вряд ли может быть передано для исполнения унтер-офицеру. Вы знаете, что я имею в виду?

- Да говорите же наконец! - проворчал Катер, и в его глазах мелькнуло что-то недоброе, что, однако, не ускользнуло от внимания Федерса.

- Ошибка заключается в самом названии документа, мой дорогой Катер, - охотно начал объяснять Федерс. - У вас эта бумага названа донесением, а в донесении, как известно, содержатся обычно факты. Они излагаются предельно коротко и в то же время исчерпывающе, по возможности, разумеется. Вы же начинаете бумагу с изложения собственного сомнения и пишете: "Я начал верить...", чего солдат вообще никогда не делает, так как вера, как известно, такое понятие, которое имеет отношение к церкви и ее делам, а раз вы начинаете о чем-то только предполагать, то это, разумеется, никакое не донесение, а, по крайней мере, изложение вашей точки зрения. Разве я не прав, Крафт? Вы, как педагог по служебной переписке, знаете это лучше других.

- Вы совершенно правы, господин капитан, - ответил Федерсу Крафт.

- Это меня радует, - заметил Федерс и, повернувшись к Катеру, любезно сказал: - Могу я вас просить, мой дорогой, учесть это мое замечание в своей будущей работе?

- Продолжайте! - беспомощно буркнул Катер.

- Охотно! - произнес капитан Федерс и тут же воспользовался данным ему советом.

Из двенадцати лежавших перед ним в папке бумаг капитан Федерс забраковал девять, поскольку три оставшиеся были не чем иным, как заполненными анкетами. Капитан Федерс по каждой бумаге поучал Катера, отчего тот, казалось, с каждым поучением становился все меньше и меньше.

- А какого вы мнения о коньяке? - поинтересовался Федерс, закончив разнос Катера по служебной переписке. - Он у вас еще имеется?

- Что вам, собственно, от меня надо?! - возмущенно заорал Катер. - Вы же прекрасно помните, что конфисковали у меня все напитки, какие только были!

- Мой дорогой капитан Катер, - продолжал издеваться Федерс, - не употребляйте, ради бога, выражений, которые могут ввести кое-кого в заблуждение. Я у вас ничего не конфисковывал. Я, к сожалению, только отметил кое-что и предпринял меры, которые вы, как вижу, просмотрели. К тому же тогда речь шла вовсе не о вещах, которыми вы владели, вы ими лишь распоряжались, не так ли? Так как же обстоит дело с коньяком, есть он у вас или нет?

- Ну хорошо, - произнес Катер, решив, что с помощью коньячной подачки ему удастся по крайней мере на один день отделаться от подобного унизительного оскорбления. - Я не такой человек, как вы думали! - Проговорив эти слова, он демонстративно открыл ящик своего письменного стола и вынул из него целую бутылку коньяка и три рюмки.

Федерс сопроводил эти приготовления довольной улыбкой, а немного помолчав, сказал:

- Ваши рюмки, Катер, вы можете преспокойно убрать обратно в стол, так как я отнюдь не говорил, что хотел бы выпить коньяку, я только поинтересовался, есть ли у вас коньяк. Дело в том, что я догадывался относительно того, что вы держите при себе запрещенные вещи. И должен вам признаться, что мне это совсем не нравится... Еще несколько дней назад я попросил вас представить мне полный список имущества, однако я никогда не говорил о том, что одобряю хранение подобных вещей в служебном помещении.

При этих словах Катер моментально сник, пожирая Федерса полными ненависти глазами.

- Когда-нибудь вы пожалеете об этом! - выпалил Катер, обращая эту угрозу не только к Федерсу, но и к самому генералу.

- Если бы наш Катер мог делать то, что ему хочется, то он охотнее всего бросился бы на меня с кулаками, да и на нашего генерала тоже, - моментально заметил Федерс. - Вся беда в том, что он не может этого сделать и потому надеется на чудо, а чудеса, как правило, на свете случаются очень и очень редко. До сих пор, мой дорогой Катер, вы поступали справедливо. Сделайте одолжение и внесите и эту бутылку в вашу опись. И хорошенько подумайте о том, есть ли у вас еще бутылки. Если вы хотите, то я могу помочь вам в этом.

- Вы собираетесь учинить у меня обыск?

- Неплохой совет вы нам даете, Катер. Однако в данный момент меня интересует нечто другое. Сейчас в боевой готовности к выезду находятся пять водителей персональных машин, не так ли? Двое из них в резерве: один постоянно находится в распоряжении господина генерала, а другой в распоряжении начальников потоков, по мере надобности, а одной машиной распоряжается лично командир административно-хозяйственной роты. Так?

- Так точно, - подтвердил Катер. - Командир административно-хозяйственной роты постоянно нуждается в легковой машине для выполнения особых поручений, поддержания деловых контактов с нужными людьми и тому подобное.

- Никаких возражений по данному поводу не имею, - сказал Федерс. - Разве что поправлю вас немного, а именно: практически не вы сейчас являетесь командиром этой роты, а я, и, следовательно, машиной этой распоряжаетесь не вы, а я. И притом я воспользуюсь этим правом немедленно. Распорядитесь по данному поводу, мой дорогой Катер, и это будет все на сегодня.

В этот день согласно расписанию у фенрихов шестого потока с девяти часов до двенадцати проводилось занятие на местности. Тема: наступление отделения. Место: Хорхенштанд. Ответственные за проведение: начальник потока и офицеры-воспитатели учебных отделений.

С небольшими интервалами три учебных отделения - "Г", "X" и "И", входившие в шестой поток, покинули казарму. Расстояние до места занятия было не особенно большим, следовательно, и времени на марш отводилось немного, что в свою очередь позволяло быстрее и лучше осуществлять контроль за передвижением.

Офицер-воспитатель учебного отделения "И" лейтенант Дитрих довольно просто изживал все осложнения, которые могли возникнуть на марше, как то: разговоры в строю, невнимательность, задавание лишних вопросов, - он приказывал фенрихам надеть противогазы и совершать марш в противогазах. Обер-лейтенант Крафт в большинстве случаев шел позади своего учебного отделения "X", с тем чтобы лучше наблюдать за строем. Он, как правило, никому никаких замечаний не делал, он просто все запоминал, и только.

Обер-лейтенант Веберман, офицер-воспитатель учебного отделения "Г", напротив, всегда старался на марше поучать фенрихов: на каждом шагу он замечал какие-то недостатки и тут же делал замечания такого толка, как, например: такой-то фенрих шел, "опустив нос в дерьмо"; другой "нес карабин, как зонтик"; третий "шел по земле, как на ходулях"; четвертый, "как маятник, размахивал руками"; многие не шагали, а "тащили свои ноги"; и у всех до одного отсутствовал свободный взгляд вперед. То и дело офицер-воспитатель громко восклицал: "Настоящее стадо свиней!"

Капитан Ратсхельм охотнее всего останавливался на вершине холма, откуда он имел возможность наблюдать картину, которую ему "рисовали" на местности сами фенрихи и которую он находил великолепной, в чем был не всегда прав, так как стоило только фенрихам заметить его, а он, как правило, старался стоять на видном месте, как они сразу же подтягивались, принимая более или менее приличный вид, начинали поднимать повыше ноги и даже запевали строевую песню. И все это не почему-нибудь, а только потому, что капитан Ратсхельм являлся начальником их потока. А он смотрел на них и каждый раз восхищался их подвижностью, юношеским мужеством, их блестящими взглядами и походкой.

Достигнув места назначения, то есть преодолев расстояние в два километра, которые отделяли казарму от Хорхенштанда, на что обычно затрачивалось минут двадцать, учебные отделения рассредоточивались.

Учебное отделение, офицер-воспитатель которого стремился занять своих фенрихов шагистикой, а таковым обычно оказывался Веберман, предпочитало заниматься ею на так называемой лужайке идиотов.

Лейтенант Дитрих, стремившийся закалить здоровье своих подчиненных несложными физическими упражнениями, всегда держался со своими людьми поближе к каменоломне. А обер-лейтенант Крафт, желавший, чтобы его как можно меньше беспокоили, уводил свое учебное отделение поближе к Кастенвальду.

Как только отделение Крафта доходило до леса, обер-лейтенант незамедлительно распускал его, приказав расположиться цепью, предварительно выставив охранение как с флангов, так и впереди. Причем делалось это под предлогом борьбы с "кукушками", то есть солдатами "противника", засевшими на деревьях. Развернувшись в цепь, закутавшись вместе со всем своим снаряжением, вплоть до шанцевого инструмента, в пестрые плащ-палатки, они передвигались по местности, высматривая несуществующего противника. Короче говоря, все делалось как в боевой обстановке - с указанием как можно скорее обнаружить "противника".

Лишь один Бемке, поэт, не имел особого желания принимать участия в этой игре, он не собирался отыскивать "противника", а поскорее камнем падал на землю.

Крафт в таких случаях смотрел на него с удивлением и спрашивал:

- Бемке, уж не хотите ли вы выдать себя за передового наблюдателя противника, или, быть может, вы грибы собираете?

Ответ, которым Бемке удостаивал командира, свидетельствовал о том, что поэт был себе на уме. На этот счет у него была масса остроумных анекдотов. К радости Крафта, он объяснял ему:

- Я ищу мину, господин обер-лейтенант.

- Тогда смотрите в оба, - посоветовал ему офицер-воспитатель, - будет очень жаль, если вы наступите на нее.

Шутка эта была грубой, но по-настоящему солдатской. С ее помощью был установлен приемлемый контакт между офицером-воспитателем и учебным отделением, который за последние дни стал достаточно тесным, так как фенрихи узнали, что Крафт обладает двумя важными способностями, которые поднимают его как командира в глазах подчиненных: во-первых, он стремился понять их, а во-вторых, он не позволяет им надувать его. Многие фенрихи за все это были готовы даже полюбить его, а число фенрихов, недолюбливавших обер-лейтенанта, с каждым днем уменьшалось.

- Окопаться! - приказал обер-лейтенант Крафт.

Отдав эту команду, Крафт по меньшей мере минут на десять занял своих воспитанников, а сам получил возможность в это время подумать над тем, что бы ему еще сделать такое, чтобы завоевать симпатии фенрихов. А он-то уж хорошо знал, на какую именно педаль ему следует надавить. Ему оставалось только избрать для этого более подходящий способ.

Задумавшись, Крафт наблюдал за окапывающимися фенрихами. Там, где виднелись самые большие вымоины, обер-лейтенант, как и ожидал, увидел Хохбауэра и сразу же туда направился.

- Хохбауэр, - сказал Крафт, - соберите все учебное отделение и займитесь с ним отыскиванием целей.

- Слушаюсь, господин обер-лейтенант! - моментально откликнулся Хохбауэр и тут же громко подал команду: - Отделение, ко мне! Занимаемся отысканием целей!

Хохбауэр охотно повторял бы этот приказ до тех пор, пока он не потерял бы весь смысл, если бы вдруг не послышалась другая команда:

- Приготовиться к построению! Направление движения - на выемку!

Хохбауэр прекрасно понимал, что подача такой команды, как "Занимаемся отысканием целей!", является не чем иным, как свинством, однако он не подал виду. Несколько дней назад по этой теме уже проводилось занятие, и фенрихи обломали на ней зубы, так как по данному поводу в уставах ничего не говорилось. Обо всем можно было в них прочесть: об организации наступления, о приказах на открытие огня, о боевых порядках, все эти вопросы более или менее понятно излагались, а вот об отыскании целей в уставах даже не упоминалось. Решающим фактором при выполнении этой задачи была сама местность.

Между тем Хохбауэр собрал вокруг себя фенрихов всего отделения. А собрав, он сразу же переложил всю ответственность за выполнение приказания на Редница. Крафт, собственно, рассчитывал на это, так как у Редница была светлая голова и тот, по мнению Хохбауэра, был в силах спасти положение; если же, в крайнем случае, он осрамится, это тоже будет на руку Хохбауэру.

Фенрихи навострили уши.

Редниц же прекрасно знал, что поиски целей относятся к теме, в которой сам Хохбауэр не очень-то разбирается. Исходя из этого, он, не долго думая, скомандовал:

- Дистанция...

- Неверно! Отставить! - скомандовал небрежно Крафт.

- Отставить! - повторил фенрих Хохбауэр.

Редниц мгновенно сообразил (разумеется, благодаря указанию Крафта), в чем именно заключается ахиллесова пята Хохбауэра. Однако он простодушно спросил:

- А в чем же тут ошибка, Хохбауэр?

- Объясните ему это, - потребовал обер-лейтенант Крафт.

Однако тот и сам не знал, в чем же, собственно, заключается его ошибка. Он беспокойно оглядывался, ища помощи со стороны. Хохбауэр побледнел и почти до боли закусил губу, однако поблизости от него не оказалось никого, кто бы хотел и мог ему помочь. Эгон Вебер как бы оттеснил их от него, а остальные фенрихи с напряженным вниманием смотрели в направлении, о котором только что говорилось в отданной команде.

- Хохбауэр, - начал обер-лейтенант Крафт мягким тоном, - мне известно, что у вас неудовлетворительные знания по военной истории, но с этим еще кое-как можно мириться. Жаль, конечно, что вы не можете подкрепить устремления нашего фюрера необходимыми знаниями. Однако меня удивляет то, что вы не имеете ни малейшего представления о самых простейших военных понятиях. А чтобы вы могли спокойно поразмыслить над этим, командовать вместо вас учебным отделением мы попросим фенриха Вебера.

Услышав свою фамилию, Вебер браво выскочил вперед, а Хохбауэр, покраснев от стыда, встал на свое место. Он весь дрожал от негодования и злился на себя за то, что Крафт отыскал его, как он думал, единственное слабое место, в чем он признавался сам себе. Это было самое настоящее поражение, и тем более постыдное, что он не нашел, что ответить.

Итак, Эгону Веберу было поручено командовать учебным отделением. Сначала он испытующим взглядом обвел всех фенрихов. И хотя он был одним из немногих, кто хорошо знал этот материал, он все же решил обезопасить себя от возможных осложнений. И тут он заметил, что Редниц снова просит слова.

- Теперь я понял, в чем заключалась ошибка, - сказал Редниц совершенно спокойно. - Я забыл указать направление. Моя команда должна была звучать так: "Прямо три сосны. Левее два пальца - заросли кустарника. В них - станковый пулемет".

- Верно, - согласился с ним фенрих Вебер и слегка кивнул головой в сторону Хохбауэра. До Редница только теперь дошел закулисный, так сказать, смысл всего этого инцидента. Выходит, он был всего лишь подсадной уткой и сам попался в ловушку.

- Теперь все верно, - довольным тоном констатировал обер-лейтенант. - Так и нужно было докладывать.

Между одиннадцатью и двенадцатью часами генерал совещался с начальниками обоих курсов военной школы, отведя для каждого из них ровно по полчаса. Однако начальник 1-го курса провел у генерала всего лишь двадцать минут, поскольку заранее угадывал все желания своего начальника, а начальнику 2-го курса майору Фрею удалось удлинить аудиенцию на целых пять минут.

Сам генерал, разумеется, не обмолвился об этом и словом, он лишь один раз бегло взглянул на часы, отчего брови его полезли вверх. Уже одно это следовало рассматривать как уничтожающий укор. Майор сразу же заметил это, и ему стало как-то не по себе.

Господин генерал вообще не любил много и долго говорить, однако на этот раз он молчал целых семь минут. Казалось, все внимание генерала было приковано к одной-единственной цифре: 63 процента. Он, видимо, сравнивал эту цифру с другими, а все они фигурировали между 81 и 87 процентами, а это означало, что все учебные отделения добились нужного процента и только учебное отделение "X" не достигло необходимого уровня.

- Как вы объясните эту разящую разницу, господин майор? - спросил генерал.

Майор Фрей попытался было сказать, что этому вообще нет никакого объяснения, по крайней мере смягчающего. Он, разумеется, получил все эти цифровые выкладки, а затем передал дальше, как обязывает его долг. Он, правда, был несколько удивлен этими цифрами, однако у него и мысли не было оспаривать их.

- Поскольку это, так сказать, промежуточные, а далеко не окончательные данные, то я полагаю, что они могут еще измениться, - этими словами майор Фрей закончил свое выступление.

- И это все, что вы полагаете, господин майор?

Постепенно майору начало казаться, что в кабинете генерала чересчур душно.

- Довольно оригинальное толкование утвержденных методов оценки работы, как мне кажется. А что вы еще думаете, господин майор?

- Я думаю, что к концу учебного года эти цифры изменятся.

Генерал сузил глаза и сказал:

- Вы думаете, вы полагаете, а что вы знаете?

- Господин генерал, - начал майор с мужеством человека, которому нечего терять, - капитан Федерс успехи фенрихов каждого потока постоянно оценивает оригинальным, свойственным только ему способом. А сейчас, когда вместе с ним работает и обер-лейтенант Крафт, выставленные им показатели стали еще хуже. Более того, я даже могу сказать, что оба этих офицера вместе саботируют нашу работу; они сбивают нас с толку, о чем, собственно, и свидетельствуют приведенные здесь цифры.

- Капитан Федерс, - холодно начал генерал, - является признанным педагогом по тактике в нашей школе. Не кто иной, как он, разработал методическое пособие для преподавания тактики в военных школах. Да и обер-лейтенант Крафт кажется мне чрезвычайно эрудированным офицером.

- Безусловно, - сразу же, как только генерал замолчал, заговорил майор, - оба они хорошо знают свое дело, этого я не собираюсь оспаривать.

- А если два таких офицера в один голос и со всей ответственностью утверждают, что в вашем курсе лишь шестьдесят три процента всех фенрихов достойны быть офицерами, а не восемьдесят четыре, как у других, какой вы, господин майор, делаете из этого вывод? - спросил Фрея генерал.

Майор Фрей опасался делать скоропалительные выводы, тем более что он не догадывался о том, куда клонит генерал. Поэтому он неопределенно сказал:

- Недоразумения везде и всегда возможны.

Генерал на миг закрыл глаза, чтобы не показать своего пренебрежения.

- Подумайте, пожалуйста, господин майор, о том, что будет, если оба эти офицера со своими выводами окажутся правы, а остальные нет? Быть может, вы считаете, что вся наша система несовершенна и лжива и, следовательно, требует улучшения? Быть может, мы из каждого потока выпускаем двадцать процентов офицеров, которые по своей подготовке не заслуживают этого? Знаете ли вы, господин майор, что бы это могло означать? Вы хоть раз задумывались над этим, господин майор Фрей?

- Так точно, господин генерал, думал, - ответил майор, и при этом с такой твердостью, что стан его выпрямился, отчего рыцарский крест у него на груди заметно закачался. Естественно, что он еще никогда в жизни не высказывал подобных мыслей. Интересно, что думает этот генерал? Выпускать лишь сорок процентов офицеров от общего числа фенрихов, и это в середине войны, незадолго до окончательной победы? Да это равносильно катастрофе! Настоящему немцу подобная мысль и в голову не придет! Это равносильно недооценке самого смысла существования офицерских школ.

- Ведь мы же фабрика офицеров, Фрей! - воскликнул генерал.

Майор и без того был недалек от мысли утверждать то же самое, да в известном смысле так оно было и на самом деле. Они здесь штамповали офицеров, как в гончарной мастерской изготовляют горшки или другую посуду, как на военном заводе изготовляют каски или гранаты. С той только разницей, что их деятельность здесь, в стенах школы, намного сложнее, ответственнее и важнее. На заводах и в мастерских работают машины, рабочие и инженеры, здесь же трудятся, и трудятся творчески, офицеры-преподаватели, конечным продуктом деятельности которых являются свежевыпеченные офицерики в звании лейтенантов.

Однако говорить об этом генералу было бессмысленно и далеко не безопасно, не тот у него был характер. Но майор Фрей был не робкого десятка: он не привык к позорному бегству и по-своему продолжал борьбу.

- Цифры, приведенные капитаном Федерсом и обер-лейтенантом Крафтом, свидетельствуют лишь о поверхностном подходе к подведению итогов и являются, так сказать, их личным заблуждением, - пояснил майор.

- Это еще одно из ваших предположений? - спросил Модерзон. - Или же на этот раз вы располагаете конкретными доказательствами?

- Я позволю себе сослаться на точку зрения капитана Ратсхельма, - сказал майор, не собираясь, естественно, излагать перед генералом все свои взгляды. - Взгляды и оценка капитана кардинально отличаются от взглядов и оценки вышеуказанных лиц. Особенно наглядно это можно проследить, если остановиться на результатах учебы фенриха Хохбауэра. Этот фенрих оставляет о себе самое лучшее мнение. Родом он из авторитетной семьи военного. Его отец даже был командиром СС...

- Господин майор, меня в данный момент нисколько не интересует, кто из какой семьи происходит. Для меня решающим является то, что человек делает, чего он достиг.

- Я тоже, господин генерал, придерживаюсь точно такого же мнения. Я позволю себе критиковать слова капитана Ратсхельма. Для нас с вами представляет интерес не столько сам Хохбауэр, сколько чрезвычайно противоречивые мнения о нем. Обер-лейтенант Крафт, например, считает, что Хохбауэр не имеет качеств, необходимых офицеру, и, следовательно, не может и не должен стать таковым. Капитан Федерс, со своей стороны, утверждает, что в вопросах тактики Хохбауэр разбирается великолепно, а в остальном он придерживается оценки обер-лейтенанта Крафта. Капитан же Ратсхельм утверждает, что Хохбауэр во всех отношениях заслуживает офицерского звания, и притом с похвальным отзывом.

- Это довольно любопытно, - проговорил генерал. - Прошу оставить мне все цифровые выкладки, самое позднее, до сегодняшнего вечера.

С двенадцати до четырнадцати часов по расписанию занятий в школе значился "перерыв на обед". Однако эти два часа не имели ничего общего с понятием "перерыв", так как в этих стенах даже принятие пищи являлось служебной обязанностью и было строго регламентировано.

Однако прежде чем попасть на обед, фенрихи должны были устранить, так сказать, самые грубые следы своей дообеденной деятельности. Если до обеда состоялись классные занятия, то нужно было немедленно восполнить возможные пробелы, с тем чтобы затем спрятать эти записи. Если же фенрихи перед обедом возвращались с занятий на местности, то им надлежало почистить свои "тряпки", как они выражались. Переодеваться перед обедом они должны были в любом случае, так как фенрихи принимали пищу только в выходном обмундировании, если, разумеется, речь шла о так называемом офицерском обеде. А таких обедов насчитывалось пять в неделю, начиная с понедельника и кончая пятницей.

Распорядок дня фенрихов был чрезвычайно плотным, так как в нем была расписана буквально каждая минута. Например: двенадцать часов пять минут - возвращение с занятий. От двенадцати часов пяти минут до двенадцати пятнадцати - последний предобеденный осмотр оружия, боевой техники, конспектов и повседневного обмундирования. От двенадцати часов пятнадцати минут до двенадцати двадцати - переодевание для обеда, включая причесывание и чистку ногтей. С двенадцати двадцати до двенадцати тридцати - построение на обед, осмотр обмундирования и столовых приборов командирами учебных отделений, следование в столовую, усаживание за столы, накрытые бумажными салфетками. Ожидание прихода офицера-воспитателя.

Офицеры-воспитатели в столовой появлялись, как правило, в двенадцать двадцать пять, самое позднее, в двенадцать сорок. Они тотчас же становились на свои места во главе стола и принимали рапорты командиров учебных отделений, а выслушав их, говорили:

- К застольному тосту, становись!

Команда "К застольному тосту, становись!" была традиционной. Появилась она в армии еще во времена кайзеров и состояла преимущественно из застольных тостов в честь его императорского величества. Во времена Веймарской республики прежние тосты были заменены тостами в честь "великих германских солдат", недостатка в которых, разумеется, не было. Позже, непосредственно перед обедом, вслух зачитывались цитаты из высказываний фюрера. В учебном же отделении обер-лейтенанта Крафта в этом отношении царила некоторая свобода: он заставлял всех фенрихов (по очереди, разумеется), так сказать, экспромтом произносить то, что им приходило в голову. Очередность устанавливалась по алфавиту, по указанию командира отделения или же по настоятельному желанию кого-нибудь из фенрихов.

В этот день очередь дошла до Бемке, поэта, коллеги которого порой охотно предоставляли ему такую возможность. А Бемке, как правило, цитировал каждый раз что-нибудь из своего любимого "Фауста". И на этот раз он прочел оттуда четыре строки, после чего обер-лейтенант Крафт сказал:

- Приятного аппетита! - и сел первым.

Следуя примеру своего офицера-воспитателя, фенрихи тоже рассаживались по местам и хлебали суп. В самом начале обеда никто никаких разговоров не заводил, что, однако, совсем не означало, что все фенрихи про себя обдумывали только что произнесенный застольный тост. Откровенно говоря, они попросту утоляли голод. И даже жиденький картофельный суп сомнительного вкуса казался им чрезвычайно аппетитным.

Справа от Крафта сидел Крамер, слева занимал свое место Редниц. Так получилось не по воле слепого случая, не по чьему бы то ни было заранее обдуманному расчету - это был результат каждодневной смены мест за столом. И только сам офицер-воспитатель никому своего места не уступал.

В то время как на противоположном конце стола фенрих Меслер распространялся о Гете, обер-лейтенант Крафт спросил у командира отделения:

- Слышали что-нибудь новенькое о гомосексуалистах, Крамер?

- Так точно, господин обер-лейтенант, - ответил он. - Такое встречается все чаще, но ведь это наказуемо.

- А разве тот, кто знает об этом, но не докладывает, не подлежит уголовному наказанию? - спросил Редниц.

От ответа на этот довольно щекотливый вопрос удалось увильнуть, к счастью, и самому обер-лейтенанту Крафту, и командиру отделения, так как в этот момент в столовой появился ординарец, который сообщил, что господина обер-лейтенанта срочно и по очень важному делу вызывают к телефону.

Крафт не стал тянуть время, однако, прежде чем выйти из столовой, он распорядился, чтобы фенрихи продолжали трапезу, на практике же это означало, что если он не вернется к моменту, когда фенрихи съедят суп, то они смело могут приниматься за жаркое, более того, им даже разрешается съесть вишневый пудинг с сиропом.

Оказалось, что к телефону Крафта звал капитан Федерс. Его голос звучал в трубке менее спокойно, чем обычно, скорее в нем чувствовались настойчивость и решительность.

- Вы должны подменить меня сегодня после обеда на занятиях, Крафт, - сообщил капитан. - Дело в том, что у меня нет времени на эту пустую болтовню: мне нужно побывать на вилле Розенхюгель.

- Там что-нибудь случилось? - поинтересовался обер-лейтенант.

- Пока нет, - быстро ответил Федерс. - Но час назад там распоясался один профессиональный убийца - бригадный генерал медицинской службы, который творит там черт знает что, и я не знаю, что там может случиться.

- Хорошо, Федерс, - не медля ответил Крафт, - я, разумеется, заменю вас на занятиях после обеда. Если я могу быть вам чем-нибудь полезным, дайте мне об этом знать.

На этом телефонный разговор закончился, и обер-лейтенант направился обратно в столовую. Когда он вошел туда, фенрихи, ожидавшие его какое-то время, уже принялись есть второе, то есть жаркое. Каждая порция жаркого, согласно калькуляции, должна была состоять из ста граммов мяса и двухсот пятидесяти граммов картофеля, политого соусом с сильным запахом, короче говоря, это был типичный продукт питания военного времени.

Обер-лейтенант Крафт зубами разорвал кусок мяса, лежавший у него на тарелке, а затем сказал:

- Занятия по тактике, которое по расписанию должно было состояться сегодня после обеда, не будет. Вместо него мы проведем занятие на местности.

- А по какой теме, господин обер-лейтенант? - не без любопытства спросил Редниц.

- Повторим что-нибудь из пройденного, - задумчиво ответил Крафт. - Наверняка найдется тема, которую мы до конца не проработали, и вот сегодня мы как раз ее и закончим.

Крамер посмотрел ничего не понимающим взглядом на своего офицера-воспитателя.

Однако его хорошо понял Редниц, который тут же заметил:

- Занятие по подрывному делу. Взрыв бункера. То самое занятие, во время которого погиб лейтенант Барков.

- Точно, - проговорил обер-лейтенант Крафт и принялся за свой картофель. - Подготовьте необходимую материальную часть для проведения занятия на эту тему.

Ровно в четырнадцать часов начинались послеобеденные занятия, которые продолжались, как правило, до семнадцати часов.

Точно в положенное время учебные отделения снова выстроились на плацу, а затем согласно расписанию занятий их развели по учебным аудиториям, на плац, в спортивный зал или же по учебным полям.

Учебное отделение "X" получило на складе боепитания N_3 все необходимое: лопаты, кирки, молотки, взрывчатку и взрыватели. Выделенные для получения всего этого фенрихи не забыли ничего, вплоть до изоляционной ленты. На эти приготовления ушло не менее тридцати минут, и только после этого учебное отделение "X" могло двинуться к месту занятий.

Когда же фенрихи прибыли на Хорхенштанд, началась живая работа, так как бункер, который им надлежало подорвать, прежде всего нужно было построить.

А для того чтобы построить солидный бункер, необходимо немало времени. Сорок человек в течение полутора часов занимались созданием того, что должно будет взлететь на воздух в течение каких-то долей секунды. Фенрихи старались вовсю, а обер-лейтенант приказал помимо бункера еще отрыть дополнительно траншею.

А тем временем в казарме продолжались классные занятия с фенрихами. Офицеры спрашивали их, выставляя в своих блокнотах отметки или же просто запоминая все плюсы и минусы в их ответах. А в это же время в классных комнатах составлялись письменные работы по таким темам, как: проведение промежуточной аттестации N_1, проведение промежуточной аттестации N_2; писалась большая работа по тактике, две небольшие работы по тактике, сочинение по внешней политике, составлялись таблицы для проведения занятий по строевой подготовке и гимнастике; проводился врачебный осмотр фенрихов, перепроверялись списки на вооружение и материальную часть. Для каждого фенриха существовала толстая папка. На четверых фенрихов полагался один солдат, который обслуживал их. На сорок фенрихов приходилось по два офицера, а на пятьдесят фенрихов приходилась одна женщина.

В последнее время женщинам было строго-настрого запрещено вступать в контакт с фенрихами. Первое время, когда в школе обучались еще первые потоки фенрихов, к этому запрету относились несерьезно, так как женский персонал школы не только сам предоставлял себя фенрихам в полное распоряжение, но и готов был выполнить любое их желание. Однако с приходом в школу генерал-майора Модерзона женский персонал уже не имел возможности вступать в прямые служебные контакты с фенрихами.

Так, Эльфрида Радемахер работала у командира административно-хозяйственной роты, а Марион Федерс - в хозяйственном отделе. Как только они познакомились, они довольно часто перезванивались. Более того, даже встречались друг с другом в рабочее время; с папками в руках (что придавало им деловой вид) они могли спокойно поболтать о своих делах.

Чаще всего они встречались в канцелярии административно-хозяйственной роты, и не только потому, что запасы кофе у Катера были неистощимы, помимо этого, они заметили, что капитан Катер старается обходить их стороной, делая вид, что не замечает их. Однако обе они не знали, что капитан Катер, наблюдая их встречи, делал у себя в блокноте пометки об этом, указывая точное время и продолжительность беседы.

- Я сама себе создаю заботы, - сказала как-то Марион Федерс. - До этого я постоянно беспокоилась о муже, который за последнее время, как я заметила, сильно изменился.

- Уж не хотите ли вы сказать, - довольно откровенно, как обычно, поинтересовалась Эльфрида Радемахер, - что вас беспокоит дружба вашего супруга с обер-лейтенантом Крафтом?

Марион Федерс кивнула:

- А вы не находите, что оба они образуют несколько необычную пару, а? С тех пор как они встретились и познакомились, оба начали высказывать порой довольно опасные идеи.

- Я мало что понимаю в этом, - уклончиво ответила Эльфрида.

- Но ведь вы это чувствуете, не так ли?

- Я не имею никакого влияния на обер-лейтенанта Крафта.

- Но ведь вы же помолвлены с ним!

Эльфрида рассмеялась:

- Мы любим друг друга, или, по крайней мере, каждый из нас надеется на это. Однако, несмотря на это, я не пользуюсь никакими правами.

Марион Федерс уставилась на Эльфриду Радемахер задумчивым взглядом. Немного помолчав, она наконец сказала:

- Вы очень его любите, не так ли? А потому вы не имеете права не предупредить его, не уберечь его от совершения какой-либо глупости. Дело в том, что оба они бросаются в глаза. Кто их знает, тот не может не заметить даже тогда, когда они пытаются скрыть свои помыслы. Хочу сказать вам вполне откровенно: сначала я очень обрадовалась, что два этих необыкновенных человека подружились, но со временем меня охватил страх.

- Уж не хотите ли вы, Марион, чтобы они раздружились?

- Да, - ответила фрау Федерс с изумительной готовностью. - Когда они вместе, они представляют собой опасность, хотя оба и руководствуются самыми лучшими мотивами. Если нам удастся разъединить их, то мы как бы автоматически уменьшаем опасность вдвое. И сделать это - ваша обязанность, Эльфрида.

- Почему я должна это делать? - уклончиво спросила Эльфрида Радемахер. - И почему вы думаете, что именно мне это удастся? Я знаю обер-лейтенанта Крафта всего несколько недель. А вы, Марион, как-никак супруга капитана Федерса, и уже довольно давно.

- Вы знаете, Эльфрида, что это за брак, к тому же я не имею на него сильного влияния. У вас же, как мне кажется, все обстоит несколько иначе. И исходя из этого, вы должны сделать все возможное для того, чтобы разъединить их, пока еще не поздно.

Прибыв на местность, на которой он должен был проводить занятия по подрывному делу, обер-лейтенант Крафт произвел последние приготовления.

Он лично подготовил удлиненный заряд, восемь специально назначенных фенрихов находились в непосредственной близости от него, остальная часть учебного отделения расположилась в пятидесяти метрах от него в укрытии. Все было продумано до мелочей.

Погода, словно по заказу, была великолепной. Деревья простирали свои ветви в голубое высокое небо. Земля замерзла от легкого морозца, и когда на нее наступали, казалось, что под ногами жесткий бетон. Каждый звук растекался в морозном тумане.

Однако ни одному фенриху не было холодно.

Они молча и внимательно следили за каждым движением обер-лейтенанта Крафта, видели его неторопливые, точные движения, слышали его спорные, но ясные распоряжения. На этот раз он действовал искуснее обычного, а выражение его лица было серьезнее, чем когда бы то ни было.

Постепенно до фенрихов стало доходить, что сейчас здесь происходит не что иное, как то, что позволяет восстановить обстановку и атмосферу того самого дня, когда погиб лейтенант Барков, все, до самых мельчайших деталей. Взрывчатка, инструмент - все лежало на тех же самых местах, да и сами фенрихи были разбиты точно на такие же группы, как и в тот раз.

Вот обер-лейтенант Крафт приступил к установке взрывного заряда весом в десять килограммов. Встав на колени на свежевыброшенной из углубления земле, он посмотрел вверх: вокруг него сгрудилось восемь фенрихов. Двое из них, Андреас и Хохбауэр, находились к нему ближе остальных, трое, а именно Крамер, Вебер и Бергер, находились на удалении нескольких метров, а трое остальных располагались несколько в стороне, это были Меслер, Редниц и Бемке.

- Кто тогда помогал лейтенанту Баркову? - спросил обер-лейтенант.

- Я, - ответил фенрих Хохбауэр, стараясь произнести это короткое "я" с небрежностью.

- Тогда попытайтесь, Хохбауэр, делать то же самое, что вы делали тогда.

- Слушаюсь, господин обер-лейтенант, - проговорил Хохбауэр с явно наигранной небрежностью. - Я попытаюсь.

Хохбауэр тут же подошел к обер-лейтенанту Крафту и встал рядом с ним на колени. Оба начали подготавливать заряд, затем они уложили его в землю, сверху заложили несколькими кирпичами, а уж потом засыпали землей. Из земли торчал лишь бикфордов шнур.

Когда все было сделано, обер-лейтенант встал с колен. Внимательно осмотрев место взрыва, он взглянул на часы. И уж только после этого быстрым шагом направился к остальной группе фенрихов, что располагалась в укрытии, метрах в пятидесяти от него. Подойдя к группе, он сразу же обратился к Амфортасу:

- Скажите, на каком именно месте вы тогда вывихнули себе ногу?

Амфортас, судя по виду, явно нервничал. Он засуетился, чтобы поскорее показать это место - небольшую выемку, до которой было всего-навсего несколько шагов.

На вопрос Крафта о том, что же случилось после этого, Амфортас ответил:

- Лейтенанта Баркова кто-то позвал, и он подошел сюда точно так же, как сейчас подошли вы, господин обер-лейтенант. Он внимательно осмотрел мою ногу и распорядился, чтобы меня немедленно отправили в укрытие. Вот и все.

- Хорошо, всем в укрытие!

Отдав эту команду, обер-лейтенант Крафт направился к группе подрывников, что находилась метрах в пятидесяти от него. На ходу он еще раз взглянул на часы. Прошло немногим более четырех минут. Как только он дошел до места взрыва, то спросил:

- Что здесь произошло за мое отсутствие?

- Абсолютно ничего, - ответил ему фенрих Хохбауэр.

- А что произошло тогда, при лейтенанте Баркове?

- Тоже ничего, господин обер-лейтенант, - с готовностью ответил Хохбауэр и посмотрел на остальных фенрихов.

- Андреас, - обратился офицер к фенриху, который стоял к нему ближе остальных, - вы тогда что-нибудь заметили?

- Ничего не заметил, господин обер-лейтенант, - поспешно ответил Андреас. - Абсолютно ничего.

Однако, несмотря на это, Крафт одного за другим опросил каждого фенриха, хотя заранее догадывался о том, что они ему могут сказать. Крамер, Вебер и Бергер уверяли, что они ничего не видели, так как в тот момент были заняты разговором. Меслер, Редниц и Бемке заявили, что они вообще находились в таком положении, что ничего не могли видеть. Крафт тотчас же проверил, соответствует ли их заверение истине. Оказалось, что действительно ни заряда, ни шнура они со своего места видеть никак не могли.

- Всем уйти в укрытие! - приказал обер-лейтенант. - Хохбауэру остаться со мной.

Фенрихи удалились в укрытие. Разумеется, все они были рады тому, что их как бы исключили из этой игры. Однако деловитость, с которой обер-лейтенант пытался восстановить события, произошедшие тогда, действовала им на нервы. Все они поглубже спрятались в укрытие.

Крафт и Хохбауэр остались вдвоем. Обер-лейтенант внимательно поглядел на фенриха. Тот не выдержал этого взгляда и отвел глаза. Оба долгое время молчали, хотя ни один из них и не показывал признаков нервозности.

- Теперь мне ясно, как вы тогда все сделали, - проговорил обер-лейтенант Крафт после паузы. - Лейтенанта Баркова позвали к Амфортасу. Он осмотрел его ногу, а затем вернулся на свое место. На все это ему потребовалось немногим более четырех минут. А за четыре минуты здесь многое могло произойти. Посмотрите на свои часы, Хохбауэр.

После этого Крафт быстрыми движениями разрыл землю, вытащил из углубления кирпичи, которыми была прикрыта сверху взрывчатка. Затем вынул шнур с взрывателем из заряда и заменил его другим, который он вынул из кармана шинели. Затем снова заложил взрывчатку кирпичами и засыпал ямку землей.

- Ну, сколько времени мне потребовалось на замену взрывателя и шнура?

- Немногим менее трех минут, - ответил Хохбауэр слегка дрожащим голосом.

- Следовательно, так, - констатировал Крафт.

Фенрих Хохбауэр попытался было улыбнуться, однако улыбки не получилось.

- Прекрасный опыт, господин обер-лейтенант, - сказал он.

- Остальное могло происходить следующим образом, - проговорил Крафт, прижав конец бикфордова шнура к спичечной коробке, из которой он вынул одну спичку. Бросив на Хохбауэра беглый взгляд, обер-лейтенант чиркнул спичкой по коробку. Спичка загорелась, и в тот же миг загорелся и бикфордов шнур. А пока тот горел, Крафт внимательно следил за выражением лица фенриха.

А Хохбауэр с широко раскрытыми глазами следил за маленьким огоньком, который все быстрее и быстрее пожирал бикфордов шнур, приближаясь к заряду. Лицо его побледнело и стало белее снега. Пальцы невольно сжались в кулаки. И вдруг он вскочил и судорожным движением вырвал шнур из заряда.

Выдернув шнур, фенрих, словно ослабев, устало опустился на землю. Все его тело дрожало мелкой дрожью, и лишь в глазах застыло выражение неприкрытого гнева.

- Даже в том случае, если это сделал я, вы все равно никогда не сможете доказать, - проговорил он, тяжело дыша.

- Вы это и сделали, - тихо сказал обер-лейтенант.

- Так точно, я это сделал, - все еще не владея полностью собой и в то же время с некоторым триумфом сказал Хохбауэр. - Я имел на это право. По крайней мере, точно такое же право, как и вы сейчас, когда пытались взорвать одного из нас, а может, и обоих. Я признаюсь в своем поступке, но только перед вами, с глазу на глаз. Никому другому я об этом ни слова не скажу. Да никто и не сможет доказать моей вины. Никто. Это прекрасно знаете и вы, обер-лейтенант Крафт!

- Мне вполне достаточно вашего признания, - тихо произнес Крафт. - А сейчас я имел возможность лично убедиться в том, что у вас слабые нервы, Хохбауэр. Вы не выдержали испытания. Рано или поздно вы все равно раскололись бы. В данный момент я нащупал в вас несколько слабых пунктов: двумя из них являются Амфортас и Андреас. Могу вам посоветовать только одно - пишите завещание.

- Меня вам не расколоть, - огрызнулся Хохбауэр, весь собравшись в комок в готовности броситься в бой. - А нервы у меня стальные.

- Ваши нервы, Хохбауэр, никуда не годятся. А здравого ума у вас меньше, чем у комара. Вы, видимо, считали меня идиотом, который из-за вас способен рисковать собственной жизнью и готов взлететь на воздух. Но я не дурак и не самоубийца. Посмотрите повнимательнее на вставленный мной запал - ведь он пустой. Взрыва сейчас никак не могло быть. Вот вы и попались!

В семнадцать часов учебное занятие в военной школе заканчивалось, однако до девятнадцати часов никто из школы официально не мог выходить. Но на самом деле большинство офицеров из числа преподавателей и воспитателей всякими правдами и неправдами удирали домой.

В течение этих двух часов фенрихи могли немного передохнуть, так как чувствовали, что за ними никто не следит. Согласно распорядку дня в эти часы проводилась уборка помещений, чистка оружия, всевозможного рода работы, спевка сводного хора, урок закона божьего; последнее мероприятие проводилось довольно редко, и только для добровольцев, когда даже самые верующие были сильно уставшими.

Правда, в течение этих двух часов иногда можно было увидеть и некоторых офицеров. По крайней мере, фенрихи в любой момент могли ожидать их появления. Учебными отделениями в это время, как правило, руководили командиры из фенрихов.

В тот день возможность появления офицеров в подразделении была сведена до минимума, поскольку генерал-майор Модерзон собирал их перед ужином на совещание, на которое обычно уходило немало времени. Во всяком случае начало совещания было назначено на семнадцать часов тридцать минут, а ужин для офицеров обычно накрывался в казино в девятнадцать часов пятнадцать минут, однако ужин мог начаться и в двадцать один час, и даже позднее, если бы генерал захотел этого и своевременно не распустил офицеров.

- Надеюсь, сегодня это будет длиться не слишком долго, - нервно заметил капитан Федерс. - У меня совсем нет времени: мне нужно срочно попасть на виллу Розенхюгель, пока там не случилось большого несчастья.

Крафт по голосу капитана понял, что тот чем-то чрезвычайно обеспокоен.

- Неужели дело так серьезно, Федерс? - спросил Крафт.

- Возможно, Крафт! Я должен уехать отсюда. А если говорильня, затеянная господином генералом, затянется, то я просто встану и выйду из зала, так как мне теперь уже все равно.

- Ну, я посмотрю, как ты это сделаешь, - заметил Крафт.

Проговорив это, обер-лейтенант вышел в коридор из большого зала казино, где собралась большая часть офицеров. Там он и дождался генерала, который появился через несколько минут в сопровождении своего адъютанта.

Обер-лейтенант отдал честь и, посмотрев в холодные, настороженные глаза Модерзона, сказал:

- Я прошу вашего разрешения, господин генерал, покинуть зал совещания до его окончания вместе с капитаном Федерсом в связи с хорошо известным вам делом.

Адъютант генерала Бирингер, шедший позади своего начальника, энергично закачал головой и закатил глаза, показывая всем своим видом невозможность подобного, как-никак ему такого никогда ранее видеть не приходилось, чтобы обер-лейтенант на глазах всех офицеров остановил генерала!

Генерал Модерзон несколько мгновений изучал Крафта своими серыми холодными глазами, а затем сказал:

- У вас неопрятная прическа, господин обер-лейтенант. - Вымолвив эти слова, генерал как ни в чем не бывало проследовал в зал в сопровождении адъютанта, пройдя мимо застывшего по стойке "смирно" обер-лейтенанта, которому ничего не оставалось, как последовать вслед за ними.

Генерал молча выслушал рапорт старшего по должности офицера, а им был начальник первого курса. Затем он кивком головы дал знак, означавший, что офицеры могут сесть на свои места. После этого Модерзон подошел к столу, стоявшему посередине, опустился на стул и молча ждал до тех пор, пока в зале не установилась полная тишина.

- Господин обер-лейтенант Бирингер, прошу вас, начинайте, - произнес он после долгой паузы.

Сорок пар глаз уставились на адъютанта, громко возвестившего:

- Тема нашего сегодняшнего занятия: пожар в казарме. В третий раз.

- Черт знает что придумали, - тихо шепнул капитан Федерс на ухо Крафту. - Старик старается держаться в форме. Что-то он придумал на сегодняшний день?

Капитан подошел к доске, стоявшей позади, и развернул большую схему, которая, судя по всему, была специально изготовлена для данного случая. На огромном листе ватмана была вычерчена схема казармы в масштабе 1:100. Контуры всех зданий были вычерчены черной тушью, а в центре - множество красных кружков, волнистых и прямых линий, обозначающих очаги пожара, и притом в опасной стадии.

Капитан Федерс бросил на схему беглый взгляд и сразу же все понял; возможно, он был единственным офицером, который сообразил это.

- Господа, - начал Федерс деловым тоном, сразу же взяв верх над нервозным беспокойством, - да это же настоящий хаос. Нечто подобное можно встретить довольно редко. Над решением такого ребуса поломает голову девять десятых офицеров.

И вдруг от радости капитана Федерса, разгадавшего загадку этого тактического шедевра, не осталось и следа.

- Если генерал пожелает разыграть этот вариант до конца, то нам не освободиться отсюда и до полуночи. Проклятие! - мрачно сказал капитан Крафту.

"Проклятие! - думали и другие офицеры. - Черт бы побрал нашего генерала!"

А генерал, слегка сузив глаза, рассматривал офицеров. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Адъютант генерала тем временем, как обычно на подобных занятиях, зачитал список участвующих в игре. И, как всегда, никто не был забыт, все офицеры без исключения были заняты в предстоящих "скачках". Даже оба начальника курсов и те были задействованы: один - в роли бургомистра, а другой - коменданта железнодорожной станции, что уже само по себе свидетельствовало о том размахе, который должна была принять эта игра.

Поэтому не вызвало особого удивления даже то, что один из офицеров был назначен по плану игры начальником военной школы номер пять. И этот жребий, который сначала был воспринят как особая честь, пал на капитана Ратсхельма, который с гордостью поднялся со своего места, услышав собственную фамилию.

- Я всегда считал Ратсхельма "канделябром", - проговорил Федерс. - Однако того, что ему сейчас предстоит сделать, я бы ему никогда не пожелал.

А спустя четыре минуты предсказание Федерса уже оправдалось. Стоило только Ратсхельму отдать свое первое распоряжение: "Блокировать всю казарму!" - как господин генерал тотчас же вмешался. А спустя две минуты Ратсхельм был повержен, ибо генерал Модерзон объявил ему, что блокирование казармы в создавшейся ситуации подобно самоубийству.

- На вашем месте любой фенрих, бросив беглый взгляд на схему, сообразил бы, что для эффективной борьбы с пожаром никак не обойтись без помощи извне, - язвительно заметил генерал.

Затем в игру вошел бургомистр, за ним - вновь назначенный комендант железнодорожной станции, после чего последовали распоряжения пожарных служб, и так далее и тому подобное.

Через девять минут после начала игры Ратсхельм был положен на обе лопатки. Он тут же был "отстранен" от должности начальника военной школы номер пять и назначен старшим вспомогательной команды, которая должна была тушить пожар ведрами с водой. "Разжалованный" Ратсхельм уныло поплелся на свое место. Почти упав на стул, он уже был не в состоянии воспринимать происходившее вокруг.

Майор Фрей вдруг побледнел и сразу же сник, так как до него дошел смысл того, что здесь разыгрывалось, да и его утренний разговор с генералом красноречиво свидетельствовал об опасностях, которые из него вытекали. И он не на шутку начал опасаться за свое положение.

Однако еще далеко не закончив окончательный разгром, генерал своим деловым, холодным тоном, каким он обычно привык отдавать распоряжения, проговорил:

- Господин капитан Федерс и господин обер-лейтенант Крафт свободны от продолжающейся игры.

- Вы вполне могли бы и не ходить со мной, Крафт, - сказал капитан Федерс, обращаясь к обер-лейтенанту, когда оба офицера вышли в коридор. - То, что я намерен сделаться вполне могу сделать один. - А заметив, что Крафт покачал головой, мрачно добавил: - Только не пытайтесь помешать мне сделать намеченное!

Они сели в машину и поехали по заледенелым улочкам, особенно осторожничая на крутых поворотах. Фары машины были замаскированы, и их свет пробивался лишь в узкие щелочки. Было видно, что шел снег, а улицы были такими пустынными, будто городок этот представлял собой театр военных действий, только по ту сторону бойни, откуда к линии фронта беспрерывно шли эшелоны со смертоносными грузами.

Капитан Федерс вел машину, обер-лейтенант сидел рядом. Настоящего водителя машины Федерс оставил в казарме, как полноправный командир роты он имел на это право. Мотор натужно ревел, увлекая машину вперед по дороге.

- Бригадный генерал медицинской службы, которого мы сейчас увидим, - объяснял Федерс, - самая настоящая свинья, не имеющая ни малейшего представления об этике. Он намерен всех бедняг, которые сейчас находятся на той вилле, попросту говоря угробить.

- Дайте газ, Федерс!

- Большего из этой колымаги уже не выжмешь. Однако мы и так не опоздаем, и все благодаря вашей интервенции против генерала. Дело в том, что я зарезервировал местечко для бригадного генерала в одной гостинице, где он сможет поесть печенки, кровяной колбасы и отдохнуть. А я ему сейчас такой десерт преподнесу, что он у него в горле застрянет.

- А что, если он на самом деле окажется человеком с принципами и никого не собирается сживать со света, тогда что?

- Тогда, Крафт, я брошусь ему на грудь и выплачусь на ней.

Вскоре они свернули с главной улицы на боковую, приближаясь к вилле Розенхюгель. Запретная зона оказалась неоцепленной, ворота раскрыты настежь, шлагбаум поднят, ну а уж таблички с надписью "Скорость 10 км" для них и вовсе как бы не существовало. Они подъехали к главному входу, у которого уже стояла машина марки "мерседес", принадлежащая бригадному генералу медицинской службы, на переднем сиденье которой преспокойно спал водитель. Судя по его виду, нетрудно было догадаться, что и он, видимо, плотно поужинал, и притом с возлияниями.

Быстро выйдя из машины, Федерс и Крафт направились к парадному, где под фонарем уже стоял майор медицинской службы Крюгер. От скупого света фонаря, падавшего на его лицо, он казался старше и выше обычного.

- Добро пожаловать, господин обер-лейтенант Крафт, - поздоровался он, протягивая ему руку.

- Ну? - спросил Федерс.

- Девятнадцать, - ответил Крюгер.

- Ах эта свинья! - бросил Федерс, направляясь внутрь здания. Пройдя несколько шагов, он остановился и, обращаясь к майору Крюгеру, сказал: - Ты, Гейнц, выходишь из игры, иди к своим больным, которым ты нужен, а уж остальное предоставь нам. Крафт, пошли со мной.

Оставив Крюгера, который еще ниже опустил голову, на месте, они, миновав безлюдную ординаторскую, вошли в кабинет майора медицинской службы, в котором как раз и находился тот человек, которого они разыскивали, - бригадный генерал медицинской службы. Это был небольшой господин с розовым, круглым, кажущимся добродушным лицом и голубыми глазами. Руки он скрестил на груди, как это обычно любят делать задиры мальчишки. Сначала он с довольным видом осмотрел бумаги, лежавшие перед ним, а уж только после этого взглянул на вошедших.

- А-а, это опять вы, мой дорогой! - воскликнул генерал-медик, обращаясь к Федерсу. - А я уж думал, что вы уехали, даже не попрощавшись со мной, особенно после того, как мы с вами так великолепно поговорили. А ужин, который вы для меня заказали, за что я вам очень благодарен, был просто великолепен. Ну а уж вино, мой дорогой, тысяча девятьсот тридцать третьего года не вино, а настоящая поэма. Что с вами? Вы себя неважно чувствуете?

- Вы уже закончили свою работу здесь? - спросил Федерс, подходя к генералу ближе. Он забыл представить Крафта, и тот стоял, притворив за собой дверь и прислонившись к косяку, будто намереваясь никого не выпускать отсюда.

- Разумеется, - начал генерал-медик несколько расстроенным, но отнюдь не обеспокоенным тоном, - самую тяжелую и ответственную работу, которую не могу никому передоверить, я действительно закончил. И закончил с результатом, который можно было предвидеть заранее. Правда, далось мне это нелегко, но здесь речь шла о моем профессиональном долге. Вы, конечно, знаете - это требование часа, так сказать, требование нашего этического самосознания.

- Выходит, вы намерены лишить девятнадцать человек жизни, и только потому, что это якобы является вашей обязанностью?

- Позвольте! - произнес генерал голосом, в котором уже слышались нотки некоторого беспокойства. - Так просто этого не объяснишь. Здесь, господин капитан, действуют несколько факторов, которые мне вам, как дилетанту, будет очень трудно объяснить, так как вы все равно не поймете.

- Однако, несмотря на это, вы все же попытайтесь объяснить.

- Я не понимаю, какой в этом смысл, - проговорил генерал-медик, и его розовощекое лицо покрылось красными пятнами. - Как врач, я, разумеется, обязан заботиться о жизни и здоровье людей, это так. Но помимо этого я еще обязан избавлять людей от страданий. А бывают такие страдания, избавлением от которых может быть только смерть. Кроме всего прочего я еще и солдат...

- И, по-видимому, член нацистской партии.

- Я знаю, что такое смерть-избавление, - нервно продолжал генерал-медик. - В ней не отказывают даже лошади. А вы подумайте о требованиях нашего времени! И разве не добро избавить страдающих от мучений? Вы лучше подумайте о том, что госпитали наши переполнены, врачей у нас катастрофически не хватает, это в равной мере относится и к квалифицированному среднему медперсоналу. На одной койке сплошь и рядом лежат по трое тяжелобольных...

- Заткните глотку! - рявкнул Федерс.

- Что вы сказали? - недоуменно спросил генерал, уверенный в том, что ослышался.

- Вы должны заткнуть свою глотку, - спокойно повторил Федерс и тут же схватил бумагу, что лежала перед генералом, и пробежал ее глазами.

- Что вам, собственно, от меня нужно? - с трудом ворочая языком, спросил генерал.

- Совсем немногое, - ответил Федерс, разрывая бумагу, которую он только что прочел. - Вам придется еще раз написать свое заключение. И оно должно быть таким, чтобы ни один человек, я повторяю, ни один из этих несчастных не переселялся бы в потусторонний мир. Понятно?

- Но это же... это...

- Насилие! - подсказал генералу стоявший у двери обер-лейтенант Крафт. - И все же это гораздо лучше, чем смерть!

И тут Крафт медленно подошел к остолбеневшему генералу, расстегивая кобуру. Подойдя вплотную к столу, он вынул пистолет и со стуком опустил его на стол.

- Ну, быстро, - с угрозой сказал Крафт, - пишите новое заключение, и такое, какое от вас требуют.

- Хорошо, - буркнул генерал-медик, бледный как полотно, - я подчиняюсь насилию.

- Даем вам пятнадцать минут, - сказал Федерс, ставя на стол пишущую машинку. Вставив в машинку чистый лист бумаги, капитан подвинул ее генералу.

Генерал дрожащими пальцами начал печатать.

Федерс тем временем отвел Крафта к двери и там тихо шепнул ему:

- А сейчас вы, Крафт, окажите мне еще одну услугу, лично для меня и наших друзей, которые висят здесь в своих корзинках. Уберите прочь с моих глаз машину генерала вместе с его шофером. Езжайте вместе с ним в казарму первыми, а я несколько позднее привезу самого генерала. Можете вы оказать мне такую услугу?

- Согласен, Федерс. Только вы тут сработайте все чисто, так как в противном случае мы с вами оба окажемся в лапах гестапо, а я хочу еще немного пожить. У меня еще имеются кое-какие дела, которые я должен завершить.

Официально учебные занятия заканчивались по плану в девятнадцать часов, после чего обычно уже не давалось никаких служебных заданий, хотя они вполне могли быть. Отсутствие в плане определенных мероприятий отнюдь не означало, что в школе замирала любая деятельность.

Просто это означало, что сейчас появлялась возможность иметь кое-какие свободы. Так, например, ужин, который разносился по комнатам, можно было начать немного позднее и несколько затянуть его. Можно было сбегать в лавочку, в которой ничего из спиртного, кроме легкого пива, не было. Те же из фенрихов, кто испытывал жажду культурных запросов, могли, разумеется, посетить комнату-читальню, где на столах были разложены такие великолепные немецкие журналы, как "Рейх", "Сигнал" и "Унзере вермахт". А по радио в это время, как правило, передавали жизнерадостную музыку.

Всем этим можно было воспользоваться, если, разумеется, не жалеть времени, так как фенрих должен был еще успеть сделать целый ряд вещей, как то: привести в полный порядок свое обмундирование, вычистить оружие и приборы, которые за ним числились, завершить свои заметки, выполнить все письменные задания. Все это включало в себя подготовку к завтрашним занятиям.

Об увольнении в город среди недели обычно нельзя было и мечтать, так как для этого не оставалось свободного времени, да и само разрешение можно было получить только от офицера-воспитателя. Редкие увольнения из расположения школы после окончания занятий получал лишь тот из фенрихов, кому удавалось: а) убедить командира в том, что он привел все свои дела и вещи в безупречное состояние; б) доказать, что он полностью подготовлен к несению службы на следующий день; в) убедительно обосновать свою просьбу об увольнении.

Найти такие обоснования было можно в различных вариантах, но они обязательно должны были звучать серьезно. Самыми популярными причинами для увольнения были так называемые полуслужебные причины, например, желание купить писчебумажные принадлежности, фотографирование для документов, сдача предметов военного обмундирования в художественную штопку. Причины, носившие, так сказать, культурный характер, рассматривались как довольно подозрительные. К ним относились: желание посмотреть новый фильм, взять книги в библиотеке, посетить какое-нибудь предприятие. Все эти просьбы воспринимались с большим недоверием. Дело в том, что если фенрихи хотели получить увольнение в город для того, чтобы сходить к девочкам, поесть и выпить где-нибудь в кабачке, что было доподлинно известно офицеру-воспитателю, то и тогда они все равно должны были придумывать уважительную причину.

В тот же день офицеры-воспитатели были заняты, так как даже после восьми часов вечера все они сидели в зале казино, где генерал лично проводил с ними занятие. В отсутствие офицеров-воспитателей разрешение на увольнение в город имел полное право выдать командир учебного отделения. Так, по крайней мере, должно было быть по теории, однако на практике нередко случалось так, как это обычно делал фенрих Меслер.

Меслер подошел к Крамеру и просто сказал:

- Я еду в город, хочу посидеть в кафе.

- Это следует понимать так, что ты просишь разрешения отпустить тебя в увольнение, - поправил его Крамер, стараясь хоть таким образом поддержать свой авторитет.

- Только не петушись, - как ни в чем не бывало заметил Меслер. - Я ухожу, а уж твое дело внести меня в список увольняемых. Считаю, что по-дружески так и следует поступать.

- А какой причиной можно обосновать твою просьбу на увольнение?

- Это уж ты сам придумай со своей светлой головой.

- Так гладко это не пройдет! - выкрикнул Крамер, задетый за живое. - Нет уж, ты изволь изложить мне какую-нибудь причину.

- Ну ладно, - по-дружески согласился Меслер. - Иду к девкам!

- Однако, дружище, я не могу записать это!

- Тогда напиши иначе: для поддержания связей между вермахтом и гражданским населением.

С этими словами Меслер отошел от возмущенного Крамера, однако не сразу вышел из казармы, сначала он зашел к Веберу, с которым поговорил о чем-то, и они пришли к общему соглашению.

После этого Вебер подошел к Редницу и рассказал ему о своем разговоре с Меслером. Выслушав его, Редниц сказал:

- Делайте что хотите!

Эти слова Вебер воспринял как одобрение и пошел дальше.

На пути Веберу попался Хохбауэр, которого он тут же отвел в угол и начал:

- Я надеюсь, ты помнишь о пари, которое заключил.

- Разумеется, - неохотно буркнул Хохбауэр. - И я его выиграю.

- Однако у тебя остается мало времени, Хохбауэр.

- Ты за меня не беспокойся, Вебер.

- Надеюсь, ты не собираешься отталкивать от себя дружескую руку, которая хочет тебе помочь? - с горечью произнес Вебер, и, как всегда, при слове "дружеская" он уставился на собеседника. - К тому же сегодня для этого самые благоприятные условия.

- Этого ты мог бы мне и не говорить, Вебер, я об этом и сам подумал.

- Ну и великолепно. Просто отлично. Тогда мы все пойдем с тобой, как деликатные свидетели. Скажу тебе, Хохбауэр, по секрету, так сказать, с глазу на глаз: твой авторитет среди фенрихов отделения в настоящее время далеко не высок. Ты немедленно что-то должен сделать, чтобы поднять его, и для этого тебе предоставляется хорошая возможность. Докажи ты им наконец, что ты настоящий мужчина, Хохбауэр! Это необходимо сделать немедленно!

И сразу же к Крамеру повалила целая толпа фенрихов, которые пришли к нему просить увольнения в город. Вслед за Меслером появился Вебер, который в тот вечер взял на себя обязанности судьи. Вместе с ним пришел Бемке, который пока еще не догадывался, о чем именно идет речь, и которому, однако, была отведена роль эксперта. Вместе с Хохбауэром появился Амфортас, который, так сказать, намеревался ассистировать своему другу по духу. Вслед за ними к Крамеру повалили остальные фенрихи, а таковых набралось восемь человек.

Крамер сначала заколебался, но, поскольку он уже дал увольнение Меслеру, ему было неудобно отказывать другим. Сам же он, как и Редниц, намеревался выйти из игры.

Вначале все происходило довольно просто, как и обычно в таких случаях. Хохбауэр надеялся на собственный авторитет. Он наслаждался уважением коллег, которые окружали его.

Договорились, что, разбившись на небольшие группы, они будут дожидаться остальных перед зданием городского дома культуры, в котором проходил какой-то вечер. По мнению опытных "наблюдателей", вечер этот должен был закончиться где-то около половины девятого, а после вечера девушки толпой вываливались на улицу, и между ними должна была быть и жертва пари фенрихов - Мария Кельтер. Как только она появилась, согласно договоренности начал действовать Вебер, который сразу же пристал к малышке, что ему всегда обычно удавалось. Затем к ним подошел Хохбауэр, заговорил с Марией и взял ее под свою защиту.

- Благодарю вас, - сказала ему Мария Кельтер. - Вы были очень любезны.

- Это моя святая обязанность, - поспешил заверить ее Хохбауэр с самым серьезным видом. - Я должен извиниться за этого человека, который к тому же является моим другом. - Эта формулировка тоже подействовала убедительно. - Могу я вас проводить немного?

- Конечно, - произнесла Мария голосом, который свидетельствовал о том, что она покраснела, но улицы были не освещены, и этого нельзя было заметить.

Следующая остановка предусматривалась в кафе "Попп", которое попросту называли кафе "Пуфф". Войдя в кафе, Хохбауэр уселся вместе с Марией за столик в углу, который для них заранее зарезервировал Вебер. Они заговорили о различных приятных вещах, и в девушке росло чувство восхищения этим красивым, элегантным фенрихом, для которого в данный момент, кроме нее одной, никого и ничего не существовало на всем белом свете. В кафе сидело еще несколько фенрихов, которые вели себя степенно и тихо. А когда Хохбауэр заказал две чашки чая, ему в чайной чашке вместо чая принесли для подкрепления сил и смелости чистого рома (это была помощь Вебера, который числился в кафе "Пуфф" завсегдатаем и потому мог использовать свои связи).

- Я почти совсем не хожу в питейные заведения, - доверчиво произнесла Мария.

- Это украшает вас, - заверил ее Хохбауэр и с радостью отметил для себя, что фенрихи, сидевшие за спиной Марии Кельтер, взглядами подбадривали его.

- Я больше люблю природу, - разоткровенничалась девушка.

- Я тоже, - подтвердил Хохбауэр, решив использовать предоставившуюся ему возможность. - Что может быть лучше прогулки на свежем воздухе? Даже сейчас, зимою, вы не находите?

Мария Кельтер была согласна с ним. Девушка не заставила себя долго упрашивать и сразу же последовала за Хохбауэром, чтобы вместе с ним насладиться ночными прелестями природы. Она бросила радостный взгляд на своего высокого стройного провожатого, который к тому же вел себя на удивление по-рыцарски. Она с гордостью шла рядом с ним.

Еще одна остановка была сделана Хохбауэром в городском парке, где среди кустов уже спряталось несколько фенрихов. Вебер первым из них бесшумно пробрался поближе к памятнику жертвам минувшей войны, где уже находился Хохбауэр с Марией. Место это было хорошо известно фенрихам и по субботам использовалось ими для своих нужд, поскольку ступеньки и колонны могли служить удобными точками опоры.

- Пожалуйста, не надо! - неожиданно запротестовала Мария, а затем со смущением и удивлением добавила: - Вы не должны этого делать!

- Именно это-то он и должен сделать! - тихо шепнул Вебер Бемке, который находился рядом с ним, уставившись в ночную полутьму. Он услышал несколько обрывочных слов, хотя саму пару не видел.

А в этот самый момент Хохбауэр не без труда усадил девушку на каменную ступеньку, и они совсем скрылись из виду.

- Что там происходит? - взволнованно спросил Бемке.

- Отгадай, даю тебе три минуты, - прошептал Вебер.

- Он не должен этого делать! - Бемке был вне себя. - Девушка защищается, разве ты не слышишь?

- Чепуха все это! - спокойно проговорил Вебер. - Все они первый раз делают вид, что защищаются! Это уж так положено. И эта крошка нисколько не лучше других. При этом она вовсе не подозревает, что Хохбауэр с большим удовольствием заменил меня.

- Все вы свиньи! - возмущенно бросил Бемке, дрожа от негодования.

- Ах, брось, мы мужчины, и об этом не надо забывать, - заметил Вебер.

Они сидели друг возле друга на солдатской койке: Эльфрида Радемахер и Карл Крафт, сидели в барачной комнатушке обер-лейтенанта. Трудно было что-либо возразить против визита возлюбленной, и потому дверь в комнату была заперта на ключ.

- Карл, - осторожно и нежно заговорила Эльфрида, - иногда, особенно в последнее время, у меня появляются самые глупые желания.

- Забудь о них, - посоветовал ей Крафт. - Рождественская ночь, в которую, как говорят, исполняются желания, только через три месяца.

- Я хочу, Карл, - продолжала Эльфрида, - чтобы мы как можно больше были вместе. Ведь я тебя люблю и хочу с тобой жить, и долго-долго, насколько это возможно.

- Эльфрида, скажи, разве я тебе когда-либо давал какие-нибудь обещания? - спросил Крафт серьезно.

- Нет.

- Разве я тебя хоть раз пытался ввести в заблуждение?

- Нет, Карл.

- Хорошо, Эльфрида. Здесь все ясно. Мы любим друг друга, но мы с тобой договорились никогда не думать о том, как долго будет продолжаться наша любовь. Она может длиться очень долго, но она может и кончиться в любой день. Какой-нибудь приказ, который, быть может, подписывается в данный момент, может разлучить нас. Однажды утром ты проснешься, а меня уже больше нет здесь. И такое может случиться даже завтра! Так давай же свыкнемся с такой мыслью и не будем больше никогда об этом говорить.

- Карл, и тем не менее все, может быть, не так сложно. Это твой первый выпуск, а ведь должно быть еще два или три выпуска, следовательно, в нашем распоряжении еще несколько месяцев. А во время такой войны - это бесконечно долгий срок, и это будет для нас счастливое время, Карл. Я хочу верить в это.

- Не делай этого, Эльфрида.

- Ты должен выполнять здесь свою работу! - возбужденно воскликнула Эльфрида. - Одно это обеспечит нам целых полгода, когда мы будем вместе. А вместо этого ты пускаешься в какие-то авантюры, за которые ты не можешь не нести ответственности, ты связываешься с людьми, отношения с которыми грозят тебе опасностью.

- Думаю, сейчас уже поздно, - спокойно произнес Карл Крафт. - Очень поздно, и тебе пора идти.

Эльфрида встала растроганная и ничего не понимающим взглядом уставилась на Карла. Она увидела, что он улыбнулся. Это была улыбка, которой Крафт пытался скрыть свою боль.

- Эльфрида, - начал обер-лейтенант, положив руку ей на плечо, - не пытайся ослу объяснять, что у того выросли чересчур длинные уши, не пытайся объяснять быку, что красный цвет - это цвет дружбы. Скорее тебе удастся сделать то и другое, чем отговорить меня от того, что я задумал.

Крафт помог надеть Эльфриде пальто, надел шинель, открыл дверь и вывел возлюбленную в коридор. И остановился, освещенный матовым светом электролампочки: перед ним словно из-под земли появился фенрих Редниц. Он отдал офицеру честь.

- Могу я минутку поговорить с вами, господин обер-лейтенант?

- Вы меня здесь ожидали, Редниц?

- Да, господин обер-лейтенант, ожидал примерно с четверть часа, так как я не хотел вам мешать.

Обер-лейтенант понимающе кивнул. Следовательно, фенрих был осведомлен о его личной жизни, возможно даже, что он кое-что слышал о ней от других.

"Ну, если об этом известно пока только одному Редницу, то это еще терпимо", - подумал Крафт и, обратившись к Эльфриде, попросил:

- Пройди, пожалуйста, немного вперед, я тебя сейчас догоню. Или, быть может, вы, Редниц, собираетесь надолго меня задержать?

- На три минуты, господин обер-лейтенант, не больше.

Обер-лейтенант Крафт вместе с Редницем вернулся в комнату. Первый взгляд офицер невольно бросил на неубранную кровать, но Редниц, казалось, не замечал ее: он не сводил глаз со своего обер-лейтенанта.

- Господин обер-лейтенант, - откровенно начал фенрих, - могу я спросить вас, о чем вы сегодня разговаривали с Хохбауэром перед подрывом бункера?

Крафт, казалось, нисколько не был удивлен таким вопросом, а если даже и был удивлен, то по крайней мере не показывал этого. Он посмотрел на фенриха с той же откровенностью, с какой тот глядел на него.

- Вы это могли бы и не спрашивать, Редниц, так как и без меня все знаете.

- А каков результат, господин обер-лейтенант, могу я узнать это?

Крафт внимательнее присмотрелся к фенриху и заметил на его лице выражение не только откровенности и доверия, но и участия.

Немного помолчав, обер-лейтенант сказал:

- Я хочу спросить вас, Редниц, зачем вам понадобилось знать это. Дело в том, что многого я вам не могу сказать, но не скрою, что Хохбауэр признался в том, что он сделал.

- Ну что ж, - с удовлетворением отметил Редниц, - тогда все ясно.

- К сожалению, мой дорогой, ясно далеко не все, - проговорил обер-лейтенант и опустил голову. - Речь здесь идет не столько о признании, сколько об установлении факта, который совершился, так сказать, без свидетелей, и, следовательно, Хохбауэр может смело отказаться от тех слов, которые он сказал мне. А у меня, Редниц, нет никаких доказательств его вины, ни одного доказательства. Я знаю убийцу, но не могу призвать его к ответу, Редниц. Вот как все это выглядит. Вы это хотели узнать от меня?

- Если все действительно выглядит так, как вы сказали, господин обер-лейтенант, тогда, пожалуй, имеется другая возможность. Один обходный маневр, но он-то и приведет вас к цели. Или вы, быть может, намерены всю эту историю похерить?

- Говорите же, дружище! Говорите! Выкладывайте, что вы еще знаете!

И фенрих Редниц рассказал о трех любопытных вещах.

Во-первых, о наличии довольно подробного описания, в котором с указанием времени (вплоть до минут) были зафиксированы все частные визиты фенриха Хохбауэра к начальнику потока капитану Ратсхельму. Более того, в этой бумаге перечислялись все свидетели этих визитов и их высказывания по данному поводу.

Во-вторых, о красивом голубом батистовом платочке, слегка запачканном, с вышитой монограммой "ФФ", что расшифровывалось не иначе как Фелицита Фрей.

В-третьих, о некой Марии Кельтер, проживающей в Вильдлингене-на-Майне по улице Кранихгассе, четыре, с дополнительными данными о городском парке, памятнике жертвам минувшей войны и событиях, произошедших примерно в двадцать один час тридцать пять минут.

- Дружище, этого вполне достаточно, - с убеждением сказал обер-лейтенант Крафт.

В двадцать два ноль-ноль рабочий день в казарме официально заканчивался, так как в это время объявлялся отбой.

В это время хозяин военного ларька выпроваживал последних гостей и выключал свет. Часовые, стоявшие у ворот, запирали их и даже закрывали калитку, однако еще не запирали ее.

В это же время начинали действовать дежурные, ответственные за дисциплину и порядок в казарме: дежурный унтер-офицер по административно-хозяйственной роте; дежурные фенрихи по потокам; дежурные девушки из числа женского гражданского персонала. Все они выясняли количество присутствующих, количество отсутствующих, их фамилии, проверяя их по спискам уволенных в городской отпуск. В общем, в тот вечер все было в порядке.

В казино жизнь била ключом: офицеры только что управились со своим ужином, так как игра, затеянная генералом, заняла гораздо больше времени, чем предполагалось, казалось, ей конца не будет. Игра эта потребовала большое количество жертв, но главной жертвой оказался капитан Ратсхельм. После ужина каждому офицеру было разрешено выпить по полбутылки вина, и они стремились немедленно воспользоваться этим разрешением. После игры каждый из них знал, как он должен вести себя во время большого пожара.

После объявления отбоя многие фенрихи еще не спали, большинство из них работало, тихо переговариваясь между собой. В помещении учебного отделения "X" было оживленно: отмечалось успешное окончание операции "Памятник воинам прошлой войны", которой руководил Вебер, а Хохбауэр торжествовал победу. Участники этой операции несколько запоздали и вернулись в расположение части через забор.

И лишь один Бемке вернулся в расположение части без опоздания. Свое возмущение он высказал Редницу. В данный момент он искал утешения в любимом "Фаусте", подолгу обдумывая очередную строфу.

На узле телефонной связи для столь позднего времени царило необычное оживление. Обе дежурившие на коммутаторе телефонистки едва успевали работать, их то и дело отвлекали некоторые фенрихи, а им нужно было еще следить за летной обстановкой, так как ожидалось несколько воздушных налетов противника.

- Вот как! - произнес один из гостей. - Выходит, что здесь самолеты противника еще ни разу не появлялись. Готов спорить, что на их картах эта дыра вовсе и не значится.

- Устраивайся поудобнее, девочка, - предложил капитан Катер. - Чувствуй себя как дома. Или, быть может, тебе не нравится мое бунгало?

- О нет, - заверила капитана Ирена Яблонски, с любопытством оглядывая обстановку. - Мне здесь все очень нравится.

- Тогда садись, куда хочешь. Ну, например, на кровать.

- Спасибо, - охотно согласилась Ирена и села на указанное место.

Ей действительно нравилось все, что она видела. Помещение показалось ей слишком большим, в такой комнате смело могли расположиться пять или шесть девушек. На полу лежал большой ковер, на окнах висели цветные гардины из тяжелой материи. Кровать застлана пушистым покрывалом.

- Ты спокойно можешь снять туфли, - великодушно сказал Катер. - А то выйдешь на улицу и сразу же простудишься: погода-то вон какая скверная.

- На меня погода не влияет, - сказала Ирена.

- Все-таки лучше сними туфли, - посоветовал ей Катер. - А ноги можешь спрятать под одеяло: так будет и приятно и тепло.

Ирена Яблонски сделала так, как ей советовали. По характеру она была покладистой и чувствовала свое превосходство: остальные девицы лежали на жалких койках в своих клетушках, а она как-никак являлась гостьей своего шефа капитана Катера.

- Сейчас я открою бутылочку шампанского, - проговорил Катер, - чтобы отпраздновать сегодняшний день.

- О, чудо! - воскликнула Ирена.

Катер открыл окошко и достал из-за него бутылку шампанского, которую он выставил туда для охлаждения. Затем достал два фужера, взятых, судя по всему, из казино. Подсев к Ирене на кровать, он сказал:

- Ну а теперь выпьем!

Он наполнил фужеры до краев. Шампанское сильно пенилось, и несколько капель упали Ирене на платье. Катер попытался вытереть пятна. Причем делал он это так активно, что Ирена жеманно захихикала и заломалась.

- Ну, выпьем! - предложил еще раз Катер.

- О, чудо! - воскликнула Ирена еще раз, выпив шампанское, считая его похожим на зельтерскую воду. Игриво надув губки, она сказала: - За последнее время вы уделяли мне слишком мало времени, я уже начала думать, что вы меня забыли.

- Да, моя милая крошка! Человек далеко не всегда может поступать так, как он хотел бы. Служба есть служба, надеюсь, ты понимаешь, а на ней бывают всевозможные осложнения, бывали дни, когда я не имел ни одной свободной минутки.

К своему удовлетворению. Катер заметил, что Ирена понимающе кивнула ему. По крайней мере, она делала вид, что старается понять его.

"В ней есть какая-то наивность, - подумал про нее Катер, - а это уж имеет свои преимущества, в чем я убедился на собственном опыте".

Во всяком случае, представившаяся возможность казалась ему благоприятной. Федерс со своим другом Крафтом куда-то уехали на машине. Эльфрида сидит у фрау Федерс. В казарме все тихо и идет своим чередом, так что можно не опасаться, что им кто-то помешает.

- Однако пятно на твоем платье оставило след. Сними его: у меня есть превосходный пятновыводитель.

- Я, право, не знаю...

- В комнате довольно тепло, или?..

- Я, правда, могу...

- А почему бы и нет! - произнес Катер таким тоном, как будто речь шла о каком-то само собой разумеющемся пустяке. - Ведь мы с тобой здесь вдвоем. А пятнышко с платья нужно вывести. Жаль будет, если оно останется. Кроме того, если ты захочешь, я могу купить тебе новое платьице.

- Вы так добры ко мне, - произнесла Ирена.

- Иди ко мне, девочка, не стесняйся. Подвинься ко мне поближе, я помогу тебе снять его. Вот так, уже лучше. Еще поближе. Ну, вот видишь!

Ирена Яблонски позволила Катеру снять с нее через голову платье.

- Так же приятнее, не так ли? - проговорил капитан и поспешил снова наполнить фужеры вином. Делая это, он не спускал глаз с Ирены, мысленно отмечая, что она хотя и жеманна, но ноги, вернее, ляжки у нее развиты как у женщины, вполне приличная грудь и аппетитный полуоткрытый рот.

Катер почувствовал, как у него начали дрожать руки. Шампанское снова полилось через край, на этот раз уже без намерения он забрызгал трусики Ирены.

- Ну вот видишь! - заметил он. - Их тоже нужно посушить, не так ли?

- Кажется, так, - пробормотала Ирена.

В этот момент зазвонил телефон. Он звонил долго и настойчиво. Катер сначала посмотрел на Ирену Яблонски, которая откинулась на спинку кровати, потом перевел взгляд на телефон, который все звонил и звонил. Наконец он снял трубку и крикнул в нее:

- Черт возьми! Что бы это могло значить? Это в такое-то время! Посреди ночи! Никак не дадут человеку отдохнуть!

Помолчав несколько секунд, он вдруг произнес:

- Ах, так! Я сейчас приеду.

- Ты уходишь? - тихо спросила Ирена.

- Да, - выдохнул он с искренним сожалением.

- Жаль.

- Это воздушная тревога, - сказал Катер. - Оденься пока.

Посреди ночи капитан Федерс вел машину в Вильдлинген. Рядом с ним сидел генерал медицинской службы, судорожно ухватившись рукой за ручку двери, так как скорость была большой, дорога неровной и генерала то и дело бросало из стороны в сторону.

- От этой поездки вы могли бы меня и избавить, - недовольно проворчал генерал. - Я ведь сделал все, что вы от меня требовали. А уж командовать моей машиной было совершенно излишне.

- Ничего излишнего здесь нет, и я никак не мог избавить вас от этой поездки! - почти выкрикнул Федерс и прибавил газу.

Фуражка генерала съехала на лоб. Он попытался было сесть поудобнее, но потерял равновесие. Румяное лицо его обезобразила злая гримаса.

Неожиданно капитан Федерс нажал на тормоза, и машина на миг замерла на гладком асфальте, но тут же ее отбросило к бровке, и лишь после этого, заскрипев тормозами, она окончательно остановилась; генерал медицинской службы ударился головой о лобовое стекло и сразу же заныл.

- Тихо! - грубо прикрикнул на него капитан, и генерал моментально замолк.

Федерс прислушался. Теперь он отчетливо слышал доносившийся из Вильдлингена рев сирен, оповещавших о воздушной тревоге. Сирены завывали монотонно и через равное количество секунд.

- А это совсем неплохо, - первым нарушил тишину Федерс.

- Что вы имеете в виду? - испуганно спросил его генерал.

- Об этом я вам вполне откровенно скажу, - начал пояснять капитан Федерс и даже повернулся к нему, чтобы лучше видеть блестящее, потное лицо генерала. - Сейчас я вас отправлю на тот свет для того, чтобы кое-кто из ваших пациентов мог еще некоторое время пожить на этом свете.

- Это, - начал было генерал, испуганно глотая воздух широко открытым ртом, - это, должно быть, шутка! Я ведь все сделал, что вы хотели. Я написал письменное заключение о том, что все больные и раненые вполне могут выздороветь. Вы имеете официальный документ, значит, все будет в полном порядке. Подтвердите, что только что сказанное вами ни больше ни меньше как обычная шутка, не так ли?

- Послушайте, за кого вы меня принимаете? - спросил капитан Федерс генерала. - Я хорошо знаком с правилами игры! Неужели вы думаете, что я верю вашим словам? Тот, кто лишает больных жизни для того, чтобы освободить койку, или же бредит о каком-то германском духе, тот способен на любую подлость. Я хорошо знаю, что будет дальше. Стоит только вам вырваться из моих рук, как вы незамедлительно откажетесь от своей собственной подписи, а девятнадцать несчастных калек будут немедленно лишены жизни. Кроме того, вы рассчитаетесь со мной и с майором медицинской службы Крюгером тоже. Именно поэтому я не могу поступить иначе.

- Ничего этого не будет, я могу вас заверить в этом, - взмолился генерал. - Я даю вам слово, честное слово!

- Я плюю на честное слово человека, который убивает больных! Сейчас я стою перед выбором: спасти жизнь вам - убийце или же девятнадцати беспомощным людям. Кто знает, сколько сотен таких несчастных уже на вашей совести! Нет, иного выбора нет!

Мотор машины снова взревел, машина резко рванулась вперед, генерала прижало к сиденью, а монотонный вой сирены смешался с бешеным воем мотора в один сплошной рев.

- Сейчас здесь будут бомбардировщики! - закричал капитан. - Надеюсь, они будут нас бомбить, и тогда я сброшу ваш труп на кучу других трупов. А если этого не будет, то я утоплю вас в Майне, так как я очень хочу сделать хоть одно доброе дело!

Они уже не слышали рева бомбардировщиков над собой, как не слышали и воя падающих на землю бомб. Они только видели, как вокруг них поднимались грибы разрывов, освещенные ярким, слепящим светом, а вслед за этим уже слышался грохот. Машину бросало из стороны в сторону, генерал же сжался в комочек на своем месте.

Федерс неожиданно нажал на тормоз, мотор захлебнулся. Выскочив из машины, капитан Федерс выхватил из нее генерала, лицо которого было искажено ужасом.

Однако не успел капитан Федерс поднять руку с пистолетом, как какая-то страшная сила выбила оружие из его рук. Перед глазами блеснул яркий свет. И в тот же миг взрывная волна бросила Федерса на землю, втиснув в серовато-черный снег.

Через несколько секунд капитан пришел в себя и медленно встал на ноги. Машину разбило и перевернуло, а под ней лежал бригадный генерал медицинской службы, бледный и изуродованный; он был уже мертв.

- Выходит, не я один рассчитался с ним, - глухо пробормотал капитан.

Пламя горящих домов освещало страшную картину разрушения. Человеческие крики сливались с ревом сирен.

А капитан стоял на месте и, ничего не понимая, смотрел прямо перед собой в пустоту.

Небольшое подразделение вражеских бомбардировщиков, вероятнее всего шесть-восемь самолетов, в двадцать два часа сорок три минуты пролетело над Вильдлингеном. Бомбардировка продолжалась ровно три минуты. В двадцать два часа сорок шесть минут воздушная опасность уже миновала.

После бомбардировки на земле остались груды обломков, в основном самые большие разрушения пришлись на восточную окраину города, где разбомбили четыре улицы, пятьдесят восемь домов, пострадало двести семь человек, среди них один бригадный генерал медицинской службы и один фенрих, опоздавший вернуться в часть, в остальном жертвы были только среди гражданских лиц.

- Нам еще повезло! - прокомментировал ночную бомбардировку капитан Федерс после того, как убедился в том, что рыночная площадь осталась целой и невредимой, а вместе с ней и его собственная квартира.

Все пожарные команды города трудились вовсю, и из казармы военной школы были высланы отряды, развернувшие активную деятельность. Недавно проведенная игра под кодовым названием "Крупный пожар" принесла свои богатые плоды. Все были удивлены даром предвидения генерала, могло даже показаться, что бомбардировка города была организована по его распоряжению. Однако утверждать подобное не отважился даже капитан Ратсхельм.

Сам бургомистр, он же крайслейтер и ландрат, побывал на месте происшествия (правда, с соответствующей охраной), но пробыл там недолго. Он распорядился все организовать как следует. Прежде чем уехать оттуда, не без гордости объяснил окружавшим его людям:

- Они, конечно, хотели разбомбить нашу железнодорожную станцию, которая является важным узлом коммуникаций.

Однако такое предположение отнюдь не успокоило некоторых офицеров. Они чувствовали себя оскорбленными, поскольку предположение бургомистра как бы перечеркивало их важность.

А один из них даже заявил во всеуслышание:

- Нет никакого сомнения, что они намеревались разбомбить нашу военную школу. Но эти мазилы сбросили свои бомбы в трех километрах от нее. Наши асы никак бы не допустили такого промаха!

Казарма военной школы стояла на холме в целости и сохранности, освещенная пламенем горящих в долине домов. Ни одна черепица не упала с крыши школы, из окон не вылетело ни одного стекла.

Около трех часов утра самое трудное было уже позади. Подразделения фенрихов вернулись в казармы. Причем комбинезоны некоторых фенрихов были подозрительно раздуты: под ними они среди прочих трофеев пронесли в казарму не одну сотню бутылок со спиртным, которое было вырвано ими из огня пожарищ. И хотя все фенрихи основательно устали, несчастными они себя отнюдь не чувствовали.

Господин же генерал, прежде чем лечь в постель, отдал распоряжение:

- Завтра все строго по расписанию занятий.

<b>ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА N IX</b>

<b>БИОГРАФИЯ ФЕНРИХА ГЕЙНЦА-ХОРСТА ХОХБАУЭРА, ИЛИ ЧЕСТЬ УБИЙЦЫ</b>

"Я, Гейнц-Хорст Хохбауэр, родился 21 марта 1923 года в семье капитана в отставке Герберта Хохбауэра. Моя мать Виктория, девичья фамилия Зандерс-Цофхаузен, родилась в Розенхайме, на площади Торплац, 17. По настоятельному желанию отца я своевременно вступил в патриотический союз, что сыграло положительную роль в моем воспитании. Четыре класса фольксшуле я успешно окончил в том же Розенхайме".

Отец брал меня на руки и подбрасывал высоко вверх, но только в том случае, если я при этом громко кричал "ура". Это была у нас самая любимая игра. Сильные руки отца подбрасывали меня, и я, визжа от удовольствия, поднимался выше всех и вся. Подо мной была наша мебель, там же находилась и мама, которая весело смеялась, и мои сестренки, смотревшие на меня, высоко задрав голову. Я видел их маленькие кудрявые головки и светящиеся завистью глазенки. Все хорошо знали, что отец любил меня больше всех, и я от радости кричал "ура".

Мои братья и сестренки, которых звали Хуго и Геральд, Хельга и Термине, как и я, родились в марте, разумеется, только в разные годы. Мама наша родилась двадцатого июня. Этот день случайно совпал с днем свадьбы моих родителей.

Отец мой был человеком занятым, к тому же он часто бывал в отъезде, так что мы, дети, видели его дома довольно редко.

"Он ездит ради Германии, ради будущего нашего рейха, ради будущего фюрера!" - говорила нам мама.

Однако отец никогда не забывал нас, он денно и нощно думал о нас, и раз в году, а именно двадцатого июня, он всегда возвращался домой, где проводил нам осмотр, творил суд и давал указания в отношении нашего будущего воспитания, и, разумеется, в эти дни он увеличивал численный состав нашей семьи. Сделав все это, он собирался и снова уезжал вести свою борьбу, а мама говорила нам:

"Он настоящий человек!"

Муха будет бегать, если ей оторвать одну ногу, более того, она будет бегать даже без двух ног, только нужно будет сообразить, какие же именно ноги ей следует оторвать: какую переднюю и какую заднюю. Если же ей оторвать, например, переднюю левую и заднюю правую, то она сразу же теряет ориентировку и очень скоро погибает.

"Мухи распространяют грязь и являются разносчиками всевозможных болезней, - поучала нас, детей, мама, - они отвратительные твари, и потому их нужно убивать".

Время от времени в нашем доме появлялись какие-то мужчины, присланные отцом. Они привозили матери деньги и письма, приносили одни посылки и забирали для отца другие. Некоторые из этих посланцев оставались у нас в доме на несколько дней, некоторые жили в кладовке и спали на земле, другие спали в спальне, на месте отца. Мы, дети, всех их называли дядями. Большинство из них имели военные звания, а те, что ночевали в спальне, как правило, были офицерами, героями войны, как наш папа, и так же, как папа, они носили на груди множество наград.

"Это настоящие смельчаки! - говорила о них мама. - Я обязана принимать их как следует, так как на их плечах будущее нашего рейха".

"Мой милый мальчик, - говорила мне моя тетушка Шемберляйн-Шипер, - научись как можно раньше разбираться в людях, ты ведь уже понимаешь, что собой представляет жизненный порядок. Люди на земле не одинаковы и не равны, даже перед господом богом. Очень многие из них являются неполноценными. Даже в самой обыденной жизни повсюду имеются начальники и подчиненные, и притом в самых различных званиях. Будь таким, как твой отец, будь фюрером, и тебя будет сопровождать целая свита людей".

Кто-кто, а моя тетя должна была хорошо знать это, так как один из ее родственников был крупным философом, который, как говорили люди, мог потрясти мир своими мыслями.

А мой отец однажды так сказал о тетушке:

"То, что она носит в мыслях, мы носим в своем сердце".

Мои друзья Конрад и Карл-Фридрих отводят меня в угол школьного двора, где стоит мусорный ящик. Остальные ученики бегают кругом, девочки играют в свои девчоночьи игры у входа. Они играют в игру, которая называется "небо и земля". Они прыгают, визжат, смеются. Одна из девочек толстая, и ее тяжелые косы танцуют по жирной спине, когда она подпрыгивает. Зовут ее Эльфридой, хотя все ее называют запросто Эльфи. Мы смотрим на нее, так как она нас "раскрыла" и должна быть за это наказана. Тайно посовещавшись, мы решили отрезать ей косы, для чего заманили во двор. В руках у нас мешок и ножницы, которые мы выпросили на время в лавке у отца Эльфриды.

Мне лично кажется, что штраф, которому мы ее подвергли, слишком мягок, нам нужно было еще сильно подергать ее за волосы, чтобы она запомнила.

До сих пор я помню, будто это было вчера, как мы играли в детскую игру "солнечное колесо", в которой меня назначили старшим так называемого флажка. На нашем вымпеле было изображено черное солнечное колесо в белых лучах на красном поле. Вымпел наш придумала сама тетушка Шемберляйн-Шипер, а мама сшила его, нес же его один из моих братьев, а материал для вымпела, как сказала мама, прислал отец из запасов какого-то спецфонда. Когда же был разожжен костер, наши лица так и сияли от удовольствия.

"Побольше огня! - кричал я, и все бегом тащили сучья и какие-то банки, чтобы бросить их в костер. Костер разгорался, а я расходился еще больше и счастливым голосом снова кричал: - Еще больше огня!"

И тогда в костер летели бутылки с керосином, даже канистра с бензином.

"А теперь всем прыгать через огонь! - кричал я. - Все за мной! Кто не прыгнет, тот трус! Прыгать всем! Среди моих друзей не должно быть ни одного труса!"

"Хохбауэр, - сказал мне однажды учитель Марквард, - я слышал, что ты вместе со школьниками организовал свой кружок. Так ли это?"

"Да, это правда, - ответил я, - а разве это запрещено?"

"У меня не запрещено, - заметил учитель Марквард, - и я его не запрещаю потому, что это, так сказать, народный кружок. А разве доброе деяние можно запретить?"

Об этом я рассказал своему отцу в его очередной приезд домой, а отец рассказал об этом своим друзьям, один из которых оказался членом школьного совета.

Далее события развивались так, что в один прекрасный день учитель Марквард был назначен директором нашей школы.

"И все это потому, - сказал отец, - что справедливость обязательно должна победить".

"После успешного окончания фольксшуле (а окончил я ее с оценками выше средних) как-то само собой было решено, что я должен продолжать свое образование. Для продолжения образования в 1932 году меня послали в Нейштадт учиться в гимназию имени принца Евгения. Собственно говоря, я потому и попал в Нейштадт, что в этой гимназии имелись превосходные педагоги, а помимо этого, в городе жила моя тетушка Шемберляйн-Шипер, которой отец доверил мое дальнейшее воспитание. Там я пробыл до 1940 года, принимая самое активное участие в развитии духовной жизни рейха. В тот же год я с отличием закончил гимназию. А вскоре после этого я, разумеется добровольно, подал заявление с просьбой забрать меня в ряды вермахта. Мне повезло: меня взяли в армию и направили учиться на офицера".

Самым счастливым моментом в моей жизни был день, когда я закончил школу в родном городке, а основанный мною юношеский кружок в полном составе был принят в организацию гитлерюгенд. Играл духовой оркестр. В последний раз развевался в воздухе наш вымпел. Ко мне подошел железнодорожный начальник по фамилии Копельски. Лицо у него было серьезное-серьезное, а из глаз от волнения текли слезы. Он, как взрослому мужчине, пожал мне руку.

"Именем фюрера!" - воскликнул Копельски и, забрав у меня из рук вымпел "солнечного колеса", тут же вручил мне вымпел гитлерюгенда. И я сразу же был назначен руководителем группы гитлерюгенда.

В то время мой отец уже разъезжал в персональной машине, восьмицилиндровом "мерседесе", на нем был коричневый военный мундир, грудь его украшал орден "Pour le merite". А когда он смеялся, то не слышно было даже шума мотора. У него был собственный шофер, а рядом с ним постоянно находились адъютант и ординарец - и все они в коричневой форме.

"Строиться! - шутливо крикнул нам отец, что свидетельствовало о том, что он пребывал в превосходном настроении. Затем он внимательно осмотрел всех членов своей семьи, а когда его взгляд остановился на мне, глаза его радостно заблестели, так как на мне тоже была коричневая рубашка. - Ты мой самый любимый сын, - сказал отец, обращаясь ко мне. - Как я вижу, ты прекрасно понял, какой цвет сегодня является самым главным!"

"Я же твой сын", - не без гордости сказал я и тут же оказался в крепких объятиях отца.

...Я встаю и говорю:

"Чеснок".

Член школьного совета Вассерман смотрит на меня, вытаращив глаза, и наивно спрашивает:

"Что ты хочешь этим сказать, Хохбауэр?"

"Чеснок, - упрямо повторяю я. - Здесь сильно пахнет чесноком. А в таком зловонии не сможет работать ни один человек".

"Послушай, Хохбауэр, - говорит Вассерман, - умерь, пожалуйста, свой пыл".

"Чесночная вонь не позволяет нам оставаться здесь, - говорю я ему, - мы не можем дышать одним воздухом с некоторыми лицами".

"Вон!" - рассерженно кричит на меня член учительского совета Вассерман.

"А вы хорошо подумали над тем, кого вы выгоняете из класса?" - спрашиваю я его.

"Вон!" - кричит он еще раз.

После вторичного "Вон!" я выхожу из класса, но вместе со мной из класса выходят четырнадцать моих друзей, выходят так, как будто мы заранее договорились об этом.

А спустя три дня все классы были перетасованы и из них удалены все чуждые нам элементы. Мы одержали победу, хотя и не окончательную, так как Вассерман пока еще продолжал преподавать, но только одну латынь.

На кафедре, с которой преподавал Вассерман, мы установили табличку с надписью: "Евреи здесь нежелательны!" Когда он вошел в класс и увидел ее, то молча взял в руки и так же молча спрятал ее к себе в карман.

В ответ на это мы написали на него жалобу, обвиняя Вассермана в том, что он-де присвоил себе чужую собственность. Вассерману сказали, чтобы он вернул нам эту табличку, которую он куда-то выбросил. После этого случая он уже был не в силах выносить нас. Ему было рекомендовано купить точно такую же табличку в магазине и вернуть ее нам, что свидетельствовало бы о том, что он, как и мы, настроен в национал-социалистском духе. Вассерману, в конце концов, не оставалось ничего другого, как заказать себе такую табличку. Однако типографию, куда он намеревался обратиться с просьбой, мы заранее обо всем предупредили. И там ему было сказано, что они, конечно, смогут выполнить его заказ, но только в том случае, если он закажет не менее пятидесяти таких табличек.

Вассерману пришлось согласиться и на это, поскольку другого выхода у него не было.

Так мы стали обладателями целых пятидесяти подобных табличек, которые мы развешивали повсюду, где появлялся Вассерман: в учительской, перед его домом, перед его квартирой, перед его сараем, перед входом в школу. И Вассерман вскоре исчез из города. Это была наша окончательная победа.

И вот снова настал июнь, но только тысяча девятьсот тридцать четвертого года, когда отец снова на государственной машине приехал домой. Однако сначала он разыскал не маму, а тетушку Шемберляйн-Шипер. Было это как раз ночью, и шофер отца, его адъютант и ординарец ожидали его на улице.

"Матильда, - обратился отец к тетушке, - складывается очень серьезное положение, но у тебя есть связи, и ты должна мне помочь. В конце концов, ты родственница одного из видных философов, на которого молится наш фюрер".

Отец рассказывает это при мне, так как я был свидетелем их разговора, а я с восторженным лицом внимаю ему. Оказалось, что речь шла о распрях внутри самой партии. Начальник штаба одной из частей СА, по фамилии Рем, бывший участник войны и хороший друг отца, задумал захватить руководящую должность в руководстве рейхом.

"А у него есть шансы?" - деловито поинтересовалась тетушка.

"Но не против фюрера", - отвечает ей отец.

"Тогда чего же ты медлишь? - спрашивает удивленно тетушка. - Твое место возле Гитлера".

"Ты, конечно, права, но как мне безопаснее всего добраться до него?"

"Самым кратчайшим путем".

Через несколько недель отец снял с себя коричневую военную форму. Теперь он носит черный галстук. Этот цвет идет ему гораздо больше.

"Он выглядит очаровательно в своей новой черной форме, - сказала мама. - А его орден "Pour le merite" украшает его еще больше.

Узнав об этом, тетушка Шемберляйн-Шипер отозвала меня в сторону и сказала:

"Ты стал свидетелем больших событий, никогда не забывай об этом! Твой отец стоял перед труднейшим выбором, какой только может стоять перед мужчиной. Речь идет о верности. Кому он должен был быть верен? Камераден? Фюреру? Нет - рейху, а его олицетворял сам фюрер. Ты должен никогда не забывать о том, что Германия стоит превыше всего! Даже тогда, когда ради этого придется пожертвовать жизнью тысяч и тысяч людей!"

...Ее звали Ульрика. У нее каштановые волосы, она хорошо сложена, а походка у нее гибкая и пружинистая. При малейшей возможности она часто и подолгу смеется, смеется смехом здоровой, жизнерадостной немецкой девушки. Она была всего лишь на год старше меня, что, собственно, не имело особого значения, если не обращать внимания на то, что она была опытнее, нежели я. Мы вместе с ней занимались спортом и вместе отдыхали в оздоровительном лагере "Френдсберг" на берегу озера Амерзее, где тысяча молодых людей, и среди них триста семьдесят девушек, жили в различных палаточных городках, но зато питались они на общей кухне, их собирали и строили на общем плацу, и штаб-квартира у них была тоже общей.

Когда проходило первое обсуждение их планов, Ульрика опустила полог палатки, а затем сказала:

"Сначала нам нужно как следует познакомиться друг с другом. Это самое важное, а все остальное утрясется само собой".

А через три дня в лагере появился Либентраут, гебитсфюрер, который был прикомандирован к штабу рейхсюгендфюрера. Он проверял весь лагерь и не скупился на слова.

"Мне здесь нравится у вас, камераден, - сказал он. - И я у вас тут останусь. Но оздоровительные задачи - это, так сказать, самое главное".

И он действительно остался в лагере, устроившись жить в штабной палатке, чем почти до белого каления довел Ульрику.

"Он нарушает нашу гармонию", - сказала как-то Ульрика, которая, хотя и понимала, что Либентраут делает с нами одно дело, однако все же придерживалась мнения, что, поскольку они являются представителями различных полов, то, следовательно, и к общей цели должны идти различными путями. Именно поэтому Ульрика и исчезла из штабной палатки. Однако у меня с гебитсфюрером Либентраутом установились настоящие теплые дружеские отношения. А когда лагерные сборы закончились, я был представлен к званию обербаннфюрера.

Однажды в нашей группе появился трус, по фамилии Зениг. Это был высокий юноша в очках, он сутулился. Он был карьерист, имел сестру с экзотическим уклоном, который смело можно было назвать русским.

Семья Зенигов переселилась в эти края из Рейнской области, судя по всему, оккупационные-солдаты оставили свои следы в этой семье. Дома мать при случае разговаривала с детьми по-французски. Однако сам Курт Зениг наотрез отказался вступить в юношеский кружок и не пожелал прыгать в озеро с вышки. Тогда мы силком затащили его на вышку для прыжков в воду. Он сопротивлялся, упирался руками и ногами, пинался и даже плевался в нас. Он кричал, визжал, орал, как маленький ребенок. Однако мы, не обращая на это внимания, затащили его на самый верх вышки, а затем оттуда столкнули в воду. С ним случился сердечный удар, и он умер.

Сразу же началось расследование. Всех учеников стали вызывать на допрос.

"Кто присутствовал при этом?" - спрашивал нас директор школы.

В ответ на его вопрос вместе со мной поднялся весь класс.

"Кто в этом виноват?" - хотел узнать от нас директор.

И как только я сел на место, вместе со мной сел весь класс.

"Как это могло случиться?" - допытывался директор.

"Его хватил сердечный удар, - ответил я. - Это доказано. А удар хватил его от страха. Если в этом кто и виноват, то только он сам".

"Достойно сожаления, - проговорил наконец директор уклончиво, - но теперь уже ничего не изменишь".

"К тому же сейчас идет война, - заметил я. - И каждый из нас хорошо знает, что трусы не имеют права на существование".

"Хохбауэр, ты нас всех спас, - говорили мне одноклассники после этого разговора. - Если бы ты не привел столь веских доказательств нашему директору, наше дело было бы швах".

"Ну что вы, друзья, - ответил я. - Каждый из нас должен иметь мужество и должен знать свою цель, а когда есть то и другое, тогда какая же может быть неудача".

"И после того как я вместе со всем нашим классом ушел добровольно в вермахт и прошел курс начального обучения, меня направили в часть, что, к сожалению, произошло уже после окончания похода во Францию. Но уже весной 1941 года нашу часть перебросили в генерал-губернаторство в Польшу, откуда с началом восточного похода перебросили на Восточный фронт, сначала под Белосток и Минск, где я отличился в боях, за что и был награжден Железным крестом второго класса. После участия в последующих боях против мировой большевистской опасности и учения на полковых курсах и курсах по подготовке кандидатов в офицеры под Дрезденом я был откомандирован в военную школу N_5, находившуюся в Вильдлингене-на-Майне".

Унтер-офицер Домике, назначенный командовать новобранцами, не был слизняком. Он то и дело командовал: "Ложись!", "Встать!". И очень скоро после выполнения таких команд все мы оказывались в грязи, она была у нас даже в уголках рта, в ушах, за воротником, а пот тек у нас по всему телу. Однако Домике и тогда не смягчился. Он заставил нас без отдыха маршировать по казарменному двору из конца в конец, и так продолжалось до тех пор, пока один из новобранцев не упал в обморок.

"Хохбауэр! - окликнул меня унтер-офицер. - Вы не считаете, что с вами обходятся несправедливо?"

"Никак нет, господин унтер-офицер".

"Вы не считаете, что вас "шлифуют" запрещенными методами?"

"Никак нет, господин унтер-офицер".

Такие ответы понравились Домике, поскольку правда всегда нравится.

После таких тренировок я дышал довольно спокойно и, следовательно, пульс у меня был близок к нормальному, а сердце не делало перебоев. К тому же я знал, что тело должно быть закалено, если я, разумеется, хочу добиться хороших результатов в службе. Я вспомнил, как сам закалял своих ребят в нашей организации гитлерюгенд. Следовательно, это не что иное, как система, целая система воспитания. Лодыри, слабаки и трусы в таких случаях обычно говорят о каких-то там мучениях, так уж пусть они с ними тогда на самом деле познакомятся.

...Партизан поставили к стенке за зданием школы. Это были трое мужчин и одна баба, задержанная с охотничьим ружьем. Она была в таких лохмотьях, что распознать, что она баба, а не мужик, можно было только по ее длинным волосам.

Нашу роту построили перед партизанами. Мы пялили глаза то на партизан, то на лейтенанта, который стоял перед нашим строем.

"Мне нужны добровольцы, - сказал лейтенант. - Этот сброд, - он ткнул рукой в сторону партизан, - вчера ночью поджег дом и убил двух наших солдат. Итак, добровольцы, выйти из строя".

Я вышел из строя первым, а мои друзья по отделению последовали моему примеру, все без исключения.

"Другого поступка я от вас и не ожидал", - похвалил меня лейтенант.

Между тем мой отец становится комендантом войск СС в Орденсбург-Пронхаузене. Здание, которое он занимает, скорее даже не здание, а целый артиллерийский комплекс, украшенный древнегерманско-кельтскими стилевыми элементами, был построен давно и искусно вписался в местный ландшафт. И все это подчинено фюреру, разумеется, через посредство рейхсфюрера СС. Отец вместе с матерью и младшими братьями и сестрами живет в великолепной вилле с не менее великолепным розарием. Это, так сказать, и служебное помещение коменданта, где он проводит, если так можно выразиться, свои отпускные дни между двумя битвами. Самым счастливым днем в моей жизни был день, когда отец позволил мне сопровождать его во время обхода строя будущих СС-фюреров. Страстная речь отца, стержнем которой являлся лозунг "Верность за верность!".

Однажды вечером отец спросил меня:

"А как фамилия командира твоего полка? Кажется, Варнов, не так ли?"

"Так точно, отец, - ответил я ему. - Полковник Варнов".

"Тогда это его сын проходит службу у меня в Орденсбурге, - говорит отец. - Передай мой привет от меня своему полковнику, когда вернешься на фронт".

"Я очень рад, мой дорогой Хохбауэр, - говорит полковник Варнов, обращаясь ко мне. - Я от всего сердца рад, что дела у моего сына идут хорошо, что он делает успехи и что он находится в надежных руках вашего отца. Может, у вас есть желание, которое я бы охотно выполнил?"

Я прошу полковника послать меня на фронт. Однако позиция нашего полка явно не благоприятная. Нам довольно редко удается пробиться в первую линию.

"Унтер-офицер Хохбауэр, - говорит мне полковник Варнов, - я беру вас под свое покровительство. Вас переведут ко мне, в штаб полка. И никаких возражений! Скоро вы сами убедитесь в том, что, где я, там и идет война!"

Летняя ночь в России. Полутемно и так душно, что пробивает пот. Господин полковник снимает с себя френч. Свой рыцарский крест он обмывал в широком кругу друзей. Мне, как его личному ординарцу, разрешалось присутствовать при этом. Господин полковник расстегивает рубашку, а затем снимает ее через голову.

Мы сидим в комнате простого крестьянского дома, который выглядит несколько примитивным, однако и его удалось облагородить по немецкой системе: чехлы на стульях, цветы в обливных горшках, знамена и портрет фюрера на стенах. На столе целая батарея крымского шампанского - двадцать восемь бутылок на семь человек приглашенных. Атмосфера в комнате постоянно теплеет. Господин полковник стаскивает брюки и, наполнив шампанским бокал, выливает его себе на широкую грудь, чтобы хоть немного освежиться. Остальные офицеры следуют его примеру. Взгляды настоящих мужчин, познавших полную гармонию.

"Мой дорогой Хохбауэр, - говорит вдруг полковник Варнов, обращаясь ко мне, - поди в мои объятия, мой сын, ты настоящий офицер".

Далее полковник Варнов говорит о том, что я якобы имею некоторое отношение к его геройскому подвигу и к тому, что он награжден рыцарским крестом. Оказывается, я могу гордиться тем, что одним из первых отыскал слабое место в обороне противника. К тому же все боевые донесения проходили через мои руки: четыре подбитых танка на одной высотке подсказали мне слабое место у противника. Затем господин полковник лично повел в прорыв полковой резерв. На поле боя остались лежать свыше четырехсот наших солдат, вот как героически мы сражались.

"Хохбауэр, - обращается ко мне полковник после боя, вытирая с подшлемника кровь своего шофера, который не успел вовремя нырнуть в убежище, - одного мы не должны никогда забывать: ради победы за правое дело ни одна жертва не может быть чересчур большой".

28. Истина опасна

На следующий день обер-лейтенант Крафт был освобожден от службы, чтобы иметь возможность завершить расследование, так сказать, по горячим следам, поскольку через несколько дней, как он считал, могло быть уже поздно. А сейчас у него еще было мужество сделать то, что он считал нужным и даже необходимым.

Сначала Крафт попросил капитана Федерса заменить его на полковых занятиях. Федерс сразу же согласился, даже ничего не спросив.

- Слава охотникам! Я, со своей стороны, взял было на мушку одного дикого кабана, но всемогущий господь бог лично распорядился и доложил: дикий кабан сдох от удара. Что вы на это скажете?

- Возможно, вы пытались вмешаться в дело господне, - заметил Крафт, - а ему это пришлось не по вкусу. У меня же дела обстоят несколько иначе. Я намерен показать госпоже юстиции, так сказать, оборотную, и притом ничем не прикрытую сторону бытия. Риска тут никакого нет, так как дама, как известно, слепа.

- Тогда тащите ее на свалку, а я тем временем буду держать наше учебное отделение под парами.

Выйдя из казармы, Крафт направился в город. Его восточная часть все еще дымилась, а смрадом оттуда несло еще сильнее, чем прошлой ночью.

Однако переулок Кранихгассе, в который свернул Крафт, оказался в полной сохранности. Там он разыскал Марию Кельтер и имел с ней разговор, прошедший, по его мнению, удачно. При этом обер-лейтенант вел себя так, как будто выполнял отданное ему распоряжение, правда, очень деликатное, но неизбежное. Это был метод, который вряд ли оказал бы действие на его бравых подчиненных, однако на ничего не понимающую девушку он произвел впечатление.

Поговорив с Марией Кельтер, обер-лейтенант Крафт вернулся в казарму. Сначала он решил зайти в здание штаба и не без цели заглянул в приемную генерал-майора Модерзона. Коротко, но не без теплоты он поздоровался с Сибиллой Бахнер, а затем сказал, обращаясь к обер-лейтенанту Бирингеру, адъютанту генерала:

- Я хотел бы поговорить с господином генералом.

- Это полностью исключено, - сказал Бирингер. - В настоящее время у генерала очень важное совещание с представителями партии и местных властей Вильдлингена, на котором обсуждаются мероприятия по ликвидации последствий вчерашней ночной бомбардировки.

- И как долго продлится совещание?

- По меньшей мере еще с час.

- Так долго я вряд ли смогу ждать. Пожалуйста, доложите обо мне генералу. Я задержу его не более чем на три минуты.

- Мой дорогой Крафт, - изумленно произнес Бирингер, - в какое положение вы хотите меня поставить? Вам пора бы знать нашего генерала, который не терпит, когда ему мешают, и особенно в присутствии посторонних. Ни я, ни вы на это не пойдете.

- Но ведь вы, кажется, еще никогда и не пытались сделать это.

Крафт отвернулся от адъютанта к Сибилле Бахнер. Она доверчиво улыбнулась ему, и он вопросительно посмотрел на нее.

Вдруг она встала со своего места и сказала:

- Прежде чем вы, господин Крафт, попытаетесь принудить меня к этому, я лучше на свой страх и риск доложу о вас господину генералу, только вы уж на меня, в случае чего, не пеняйте.

- А я тем временем, Крафт, подготовлю проект приказа о вашем переводе, раз уж вы такой необузданный, - проговорил Бирингер. - Беспокоить генерала во время совещания - да это настоящее безумие!

Сибилла Бахнер подошла к двери, что вела в кабинет генерала. Перед дверью она выпрямилась, быстрым движением руки поправила прическу и вошла в кабинет.

Крафт и Бирингер уставились на дверь кабинета. Адъютант рассчитывал на самое худшее в то время, как Крафт надеялся на самое лучшее.

Спустя несколько минут дверь генеральского кабинета снова отворилась, в ее проеме можно было видеть самого генерала, а позади него - улыбающуюся Сибиллу Бахнер.

Потом Модерзон встал и неторопливыми шагами вышел к обер-лейтенанту Крафту и подал ему руку. Увидев это, Бирингер, почти ничего не понимая, опустился в свое кресло.

- Ну-с, господин обер-лейтенант Крафт, - довольно официально, как и обычно, но, однако, не без ноток дружелюбия спросил генерал, - что вы желаете?

- Господин генерал, - начал обер-лейтенант Крафт, - я прошу разрешения на исключение.

- Чье исключение?

- Фенриха Хохбауэра, господин генерал.

Модерзон не пошевелился, он лишь немного сощурил глаза.

- Исключение из военной школы - мероприятие очень редкое, я бы сказал, исключительное. Вы располагаете такими данными, которые позволили бы мне сделать такой шаг?

- Я убежден в этом, господин генерал, - твердо сказал обер-лейтенант, а несколько тише он добавил: - Это единственная возможность.

Генерал несколько мгновений помедлил, а затем спросил:

- Когда?

- Сегодня же, господин генерал, - решительно произнес обер-лейтенант Крафт. - Лучше всего под вечер, а я к тому времени все подготовлю.

- Согласен, - сказал генерал.

Проговорив это, генерал повернулся к своему адъютанту:

- Подготовьте все необходимое, Бирингер, для отдачи приказа об исключении фенриха Хохбауэра из шестого потока, учебное отделение "Хайнрих". Обоснование - доклад обер-лейтенанта Крафта, председатель комиссии по расследованию - начальник второго курса майор Фрей. Время: пятнадцать часов. Устно доложить завтра утром. Если вам что-то будет неясно, Бирингер, за разъяснением обратитесь к обер-лейтенанту Крафту.

Адъютант смущенно кивнул, не отрывая удивленного взгляда от своих записей.

Сибилла Бахнер подарила Крафту обнадеживающую улыбку, которой она, как правило, баловала только самого господина генерала.

Генерал-майор Модерзон размеренным шагом подошел к двери и остановился. Затем он обернулся, и тут произошло нечто необычное: генерал кивнул обер-лейтенанту Крафту, а уж затем исчез за дверью своего кабинета.

Бирингеру потребовалось немало времени для того, чтобы прийти в себя. А когда он опомнился, то спросил:

- У господина обер-лейтенанта будут еще какие-нибудь распоряжения для штаба?

- В настоящий момент нет, - ответил Крафт, бросив благодарный взгляд в сторону Сибиллы Бахнер. - Разве что одно, Бирингер. Попробуйте довести до сознания начальника курса, что в данном случае речь идет об окончательном исключении, а не о каком-то временном шаге.

- Ясно, - сказал Бирингер.

- Майор Фрей должен наконец понять, что любая ошибка, которую он может допустить при этом, обернется против него самого. Помимо этого, обратите его внимание на то, чтобы не было никаких лишних разговоров. Все, что нужно будет разъяснить, будет разъяснено. Более того, я сам объясню это начальнику курса.

- Что вы имеете в виду под излишними разговорами?

- Об этом вам лучше спросить вашего генерала, - ответил Крафт.

- Ага, - со значением выдавил из себя майор Фрей, - я понимаю.

- Генерал желает подписать приказ об исключении, - объяснил по телефону майору Фрею адъютант генерала Модерзона, - и безо всяких обсуждений.

- Само собой разумеется, - поддакнул Фрей. - Мне все ясно.

Хотя на самом деле ему ничего не было ясно. Положив трубку на рычаг, майор еще некоторое время не сводил неподвижного взгляда с телефона. Он понимал, что Бирингер передал ему приказ генерала, и притом срочный приказ. Любопытно, чего хочет генерал-майор Модерзон?

Это был животрепещущий вопрос, требовавший глубокого анализа, и, чтобы заняться им в спокойной обстановке, майор Фрей решил поехать домой. С собой он забрал портфель, набитый всевозможными бумагами. Он решил, что в тиши собственной квартиры, после сытного обеда его наверняка осенит.

- Дорогая Фелицита, - обратился Фрей к жене, доедая суп, - мне официально поручено провести дознание исключительной важности.

- Ну и проводи, раз приказано, - поспешно сказала жена. - Ты не новичок и по документам и протоколам докажешь то, что тебе нужно.

Фелицита в последнее время, как заметил Фрей, была какой-то невнимательной. Он вовсе не нуждался в ее совете, он просто хотел за обедом поговорить с ней немного.

- Подобные вещи, - заговорил он, когда Барбара подала на стол жаркое, - у нас встречаются чрезвычайно редко. За все время существования нашей школы подобное встречалось всего лишь пять раз. А вот при генерале Модерзоне это первый случай. Но это, разумеется, ничего не значит.

- Для тебя, конечно, ничего, - заметила фрау Фрей. Она даже не полюбопытствовала, как же зовут жертву. В последнее время она часто находилась в состоянии апатии, что было заметно даже за столом.

После обеда майор удалился к себе в кабинет, а фрау Фелицита прилегла на диван. Барбара принялась варить крепкий кофе с сахаром.

Майор намеревался хорошенько все продумать, но ему то и дело мешала Барбара. Она наклонилась к нему, поставила чашку с кофе на стол и спросила, обласкав взглядом:

- Не хочешь ли выпить рюмку коньяка?

- Я хочу поработать, - ответил он уклончиво.

- Однако тебе необходимо немного и отдохнуть, - посоветовала Барбара.

Майор еще ниже склонился над своими бумагами, стараясь сконцентрировать весь свой ум на ответах на целый ряд вопросов. Чего именно хотел генерал? Какую цель он преследовал? Какие именно документы его заинтересуют? Что следует подготовить, а что можно временно отложить в сторону? Ну и, наконец, кардинальный вопрос. Поскольку до сих пор генерал еще ни разу не прибегал к подобной мере, хочет ли он этого на самом деле? Проблемы, одни проблемы!

Неожиданно Фрей почувствовал что-то теплое на своей спине. Ему понадобилось всего лишь несколько секунд, чтобы сообразить, что это такое: это племянница Барбара прижалась к нему.

- Ты с ума сошла! - воскликнул он удивленно.

- Не сердись, - с трудом вымолвила Барбара. - Разреши мне немного посмотреть на тебя, только и всего.

- Перестань, - с трудом проговорил майор. - Каждую секунду сюда может войти твоя тетушка!

- Она спит, - тихо вымолвила Барбара и еще плотнее прижалась к майору. Ее влажные открытые губы коснулись его уха.

- Ты забываешь, что твоя тетушка является моей женой.

- Именно поэтому.

Нельзя сказать, чтобы Арчибальд Фрей активно защищался, отнюдь нет, скорее всего он несколько раз пошевелился, возможно для того, чтобы занять более удобную позицию.

- Тебе не стыдно? - бросил он. - Это белым-то днем!

- Ночью на это каждый способен, - проговорила Барбара, садясь ему на колени.

Арчибальд Фрей, словно бы защищаясь, опустил руку на грудь Барбары. При этом он успел посмотреть на часы: было уже поздно, ужасно поздно.

Он так резко вскочил на ноги, что Барбара съехала на ковер; не вставая, она смотрела на него жадными глазами.

- Немедленно встань, - сказал майор. - Будь благоразумной и не делай глупостей! Ты никогда не должна забывать о том, что я женат на твоей тете, и счастливо женат! Не смейся так, я тебе это говорю вполне серьезно. К тому же в данный момент у меня нет ни минутки свободного времени. Сначала я должен разделаться с очень важными служебными делами. Мы с тобой позже поговорим!

Около пятнадцати часов майор покончил со всеми приготовлениями. Он хотел быть принципиальным и решил начать расследование минута в минуту. Тут же он рассудил, что для бесед лучше всего подойдет учебная аудитория номер семь, в которой им никто не будет мешать, да и отапливается она лучше других.

Для участия в расследовании необходимо пригласить следующих лиц: капитана Ратсхельма, капитана Федерса, обер-лейтенанта Крафта, фенриха Хохбауэра. Кроме того, какого-нибудь неболтливого унтер-офицера для ведения протокольных записей. Затем потребуется еще один унтер-офицер в распоряжение самого майора, по-видимому в качестве посыльного.

Помещение было соответствующим образом обставлено: в центре отдельный стол для майора, на нем папка с документами. Перед столом - ряд стульев. Затем стоят еще два стола, пока еще никем не занятые, один - слева, другой - справа.

Были собраны офицеры и солдаты, которые молчали. Никто из них еще не знал, о чем, собственно, пойдет здесь речь.

Майор Фрей, казалось, с головой ушел в лежавшие перед ним бумаги. Крафт стоял прямо и неподвижно, не замечая дружески-ироничных взглядов, которые бросал на него капитан Федерс. Хохбауэр старался выглядеть мужественно и время от времени поглядывал на капитана Ратсхельма, который улыбкой старался поддержать его. Унтер-офицеры глядели равнодушно прямо перед собой, выражая всем своим видом, что ничего интересного в военной школе произойти не может.

Майор, немного подумав, важным тоном заговорил:

- Согласно полученному мною приказу заседание комиссии по расследованию поведения фенриха Гейнца Хохбауэра, рожденного двадцать первого третьего тысяча девятьсот двадцать третьего года в Розенхайме, в настоящее время фенриха учебного отделения "Хайнрих", шестого потока, объявляю открытым.

- Вношу предложение, - сразу же заговорил капитан Ратсхельм, как только майор кончил говорить, - прекратить ведение расследования за отсутствием веских причин для этого.

- Со своей стороны вношу предложение отстранить капитана Ратсхельма от участия в данном расследовании по причине его пристрастности, - промолвил капитан Федерс.

Капитан Ратсхельм залился краской и, не выдержав, выкрикнул:

- Я протестую против подобных подозрений!

- Здесь речь пойдет не о подозрении, а о совершении проступка, который я докажу!

- Это клевета! - возмущенно выкрикнул Ратсхельм.

- Но, господа! - произнес майор строго. - Я попрошу вас вести себя подобающим образом, ведь вы находитесь не в казино!

Чтобы еще больше подчеркнуть серьезность сказанного, майор Фрей стукнул ладонью по столу. Он был поражен: не успел он открыть заседание, как его уже хотят закрыть. И кто? Его же подчиненный. К чему это может привести?

- Я предлагаю, - начал капитан Федерс, - обсудить суть дела сначала, так сказать, при закрытых дверях.

- Именно это хотел предложить и я, - с облегчением вздохнул майор. - Итак, всем, кроме офицеров, покинуть помещение!

Фенрих Хохбауэр и оба унтер-офицера поспешили выполнить это распоряжение. Они торжественно отдали честь и вышли из аудитории.

Когда дверь за ними закрылась, капитан Федерс бодро сказал:

- Нельзя никого принуждать смотреть на наше грязное белье. Я выступаю за то, чтобы все сказанное здесь осталось между нами и чтобы мы побыстрее покончили с этим делом. Нам ясно следующее: Крафт и я голосуем за исключение Хохбауэра из школы. Капитану Ратсхельму я бы посоветовал воздержаться от голосования. А вы, господин майор, естественно, не занимаете ничью сторону.

- Напротив! - воскликнул капитан Ратсхельм с бойцовским азартом. - Я решительно выступаю против!

- Двое - за исключение, - как ни в чем не бывало продолжал Федерс, - один - против. Теперь вы видите, что ваша не прошла, и если вы благоразумны, то скажите свое "да", и покончим на этом.

- Я всегда стоял и буду стоять за справедливость! - высокопарно заявил Ратсхельм.

- Господа, господа! - воскликнул майор. - Так дело не пойдет! Мы собрались с вами для того, чтобы вынести свое официальное обоснованное решение об исключении. Весь смысл нашего сегодняшнего заседания будет состоять в том, - в этом месте майор остановился и заглянул в свои записки, - чтобы мы, выслушав и детально обсудив все "за" и "против", пришли к ясному выводу и желательно единогласно проголосовали бы за наше решение. Решение должно быть принято, так как перенос заседания, как и его передача в другую инстанцию, маловероятны.

Майор внимательно осмотрелся, а чтобы не дать офицерам перегрызться между собой как собакам, он прибег к следующему методу: он разрешал то, что не мог запретить, и одновременно пытался соединить все воедино.

- Господа, мне лично поручено провести это совещание, и я жду от подчиненных мне офицеров поддержки безо всякого желания повлиять на их взгляды. Господин обер-лейтенант Крафт взял на себя роль обвинителя фенриха Хохбауэра. Будет вполне допустимо, если один из господ офицеров возьмет, так сказать, сторону фенриха, в этой роли вполне может выступить капитан Ратсхельм; я же надеюсь, что капитан Федерс возьмет на себя обязанности эксперта. Все согласны?

- Хорошо, - ответил Федерс.

- Согласен, господин майор, - произнес Ратсхельм послушно.

- Я не согласен, - заупрямился Крафт. - Я продолжаю настаивать на отводе господина капитана Ратсхельма.

- Обоснуйте свое требование! - потребовал майор Фрей прежде, чем капитан Ратсхельм успел что-либо сказать.

Фрей знал, что обер-лейтенант Крафт ни за что не отступится от своего, а отговаривать его от этого было равносильно пустой трате времени, так что практически ему не оставалось ничего другого, как взять этот барьер. Но удобнее всего это было сделать тогда, когда Ратсхельм будет вести себя тихо. Поэтому майор и сказал:

- Могу я просить вас, господин обер-лейтенант Крафт, сообщить нам свои аргументы?

- Так точно, господин майор, - ответил Крафт.

По знаку майора Фрея обер-лейтенант вышел вперед. Вынув из папки какую-то бумагу, он положил ее на стол перед майором со словами:

- Здесь записаны все посещения фенрихом Хохбауэром капитана Ратсхельма за последние две недели.

- Что означает этот тайный сыск?! - возмутился Ратсхельм. - Это похоже на методы гестапо!

- Ваше последнее замечание, - усмехнулся капитан Федерс, - вполне можно рассматривать как подрыв государственных устоев...

- Я этого не слышал, - оборвал его Фрей.

Ратсхельм тотчас же сообразил, что допустил грубую ошибку, и тут же признался:

- Ничего подобного я, разумеется, не имел в виду. Подрывать государственные устои я никогда не стану, так как это противоречит моей натуре. Следовательно, считайте, что я ничего подобного никогда не высказывал.

Крафт насторожился, готовый к прыжку.

А майор тем временем продолжал:

- Я не могу видеть что-то предосудительное в том, что фенрих посещает своего начальника курса.

- Будь такое посещение случайным, его вполне можно было бы считать нормальным, но столь частые посещения при определенных обстоятельствах отнюдь не могут рассматриваться как нормальные, тем более если учесть, что некоторые из них занимали по времени до трех и более часов.

- Трех и более часов? - удивленно спросил майор Фрей.

- Можно подумать, - усмехнувшись, заметил Федерс, - что этот фенрих является родственником нашего уважаемого капитана, либо женат на нем или же влюблен в него.

- Здесь речь шла только о выполнении мной моих обязанностей, - пытался защищаться капитан Ратсхельм, по одному виду которого нетрудно было догадаться, что он смущен. - Как мне кажется, каждый воспитатель должен быть заинтересован в лучшей подготовке подрастающего поколения молодых офицеров.

- Трех и более часов? - еще раз переспросил майор, сильно растягивая слова. - При всем желании вас понять, капитан Ратсхельм, не слишком ли жирно тратить столько времени на одного фенриха? Тем более что вам доверено воспитание ста двадцати фенрихов.

- Но этот, господин майор, особенно одаренный, он - приятное исключение из общего числа.

- А мы, его непосредственные начальники, придерживаемся совершенно другого мнения. Мы не считаем его чрезвычайно одаренным, а его отношение к капитану Ратсхельму позволяет нам трактовать это иначе, - заговорил Крафт. - Фенрихи моего учебного отделения говорят об этом довольно открыто.

- Я вас не совсем понимаю, Крафт, - перебил его майор, все еще не понимая, куда тот клонит, - что вы, собственно, хотите сказать? То ли вы хотите обвинить господина капитана Ратсхельма в том, что он дает Хохбауэру родственные поблажки, то ли хотите обвинить его во взяточничестве, насилии или в чем-нибудь подобном?

- Я счел бы ниже своего достоинства, - покраснев как рак, начал Ратсхельм, - обращать внимание на подобные подозрения.

- Говорите яснее, Крафт! - потребовал майор.

- Осторожно, господин майор! - по-дружески воскликнул Федерс. - Вы можете сесть в лужу! И если вы этого еще не замечаете, то вас не грех об этом предупредить. Во всяком случае, господин майор, сейчас у вас остается одна возможность: проявлять человеческую симпатию, а лучше мужскую симпатию...

- Хватит! - выкрикнул майор тревожно. Наконец-то и до него, видимо, дошло, что на него накатывается. Он, здравомыслящий солдат и начальник, был недалек от того, что чуть было не опрокинул бочку с дерьмом. Последствия этого шага было трудно предвидеть, если бы он сделал еще один шаг. - Все остальные слова напрасны!

Немного опомнившись, майор Фрей начал пытаться обезопасить себя.

- Господин капитан Ратсхельм, - начал он с небольшим упреком, но в то же время и с некоторой долей сочувствия, - я всегда ценю офицеров, которые не жалеют времени на своих фенрихов. Однако слишком большое усердие может нарушить необходимое равновесие. А здесь, как мне кажется, тот самый случай. Я не могу этого одобрять, но не могу и осуждать, поскольку я предполагаю, что вы руководствуетесь исключительно добрыми мотивами.

- Я готов заверить вас, господин майор, - начал пояснять Ратсхельм, - что бы я ни делал, я всегда руководствуюсь долгом. Я считаю фенриха Хохбауэра одним из лучших и способнейших кандидатов в офицеры на моем курсе. Я готов положить руку в огонь. И продолжаю считать абсурдной, если не сказать подлой, саму мысль об исключении его из школы...

- Господин капитан, - перебил его майор, которому пришлись не по вкусу последние слова Ратсхельма, - я попрошу вас не забывать о том, что мне поручено провести это расследование, а это означает, что уже по одному этому оно не может быть ни абсурдным, ни тем более подлым.

- Я прошу господина майора разрешить мне забрать обратно столь неудачно сказанные мной слова, о чем я очень сожалею.

Майор Фрей отнесся к этой просьбе капитана великодушно. Он встал на путь незначительного сопротивления, который вел через Ратсхельма. Этот неуправляемый Крафт стоял как стена, и устранить его можно было только взрывом.

- Известное предубеждение, в котором я не вижу ничего пристрастного, завело господина капитана Ратсхельма в трудное положение. Однако я не вижу никаких препятствий для продолжения расследования. Давайте перейдем ближе к делу. Прошу вас, господин обер-лейтенант Крафт.

Крафт вышел вперед и сказал:

- Я обвиняю фенриха Хохбауэра в изнасиловании.

- Абсурд! - выкрикнул капитан Ратсхельм. - Полный абсурд! Фенрих Хохбауэр такого не сможет сделать!

- А откуда вам это знать? - с любопытством спросил Федерс.

- Как раз в этом-то отношении фенрих Хохбауэр имеет твердые принципы, - возмущенно проговорил Ратсхельм.

- Господин майор, у меня есть доказательства. Пострадавшую девушку зовут Марией Кельтер. В настоящий момент она находится неподалеку отсюда и по вашему вызову готова предстать перед вами. Могу я послать за ней унтер-офицера?

- Смешно! - не сдержался капитан Ратсхельм. - Пусть эта девица смело приходит, если уж мы непременно хотим осрамиться.

Майор, которого уже начало бросать в пот, сначала кивнул, а затем сказал:

- Пусть девушка придет, но до этого мы хотим поближе познакомиться с фенрихом Хохбауэром. Я надеюсь, что все со мной согласятся в том отношении, что пока нам следует отказаться от ведения протокола и от присутствия здесь низших чинов. Согласны? Ну и хорошо! Тогда давайте продолжать. Прошу вас, господин обер-лейтенант Крафт.

Крафт вышел в коридор и приказал Хохбауэру войти в аудиторию. А когда тот вошел, Крафт еще раз вышел в коридор и передал унтер-офицеру приказ майора Фрея сходить во второй буфет и привести оттуда фрейлейн Марию Кельтер.

А тем временем фенрих Хохбауэр вновь предстал перед комиссией. Он стоял большой, гибкий, без каких-либо признаков беспокойства. Крафта он, казалось, не замечал и смотрел мимо него. На Федерса он тоже старался не смотреть. Однако, поймав на себе бодрящий взгляд капитана Ратсхельма, Хохбауэр повернулся к майору Фрею и начал внимательно разглядывать его.

- Фенрих Хохбауэр, - деловито начал майор, - вы находитесь перед комиссией по расследованию. Все присутствующие вам, видимо, лично знакомы. Перед нами поставлены задачи - определить, можете ли вы впредь оставаться в нашей военной школе или не можете. Решение, которое вынесет наша комиссия, обжалованию не подлежит, то есть оно окончательно. Если мы решим исключить вас, ваша солдатская карьера на этом закончится: вы будете разжалованы из фенрихов и уже никогда не сможете стать офицером. Само собой разумеется, что вы должны говорить перед нами правду, только правду и ничего больше. Вам все ясно, фенрих?

- Так точно, господин майор! - корректно ответил Хохбауэр.

- Тогда перейдем к сути дела!

- Господин майор, - заговорил фенрих Хохбауэр, чувствуя, что он обязательно должен оправдаться, - я позволю себе сослаться на то, что мое дело, если о таковом вообще можно говорить, уже закончено. И закончено официальным следствием в штабе начальника военной школы. Возобновление его будет затруднено тем, что оно может совершиться только с помощью той же инстанции. В случае же появления новых подозрений об этом придется ставить в известность старшего военного советника юстиции господина Вирмана. Другого выхода быть не может.

Проговорив это, Хохбауэр по очереди посмотрел на лица четырех офицеров, которые в свою очередь с изумлением смотрели на него. Хохбауэр воспринял их реакцию на свое заявление как чистое изумление и был готов насладиться этим. Ему казалось, что он великолепно подготовился к этому разбирательству, заранее взвесил все "за" и "против", как следует выдрессировал свидетелей, которые могут понадобиться, короче говоря, подготовился так, что ничто уже не могло его удивить.

Однако стоило только Хохбауэру взглянуть на Крафта, как он вдруг почему-то почувствовал в себе неуверенность, так как глаза обер-лейтенанта излучали спокойствие и уверенность.

- Послушайте, о чем вы, собственно, говорите? - угрожающе спросил майор.

И тут Хохбауэр заметил, как капитан Ратсхельм еле заметно покачал головой. Это еще больше обеспокоило Хохбауэра. Он тотчас же начал лихорадочно соображать, что было уже бесполезно, так как все его приготовления рухнули как карточный домик.

Что же, собственно, случилось? Он натолкнулся на сильное сопротивление, а сейчас этот Крафт, попросту говоря, хитро подставил ему ножку. Он споткнулся, но по-настоящему понял это только тогда, когда за его спиной голос вошедшего в аудиторию унтер-офицера произнес:

- Господин майор, фрейлейн Мария Кельтер находится здесь!

"Так вон оно что!" - мысленно воскликнул Хохбауэр и тут же попытался взять себя в руки и сосредоточиться. Что этим хочет доказать Крафт? И все ли это? Что можно ожидать еще?

В поисках поддержки Хохбауэр бросил взгляд на Ратсхельма, но тот с недовольным видом разглядывал только что вошедшую девушку.

Мария Кельтер, маленькая и изящная, застенчиво приблизилась к столу майора, сопровождаемая пятью парами глаз, которые смотрели на нее частично с любопытством, частично с озабоченностью. По узкому лицу девушки разлился густой румянец.

Сначала майор попросил унтер-офицера снова удалиться в коридор, а уж только после этого он довольно дружелюбно обратился к Марии Кельтер, при этом в голосе его даже послышались отеческие нотки. Затем майор поблагодарил девушку за то, что она пришла сюда, и заверил ее, что он очень ценит это. Потом Фрей попросил Марию помочь им отыскать истину, ссылаясь при этом на ее откровенность.

- Поскольку я уже заверил вас в том, что буду предельно деликатен, и не только я, но и остальные присутствующие здесь лица, могу вам сказать, что все, о чем тут будет идти речь, останется между нами и никуда не выйдет из этих стен. Поэтому я рассчитываю на вашу помощь, фрейлейн Кельтер, не так ли?

- Да, - ответила майору Мария.

- Простите, пожалуйста, - проговорил майор. - Я забыл вам представиться. Я - майор Фрей, командир этой военной школы. Вы же спокойно можете называть меня господином майором.

- Да, господин майор, - проговорила Мария Кельтер.

- Итак, фрейлейн Кельтер, - мягко начал майор, - на вас напали, да?

Мария Кельтер испуганно посмотрела на него, а затем как-то беспомощно огляделась.

- Нападение и изнасилование - это не одно и то же, - поспешил ей объяснить капитан Федерс. - А господин майор хотел бы знать следующее: были ли вы, фрейлейн Кельтер, силой принуждены к удовлетворению любовной утехи, на что вы добровольно не соглашались?

- Да, - произнесла Мария Кельтер.

- Таким образом, - начал майор с подъемом, - вы ответили на первый вопрос, который я вам задал. Тогда перейдем к следующему вопросу. Это сделал фенрих Хохбауэр?

- Да, - чуть слышно ответила Мария.

- Этого не может быть! - выкрикнул побледневший как стена капитан Ратсхельм. - Хохбауэр, скажите же им, что это неправда!

Однако Хохбауэр ничего не сказал, а лишь низко опустил голову. По выражению его лица было заметно, что он пытался что-то лихорадочно сообразить. Он должен был найти какой-то выход! После долгой паузы он сказал:

- Это дело скоро прояснится. Скорее всего, это недоразумение.

- Ага! - воскликнул Федерс. - Вы хотели изнасиловать другую девушку?

- Нет, совсем нет! - быстро ответил Хохбауэр.

- Значит, эту!

- Это было вовсе не насилие! - сказал Хохбауэр.

Но капитан Ратсхельм вряд ли слышал эти слова фенриха, так как они оставили его равнодушным. Ему было ясно одно: это сделал Хохбауэр! Этот примерный юноша скатился на путь порока, да еще сексуального! Так низко пал его идеал! Этим признанием для капитана Ратсхельма был разрушен целый мир. И разрушителем этого мира был не кто иной, как Хохбауэр!

- Сейчас я попрошу вас, Хохбауэр, быть особенно точным, - начал майор, обращаясь к фенриху. - Если вы, Хохбауэр, утверждаете, что это было отнюдь не насилие, то тем самым вы одновременно утверждаете, что фрейлейн Кельтер сказала нам здесь неправду! Скажите, фрейлейн Кельтер, вы не отказываетесь от сказанного вами ранее?

- Нет, господин майор, - тихо, но отчетливо произнесла девушка. - Это произошло против моей воли.

- Хохбауэр, - потребовал майор, - как вы нам это объясните?

- Я был уверен, - отвечал фенрих, - что в известной степени между нами было согласие.

- Фрейлейн Кельтер, что вы скажете на это?

- Против меня совершили насилие.

- Вы сопротивлялись? - поинтересовался майор.

- Да.

- Вы звали на помощь?

- Я не знаю. Кажется, нет.

- А почему?

- Это было бесполезно. Мы находились в городском парке, поблизости не было ни одной живой души. Может быть, я и кричала, только не очень сильно.

- Я думаю, господин майор, - произнес обер-лейтенант Крафт, - остальные детали мы можем и опустить. Нам и так все ясно. Я считаю, что нам все ясно.

- Мне тоже, - заметил Федерс.

- А вам, господин капитан Ратсхельм? - спросил майор Фрей!

- Я нахожу дело попросту отвратительным. И чем быстрее мы с ним покончим, тем будет лучше.

Проговорив это, Ратсхельм бросил уничтожающий взгляд на Хохбауэра, у которого не было ни времени, ни потребности замечать разочарованность капитана. До Хохбауэра только сейчас дошло, что ему во что бы то ни стало необходимо найти какой-то выход. И совершенно неожиданно он понял, что нашел его!

Уставившись на Марию Кельтер, Хохбауэр горячо и проникновенно сказал:

- Мария, мне очень жаль, что все так получилось. Я же этого не хотел. Извини, пожалуйста! Конечно, вел я себя непростительно, но ведь я, Мария, преследовал самые серьезные намерения, со всеми вытекающими из них последствиями. Я сегодня же схожу к твоим родителям и попрошу у них твоей руки, Мария. Но ты не можешь говорить, что я овладел тобой силой.

- Да ведь это не что иное, как подкуп свидетеля, - деловито констатировал Федерс и подмигнул Крафту.

- Господин майор, - начал энергично Крафт, - я прошу вас пресечь подобные поползновения.

- Если я все правильно поняла, господин майор, - быстро заговорила Мария, - то это, возможно, была даже любовь.

- Так точно, - подтвердил Хохбауэр, отметая в сторону ловушку Крафта. - Да, я готов ко всем последствиям, Мария, и сегодня же вечером.

- Не спешите, не спешите! - воскликнул майор, почувствовав, что подошло время снова взять бразды правления в свои руки.

В душе майор подумал о том, что такой поворот в ходе разбирательства не так уж и плох, так как случай изнасилования в его подразделении лег бы черным пятном на его собственную репутацию, а такой поворот отнюдь не сулил никакого наказания, а сама по себе помолвка разом разрешила бы все проблемы. Лучший аргумент для решения этого разбирательства было трудно и представить. Да и почему, собственно, он должен делать одолжение этому упрямому офицеру Крафту? Вопрос теперь заключался только в том, как именно провести это дело на последнем повороте.

- Итак, фрейлейн Кельтер, - важно произнес майор, - сначала вы утверждаете, что над вами было совершено насилие, а потом начинаете уверять нас в том, что ничего подобного не было. Так каково же ваше последнее утверждение?

- Да, господин майор, - начала Мария Кельтер, бросив беглый, но красноречивый взгляд на застывшего Хохбауэра, - я кое-что передумала. Мне только сейчас стало ясно, что... что до насилия дело и не дошло. Да и какое это могло быть насилие?

- Значит, говорите, до этого дело не доходило? - спросил майор, наморщив лоб.

- Нет, разумеется, нет, - подтвердила девушка. - Сначала он вел себя так дико, что я даже начала было защищаться. Но когда дело пошло дальше, то он вообще ничего не... Если вы понимаете... - И она замолчала.

Капитан Федерс так захохотал, что казалось, вот-вот свалится со стула на пол. Созданный им шум можно было принять за прорыв плотины. Все присутствующие уставились на него такими глазами, как будто он был пришельцем с другой планеты.

- Боже мой! - сквозь смех громко удивлялся капитан. - До чего же комичен наш мир!

- Я надеюсь, капитан Федерс, - прервал его майор Фрей, - что вы возьмете себя в руки и сможете продолжать следить за ходом разбирательства. А теперь, фрейлейн Кельтер, мы благодарим вас за оказанную нам помощь. Вы можете идти.

Мария Кельтер дружески улыбнулась всем, но особенно нежная улыбка предназначалась Хохбауэру.

- Я жду тебя, - сказала она ему нежно, хотя в голосе ее все же чувствовался нажим. Сказав это, она быстро вышла из комнаты.

- Таким образом, дело можно считать ясным, - сказал майор. - На этом мы его закрываем. Или я заблуждаюсь, господин Крафт?

- Так точно, господин майор, - ответил ему обер-лейтенант. - Вы действительно заблуждаетесь. И мне очень жаль вас. Или я могу надеяться, что и вы тоже пришли к негативному решению?

- Как я могу к нему прийти, это после таких-то ущербных доказательств, с которыми вы нас познакомили, Крафт!

- Ну, хорошо, господин майор, тогда вы сейчас придете к этому!

Сказав эти слова, обер-лейтенант Крафт под внимательными взглядами присутствующих полез в свою папку и достал из нее тонкий батистовый платочек. Затем он положил его на стол перед майором, и положил так, что монограмма "ФФ" была хорошо видна.

Майор уставился на него, словно перед ним лежал не платочек, а свернувшаяся клубком чрезвычайно ядовитая змея. Постепенно лицо майора начало медленно принимать бессмысленное выражение, а затем исказилось улыбкой, скорее похожей на гримасу.

- Что это такое? - глухо спросил он.

- Об этом, господин майор, - начал Крафт без всякого снисхождения, - вам лучше спросить фенриха Хохбауэра. Этот носовой платочек находился у него. Кому принадлежит этот платочек, господин майор, нетрудно установить.

- Что это значит? - вскричал майор.

Все присутствующие, словно сговорившись, уставились на Хохбауэра. Он побелел, словно свежевыпавший снег, и не находил слов, чтобы дать какое-то объяснение.

- Вы свинья! - заорал майор, уже не владея собой. - Ах вы грязный пес! И вы осмелились протянуть свои лапы к моей... моей... Вон отсюда! Вон! Пока я вас не убил!

Хохбауэр повернулся кругом и, низко опустив голову, забыв отдать честь, вышел из аудитории.

А майор все никак не мог оторвать взгляда от лежавшего перед ним платочка. Голова и лицо его стали красными. Присутствующие тактично старались не смотреть на него, даже капитан Федерс.

- Господин майор, - первым прервал тишину обер-лейтенант Крафт, - я голосую за исключение Хохбауэра.

- Я тоже, - сказал Федерс.

- Подобных субъектов мы не можем терпеть в своей среде, - объяснил слегка дрожащим голосом капитан Ратсхельм. - Ему нечего делать в наших рядах. Он не заслуживал моей симпатии. Исключить!

- А ваше мнение, господин майор?

- Вон эту свинью! - выкрикнул майор таким голосом, будто он только что очнулся от долгого и глубокого сна. - Гнать пора таких, как он! Ну расходитесь же вы наконец! Да не пяльте на меня глаза! Я хочу побыть один! Я хочу, в конце концов, остаться один!

Ночью, последовавшей за заседанием комиссии, капитан Федерс и обер-лейтенант Крафт до чертиков напились. Они проклинали мир, который принуждал их стать убийцами. А Марион Федерс и Эльфрида Радемахер ужасно боялись за них.

Той же ночью капитан Ратсхельм написал рапорт с просьбой срочно перевести его в часть, действующую на фронте.

Майор Фрей тоже писал, он писал специальный приказ, с помощью которого намеревался срочно довести до фенрихов, что от них в особо щекотливых случаях потребуют нравственность и мораль.

В ту же самую ночь фенрих Хохбауэр пришел к заключению, что его честь запачкана, авторитет потерян, а карьера рухнула раз и навсегда. Все это утвердило его в мысли, что жизнь его лишилась всякого смысла, в таких условиях может существовать только собака.

Все это он и изложил в своем прощальном письме, а затем взял свой карабин и застрелился.

29. Смерть тоже имеет свою цену

Смерть фенриха Хохбауэра, как выяснилось позже, наступила на рассвете двадцать первого марта тысяча девятьсот сорок четвертого года. На календаре значилось: "Начало весны". Более точно: смерть наступила в пять часов пять минут. Место смерти (оно явилось особенно неприятным и безрадостным обстоятельством) - туалет в конце барака.

В это время в нем как раз находился фенрих Меслер, пытавшийся освободить свой кишечник. Сидел он там с закрытыми глазами, уставший, погруженный в нечто похожее на полусон, и вдруг услышал звук выстрела.

- Я очень испугался, - рассказывал позже Меслер. - Сначала я даже подумал, что мне показалось, будто прогремел выстрел. Такого быть не может, тем более в такое-то время. Я подошел к двери и, толкнув ее, увидел его.

К счастью Меслера, что тоже будет установлено позже, он был первым свидетелем произошедшего, но отнюдь не единственным. Этот выстрел слышал и фенрих Бергер, находившийся в наряде. Бергер только что встал и был бодр не в пример Меслеру. Услышав выстрел, он вышел в коридор и поспешил в туалет, так как звук выстрела донесся именно оттуда.

И там Бергер увидел лежавшего на полу человека, освещенного скупым светом лампочки. Это был фенрих, одетый в форму. Рядом с ним лежал карабин. Затылок лежавшего был весь залит кровью.

"Это, вероятно, Хохбауэр", - мелькнула у него мысль.

И только тут Бергер с испугом заметил фенриха Меслера, который, судя по всему, сам только что пришел сюда.

- Боже мой! - воскликнул Бергер. - Что все это значит?

Меслер ничего не ответил. Он опустился на колени и внимательно рассматривал лежавшего, но не дотрагивался до него. Потом поднял голову и сказал:

- Готов!

- Он мертв! - воскликнул Бергер, беспомощно оглядываясь по сторонам. - Этого не может быть! Что же случилось? Что я должен делать?!

- Сначала ты должен закрыть свой рот! - посоветовал ему Меслер. - Своим криком ты поднимешь всю казарму! Будет лучше, если сначала ты сообщишь о случившемся обер-лейтенанту Крафту.

- Я сейчас же сделаю это! - согласился Бергер. - Это будет самое лучшее.

Однако было уже поздно, так как выстрел и громкие выкрики дневального разбудили нескольких фенрихов. Они бросились в туалет. Заспанными и удивленными глазами они смотрели на труп, обступив его.

Фенрих Меслер повернулся к Бергеру и сказал:

- Ты должен немедленно изолировать это место по крайней мере до тех пор, пока не получишь другого приказа от офицера-воспитателя.

- Но что я, собственно, должен сделать? - беспомощно спросил Бергер. - Не могу же я одновременно торчать здесь и бежать за обер-лейтенантом Крафтом!

- Ребята, расходитесь! Не стойте здесь! - распорядился подошедший сюда командир учебного отделения Крамер. Он протолкнулся вперед, чтобы лучше все видеть, а увидев, побледнел.

Однако Крамер и в столь сложной обстановке оказался на высоте фельдфебеля. Он тотчас же взял командование на себя и распорядился:

- Всем покинуть помещение! Бергер, ты становишься часовым у двери. Ты, Меслер, оповещаешь о случившемся обер-лейтенанта Крафта. Я лично буду охранять место происшествия.

- И как долго все это будет продолжаться? - поинтересовался отнюдь не ради пустого любопытства один из фенрихов, скрываясь в коридоре.

Когда на месте происшествия появился обер-лейтенант Крафт в стареньком банном халате в бело-голубую полоску, все расступились, пропуская его. Он был бледен, лицо уставшее и какое-то застывшее.

Увидев офицера, фенрих Крамер вытянулся и, приложив руку к головному убору, доложил:

- Случилось чрезвычайное происшествие, господин обер-лейтенант. Фенрих Хохбауэр застрелился в начале шестого.

Крафт жесткими шагами приблизился к трупу. Затем наклонился и несколько секунд рассматривал его. Когда же выпрямился, лицо его стало еще бледнее, чем было до этого.

- По всей вероятности, самоубийство, - заметил фенрих Крамер.

Крафт еле заметно кивнул, но не произнес ни слова.

- Судя по всему, так оно и было, - объяснил Крамер, видимо, мало тронутый случившимся. Он решил играть тут важную роль, стараясь показать, что он может прекрасно ориентироваться в любой обстановке. - Карабин был заряжен. Он вставил дуло в рот и пальцем ноги нажал на спусковой крючок. Смертельный исход неизбежен, и притом на месте.

- Дайте плащ-палатку, - распорядился обер-лейтенант.

- Бергер, немедленно принесите плащ-палатку, - передал Крамер приказ офицера дальше.

- Но моя плащ-палатка мне еще понадобится, - заметил Бергер, сообразив, что его чистой плащ-палатке грозит опасность. - У нас же сегодня полевые занятия.

- Возьмите плащ-палатку Хохбауэра, недотепа! - невольно рассердился Крамер на недогадливость Бергера.

Бергер тут же исчез. Но тут подошли другие фенрихи.

- Кто знает, было ли это самоубийство, Меслер ведь при этом не присутствовал, - высказал свое мнение Амфортас.

Меслер чуть было не бросился на Амфортаса, но его остановил Редниц.

- Спокойно! Не горячись! Довольно здесь пока и одного трупа. Все остальное так и так выяснится.

Тем временем вернулся Бергер с плащ-палаткой; это была его собственная палатка, так как, взяв плащ-палатку Хохбауэра, он сразу же заметил, что она оказалась новее и лучше его собственной, и решил оставить ее себе. Быстро накрыв палаткой труп, он доложил:

- Ваше приказание выполнено!

- Крамер, - распорядился обер-лейтенант Крафт, - побеспокойтесь о том, чтобы о случившемся были извещены все офицеры. Сообщите им следующее: в начале шестого утра в учебном отделении "Хайнрих" покончил жизнь самоубийством фенрих Хохбауэр. Пошлите посыльных к преподавателю тактики, начальнику курса, начальнику потока. Начальника школы и следователя военного трибунала о случившемся я оповещу лично. А пока это помещение должно быть закрыто и охраняться. Без моего разрешения никого сюда не впускать. Если не последует других распоряжений, все должно идти по плану. Разойдись!

Сам обер-лейтенант Крафт направился в умывальник. Он принял холодный душ, побрился и вернулся к себе в комнату, где быстро оделся. Приведя себя в полный порядок, он позвонил генералу.

Однако к телефону подошел обер-лейтенант Бирингер. Адъютант генерала сообщил, что утром генерала здесь не будет, поскольку он выехал в Вюрцбург на совещание.

- У меня очень важное дело! - крикнул Крафт в трубку. - Генерал обязательно должен знать об этом!

- Я попрошу вас, дорогой Крафт, - спокойно ответил ему адъютант, - успокоиться, подобные самоубийства случаются у нас чуть ли не каждый месяц, так что ничего особенного в этом нет. Не стоит из-за этого волноваться! Я пришлю к вам капитана Шульца, офицера из военного трибунала; он сделает все, что необходимо в таких случаях.

Первым офицером, появившимся на месте происшествия после Крафта, был капитан Федерс.

Федерс шел быстрыми шагами и еще издали, завидев Крафта, спросил:

- Это правда или это твой очередной трюк по заслушиванию, Крафт?

- К сожалению, это не так, - ответил Федерсу обер-лейтенант и приказал дневальному открыть дверь, ведущую в туалет.

Федерс бросил короткий внимательный взгляд вокруг, а затем сказал, обращаясь к Крафту:

- Это настоящее свинство!

- Это можно назвать и иначе, - тихо заметил Крафт.

- А быть может, это рука справедливости, а? Мой дорогой Крафт, это случилось! Итак, все по местам! Вон идут мародеры.

Появились майор Фрей и капитан Ратсхельм. Начальник потока, как и подобает, шел на два шага впереди своего начальника. Фрей, судя по всему, едва успевал за ним.

- Этого не должно было случиться! - выговорил майор Фрей. - Это ужасно, ужасно! - И он закачал головой.

А капитан Ратсхельм, обойдя майора, приблизился к трупу Хохбауэра. Подойдя к нему вплотную, он остановился и несколько секунд молча рассматривал мертвеца. На его лице застыло выражение боли, руки повисли вдоль туловища, однако ладони он сжал в кулаки.

Затем он медленно поднял глаза и взглядом разыскал обер-лейтенанта Крафта.

- Вы один виноваты в его смерти, - сказал он глухо, словно через ватную повязку, но вполне отчетливо. - Смерть этого человека лежит на вашей совести!

- Прекратите разыгрывать здесь театр! - грубо оборвал Ратсхельма капитан Федерс, проходя вперед и отодвигая обер-лейтенанта Крафта назад. - Что означает ваш тон, коллега?

- Я отвечаю за свои слова, - тоном угрозы пояснил Ратсхельм. - Здесь совершено убийство человека, и я требую отмщения.

- Вы! - отрубил капитан Федерс решительно. - Здесь человек сам отправил себя на тот свет, а это его личное дело. Так что проваливайте вместе со своим героем! Это был шарлатан и болтун, раздувавшийся от важности, а как только дело дошло до серьезного, так он сразу же на попятную, и даже наложил на себя руки!

- Вы способны ругать мертвого?! - вырвалось у Ратсхельма.

- Подумаешь, какая важность! - перешел в наступление Федерс. - Я хочу вернуть рассудок живому!

- Господа, - попросил майор Фрей, - господа, я вас очень попрошу, перестаньте!

Командир нашел необходимым срочно вмешаться в этот неприятный спор, поскольку кругом стояли фенрихи, у двери находились дневальный и вездесущий командир учебного отделения.

- Господа, - произнес майор Фрей, когда установилась тишина, - я прекрасно понимаю ваше волнение! Я тоже принимаю к сердцу этот печальный случай, к тому же я здесь старший по званию. Однако это не исключает и того, что и здесь должен быть порядок. Поэтому я попрошу вас, господин капитан Ратсхельм, умерить свой пыл и не высказывать никаких предположений, которые не подкреплены доказательствами, тем более что я очень и очень сомневаюсь в том, что вы способны вообще что-нибудь доказать. А вас, господин капитан Федерс, я попрошу быть осторожным в формулировках, тем более что мы здесь не одни!

- Во всяком случае, я требую отмщения! - не отступал от своего Ратсхельм.

Капитан Федерс не выдержал:

- Вы следуете за идеей фикс, Ратсхельм. Тому, кто задумал покончить жизнь самоубийством, никто не может помешать сделать это. Каплей для совершения последнего шага может явиться любая мелочь: неожиданная депрессия, пропажа пары носков или же решение об исключении из школы.

- Не забывайте и о том, что Крафт систематически уничтожал его морально!

- Вы в этом, Ратсхельм, тоже не оставались безучастным, - тихо заметил Федерс.

- Господа! - снова прервал их майор Фрей. - Ваши споры нас ни к чему не приведут. Здесь нужны факты. А фактом является само самоубийство. А в отношении того, по какой причине оно произошло, я полностью на стороне капитана Федерса: для самоубийства всегда имеются тысячи причин. И я вовсе не хочу, чтобы чья-то предубежденность могла быть использована в каком-то определенном направлении. Вы меня поняли, господин капитан Ратсхельм?

Ратсхельм нашел в себе мужество ничего не ответить на этот вопрос. Он замкнулся в себе.

- А вы, господин обер-лейтенант Крафт, - спросил майор, - что-то совсем замолчали, а? Что вы думаете о случившемся?

- Ничего.

- Ну, надеюсь, скоро прибудет и офицер-следователь, - проговорил майор Фрей.

Офицер-следователь действительно скоро явился. Это был некто капитан Шульц, прикомандированный к штабу в качестве офицера-адъютанта, а на самом деле оказавшийся мальчиком на побегушках.

По профессии капитан Шульц был агрономом. Среднего роста, коренастый мужчина с круглым, как картофелина, лицом и спокойными движениями невозмутимого кучера. У него была привычка с шумом забирать воздух носом, как это обычно делают охотничьи собаки, вынюхивая дичь, причем делать это бесшумно ему никогда не удавалось, а делал он это потому, что у него почти всегда был насморк. И только в присутствии генерала он не отваживался хлюпать носом.

Широко расставив ноги, Шульц остановился возле трупа и с шумом втянул в себя воздух. И лишь потом он повернулся к Ратсхельму и доброжелательно произнес:

- Отойдите в сторону, или вы к этому месту приросли?

Ратсхельм повиновался. Шульц подошел к трупу еще ближе, внимательно осмотрел его и место вокруг, а затем спросил:

- Как давно он здесь лежит?

- Почти три часа, - ответил Крафт.

- А почему? - удивленно спросил Шульц. - Вы что, решили его здесь зимовать оставить?

- Мы полагали, - начал удивленный со своей стороны Крафт, - что будет произведено тщательное обследование трупа на месте происшествия.

- А зачем? - снова спросил Шульц и покачал головой. - Зачем все так усложнять? Парень мертв, случай довольно простой. Непонятно, почему вы держите труп здесь в течение нескольких часов. Он же мешает проходить в туалет.

Майор Фрей попытался принять невозмутимый вид. Капитан Федерс хихикнул. Крафт не смог скрыть своего удивления под маской равнодушия. А фенрихам, столпившимся перед открытой дверью, была неожиданно прочитана незапланированная специальная лекция.

И лишь один капитан Ратсхельм был явно возмущен и не стал этого скрывать.

- Надеюсь, вы составите протокол.

- Разумеется, - охотно согласился с ним Шульц. - Без протокола не обойтись. Но его мы и потом составим, ну, скажем, в течение сегодняшнего дня, если он вам так срочно нужен.

- А выявление виновных? - с озлоблением спросил Ратсхельм.

- Виновных? - изумился следователь. - Где вы их видите? Здесь и так ясно, что произошло самоубийство. Или, быть может, обнаружено прощальное письмо с важными данными?

- Никакого прощального письма или чего-либо подобного нет, - произнес от двери бодрый голос, который принадлежал фенриху Редницу; он подмигнул обер-лейтенанту Крафту.

- Тем лучше, - сказал капитан Шульц и с терпеливым добродушием посмотрел, кто как из собравшихся отреагировал на его слова. - Обычно прощальные письма осложняют расследование, хоти серьезно их никто никогда не воспринимает. Считается, что они пишутся при обстоятельствах, которые нельзя считать нормальными. Они лишь могут ввести в заблуждение, так как содержат лживые указания и полны преувеличений. Они не имеют никакой ценности! Я всегда радуюсь, когда мне не суют их под нос.

Но капитан Ратсхельм не сдавался.

- Однако нельзя ни в коем случае мешать ведению следствия и выяснению причин, которые привели человека к самоубийству.

- Господин капитан Ратсхельм, - строго сказал майор Фрей, - я считаю, что мы должны уважать методы господина капитана Шульца. Полагаю, что он хорошо знает свое дело.

При этих словах капитан Шульц сделал широкий, добродушный жест и сказал:

- Все это рутина. Дело опыта. У меня на счету это уже пятое самоубийство, так что такие дела я могу разбирать даже во сне. Сколько бы следователь ни вертелся и как бы он ни старался, ему все равно никогда не удастся докопаться до истинных причин, которые привели жертву к самоубийству. А раз так, то к чему же все эти ненужные старания? Прикажите убрать труп, и пусть сколачивают гроб. Необходимые бумаги я заготовлю в течение дня. У вас есть что-нибудь ко мне, господин майор?

- Нет, благодарю вас, господин капитан, - с облегчением сказал майор и провел капитана из здания на свежий воздух. Оба они скрылись в направлении казино.

- Будьте же благоразумны, мой дорогой, - обратился капитан Федерс к капитану Ратсхельму. - Идите домой, успокойтесь.

- Я исполню свой долг, - строго проговорил Ратсхельм.

Когда солдаты унесли труп, Ратсхельм почти торжественно вышел во двор.

- Ну, Крафт, не промочили ли вы ноги? - озабоченно спросил Федерс.

- Ну, есть и люди!

- И ради этих людей мы ведем эту войну.

- Умираем! - добавил Крафт. - Но это еще что! Гораздо труднее честно жить, чем честно умереть. А умереть бесчестно - это подлость по отношению к тем, кто остался жить.

- Такие парни обычно горланят "Германия, проснись!", - сказал Федерс. - Но постепенно мне стало ясно, что им нужно было петь на самом деле "Германия подыхает!". Но как объяснить это нашим бравым офицерам? Когда человек слышит высокопарные слова, его разум автоматически туманится. Вы это понимаете, Крафт?

- Меня нужно убить, Федерс, иначе я не умру!

- Какими же скромными мы стали! - Федерс устало улыбнулся, похлопал своей рукой руку друга и с печальным видом удалился.

Время до обеда прошло без особых происшествий. Обер-лейтенант Крафт вывел свое учебное отделение в поле, где у него были запланированы очередные занятия на тему: "Разведка боем и захват укрепленной позиции противника".

Все отделение отнеслось к занятию с должной серьезностью, но как-то бесцветно, без ободряющих речей, без шуток и каких-либо комических случаев. Неожиданно всеобщее настроение стало таким, как и у других фенрихов. О Хохбауэре никто не вспоминал: он был мертв, а говорить о его смерти никому не хотелось.

В то утро Крафт предоставил своим фенрихам больше свободы, чем обычно. Он не командовал ими, не контролировал, он лишь смотрел, как на перекурах они сбивались в большую, чем обычно, группу вокруг Редница: овечки, оставшись одни, искали себе нового вожака. И Редниц взял на себя эту роль довольно удачно.

Прежде чем вести фенрихов обратно в казарму, Крафт подозвал к себе Редница и сказал:

- Скажите, Редниц, зачем вам понадобилось утверждать, что Хохбауэр перед смертью не оставил прощального письма?

- Потому что я проверил это, господин обер-лейтенант, - откровенно признался фенрих. - И сразу же после катастрофы. Я сразу подумал об этом, так как Хохбауэр всегда любил писать письма.

- И вы утверждаете, Редниц, что ничего не нашли?

- Так точно, господин обер-лейтенант. Так оно и было.

Крафт посмотрел фенриху в глаза, и тот улыбнулся ему сердечной и доброй улыбкой, отчего Крафта сразу же охватило такое чувство, что все случившееся само собой разумеется. И произошло оно не напрасно!

- Докладывайте, - сказал генерал Крафту, едва тот успел войти в кабинет. - Я только что вернулся из Вюрцбурга и хочу знать, что тут произошло.

Оба стояли друг против друга. Крафт докладывал, а генерал молча слушал его. А когда обер-лейтенант закончил свой доклад, генерал-майор Модерзон сказал:

- Давайте сядем, Крафт.

Голос генерала прозвучал необычно тихо, почти робко.

- Крафт, - первым заговорил генерал, когда оба уселись, - я ожидал от вас не такого результата.

- Но это все-таки результат, - сказал Крафт.

- Нет, - решительно произнес генерал. - Я намеревался передать его в руки правосудия, а вы толкнули его на самоубийство. Это не искупление. Это увертка, бегство, обман.

- Господин генерал, - начал обер-лейтенант Крафт с чувством собственного достоинства, без всякого верноподданничества, - фенрих Хохбауэр признался мне с глазу на глаз, что он взорвал лейтенанта Баркова, однако доказать это было невозможно.

- Нам вполне хватило бы и этого признания, Крафт, если бы не появились другие возможности, чтобы арестовать его.

- Само признание, господин генерал, отнюдь не является обвинением, тем более если оно сделано, так сказать, в личном плане, господин генерал, без свидетелей и без записи в соответствующий протокол. Если же одно свидетельское показание противоречит другому показанию, тогда важную роль играют сами свидетели. А что стоит какой-то обер-лейтенант простого происхождения, выступающий против фенриха, отец которого является ярым приверженцем национал-социализма и комендантом СС в Орденсбурге?

- Всего этого не следует перечислять, - твердо сказал генерал. - Мы ведь солдаты, а не кто-нибудь.

- Вот именно, господин генерал! В наше время солдатское общество уже далеко не то, каким оно было в период расцвета Пруссии, или, по крайней мере, не то, каким оно должно быть. Солдат как гарант чистоты и порядка, права и свободы сегодня существует только в сказке. А люди, подобные Хохбауэру, делают это сверхчетко. Солдат на службе определенной идеологии - вот что из него стало, и это называется солдатским духом. Сегодня нужно быть или нацистом или же антинацистом, а третьей возможности вовсе не существует.

Генерал долго молчал. В глазах его жила печаль. Печаль без боли, рожденная знанием и признанием. И Крафт был готов выслушать нотацию генерала в том холодном и деловом тоне, обычно свойственном генералу. Однако никакой нотации или выговора не последовало.

- Дальше! - только и услышал Крафт.

- Если я, господин генерал, встречаюсь с превосходящим меня или более сильным противником, который думает и действует иначе, чем я, который пришел совсем из другого мира и с которым у меня нет ничего общего, кроме языка, тогда я должен попытаться победить этого противника его же собственными способами. Другого выбора у меня нет.

- И вы думаете, Крафт, что успех одержали вы?

- Я переоценил этих людей. Они оказались неустойчивее, чем я предполагал. Они живут между двумя крайностями, между преступлением и трусостью, только эти слова у них иначе называются. Первое они называют испытанием, а второе - жертвой. Они взорвали лейтенанта Баркова на мине. Они готовы и других отправить на тот свет, как они делали до этого и как они будут делать и дальше. Но как только им приходится нести ответственность за это, они сразу же превращаются в кандидатов на самоубийство. Они достигают необычного, пока иллюзии двигают их вперед; тогда они доставляют радость деловым людям и являются наслаждением для фантазеров типа Ратсхельма. И они заботятся о том, чтобы назвать Германией все то, что катится в пропасть.

Генерал избегал смотреть на Крафта.

- Что же вы теперь намерены делать, Крафт?

- Задание, которое вы передо мной поставили, господин генерал, я считаю выполненным. Убийца стал самоубийцей. Я перед собой такой цели не ставил, но теперь, когда это произошло, я считаю, что это развязка, так как кто знает, как еще могла сработать мельница юстиции!

- Вы считаете, Крафт, что я могу спокойно умывать руки и считать себя невиновным?

- Господин генерал, - твердо начал обер-лейтенант, - вы своих рук и не пачкали вовсе. Роль следователя вы доверили мне, а я, сам того не желая, превратился в палача. Все, что произошло, исключительно мое дело, и я не собираюсь ничего перекладывать со своих плеч на плечи других. Да почему, собственно, я должен это делать? Если все то, господин генерал, что мы здесь делаем, и все то, что происходит вокруг нас, является чистым, честным, незапятнанным солдатским обществом, то это такой мир, которого я не понимаю. Этот мир настолько лжив и пуст, что не стоит и гроша. Это убежище для проныр, подхалимов и лишенных совести насильников. Это мир, от которого меня рвет. И этот мир вовсе не стоит того, чтобы ради него жить.

Генерал-майор Модерзон встал, подошел к окну и, глядя в него, долго молчал. Затем он неожиданно обернулся к Крафту и сказал:

- Следовательно, вы намерены испытывать все последствия этого дела. У вас есть воля!

Генерал быстрыми шагами подошел к письменному столу. Взяв в руки какой-то длинный листок, он вернулся к Крафту и сказал:

- Прочтите. Эта телеграмма получена полтора часа назад.

Крафт прочитал:

"НАЧАЛЬНИК ВОЕННЫХ ШКОЛ

НАЧАЛЬНИКУ ВОЕННОЙ ШКОЛЫ N 5

Возглавить лично расследование смерти Хохбауэра. Местное расследование приостановить до прибытия нашего уполномоченного, старшего военного советника юстиции Вирмана. Оказать ему всяческую поддержку. Вирман уже выехал.

Подпись: Начальник военных школ".

- Пусть приезжает! - проговорил Крафт.

30. Погоня началась

Старший военный советник юстиции Вирман прибыл в военную школу в тот же день поздно вечером и сразу же повел себя как гончий пес.

Разумеется, Вирман прежде всего доложил о своем прибытии генерал-майору Модерзону. Генерал не заставил его долго ждать и, когда Вирман вошел в кабинет, встретил его стоя.

Вирман безукоризненно исполнил свои обязанности по субординации: он бодро отдал честь и даже попытался отдать рапорт с соблюдением всех нюансов, при этом он хотел показать генералу, что прибыл сюда лишь по приказу, для того, чтобы закончить неинтересное дело.

- Почему вы прибыли лично и к чему такая спешка? - поинтересовался генерал.

- Только потому, что дело это несколько необычное, - уклончиво ответил Вирман.

- Этого вы пока еще не можете утверждать, - сказал генерал. - Если вы уже сейчас так считаете, то для этого могут быть только две причины: либо уже проведено предварительное расследование, либо имеется предварительное заключение по делу. Но вы так и не ответили на мой вопрос, господин старший военный советник юстиции.

- Господин генерал, - начал Вирман, чувствуя, что его серое лицо постепенно становится красным, - позволю себе заметить, что я не подчинен вашей военной школе, я только прислан к вам, так сказать, для совместной работы.

- Что я об этом думаю, господин Вирман, относится только к моей компетенции. И я требую, чтобы вы ежедневно докладывали мне, начиная с завтрашнего дня, о ходе расследования в час, который я вам назначу позже. На данный момент у меня все, господин старший военный советник юстиции.

После такой аудиенции Вирман поспешил покинуть генерала и здание штаба вообще. Однако его злости на Модерзона не было границ. Унижение, которому его только что подверг этот отъявленный реакционер, увеличивало в Вирмане ярость: так в теплицах буйно растет сорняк.

Вирман и на этот раз остановился в гостинице. Войдя в отведенный ему номер и бросив на кровать портфель и чемодан, он сразу же схватился за телефон. Его первым абонентом был капитан Катер, вторым - капитан Ратсхельм. Обоих Вирман пригласил к себе.

Первым в гостинице появился Катер, так как он жил совсем недалеко. Он встретил Вирмана с распростертыми объятиями.

- Наконец-то вы приехали! - воскликнул он с радостью.

Старший военный советник юстиции пожал протянутую ему руку.

- Я думаю, мой дорогой, что сейчас все в порядке! Во всяком случае, я вас благодарю за точные данные.

- Это была моя святая обязанность!

- Однако без вашего известия, мой дорогой Катер, - по-дружески продолжал старший военный советник юстиции, - я, попросту говоря, мог бы просмотреть это дело, по крайней мере, в настоящее время. Разумеется, это самоубийство нашло отражение в ежедневных сводках, которые раз в неделю, а именно в среду, рассылаются начальнику военных школ, однако безо всяких деталей о произошедшем. Ваш же звонок как бы поднял меня по тревоге, и вот я здесь.

- Вы считаете, что это уже начало?

- По секрету, мой дорогой, мы уже занялись этим делом! Я разговаривал с генералом, и, пусть это останется между нами, Катер, разговор этот меня не обрадовал. Могу сказать только, что вел он себя как человек, который намерен кое-что скрыть. Но со мной этот номер не пройдет! Не хваля себя, могу сказать, что пока такое еще никому не удавалось.

- Да, конечно, только вы, пожалуйста, опасайтесь недооценивать Модерзона.

- Мой дорогой, точно так же я могу вам сказать, я бы не желал никому недооценивать и меня! Но оставим это. Перейдем к делу! Каким оно видится вам?

- Основное я уже сообщил вам по телефону, - задумчиво произнес Катер. - Нет никакого сомнения, что обер-лейтенант Крафт довел бедного фенриха до самоубийства. И самое главное: генерал поддерживает этого Крафта.

- Это неплохо звучит, - задумчиво проговорил Вирман, - более того, это звучит правдоподобно. Но если это только ваше личное предположение, то с ним далеко не уйдешь.

- Это вовсе не мое предположение, - с довольным видом сказал Катер, - это утверждение капитана Ратсхельма.

- Это уже значительно лучше, - сказал Вирман. - Перед вашим приходом я звонил капитану Ратсхельму. Он был очень возбужден, говорил о необходимости нового расследования дела военным трибуналом, но он и словом не обмолвился относительно того, что Крафт является виновником смерти фенриха. А вдруг он начнет отрицать, что когда-либо говорил подобное?

- Этого он не сделает, - заявил Катер, - так как своим твердым мнением он делился не только со мной, но и с другими, так сказать, высказывал его перед общественностью на месте происшествия в присутствии трех офицеров и нескольких фенрихов. Он прямо и недвусмысленно обвинял Крафта, так что пойти на попятную он уже не сможет.

- Ну что ж, - с довольным видом произнес старший военный советник юстиции, - если это так, тогда капитану Ратсхельму ничего не остается, как стоять на своем, чего бы ему это ни стоило!

Вскоре в номере Вирмана появился и капитан Ратсхельм. Он тепло поздоровался и с самого начала заявил, что готов оказать следствию всяческое содействие.

- Вы себе даже представить не можете, как я рад опираться на вашу ценную для меня помощь, - заверил Ратсхельма Вирман.

Пока шел непринужденный разговор на общие темы, который преимущественно вел старший военный советник юстиции, капитан Катер со свойственным ему умением попытался создать благоприятную для разговора атмосферу: подобно фокуснику, он вынул из портфеля бутылку коньяку и ящичек с сигарами. То и другое он преподнес "любезному гостю", не преминув тут же открыть бутылку.

После короткого дружеского тоста Вирман перешел к делу. По-дружески кивнув капитану Ратсхельму, он сказал:

- Вы, любезнейший, если так можно выразиться, являетесь моим главным свидетелем обвинения.

- Я? - изумился Ратсхельм. - Как я должен вас понимать?

- Очень просто, - все так же по-дружески ответил старший военный советник юстиции. - Вы создали предпосылки для моего расследования, и этой вашей заслуги у вас никто не посмеет оспаривать.

- Могу я спросить, о чем вы, собственно, говорите? - продолжал недоумевать капитан.

- Мой дорогой, не преуменьшайте собственной роли. Вы были первым человеком, который вслух высказал свои обвинения в адрес обер-лейтенанта Крафта, и высказал, так сказать, перед всей общественностью. Этот ваш решительный шаг послужил сигналом для моего приезда сюда. Теперь же вам только нужно доказать свое утверждение, так сказать, подкрепить его фактами. Вот и все.

- Позвольте, позвольте! - Капитан нервно заерзал на стуле. - Тут, по-видимому, какое-то недоразумение. Я, разумеется, готов оказать вам всяческую помощь, но вы должны отказаться даже от мысли использовать меня в качестве свидетеля обвинения.

- Исключено, мой дорогой, - проговорил Вирман все еще довольно добродушно. - Я ни в коем случае не могу отказываться от ваших показаний. На этом зиждется вся наша позиция. Речь идет о защите справедливости, уважаемый. И вы не должны пятиться назад.

- У меня имеются на это свои причины, - заметил Ратсхельм.

- Какие же?

- К сожалению, я не могу их назвать.

Вирман недовольно нахмурился. Его проницательные глаза превратились в щелки. С укором, требовательно он посмотрел на капитана Катера.

Катер правильно истолковал этот взгляд.

- Мне кажется, я понимаю нашего друга капитана Ратсхельма, - сказал Катер. - Он опасается оказаться меж двух огней и не знает, то ли ему последовать зову долга, то ли совести.

- Ага! - воскликнул Вирман, сообразив наконец, что пока шел по не совсем правильному пути. - Прошу вас, продолжайте.

- Мне кажется, я знаю, где зарыта собака, - деловито сказал Катер. - При самом дружеском к вам отношении, дорогой Ратсхельм, разрешите мне откровенно высказать свое мнение. Итак, наш друг опасается, и не без оснований, что, сделав официальное заявление, он может оказаться в неудобном положении. Обер-лейтенант Крафт его открытый враг, это ни для кого не тайна. И Крафт не остановится ни перед чем, чтобы очернить капитана Ратсхельма, если тот рискнет официально выступить против него.

- Так оно и есть, - неохотно признался Ратсхельм.

- Ну а теперь будем говорить откровенно, - потребовал старший военный советник юстиции, который уже нащупал слабое место во всем этом деле. - Что вы натворили?

- Ничего! В самом деле ничего!

- Ну хорошо, так в чем же, по-вашему, может вас упрекнуть обер-лейтенант Крафт?

Ратсхельм молчал, ему было стыдно, но он не показывал виду.

И снова заговорил Катер, на этот раз прямо:

- Будем оперировать фактами. Крафт утверждает, что наш друг капитан Ратсхельм поддерживал с фенрихом Хохбауэром противоестественные отношения, а если выразиться точнее, что они оба - гомосексуалисты.

- Проклятие! - воскликнул Вирман. Несколько секунд он был полностью вне себя: маленький нервный человечек с растерянным лицом. - Черт бы вас побрал. Только этого нам не хватало!

Старший военный советник юстиции вскочил на ноги и нервно забегал взад и вперед по комнате.

Капитан Ратсхельм какое-то время молча смотрел на него, а затем спросил с возмущением:

- Надеюсь, вы не верите в мою виновность?

Вирман бросился навстречу капитану со словами:

- Что я слышу! Вы не виновны?

- Разумеется, - твердо сказал Ратсхельм.

- Это великолепно! - воскликнул Вирман, которому в голову вдруг пришла новая мысль. - Это же можно выдать за чистую клевету, более того, это оскорбление чести, необоснованное обвинение, за которое полагается тюремное наказание. Да с помощью этого мне удастся приблизить вашего Крафта на шаг к смерти!

- Путем потери моего авторитета и моей чести!

- Не спешите! - проговорил Вирман, хлопнув руками. - Только не спешите! Эту версию следует основательно продумать! Мы не должны допустить даже самой малейшей ошибки.

Проговорив это, старший военный советник юстиции пододвинул свой стул поближе к капитану Ратсхельму. Желая сохранить трезвый ум, он даже отказался выпить налитую ему рюмку коньяку.

- Уважаемый господин Ратсхельм, вы должны ответить на несколько моих вопросов. Итак, существуют ли свидетели?

- Свидетели чего?

- Ну, дорогой мой! - воскликнул удивленный Вирман. - Нам может помочь только полная откровенность. Итак, существуют ли свидетели, которые видели, как вы находились в противоестественной связи с фенрихом Хохбауэром?

- Разумеется, нет! - с возмущением выкрикнул Ратсхельм.

- Хорошо. Очень хорошо, - произнес Вирман довольным тоном. - Это очень важно. Однако нам следует ничего не выпускать из виду. Зададим вопрос по-иному: существуют ли свидетели, которые видели бы вас вместе с фенрихом Хохбауэром в не совсем одетом, а точнее, в неодетом виде?

- Тоже нет, господин Вирман!

- Тем лучше! Пойдемте дальше. Это еще не все. Следующий вопрос: существуют ли свидетели, которые были бы очевидцами того, как вы обменивались нежностями с этим фенрихом?

- Послушайте! - взревел Ратсхельм. - За кого вы меня принимаете?!

- За человека чести, господин капитан! - поспешил заверить Вирман. - До этого, к сожалению, дело пока не дошло, важнее то, кем вас считает Крафт, которому мы и должны помешать. Так что прошу вас продолжать отвечать на мои вопросы.

- Нет! - заорал Ратсхельм, покраснев от стыда как рак. - Никаких нежностей!

- Я щажу ваши чувства, господин капитан, можете мне поверить. К тому же я хочу и могу их уважать. Но мне нельзя этого делать в ваших же собственных интересах. Только поэтому я вынужден обратить ваше внимание на отдельные детали; нежностями в подобных случаях могут служить: длительное пожатие рук, обнимание за плечи, постукивание по спине партнера, похлопывание по заду.

- Прекратите! - заорал Ратсхельм. - Ничего такого не было!

- Это означает, что и таких свидетелей нет?

- Так точно, можно и так сказать.

- И нет ни писем, ни записей в блокноте, ни записок, написанных рукой Хохбауэра, содержание которых позволяло бы догадываться о подобных вещах?

- Нет. Я думаю, нет.

- Вы думаете, что нет? Это означает, что это не исключено, а?

- Это исключено! - глухо пробурчал Ратсхельм.

- Превосходно! - Старший военный советник юстиции потер руки. Теперь он соблаговолил выпить еще одну рюмку коньяку, многозначительно посмотрев перед этим на Катера. - Господин Ратсхельм, - снова заговорил Вирман, выпив коньяку, - таким образом, мы выяснили положение сторон. Теперь у вас нет другого выбора, кроме как выступать против обер-лейтенанта Крафта. И по двум причинам: во-первых, чтобы выполнить свой долг, а во-вторых, чтобы опередить Крафта. Последнее поможет вам сделать ваш инстинкт самосохранения. И вы можете с радостью сказать, что нашли во мне полное понимание и одновременно справедливого судью.

- Однако мой авторитет будет подорван, - озабоченно проговорил Ратсхельм.

- Ни один человек не может не подвергаться опасности, - заметил Вирман, наслаждаясь только что одержанной победой. - Вы, наверное, знаете знаменитое выражение: "Мир - не всегда самый лучший выход..." Это относится и к вам. Я же даю вам в руки решающий шанс: с моей помощью вы можете нанести своему противнику уничтожающий удар. Для этого вам достаточно сделать заявление, а каким оно должно быть - это мы вместе подумаем. Но между нами должна быть полная откровенность, и тогда вы безусловно одержите верх над господином Крафтом.

- Вы думаете, что это удастся? - спросил Ратсхельм тоном человека, обретшего надежду.

Старший военный советник юстиции утвердительно закивал головой, бросив в сторону капитана Катера несколько признательных взглядов. Затем Вирман взял свой портфель и сказал:

- Я хочу доверить вам, мои дорогие друзья, секрет, который держу в строжайшей тайне.

Оба визитера закивали.

Вирман вынул из портфеля какое-то дело и начал его листать. Наконец он, видимо, нашел то, что искал. Это была копия какого-то письма. Постучав по листку пальцем и обведя офицеров взглядом, он торжественно сказал:

- Здесь у меня находится письмо фенриха Хохбауэра, которое он написал своему отцу, коменданту Орденсбурга. Это письмо, написанное две недели назад, попало в мои руки окольным путем. Меня просили хранить его. И я должен заявить, господа, что это не просто письмо, а очень важный документ, который имеет серьезное значение для произошедших здесь событий. В нем прямо называется виновник. Но если и этого будет недостаточно для доказательства, тогда мне придется коснуться другого места в письме. А оно имеет отношение к вам, господин капитан Ратсхельм.

- Ко мне? - спросил тот недоверчиво.

- Точно так, - сказал старший военный советник юстиции, благоговейно сложив руки. - Скажу вам откровенно, что эта часть письма буквально потрясла меня. Она-то и явилась причиной, почему я, узнав о смерти фенриха Хохбауэра, связался по телефону с вами, господин Ратсхельм. Ибо эта часть письма свидетельствует о доверии к вам и о восхищении вами, как уважаемом начальнике курса. Это о вас, господин капитан Ратсхельм! Эту часть письма можно смело рассматривать как своеобразный манифест преданности.

Капитан Ратсхельм стыдливо уставился в пол. Вирман и Катер смотрели на него отнюдь не осуждающе.

- Мне не зря доверяют, - объяснил Ратсхельм с умилением, а затем с твердостью добавил: - Господин старший военный советник юстиции, прошу вас, располагайте мной целиком и полностью.

- Ну наконец-то! - воскликнул Вирман, нисколько не скрывая своего триумфа. - Итак, решено! Я поздравляю вас, господин капитан Ратсхельм, с принятым решением. Дорогой Катер, налейте нам еще по рюмочке. У нас впереди длинная, напряженная ночь. Сначала мы запротоколируем показания нашего друга Ратсхельма, а уж затем "прочешем" фенрихов из учебного отделения "Хайнрих". А вы, дорогой Ратсхельм, назовете мне имена тех фенрихов, с которыми Хохбауэр дружил, и тех, кто являлся его противниками. А когда все это будет сделано, мы допросим вашего обер-лейтенанта Крафта.

- И все в течение этой ночи? - изумленно спросил Катер.

- Время торопит, - доверительно сказал Вирман, - и нам нужно произвести, так сказать, снайперский выстрел. Я так налягу на Крафта, что уложу его.

Старший военный советник юстиции Вирман вышел из гостиницы и направился в помещение шестого потока. В ту ночь кабинет капитана Ратсхельма превратился в штаб-квартиру Вирмана, а сам Ратсхельм получил задание прикрыть фланги, что означало - отсечь советника юстиции от обер-лейтенанта Крафта, который, судя по всему, нисколько и не интересовался этим, так как был занят с Эльфридой Радемахер.

А в это время старший военный советник юстиции Вирман одного за другим вызывал к себе фенрихов; для каждого у него было отведено по пять - десять минут, в течение которых он зондировал почву. На все это у Вирмана ушло почти пять часов, с девятнадцати до двадцати четырех.

Однако энергии Вирмана, казалось, не было конца. Он понимал, что если ему удастся свалить самого важного зверя на своем служебном пути, что с его холодной расчетливостью вполне возможно, то долгожданная должность председателя трибунала окажется вполне досягаемой.

Методы расследования Вирмана характеризовались классической простотой. Согласно им допрос свидетеля как бы расчленялся на три фазы.

Первая фаза: Вирман действует открыто, как должностное лицо, не скрывая ни того, кто он такой, ни того, как много он может сделать, ни того, кто стоит за его спиной. Он внушает будущим свидетелям, что способен распорядиться их судьбой, способен возвеличить их, но также и бросить в тюрьму.

Вторая фаза: Вирман показывает, что он тоже человек, насколько это ему удается. Он пытается даже проявлять отеческие чувства. Во всяком случае, он стремится показать, что понимает своего собеседника. Он намекает, что и ему не чужды некоторые человеческие слабости, в этот момент он даже подмигивает собеседнику, демонстрируя свое доверие и надеясь на то, что ему ответят тем же.

Третья фаза: Вирман апеллирует к общим идеалам и к полному послушанию при виде противника. Он говорит о Германии голосом, полным страсти. В заключение взывает к справедливости, от которой редко кому удается уйти.

- Мои вам поздравления, - удивленно произнес Ратсхельм. - Но разве не лучше было бы все это трехступенчатое воззвание обратить сразу ко всему учебному отделению, вместе взятому, а не к каждому фенриху в отдельности?

- Лучше? Разумеется, - согласился старший военный советник юстиции, наслаждаясь изумлением, которое он произвел на собеседника. - Лучше, но не эффективнее! Воззвание или же призыв к отдельному человеку, сделанное доверительным тоном, воспринимается почти как долг. Это уже опробовано на практике. И, как правило, усилия не проходят даром.

- Удивительно! - признался капитан Катер. - Однако разрешите мне задать вам один вопрос, уважаемый. К чему столь длинные речи? Возьмите лучше этих парней сразу же под пресс. И они тут же начнут говорить, да еще как говорить!

- Подобный метод можно применять тогда, когда располагаешь хотя бы минимальными пунктами. Но только не здесь! Здесь я должен иметь добровольных свидетелей, которых обязан уговорить, и уметь извлечь из них нужное, как извлекают вещи из сундука; при этом они должны верить, что делают это совершенно добровольно.

Успех сопутствовал старшему военному советнику юстиции Вирману. Незадолго до полуночи ему кое-что стало ясно. Из сорока фенрихов, помеченных в его списке, неопрошенными остались только пятеро. Это были Амфортас и Андреас, которые до сих пор оставались приверженцами Хохбауэра. Такими они значились в блокноте Вирмана. Затем следовали Бемке и Бергер, все еще верившие в справедливость. Последним из этой пятерки был Крамер, пытавшийся держать нейтралитет, так сказать, парадный конь тех, кто не придерживался ни того, ни другого лагеря. Вирман не ждал от него особой пользы, но и вреда тоже.

Эту пятерку Вирман решил обработать особенно тщательно: время для этого у него было. Не спеша он составил для себя довольно мрачный портрет обер-лейтенанта Крафта. При этом нужно было обойти кое-какие опасные подводные камни. Так, после полуночи еще раз напросились на беседу фенрихи Редниц, Меслер и Вебер, хотя их больше никто не собирался вызывать.

- Мы хотим дать кое-какие показания, - сказал Редниц, выступая руководителем этой небольшой группы.

- Я вас не вызывал, - проговорил Вирман.

- Мы явились не по вызову, а добровольно.

- В этом нет никакой необходимости!

- Мы позволим себе иметь другое мнение, - заметил Редниц. - Мы можем дать важные показания.

- То, какими являются ваши показания, важными или неважными, позвольте решать мне, - с легким раздражением сказал Вирман.

- Вы не можете ничего решать до тех пор, пока не выслушаете нас. - Трое фенрихов стояли словно три дуба, устремив взгляд на старшего военного советника юстиции.

Вирман, словно ища поддержки, посмотрел на капитана Ратсхельма, присутствовавшего при беседах в качестве начальника потока.

- Кру-гом! - скомандовал он им.

Фенрихи немного помедлили, а затем, отдав честь, выскочили в коридор, сильно хлопнув дверью.

- Странное поведение, - проговорил старший военный советник юстиции.

- Это у них от Крафта, - объяснил Катер. - Теперь вы видите, как важно положить конец его проискам.

И как раз в этот момент дверь распахнулась и в комнату вошел обер-лейтенант Крафт. Остановившись, он обвел взглядом присутствовавших, а затем сказал:

- Привет.

Капитан Ратсхельм, услышав это неуставное приветствие, вздрогнул, а потом холодно произнес:

- Я что-то не помню, господин обер-лейтенант Крафт, чтобы вас сюда приглашали.

- В этом нет необходимости, - спокойно объяснил Крафт. - Я пришел сюда по собственному желанию, но в ваших интересах.

- Во всяком случае, - ехидно бросил Катер, - вы здесь не на месте.

- Как раз это-то я и собирался сказать вам, господин капитан, - вежливо сказал обер-лейтенант. - Вас уже довольно долго разыскивают, и не кто-нибудь, а ваш прямой начальник капитан Федерс. Ему нужно срочно поговорить с вами.

- Это в такое-то позднее время?

- Капитан Федерс готов принять вас в любое время, но чем позднее вы придете, тем меньше это доставит вам радости.

Катер был уверен, что Федерс вовсе не собирался с ним беседовать, но еще больше он был уверен в том, что Федерс приложит все силы, чтобы помочь своему дружку Крафту.

Тем временем капитан Ратсхельм судорожно думал о том, как он нанесет новый удар своему упрямому офицеру-воспитателю. Однако его опередил Вирман, неожиданно заявивший:

- Я рад, что обер-лейтенант Крафт сам пришел сюда. Я как раз собирался пригласить его к себе.

- В случае, господин старший военный советник юстиции, - начал Крафт вежливо, - если вы намерены и с меня снять допрос, я хотел бы попросить вас действовать строго по уставу. В таком случае я требую пригласить сюда протоколиста, а также попросить третьих лиц оставить нас одних, тем более что они в большей или меньшей степени имеют отношение к данному случаю и могут помешать ведению расследования.

- Это замечание распространяется и на меня, господин старший военный советник юстиции? - сразу же спросил Ратсхельм у Вирмана.

- Не обращайте на него внимания, господин капитан, - ответил ему военный юрист. - Собственно говоря, я намерен на сегодняшний день официальную часть своей работы закончить. А с господином обер-лейтенантом Крафтом я хочу побеседовать неофициально. Надеюсь, вы разрешите мне это, господин капитан?

Попрощавшись с Вирманом, Ратсхельм прошел мимо Крафта, даже не посмотрев на него, и вышел из кабинета. Его шаги были отчетливо слышны из погруженного в ночную тишину коридора.

- Вот мы и остались одни, - проговорил Вирман и усмехнулся. - Давайте поговорим друг с другом откровенно.

- Господин старший военный советник юстиции, я, как офицер-воспитатель, несу полную ответственность за подчиненных мне фенрихов, а это означает, что я не потерплю ничего такого, что не соответствовало бы этим моим обязанностям. К их числу я отношу и формальный допрос, особенно в присутствии сомнительных третьих лиц. Подобный шаг я рассматриваю как формальную ошибку. Я не только протестую, но и намерен письменно заявить об этом. Я требую, чтобы впредь все расследования и допросы вы проводили в присутствии нашего следователя капитана Шульца.

- Почему вы так волнуетесь, господин обер-лейтенант? - спросил Вирман. - Все это напрасно, вы пришли слишком поздно! Но, пожалуйста, садитесь, я объясню вам все подробно.

Крафт опустился на стул и, вытянув ноги, принялся рассматривать старшего военного советника юстиции. Вирман улыбался, и хотя эту улыбку можно было истолковать как дружескую, на самом деле она свидетельствовала о его чувстве превосходства.

- Вы пришли слишком поздно, - повторил Вирман. - Я понимаю, что вы можете в какой-то степени осложнить мне ход расследования. Однако вам не удастся повлиять на его результат.

- Если вы хотите, я могу сфабриковать совершенно противоположные результаты.

- Я убежден, что вы получите их в готовом виде. После всего того, что я о вас слышал, Крафт, у меня сложилось впечатление, что вы похожи на человека, который пройдет даже по трупам.

- Если они будут вашего пошиба, Вирман.

У старшего военного советника глаза на лоб полезли от того, что его так просто назвали Вирманом, чего до сих пор ему еще не приходилось слышать по крайней мере в подобной ситуации, да еще от человека в меньшем, чем он, звании и должности. Вирман глубоко вздохнул и с трудом улыбнулся.

- Я вижу, вы моментально используете любую ситуацию, - проговорил Вирман с некоторым усилием. - Что ж, я это учту. Поскольку мы с вами одни, без свидетелей, мы можем беседовать вполне откровенно. Я приветствую это, господин обер-лейтенант.

- Я тоже, господин старший военный советник юстиции.

Этими словами был как бы восстановлен внешний порядок. Игра могла идти дальше. Все это было как перед поединком на ринге: сначала противники пожали друг другу руки, с тем чтобы потом дубасить друг друга.

- Итак, это расследование ясно показало, - начал Вирман, - где я нажал нужную педаль. Я отыскал двух фенрихов, которые раскусили ваши методы. Двое других могут прямо или косвенно подтвердить то же самое. Нет никакого сомнения, что найдутся и еще свидетели. Вы, господин обер-лейтенант, по собственному опыту знаете, как складываются у людей мнения и формируются точки зрения. Короче говоря, я, стоит мне только захотеть, могу отдать вас под суд военного трибунала.

- Что это значит: стоит мне только захотеть? - настороженно спросил Крафт.

- Ах! - с удовлетворением произнес Вирман. - Вы довольно своеобразно воспринимаете такое понятие, как "свобода". Вы не ослышались. Итак, я твердо решил возбудить уголовное дело. А поскольку все обвинительные материалы в моих руках, я ничуть не сомневаюсь в исходе дела. И все-таки в нем имеется одна особенность. Мне здесь предоставляются две возможности, и одна из них мне несколько дороже другой.

- Что же это за возможности? - поинтересовался Крафт.

- Прежде всего я намерен возбудить уголовное дело исключительно против вас, против одного-единственного офицера-воспитателя, против, извините меня, пожалуйста, за откровенность, маленького, незначительного обер-лейтенанта. Я хочу еще раз подчеркнуть, что острие моего, так сказать, приговора направлено не против вас как личности, а исключительно против вашей должности. Но в моем распоряжении имеется и вторая возможность, та самая, которой я отдаю предпочтение, но использовать ее я могу лишь с вашей помощью, господин обер-лейтенант.

- И против кого же вы намерены использовать меня? - спросил Крафт.

- Ну скажем так: против господствующей сейчас системы образования и обучения, против устаревших, реакционных методов, с помощью которых в этих стенах готовят офицерские кадры, против прививаемого здесь сомнительного духа. Такое желание должно быть у каждого порядочного немца.

- А вы, как я посмотрю, не лишены мужества, - удивился Крафт. - Правда, скорее всего это не мужество, а всего лишь близорукость или, вернее говоря, ваша слепота.

- Я точно знаю, чего хочу, - заметил Вирман. - И притом рассчитываю на вашу сообразительность. Если вы хотите принести личную жертву - пожалуйста. Однако вы этого не сделаете, если получите от меня гарантию, что я вытащу вашу голову из петли. Вам достаточно только сказать "да", и в тот же миг мы с вами начинаем работать вместе. Мы совместно с вами разрабатываем единый план. В этом случае я без вашего согласия не проведу ни одного допроса, в которых вы не будете принимать активного участия вплоть до составления обвинительного заключения. Я уверен, вы понимаете, что в данной ситуации я делаю вам очень выгодное предложение. Думаю, вы принимаете мое предложение, не так ли?

- Теперь я точно знаю, чего именно вы хотите, - сказал Крафт. - Вы хотите подвести генерала под нож.

- Я желаю, чтобы восторжествовала абсолютная справедливость, - пытался уверить обер-лейтенанта Крафта Вирман. - И я тверд в своей решимости. Один из вас поверит в это: либо генерал, либо вы! Но вам, обер-лейтенант Крафт, предоставляется возможность выбора.

<b>ВЫПИСКА ИЗ СУДЕБНОГО ПРОТОКОЛА N X</b>

<b>БИОГРАФИЯ ФЕНРИХА ВИЛЛИ РЕДНИЦА, ИЛИ РАДОСТИ БЕДНЫХ</b>

"Меня зовут Вилли Редниц. Моя мать, Клементина Редниц, домашняя работница. Родился я 1 апреля 1922 года в Дортмунде. Имя отца мне неизвестно. Детские и юношеские годы я провел в Дортмунде, где мать нанималась в домашние работницы".

Я сижу на корточках в кухне, где работает моя мать. Сижу в уголке, под столом. В большинстве случаев здесь меня никто не видит, а я вижу все и всех. Вообще-то мне не положено быть там, где работает моя мама. А она работает долго, и работа у нее тяжелая. Правда, она любую работу делает с охотой. Когда она видит меня, то всегда улыбается, даже тогда, когда с лица ее градом льет пот, а волосы прядями свешиваются вниз; улыбается она даже тогда, когда несет что-нибудь тяжелое или же, согнувшись, подметает пол. Говорит она мало, зато часто улыбается.

"Клементина, что делает здесь твой парень? - спрашивает ее хозяйка. - Лучше бы ему пойти поиграть на свежем воздухе".

Мать ничего не отвечает хозяйке, но я сразу же выхожу из кухни.

"Я пойду, мама", - говорю я матери и выхожу.

В заднем углу сада, неподалеку от служебного входа, стоит господин генеральный директор.

"Ну, Вилли, ты опять идешь играть?" - спрашивает он.

"Да", - отвечаю я ему.

Он кивает мне и дает шоколадку, пирожное, а иногда даже монетку, целую марку. Сладкое я тут же съедаю. А монетку берегу для матери, ко дню ее рождения.

Я и мама живем в одной комнатушке, в небольшом доме, что стоит позади виллы генерального директора, где обитает весь обслуживающий персонал. Здесь же живет и господин Кнезебек, садовник, которого все запросто называют Карлом. Он мой лучший друг.

"Жизнь человеческая похожа на сад, - говорит Карл. - Несколько цветков, несколько кустарников и много-много травы. Огромное количество травы и противных сорняков. Вот и выходит, что сад похож на жизнь".

"Собака потоптала цветы, - говорю я Карлу. - Разве ничего нельзя сделать?"

"Я посажу новые цветы, а против собаки ничего сделать нельзя".

"Вилли, ты опять топчешься на кухне?" - говорит мне хозяйка, застав меня под столом.

"Я пришел к маме", - отвечаю я.

"У тебя нет лучшего занятия?"

"Нет", - отвечаю я.

"Тогда покажи мне руки, Вилли".

И я показываю хозяйке руки.

"А шею ты вымыл? Дай-ка посмотрю".

И она разглядывает мою шею.

"Подними правую ногу".

Я поднимаю.

"А теперь левую".

Я поднимаю левую ногу.

"Грязными их не назовешь, - говорит хозяйка. - Ладно, пусть посидит тут".

Хозяйка выходит из кухни, а мама снова улыбается мне, не говоря при этом ни слова.

"Знаешь, мама, - говорю я, - а я не такой уж и чистый. Ноги у меня очень грязные: я ведь по двору всегда бегаю босиком. А когда я иду к тебе на кухню, то всегда надеваю носки и ботинки".

Я играю не только во дворе, но и у канала. Сегодня воскресенье, и у мамы много работы. Хозяйка то и дело заходит к ней на кухню. Поэтому я иду на канал. На мне новенький матросский костюмчик, в котором я похож на воспитанного мальчика из хорошей семьи. Однако, несмотря на это, я выгляжу иначе, так как господские дети играют, не обращая внимания на то, во что они одеты. Я же боюсь прислониться или сесть, так как костюмчик у меня новый и белый, да и стоит он очень дорого, почти столько, сколько мама зарабатывает за месяц.

Когда я подошел к играющим ребятам, задира Ирена обозвала меня и сказала, что я испортил им игру, а драчливый Томас толкнул так, что я упал в глубокую и грязную воду канала. Плавать я умел и потому не мог утонуть, хуже всего было то, что на мне был новый белый матросский костюмчик. Показаться в таком виде матери я не мог. Я пошел в угол сада и стоял там до тех пор, пока не высох мой костюм, а это означало, что стоять мне пришлось до позднего вечера, пока не пришла моя мама и не забрала меня. Сначала я весь дрожал от холода, а потом мне стало жарко.

- Это не так уж страшно, Вилли, - сказала мне мама, - костюм можно выстирать.

Больше она ничего мне не сказала.

"Начиная с 1927 года я учился в Дортмунде в фольксшуле. В 1935 году, после окончания школы, я по настоянию матери учился в одногодичной торговой школе, а на следующий год посещал высшую торговую школу. Помимо этого, почти целый год я работал служащим в фирме "Браун и Томпсон", которая занималась выпуском мыла, тоже в Дортмунде. Весной 1940 года я был призван в вермахт".

Толстяк Филипп Венглер не хотел сидеть в школе вместе со мной на одной скамье. Он обосновывал это тем, что у его отца большой ресторан, а у меня вообще нет отца. Все это он сказал нашему учителю по фамилии Бухенхольц. Бухенхольц же в ответ на это влепил Филиппу звонкую пощечину. На следующий день в класс ворвался отец толстого Филиппа и набросился на учителя со словами:

"Как вы смели ударить моего сына?!"

Бухенхольц объяснил, почему он это сделал. Тогда отец Венглера подошел к своему толстому сыну и на глазах у всего класса влепил ему звонкую оплеуху.

"Он это заслужил, - сказал господин Венглер, обращаясь к учителю, - если бы он знал, кем я был, когда познакомился с его матерью!"

С того дня Филипп Венглер стал моим другом, а учителя Бухенхольца я просто полюбил. По всем предметам, которые он преподавал, я имел самые лучшие оценки.

"Мама, - сказал я однажды матери, - если ты выйдешь замуж, то у меня будет отец".

"У тебя и так есть отец, - сказала мама, - только он не хочет, чтобы ты знал, кто твой отец".

"Если это так, - сказал я, - тогда у меня нет никакого отца. А ты все равно можешь спокойно выйти замуж".

"Вилли, - сказала мама с улыбкой, - стать матерью не так уж и трудно. Труднее найти человека, которого будешь любить и который станет любить тебя, самое же трудное - найти человека, который в довершение всего полюбит тебя и ты станешь отвечать ему тем же".

Я не совсем понимал маму, так как она была в то время очень красивой женщиной, и я считал, что все люди должны были любить ее, как любил я. Разве только за исключением хозяйки, но ведь она не могла жениться на моей матери, как не могла и заменить мне отца. Уже одно это утешало меня.

Кроме Филиппа Венглера у меня было двое друзей: Хильда и Зигфрид Беньямин. У отца Беньяминов имелся магазин игрушек, однако отнюдь не это обстоятельство помогло нам подружиться. Я любил Хильду потому, что она была умницей и имела очень милых родителей, особенно хорошим человеком был ее отец, господин Беньямин. Иногда он пел своим детям песни, которые хотя и звучали по-немецки, но в то же время казались какими-то чужими. И тогда я невольно думал о том, как был бы рад, если бы у меня был отец, который разговаривал бы на каком-нибудь иностранном языке да еще изредка пел бы мне какие-нибудь песни.

Такого человека я нахожу маме. У него темная кожа, а имя его звучит по-французски: все зовут его Шарлем. Он умеет петь глубоким, гортанным голосом, при этом он вращает глазами, чем вызывает улыбку. Он торгует спиртными напитками в лавочке, которую все называют баром. Кроме того, он организует бои на ринге, чтобы заработать себе на жизнь, которая дорожала с каждым днем. Иногда Шарль пел для посетителей бара, если кто-нибудь садился за рояль.

Я же садился в кладовке между ящиками и сидел там тихо, как мышка, пока меня не замечали.

"Этого нельзя делать, Вилли!" - говорил мне Шарль.

"Ты так хорошо поешь, а я люблю слушать", - оправдывался я.

"Уже поздно, Вилли, тебе нужно идти к маме. Я отведу тебя к ней", - предложил мне Шарль.

"Отведи, - ответил я. - Мама будет рада".

Шарль действительно отвел меня к матери. Затем он сидел в нашей комнате и пил кофе. Шарль сильно смущался и долго просил извинить его.

"Очень мило с вашей стороны, что вы привели Вилли домой, - говорит ему мама. - К сожалению, я не могу постоянно заботиться о нем".

"Все равно мне нужен отец, - упрямо говорю я. - А его так трудно найти".

После этого случая Шарль частенько начал провожать меня домой к матери.

"Клементина, - заговорила однажды хозяйка виллы с мамой, - ты хорошо знаешь, я человек добрый и простой, однако и я имею некоторые принципы. А то, что вытворяет твой Вилли, переходит всякие границы, так я считаю. Мало того, что он дружит с еврейскими детьми, теперь он тащит к нам в дом черномазых. Этого я не потерплю. Если вам дорого место у нас, немедленно прекратите эти встречи".

"Ничего я не собираюсь прекращать, уважаемая фрау, - ответила мама хозяйке. - А люди, которые нравятся моему сыну, мне дороже вашего места".

"Клементина, будь благоразумна, - увещевает после этого маму господин генеральный директор. - Не будь глупой. Попроси извинения у моей жены и считай, что инцидент между вами исчерпан".

"А он и так исчерпан", - говорит мама.

После этого мы уезжаем из дома директора и поселяемся в комнатушке, которая намного меньше прежней. Мама работает в банке с пяти до восьми часов утра. А еще она работает в одном обувном магазинчике, но уже с семи до девяти часов вечера: там и там она убирает помещение. А по субботам и воскресеньям помогает отцу толстого Филиппа в его ресторане. Это продолжается до тех пор, пока с Зигфридом Беньямином не случается несчастье.

Однажды во время игры он перебегал улицу и попал под грузовую машину. В результате - открытый перелом левой ноги с сильным кровотечением. Зигфрид сразу же заорал от боли, а остальные ребятишки остановились и уставились на него испуганными глазами. Грузовик же уехал, не остановившись, так как шофер, видимо, даже не заметил случившегося.

Увидев бедного Зигфрида с переломанной ногой, я тут же обрезал кусок веревки и перетянул ему ногу, о чем я вычитал в какой-то книжке. Затем мы оторвали кусок доски и, положив на него Зигфрида, понесли к доктору Грюнвальду, который жил через две улицы.

"Мое тебе уважение, - сказал мне доктор Грюнвальд, осмотрев Зигфрида, очистив ему раны и перевязав его. - Ты, Вилли, все сделал очень хорошо. Где ты этому научился?"

"Из книжки, - ответил я, оглядываясь по сторонам. - А здесь у вас не особенно чисто", - заметил я.

"Послушай меня, малыш, мои инструменты безупречно стерильны, да и ординаторская комната тоже".

"Но в вашей ожидальне не так чисто, как должно быть, да и в коридоре тоже".

"А что поделаешь, - доктор Грюнвальд пожал плечами, - я обязан беспокоиться о своих больных, на остальных же у меня не хватает времени".

"Вам нужна женщина, которая бы постоянно наводила здесь чистоту, - заметил я, - женщина, как моя мама".

И через три дня мама имела постоянное хорошее место и великолепную квартиру, так как мы переселились в квартиру доктора Грюнвальда.

Мою симпатию звали Шарлоттой Кеннеке. Она ходила в нашу школу, только училась классом старше. Ее отец работал служащим на почте. Шарлотта была великолепна. Она всегда носила светлые платьица, а волосы ее, длинные и шелковистые, каштанового цвета, так и летали по ветру, когда он был, а когда его не было, они рассыпались по плечам, повинуясь малейшему повороту ее головы.

Я стою на одном месте и смотрю ей вслед, когда она идет в школу, когда возвращается домой, когда она идет купаться или же просто проходит по улице. Она намного старше меня, на целых два года, и потому не замечает меня или не желает замечать.

"Шарлотта", - произношу я часто вслух, словно во сне, или шепчу ее имя про себя. Маме я как-то сказал: "Если у меня когда-нибудь будет сестричка, назови ее Шарлоттой". А доктору Грюнвальду я сказал: "Самое красивое женское имя - Шарлотта".

"Есть и другие красивые имена, - ответил мне доктор Грюнвальд. - Запомни это".

"Красивее быть не может", - говорю я с убежденностью.

В один счастливый день мне довелось нести портфель Шарлотты. Это случилось тринадцатого сентября тысяча девятьсот тридцать третьего года, от пяти минут первого до одиннадцати минут первого, то есть целых шесть минут.

А посчастливилось мне нести портфель обожаемой Шарлотты только потому, что ей вдруг стало плохо. Она была беременна, хотя ей исполнилось всего-навсего четырнадцать лет. Поговаривали, что отцом ребенка был не кто иной, как ее отчим. Узнав об этом, я почувствовал себя глубоко несчастным и горько заплакал, ненавидя весь мир.

"Вилли, - сказал мне доктор Грюнвальд, - я слышал, что ты плакал. Хорошо, что все так случилось. Иногда я и сам плачу, не часто, правда, но бывает".

Я смотрю на доктора Грюнвальда, это уже пожилой человек, волосы у него совсем седые, они разделяют его лицо на две части, словно плуг пашню, но глаза у него совсем молодые. Неужели он тоже иногда плачет?

"Радуйся, что ты можешь плакать, - говорит он мне. - Глубокие, настоящие чувства делают жизнь прекрасной, углубляют и расширяют ее. Только тот способен чувствовать радость, кто познал и мучения".

"Вы для меня как отец родной", - сказал я ему.

"А я не представляю себе лучшего сына", - откровенно признался доктор.

Толстый Филипп Венглер был моим первым другом, которого я потерял. Гостиницу с рестораном, которую держал его отец, разгромили, а остатки подожгли, и она сгорела дотла. Отец Венглера слег в больницу, так как ему перебили позвоночник.

Однажды, когда я вместе с Филиппом пришел его навестить, Венглер сказал нам:

"Юноши, никогда не имейте собственного мнения, иначе вас забьют до того, что вы станете калеками, так как есть на земле люди, которые не терпят, чтобы у кого-то было собственное мнение. Если же с вами когда-нибудь все же произойдет несчастье и у вас появится собственное мнение, то держите его, ради бога, в тайне для самого себя, а не то вас изобьют до смерти".

Через два дня отец Филиппа скончался. Мать же его неожиданно исчезла неизвестно куда, и толстого Филиппа забрала к себе тетка, которая жила очень далеко, где-то в Восточной Пруссии. С тех пор я больше никогда не видел своего друга.

Господин Беньямин надел себе на голову шапочку. На столе, вокруг которого мы сидели, стоял большой серебряный подсвечник. За столом расположились фрау Беньямин, Хильда и Зигфрид. Свечи горели как-то по-праздничному, и господин Беньямин пел что-то очень печальное.

"Вилли, ты всегда был хорошим другом наших детей, - говорит мне Беньямин, - и тебя все очень любят. Но завтра мы уезжаем в другую страну, и, быть может, сегодня мы встречаемся в последний раз в жизни. Мы благодарим тебя. И просим: забудь все".

Об этом я рассказал доктору Грюнвальду, а затем спросил его:

"Почему он так сказал?"

Доктор Грюнвальд отвернулся от меня и заплакал.

А потом настал день, когда куда-то исчез и доктор Грюнвальд. Его практикой занялся другой доктор. С того дня мама почти никогда не улыбалась, когда поблизости оказывался какой-нибудь чужой человек. Правда, мне она еще улыбалась. А однажды сказала:

"Постарайся быть жизнерадостным, а то ты можешь задохнуться в бедности и печали, которые нас окружают".

"Когда началась война, я попал на фронт. Сначала нас послали в Польшу, затем - во Францию, позже - в Россию. Служил я почти все время в одной и той же части. В 1941 году меня произвели в унтер-офицеры, в 1943 году - в фельдфебели и почти одновременно с этим зачислили кандидатом в офицеры".

Польша. В небольшом лесочке под Млавой я видел исковерканное тело немецкого летчика. В Млаве я видел одну польскую семью: мужа с раскроенным черепом, женщину с расплющенной нижней частью туловища, а между трупами родителей - ребенка, который с выражением ужаса в глазах еще шевелился. Перед Прагой (в Варшаве) во дворце президента польских железных дорог я наблюдал, как немецкий офицер вырезал из рам картины, а унтер-офицер расстреливал из пистолета античный мраморный ковш. Позднее там же я увидел трупы немецких солдат, на которых неожиданно, когда солдаты спали, напали патриоты. А в центре Варшавы я однажды заметил мужчину, который был очень похож на доктора Грюнвальда. Он висел на оконной раме.

Франция. Два человека вцепились друг в друга, лежа в луже из крови и вина, судорожно сжимая один другому глотки... Затем бункер под Верденом, заваленный трупами, настоящая каша из человеческих тел, и среди них кости тех, кто погиб еще в первую мировую войну... Кровать, на которой лежит француженка, сверху, на ней, немецкий солдат, а под кроватью муж этой женщины - все трое мертвы, а вокруг - обломки мебели от разорвавшейся связки ручных гранат.

Кладбище во Франции: склеп одного из французских королей, а между гробницами неподвижно лежит любовная пара; из комнаты, расположенной в башне замка, доносятся музыка и грубые голоса пьяных немецких солдат, собравшихся повеселиться. Старый француз стоит там же, почти ничего не соображая. Офицер сидит в комнате и читает Вольтера. Вдруг раздается дикий, нечеловеческий вопль, который перелетает через крышу собора. От этого крика в жилах стынет кровь, однако его никто не слышит, кроме меня, - еще кто-то сошел с ума.

И снова родной дом в Дортмунде. А родной ли он? Мама улыбается мне, и я забываю все на свете. Доктор, который занимается теперь врачебной практикой на месте доктора Грюнвальда, не смеет открыто смотреть нам с мамой в глаза. Однако Эрна в приемные часы пялит на меня глаза, которые многое видят и многое видели. Во вторую ночь она приходит в мою комнату и ложится ко мне в постель.

"А что поделаешь: война есть война", - говорит она.

"Ну ладно, - соглашаюсь я, - война - это война".

В этот момент она похожа на Шарлотту.

Потом русский поход: горы трупов, польские евреи - дело рук немецких солдат. Люди, висящие на деревьях, как какие-то редкие фрукты, - это партизаны и комиссары. Трупы, используемые как бруствер для защиты от огня противника. Трупы, сжигаемые в печах и в штабелях. Огонь до самого горизонта, отчего кажется, что горит все на свете.

Помню один случай под Харьковом, где судьба свела меня с девушкой по имени Наталья. Ее хотели изнасиловать трое пьяных немецких солдат из хозяйственного подразделения, которые бродили по домам в поисках водки. Двоих из них впору забирать в госпиталь, так я их треснул прикладом карабина. Наталья плачет. Я пытаюсь ее успокоить. В ее темных глазах, которые смотрят на меня с благодарностью, я читаю доверие и надежду. Я делюсь с девушкой своим пайком. Она поправляет на себе платьице. Я пью водку, которую достали солдаты, кладу свою руку на руку девушки и чувствую, что она вся дрожит. Я стаскиваю с нее платье и делаю с ней то, что не удалось сделать моим предшественникам, после чего я как бы проваливаюсь в ночь, терзаемый стыдом.

На следующее утро я возвращаюсь в дом, где живет Наталья. У меня такое чувство, что я полюбил ее, как можно любить свою тяжелую и в то же время сладкую и неизбежную судьбу. Никогда раньше у меня не было такого чувства, да я и не поверил бы, что такое возможно. Мне хочется прокричать об этом, чтобы меня услышали на всех фронтах.

Но как только я открываю дверь дома, в котором живет Наталья, я вижу ее распростертой посреди комнаты. Она лежит на спине, платье разорвано. Вокруг нее - кровь. Она мертва.

Не могу сообщить ничего особенного о том, что официально называют военной карьерой. Я делал то, к чему меня обязывали и что в обиходе называется долгом. Меня регулярно повышали в чинах, и я стал кандидатом в офицеры. Для чего? Я и сам не знал. Единственное, что я знаю, это следующее: я бедный человек. А раз я это знаю, я улыбаюсь.

Дальше