Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Книга пятая.

Солдатская судьба

44

По-настоящему боль дала о себе знать только утром. Ночью было еще ничего, но наутро, конечно, стало хуже. За ночь кровь запеклась твердой коркой, и глухая, тупая боль затягивающейся раны была, как обычно, гораздо мучительнее острой и отчетливой боли первых минут. Пару дней ему было очень паршиво.

Но уж про боль-то он знал все. Он славно встретился со старым другом, которого давно не видел. Он знал, какой тут нужен подход. От боли нельзя прятаться, ей надо подчиниться. Сначала, пока не собрался с духом, легонько пробуешь ее с краешка, кончиками пальцев, как воду в реке. Потом глубокий вдох - и ныряешь, уходишь в нее с головой, погружаешься на самое дно. И когда немного побудешь там, внутри ее, то чувствуешь, что не так это и страшно - вода совсем не такая холодная, как казалось с берега, пока ты, зябко подрагивая, собирался с духом. Да, про боль он знал все. Это как в боксе: если часто выходишь на ринг, в конце концов вырабатывается боксерский инстинкт; ты и сам не знаешь, когда он у тебя прорезался и как, но неожиданно обнаруживаешь, что он у тебя есть, и есть давно, а ты даже не подозревал. Точно так же и с болью.

Боль - это как привычный уху нескончаемый перезвон, льющийся на деревушку со склона горы, где, возвышаясь над всей округой, стоит церковь.

Очнулся он около половины шестого на диване, и, пока выкарабкивался из-под придавившего усталое тело сна, ему мерещилось, что он снова в тюрьме и майор Томпсон ставит ему на левый бок клеймо, большую заглавную букву "Р", за то, что он убил Толстомордого; совсем как трафарет на рабочих куртках, подумал он, но это было клеймо, а не трафарет, - его клеймили на всю жизнь, и каждый раз, как он пробовал вырваться, клеймо вжигалось в тело все глубже.

А потом он увидел Жоржетту - она сидела в большом кресле и не мигая смотрела на него - и Альму. Альма лежала в плетеном шезлонге, глаза у нее были закрыты, а под глазами чернели круги. Ночью они вдвоем раздели его, промыли рану, наложили компресс и забинтовали.

- Который час? - спросил он.

- Почти полшестого, - сказала Жоржетта и поднялась с кресла.

Мгновенно проснувшись. Альма резко выпрямилась, широко открыла глаза - ее незамутненный сном взгляд на секунду задержался в пустоте, - потом быстро встала и вслед за Жоржеттой подошла к дивану.

- Как ты? - спросила Жоржетта.

- Погано. Повязка очень давит.

- Мы нарочно сделали потуже, - сказала Альма. - Ты потерял много крови. Завтра наложим новую, не такую тугую.

- Рана глубокая?

- Не очень, - успокоила Жоржетта. - Могло быть и хуже. Мышцы целы. Скажи спасибо, что у тебя ребра такие крепкие.

- Шрам-то, конечно, останется приличный, - сказала Альма. - А так ничего страшного, через месяц-полтора заживет.

- Вам, девочки, надо было в медсестры идти.

- Любой уважающей себя проститутке не мешает кончить медицинские курсы, - усмехнулась Жоржетта. - Очень пригодится.

На лицах обеих было новое, незнакомое ему выражение.

- А тот, другой? - Альма улыбнулась. - Он как?

- Умер, - сказал Пруит. - Я его убил, - добавил он и сообразил, что можно было не объяснять.

Улыбка медленно сошла с их лиц. Обе смотрели на него и молчали.

- Кто он? - спросила Жоржетта.

- Да так, один солдат... Был у нас в тюрьме начальником охраны.

- Ладно, - сказала Жоржетта. - Пойду-ка я сварю крепкий бульон. Тебе надо набираться сил.

Альма смотрела ей вслед, пока Жоржетта не поднялась по трем ступенькам и не исчезла в кухне.

- Ты хотел его убить?

Пруит кивнул:

- Да.

- Я так и подумала. Поэтому ты и пришел ко мне?

- Я хотел вернуться в гарнизон, чтобы не догадались. А к тебе думал съездить потом, когда все уляжется.

- И давно ты из тюрьмы?

- Девять дней. - Это выскочило автоматически, ему не надо было подсчитывать в уме.

- Больше недели, - сказала она. - Даже не позвонил. Мог хотя бы позвонить.

- Боялся, настрой пропадет. - Помолчав, он улыбнулся: - Да и не хотел рисковать. У тебя из-за этого звонка могли быть неприятности. Ну и, конечно, даже не думал, что не смогу вернуться в роту. Кто же знал, что он меня так пырнет?

Но Альма не находила в этом ничего забавного.

- А Тербер разве с тобой не виделся? Я его просил.

- Виделся. Он заходил в "Нью-Конгресс". Тогда только и узнала, что ты в тюрьме. Если бы не он, так бы ничего и не знала. Мог бы хоть письмо написать.

- Я письма писать не умею. - Он замолчал и поглядел на нее.

- Ну, если не умеешь, то конечно...

- Скажи, а Тербер... - начал он, но осекся и опять замолчал.

Она ждала, что он договорит, и на лице ее преступило презрение. Но он продолжал молчать.

- Что Тербер? - не дождавшись, сказала она. - Тербер вел себя как настоящий джентльмен, если ты об этом.

Пруит неопределенно кивнул, не отводя от нее взгляда.

- Очень был вежливый, внимательный, - начала перечислять она, - все очень сдержанно, достойно. Как истинный джентльмен.

Пруит попытался представить себе Тербера в роли истинного джентльмена.

- Гораздо тактичнее, чем многие другие мужчины, - подчеркнула она.

- Да, он приличный мужик.

- Без сомнения. Прекрасный человек.

Пруит стиснул зубы, сдерживая то, что готово было сорваться с языка.

- Ты не знаешь, каково оно в тюрьме, - сказал он, хотя собирался сказать совсем другое. - Там незнамо что в голову лезет. Четыре месяца и восемнадцать дней! Каждую ночь лежишь один в темноте и чего только не напридумаешь.

Презрительное выражение сошло с ее лица, она ласково улыбнулась, прося прощения. Улыбнулась, как совсем недавно, той новой, незнакомой ему улыбкой: материнская, заботливая, нежная, почти счастливая, улыбка была полна бесконечной доброты.

- Бедненький, сколько же ты всего натерпелся, - улыбнулась она, казня себя этой улыбкой. - Раненый, все болит, тебе сейчас главное покой, а я, дура, злюсь и гадости говорю. Знаешь... даже страшно сказать... я ведь тебя, наверно, люблю.

Пруит с гордостью смотрел на нее: профессиональная проститутка, думал он сквозь боль, злобно грызущую его бок, и гордился еще больше, потому что влюбить в себя профессиональную проститутку даже труднее, чем порядочную женщину. Немногие мужчины могут, этим похвастаться, гордо думал он.

- А поцеловать? - он улыбнулся. - Я вон как давно здесь лежу, а ты меня даже не поцеловала.

- Я целовала, - сказала Альма. - Но ты спал.

Но все равно поцеловала еще раз.

- Настрадался, бедненький, - нежно повторила она.

- Другим еще хуже пришлось, - глухо отозвался он, и перед ним опять всплыла знакомая во всех деталях, навсегда врезавшаяся в память картина: Склянка стоит, прижавшись носом к стене "спортзала"; а потом, по ассоциации, на месте Склянки он увидел Анджело Маджио.

- Думаю, с армией я завязал, - сказал он. - Возвращаться мне нельзя. Даже когда поправлюсь. Увидят сегодня, что меня нет, сразу догадаются. Начнут искать.

- Ну и что ты решил?

- Не знаю.

- Здесь ты по крайней мере будешь в безопасности. Тут никто не знает, кто мы. Так что, если хочешь, можешь остаться. - Она вопросительно подняла глаза на Жоржетту, которая как раз вышла из кухни с чашкой дымящегося бульона.

- Живи у нас, малыш, сколько хочешь. - Жоржетта усмехнулась. - Я не возражаю. Боялись, буду против?

- Мы об этом не говорили, - сказала Альма. - Но мы обязаны с тобой считаться. Так что подумай.

- Психованные мужики - моя слабость, - хмыкнула Жоржетта. - А законы... Много я с них имею, с этих законов? Бесплатный медосмотр по пятницам.

- Спасибо, Жоржетта, - кивнула Альма.

- Я теперь все равно что беглый каторжник, - предостерег Пруит. - В глазах закона я убийца.

- Образно говоря, хрен в глаза закону! - заявила Жоржетта.

Альме этот образ явно пришелся не по душе, но она ничего не сказала.

- Можешь сам сесть? - Жоржетта протянула ему чашку с бульоном.

- Конечно. - Пруит одним махом сбросил ноги с дивана и выпрямился. Перед глазами во влажной дымке заплясали горячие яркие точки.

- Дурак ненормальный! - сердито закричала Альма. - Хочешь, чтобы снова кровь пошла? Ложись, я тебе помогу.

- Я все равно уже сижу, - устало сказал Пруит. - Выпью бульон, а потом поможешь мне лечь.

- Теперь будем все время тебя им поить. - Жоржетта поднесла чашку с бульоном ему ко рту. - Скоро смотреть на него не захочешь.

- Почему же? Вроде вкусно, - выговорил он между глотками.

- Подождем, что завтра скажешь.

- А завтра, - Альма улыбнулась, - сделаем тебе бифштекс. Большой хороший кусок мяса. Сочный, с кровью.

- И жареную печенку с луком, - подхватила Жоржетта.

- Натуральный бифштекс?

- Может, даже из вырезки, - сказала Альма.

- Кончайте, девочки, не дразните! У меня уже слюнки потекли.

Они обе смотрели на него с той же ласковой заботой, в их глазах он еще яснее видел любовь и почти неправдоподобную нежность.

- Что-что, а за больными вы ухаживать умеете, - улыбнулся он. - Как насчет сигаретки?

Альма прикурила сигарету и протянула ему. Сигарета была необыкновенно вкусной, даже вкуснее, чем та в переулке, потому что сейчас он мог курить, ни о чем не думая. Он глубоко затянулся, хотя дышать так глубоко было больно, и дым, пройдя в легкие, вроде бы приглушил злой огонь, вгрызающийся в бок.

Когда они помогали ему лечь, тоже было больно; а ведь сегодня только первый день, напомнил он себе. Подожди, каково тебе будет завтра. А послезавтра должно быть еще хуже. Но все же сейчас было не так больно, как после его героического жеста, когда он сбросил ноги с дивана и сел. А, к черту героизм, подумал он, позволяя себе вновь погрузиться в упоительную, расслабленную беззаботность, единственное приятное ощущение, когда болеешь.

- Все, порядок, - сказал он. - Шли бы вы спать, девочки.

- Чего уж теперь. - Альма улыбнулась счастливой улыбкой. - Всю ночь не спали, досидим до утра.

- Редкое это для вас развлечение - за больными ухаживать, - усмехнулся он. - Как для меня - болеть.

- А вот ты давай-ка засыпай, - строго сказала она. - Поменьше разговаривай. Тебе нужно отдыхать.

- Даже не хотите послушать про мою великую битву?

- Завтра все в газетах прочтем, - сказала Жоржетта.

- Это уж точно, доктор. - Он улыбнулся.

- Думаешь, заснешь? - спросила Альма.

- Конечно. Мне только глаза закрыть, и я готов.

- Если хочешь, могу дать снотворное.

- Не понадобится.

Они потушили свет, оставив только ночник на столике у дивана, и в темноте вернулись на прежние места, только на этот раз в кресло села Альма, а Жоржетта устроилась в шезлонге.

В углу гостиной на кафельном полу возле трех ступенек, поднимающихся к двери кухни, все так же поблескивал радиобар, проигрыватель по-прежнему стоял на столике возле этажерки с пластинками, и три ступеньки по-прежнему вели к стеклянным дверям, за которыми открывалась сказочная веранда над долиной Палоло. Он слышал в темноте их дыхание - ровное, мерное, оно успокаивало, ободряло его - и пытался подладиться к зудящей в боку боли. А что, в этом есть даже что-то приятное, будто вернулся из дальних странствий домой. И если он не заснет, тоже не беда. Прекрасно уже то, что он лежит здесь и видит все это, ничего больше ему не надо. Прямо как на гражданке, честно! И он еще долго не засыпал, лежал в темноте и не шевелился, чтобы не потревожить их сон.

Но наутро, проснувшись от тянущей глухой боли, потому что на второй день всегда болит сильнее, он не чувствовал вчерашнего радостного подъема. Альма и Жоржетта давно встали, сходили за мясом и сейчас изучали газету. В газете ничего не было. Есть ему совершенно не хотелось, но они все-таки впихнули в него бифштекс. Жоржетта приподняла его за плечи и держала, а Альма разрезала бифштекс на кусочки и вилкой отправляла их ему в рот один за другим, как фермер, закидывающий сено на сеновал, а потом они каждый час заставляли его пить мясной бульон, так что скоро, как и предсказывала Жоржетта, ему стало противно о нем даже думать.

Альма позвонила миссис Кипфер и отпросилась на три дня. Миссис Кипфер, конечно, не поверила, что у Альмы месячные, и Альма понимала, что она не верит. Но в ее профессии эта отговорка традиционно признавалась уважительной, и любимицы хозяйки всегда могли пользоваться ею без риска, так же как в армии любимчики всегда могут выбить себе три дня отпуска под традиционные похороны бабушки, хотя никто, конечно, им не верит.

У них теперь была одна забота - их больной. Весь день они продержали его на диване и только под вечер переложили на кровать Альмы в спальню. И наотрез отказались сменить тугую повязку, надо потерпеть еще самое меньшее день. Альма принесла снотворное, и он принял его без возражений.

В газете сообщение появилось на второй день. Он еще спал, когда они просмотрели газету и нашли. На завтрак они дали ему жареную печенку с луком, подождали, пока он все съест, и только тогда показали заметку. Ему в эту минуту было на все наплевать, и сам бы он даже не стал ее отыскивать. Они поднесли газету прямо к его носу, и он без всякого интереса скользнул глазами по странице.

Он ждал, что новость займет всю первую полосу, что во всю ее ширину протянется набранный гигантскими буквами заголовок и точно посредине под ним будет чуть помельче напечатано имя разыскиваемого убийцы - его имя. А вместо этого - лишь на четвертой странице, почти в самом низу, и заголовок набран обычным средним шрифтом. Заметка в десяток строк с достойным восхищения лаконизмом сообщала, что в очередном переулке нашли очередной труп солдата, погибшего от ножевой раны, это некий штаб-сержант Джеймс Р.Джадсон, родом из округа Брейзит, штат Кентукки, стаж в армии 10 лет, служил начальником охраны в Скофилдской гарнизонной тюрьме, в связи с чем предполагается, что его убил из мести за какой-нибудь неверно истолкованный поступок кто-то из бывших заключенных, возможно недавно сбежавший из тюрьмы рядовой Джон Дж.Мэллой, которого, по заявлению армейского начальства, должны поймать со дня на день. Покойный, говорилось дальше, был невооружен и, судя по застывшему на лице крайнему изумлению, не ожидал, что на него нападут. Свидетелей убийства найти не удалось. Бармены гриль-бара "Лесная избушка", возле которого было обнаружено тело, опознали труп и, хотя подтвердили, что вечером накануне убийства покойный сколько-то времени провел в баре, не" могли вспомнить, когда и с кем он оттуда ушел.

Горячая тянущая боль в боку не хотела отпускать его, и он боялся, что вот-вот опять начнет смеяться, как тогда; было неимоверно трудно вынырнуть из боли и сосредоточиться на содержании заметки. Но кое-что он все-таки сообразил. Во-первых, никто, как видно, не желает в это дело впутываться - ни матросы, которые даже не предложили свою помощь полиции, ни вызванные для дачи показаний бармены. Во-вторых, кто-то, вероятно, обнаружил труп раньше, чем полиция, и успел позаимствовать у покойника неплохой нож. А потом, после довольно долгих размышлений, его вдруг осенило: недавно сбежавший заключенный рядовой Джон Дж.Мэллой - это же Джек Мэллой и за неимением ничего лучшего полиция решила пока пришить убийство ему, чтобы угодить публике.

Это открытие подвело его, наконец, к выводу, смутно зревшему в его мозгу все то время, пока он читал: это же просто газетная заметка на потребу публике! А газеты, со смешком подумал он, как известно всем, даже нашему брату в казармах, пишут только то, что в данную минуту потрафит публике, и в служении этой важнейшей цели не слишком обременяют себя правдивым освещением фактов. И раз это написано в газете, то, может быть, все это вранье; может быть, они для того так написали, чтобы убийца Пруит наивно купился и как дурак вернулся бы в роту в расчете, что отделается лишь наказанием за самоволку. Может быть, это для него приманка, лукаво посмеиваясь, думал он, и они теперь ждут, когда он клюнет.

Но чтобы они поймали рядового Джона Дж.Мэллоя? Он не удержался и засмеялся вслух, хотя было очень больно. Газетам верят только дураки набитые.

- По-моему, все не так уж плохо, - наконец заметила Жоржетта.

- Угу. - Он посмотрел на них с хитрой улыбкой. - Только откуда я знаю, что это не треп? Может, они это нарочно, чтобы я перестал бояться и высунулся.

- Вот именно, - сказала Жоржетта. - Не высовывайся.

- Тебя кто-нибудь там видел? - спросила Альма.

- Когда он из бара выходил, с ним были два матроса. Они меня видели, но, думаю, вряд ли узнают. Там темно было, и они далеко от меня стояли.

- Во всяком случае, в полицию они пока что не заявили, - бодро сказала Альма. - По-моему, им не хочется влезать в эту историю.

- Угу... если верить газетам, то конечно. Почем я знаю, может, их как раз сейчас допрашивают.

- Вот уж не дай бог, - испуганно пробормотала Жоржетта.

- Даже если вернусь в роту, когда рана заживет, все равно прижучат за самоволку, - сказал он. - С моими прошлыми заслугами это минимум на шесть месяцев. А я больше в тюрьму не собираюсь. Даже за самоволку.

- После того, что ты нам тут порассказал, вполне могу тебя понять, - хихикнула Жоржетта.

- Ладно, - сказала Альма. - Давай пойдем, пусть он отдыхает. А там уж что будет, то и будет. Как ты сейчас? Ничего?

- Ничего. Немного побаливает. - Он чувствовал, что улыбка у него глупая, он всегда так улыбался, когда ему было больно. Он с трудом подавил желание засмеяться.

- Хочешь, дам таблетку, чтобы заснул?

- Не люблю я эти снотворные, - глупо улыбнулся он.

- Это совсем безвредное.

- Я сейчас все равно не засну. Лучше вечером дашь.

- Это он правильно, - кивнула Жоржетта.

- Не могу смотреть, как ты мучаешься, - заволновалась Альма.

- Да ну, ерунда. - Он улыбнулся все той же глупой улыбкой. - Это еще что. Один раз я сломал руку, когда бродяжил... денег не было, к врачу не пойти... Я тебе как-нибудь расскажу.

- Пошли, - сказала Жоржетта. - Не будем ему мешать, пусть отдыхает.

Он проводил их взглядом и остался наедине с болью. Ему снова хотелось смеяться. Он чуть приоткрыл глаза и стал следить за игрой света, пробивающегося в щелки между веками: блики дробились, распадались, вновь сливались в причудливые узоры, как в калейдоскопе, и ни один из узоров ни разу не повторялся; он мог часами любоваться этими бесконечными вариациями. Потом в мозгу начали вспыхивать осмысленные картинки, тогда он плотно закрыл глаза и замер, чтобы неясные образы обрели четкость; он следил за историями, которые они перед ним разыгрывали, и будто смотрел детективный фильм, ему хотелось знать, что будет в конце. Так бывает, когда тебя уже клонит в сон, но ты понимаешь, что не заснешь, и нарочно стараешься продлить это состояние подольше - если, конечно, знаешь, как это сделать, - чтобы смотреть и смотреть эти истории: они ничуть не хуже, чем кино, даже лучше, потому что цензура на них не распространяется, и если хочешь увидеть фильм с голыми женщинами - пожалуйста, смотри, надо только о них подумать. Один такой фильм он прокручивал особенно долго, самое интересное там наступало в ту минуту, когда Альма с Жоржеттой в последний раз его кормили и Жоржетта держала его за плечи; странно, почему он ни разу не замечал Жоржетту в "Рице", думал он, продолжая сосредоточенно смотреть кино, ведь до перевода в седьмую роту он захаживал в номера "Риц" довольно часто.

Вечером Альма дала ему три таблетки снотворного, и утром он понял, что кризис миновал и дело идет на поправку. Он знал, что это так, потому что ему хотелось вылезти из постели. Собрав всю силу воли, он с трудом встал с кровати, и рана негодующе отозвалась тупой болью, но главное было не в том, что он сумел встать, а в том, что, несмотря на боль, ему хотелось подняться. Да, дело идет на поправку.

Пошатываясь, он одолел три ступеньки вниз и увидел, что Альма постелила себе на диване и спит в гостиной, чтобы услышать, если он ее позовет. Он-то думал, она спит с Жоржеттой во второй спальне, и открытие поразило его. Поразило настолько, что к глазам подступили слезы, и, внезапно вспомнив, как сильно он ее любит, он прошел через комнату, сел на край дивана, поцеловал ее и положил руку ей на грудь, мягкую и упругую под шелком пижамы.

Она мгновенно проснулась и пришла в ужас, увидев, что он не в постели. Она не только настояла, чтобы он немедленно лег, ко и сама довела его до кровати и уложила.

- Да ладно тебе, - улыбнулся он с подушки. - Лучше полежи со мной. Здесь удобнее, чем на диване.

- Нет! - отрезала она скорее изумленно, чем сердито. - Ни в коем случае. Ты же знаешь, чем это кончится, а тебе сейчас нельзя.

- С чего ты взяла? Еще как можно. У меня же только бок болит. - Он ухмыльнулся.

- Нет, - повторила она сердито. Она потом каждый раз сердилась, когда он ее об этом просил, даже если ни до чего не доходило. Как будто он намеренно унижал ее. - Тебе надо беречь силы.

Он нашел бы, что на это возразить, но бессмысленно спорить, если желание у нее ушло: споры только отгонят желание еще дальше, он по опыту знал, что спорами тут не поможешь, в лучшем случае ему достанется замкнувшаяся в себе ледяная статуя, а ради этого не стоит спорить и уж тем более тратить силы, и потому он ничего не возразил. Она пошла готовить завтрак, а он молча лежал, чувствуя, как его бросает в жар.

В тот день они наконец-то сняли с него тугую повязку и наложили другую, посвободнее. Компресс врос в засохшую на ране корку, и они не стали его отдирать. Отодрали через два дня - он кряхтел и матерился, - и бугристый, влажный, розовый, свежий, начавший кое-где затвердевать рубец, ненадолго представ перед миром, спрятался под новым компрессом. К тому времени его растущая настойчивость - хоть он и поклялся, что будет молчать, но не выдержал - уже заставила ледяную статую один раз уступить.

Они продержали его в постели целую неделю. Не разрешали вставать, даже когда меняли белье: подкладывали под бок чистую простыню, перекатывали его на нее, а потом расправляли простыню по всей кровати, как это делают в больнице. Лица у обеих - твердое, решительное лицо Жоржетты, и мягкое, задумчивое лицо непоколебимой реалистки Альмы - озарялись при этом теплым отблеском, как на когда-то виденной им картине "Святая Анна и Дева Мария, ухаживающие за Святым Иоанном и Иисусом", и улыбались они так же, как в первый день, прежде он не видел этой улыбки ни у одной из них: материнская, ласковая, счастливая и бесконечно заботливая, она изливала на него такой океан нежности, что грозила навсегда утопить в мягкой бездне матриархата. Глядя на них, он поражался: обе такие трезвые и расчетливые, они не стыдились своей нежности и не скрывали ее. Причина была более чем очевидна. Две проститутки наконец-то нашли выход своим материнским инстинктам. Кто-нибудь мог бы написать об этом книгу, с горечью думал он, и назвать ее "От постели в борделе - к изголовью колыбели", Вышел бы, наверно, очень длинный роман. Проститутки ведь не обзаводятся потомством с той же быстротой, что кролики. На первых порах он отдавал себя в руки счастливым нянькам безропотно и с благодарностью, но теперь вдруг испугался мощного напора их заботы, ему вдруг стало страшно, что, того и гляди, они сделают из него инвалида на всю жизнь, и, потеряв всякое удовольствие от болезни, он начал сопротивляться.

Когда девушки уходили на работу, он, конечно, не валялся в постели. Как только за ними хлопала дверь, он вставал, надевал свои старые брюки, с которых они отстирали кровь, и какую-нибудь рубашку с короткими рукавами - его разодранную рубашку они сожгли, а взамен купили несколько новых - и, чтобы не позволить им превратить себя в жалкого калеку, принимался расхаживать по дому, ставшему с их благословения убежищем преступника. Он в таких делах соображал и знал, что, когда пошло на поправку, надо давать мышцам работу, а не лежать в постели и ждать, пока они атрофируются, как того хотелось бы им. Он не собирается превращаться в пожизненного калеку только ради того, чтобы им было куда приложить свое неудовлетворенное желание нянчить.

Приятно было чувствовать, что он в доме один. Поначалу он одевался с трудом, но все равно заставлял себя проделывать эту процедуру каждый день, и с каждым днем справлялся с ней все легче, а когда пошла вторая неделя (к тому времени они уже разрешили ему один раз встать и, удивившись, как хорошо это у него получилось, помогли надеть халат, купленный после долгих обсуждений фасона и цвета), он переодевался из халата в брюки и рубашку почти с прежней легкостью, будто никакой раны и не было.

Он наливал себе чего-нибудь покрепче (когда они были дома, ему не разрешалось пить), выходил на веранду, грелся на солнце (когда они были дома, его не пускали на воздух - не дай бог, простудишься!) или почитывал какую-нибудь книжку (Жоржетта была членом клуба "Лучшая книга месяца". "А просто так, взяла и записалась, - хихикала она. - В конце концов, живу не где-нибудь, а в Мауналани. Ну и что, что я их не читаю? Книги в гостиной - это всегда красиво") и, с удовольствием хмелея, любовался закатом. Когда они возвращались домой, он уже спал, и они ни о чем не догадывались, пока однажды в конце второй недели Альма не вернулась с работы навеселе и, напрочь забыв про его больной бок, плюхнулась к нему в постель и унюхала, что от него разит перегаром. Мгновенно протрезвев, она закатила ему большой скандал.

Раз уж секрет перестал быть секретом, он поднялся с кровати и продемонстрировал им, как здорово он ходит и как легко одевается без посторонней помощи. Им это не понравилось, но обе смирились с неизбежностью: Альма признала поражение, пожалуй, еще более неохотно, чем Жоржетта, Они наблюдали за его представлением с оскорбленными лицами, испытывая, вероятно, то же, что испытывает мать, когда сын возвращается домой на бровях и из кармана у него торчит клочок бумаги, на котором так броско выведен адрес ближайшего публичного дома, что она в конце концов вынуждена и сама поверить, что мальчик вырос. Немногословно и без особой радости они поздравили его с выздоровлением. Ограничения были сняты, и все пошло нормально.

Но даже после этого ему больше нравилось, когда он оставался один. Он бродил по дому, разглядывал вещи и думал, что времени у него хоть отбавляй, что завтра не надо возвращаться к побудке, что это не увольнительная, которая кончится утром в понедельник, что не надо никуда идти, не надо никуда являться к определенному часу. Он жил с тем хорошо знакомым ощущением, какое бывает в увольнительную, - жизнь начнется только утром в понедельник. Но теперь можно было не думать и о понедельнике. Он ставил пластинки, перебирал книги, расхаживал по гостиной, трогая мебель, шлепал босыми ногами по кафелю и по расстеленным на веранде японским циновкам, а вечером сам готовил себе ужин в сверкающей белой кухне, где знал наизусть каждую полку. Книги в ярких цветных обложках (Жоржетта состояла в книжном клубе уже три года и исправно выкупала все книги, а каждые три месяца получала еще и одну "премиальную") очень красиво смотрелись на полках, вделанных в нишу над диваном. Альбомы с пластинками тонкими параллельными линиями прочерчивали этажерку красного дерева, на черных корешках - золотые буквы названий. И времени хоть отбавляй. И бар под рукой, красивый, домашний бар, набитый бутылками, хочется - можешь в любую минуту выпить, радостно думал он, наливая себе виски с содовой, смесь, которая наконец-то начала ему нравиться. И времени хоть отбавляй. Все прямо как на гражданке, все как в золотой мечте солдата.

А потом он вспоминал, что никакой он больше не солдат.

45

Когда старшина седьмой роты вернулся из отпуска, Пруит отсутствовал уже два дня.

Как утверждает древняя армейская поговорка, солдаты возвращаются из отпуска, чтобы очухаться, а иначе могут навсегда послать армию подальше. И Милт Тербер был не исключение. После двух дней беспробудной пьянки он еле держался на ногах, шикарный стодвадцатидолларовый молочно-голубой костюм висел на нем мятой грязной тряпкой. Временно исполняющий обязанности старшины Лысый Доум встретил его в канцелярии бородатой шуткой: дескать, он опоздал на четыре часа и подан рапорт, что он в самоволке.

Тербер не счел нужным даже улыбнуться. Два дня подряд он пил не просыхая, но ему этого было мало, и он не возражал бы продолжить. Долгожданная десятидневная идиллия с будущей женой обернулась полной катастрофой, он сам это сознавал, а чтобы оправиться от такого потрясения, надо пить минимум неделю. Двух дней было явно недостаточно. Но с другой стороны, не очень-то приятно все время помнить, что делами роты уже две недели заправляет дубина Лысый я в его толстых лапищах все небось расползается по швам.

Так и не переодевшись в форму, все в том же шикарном стодвадцатидолларовом молочно-голубом костюме он бухнулся в кресло, и Лысый, не теряя ни минуты, начал просвещать его насчет нового командира роты. Лысый и сам мечтал поскорее сложить с себя обязанности старшины, в этом у них с Тербером желания полностью совпадали.

Тербер слушал и неприязненно молчал. Динамит сдержал слово и оформил ему отпуск за день до своего перехода в штаб бригады, так что Тербер не успел познакомиться с лейтенантом Уильямсом Л.Россом. Более того, он про него вообще ничего не знал, знал только, что тот должен приехать. А кроме этого - ничего. Ни в каком звании, ни как фамилия, ни то, что еврей. Вот вам и еще одно подтверждение, кисло думал он. Тебе, Тербер, всю жизнь везет как утопленнику. Еле успел избавиться от одного психопата - тот хоть догадался сам себя прикончить, - как нате вам взамен другого. Только этот к тому же еще и офицер. И вдобавок командир роты, ни больше ни меньше. Теперь весь этот набор еврейских комплексов и страданий будет тут же под боком, в моей собственной канцелярии. Матерь божья!

Он еще не успел переварить эту новость, как Лысый преподнес следующий сюрприз. Пруит отсутствует уже два дня.

- Что?!

- Вот именно, - виновато кивнул Лысый.

- Это как же? Когда я уходил, он ведь, подлюга, еще сидел.

- Знаю. Ты уехал, а он через три дня вышел. Вел себя как агнец божий. Всего девять дней в роте пробыл.

- Ну и ну!

Это посерьезнее еврейской проблемы, думал Тербер, и размышления о лейтенанте Уильяме Л.Россе отступили на задний план. Ему стало тревожно, как бывает в жаркий день, когда на солнце наползают грозовые тучи и в воздухе повисает холодящее предвестие дождя.

- Да, Лысый, наворотил ты дел. Нельзя даже несчастные две недели отдохнуть - все развалил! А я теперь расхлебывай.

- Я же не виноват, - неуверенно возразил Лысый.

- Конечно. - Почему, черт возьми, никто не предупредил его, что Пруит выходит через три дня? Он что, должен сам все знать, а больше ни одна сволочь работать не желает? - Ты хоть с довольствия его снял? Рапорт подал?

- Да пока нет. - Лысый замялся. - Понимаешь...

- Что?

- Ты понимаешь...

- Что значит "пока нет"? Какого черта ты тянешь? Он в самоволке уже два дня. Двое суток! Тебе мало?!

- Погоди ты. Дай мне сказать. Понимаешь, Росс еще никого не знает по фамилии. Кроме сержантов.

- При чем здесь знает или не знает?

- А при том. Понимаешь. Вождь в первый день не докладывал, что его нет. На утренней поверке его не отметили. Я лично сам только на второй день узнал.

- Предположим. Ну и что? Слушай, Доум, - он досадливо поморщился, - это армия, а не детский сад.

- Ну а потом ты уже должен был выйти, - смущенно, но упрямо продолжал Лысый. - Я и подумал, где один день, там и два. Какая разница? Сводку-то все равно теперь не исправишь.

- Кто же так работает?!

- А чего? Подумаешь, большое дело, - равнодушно сказал Лысый. - Ты старшина, ты и разбирайся. Я же только так, на подхвате. Да и потом, я думал, может, он до твоего возвращения заявится.

- Вот как? Значит, думал, он вернется, и дело с концом?

- Ага.

- Слушай, Лысый, чего ты темнишь?

- Я? Я не темню.

- С каких это пор у тебя такая дружба с Пруитом?

- Никакая не дружба.

- Тогда на кой черт ты его покрываешь?

- А я не покрываю. Просто думал, он вернется.

- Но он же не вернулся.

- Да, - признал Лысый. - Пока не вернулся.

- И выходит, ты - шляпа!

Лысый пожал мощными плечами и бесстыже уставился на Тербера с невинным видом человека, знающего, что он напортачил, но что ему за это ничего не будет.

- Старшой, ты чего? Я бы за это взялся, а ты бы потом сказал, что все не так. Я тебя потому и ждал. Думал, будешь доволен.

- Не свисти! - заорал Тербер. - Теперь я должен подавать рапорт задним числом. Когда он не явился? Шестнадцатого? Теперь надо будет писать, что отсутствует с шестнадцатого октября! За такую сводку знаешь что будет?

- Я же хотел тебе удружить, - сказал Лысый.

- Удружить?! - рявкнул Тербер. - Удружил, спасибо!.. Ладно, - он гневно продрал волосы пятерней, - черт с ним. Ты мне другое скажи. Как ты умудрился утаить это от всей роты?

- Что значит "от всей роты"? - вкрадчиво спросил Лысый.

- Только не рассказывай, что никто не заметил, что его нет.

- Я про это как-то не думал, - сказал Лысый. - Заметить-то, наверно, заметили. Но понимаешь, я же тебе чего говорю... Росс-то никого пока не знает. И любимчиков еще не завел, никто ему не стукнет. А у Колпеппера в башке ветер, сам знаешь. Он вообще ни на чего не обращает. Я ведь чего говорю? Я то говорю, что...

- Знаю я, что ты говоришь, - оборвал его Тербер. - Тогда еще один вопрос. Как, интересно, Чоут сумел скрыть от Галовича? Только не говори мне, что Айк с вами заодно.

- Это отдельный разговор, - сказал Лысый. - Я не успел тебе рассказать. Галович больше не помкомвзвода. Его разжаловали.

- Разжаловали?

Лысый кивнул.

- Кто его разжаловал?

- Росс.

- За что?

- За несоответствие.

- Что он такого сделал?

- Ничего.

- И Росс просто взял и разжаловал его? Ни за что ни про что? Как не соответствующего должности?

- Вот именно, - подтвердил Лысый.

Из него все надо было вытягивать. Выдрать зуб слону и то, наверно, легче.

- Лысый, не финти. Что там Айк натворил?

Лысый пожал плечами.

- Росс один раз видел, как Айк командует на строевой.

- Чтоб я сдох! - восхитился Тербер. - А кого он поставил на его место?

- Вождя Чоута.

- Конец света! - Тербер был счастлив.

Лысый не преминул использовать временное затишье в свою пользу:

- Так что понимаешь, мне узнать было неоткуда. Кто бы допер, что Чоут отметит его как присутствующего? Ты бы допер, старшой?

- Куда мне, - сказал Тербер. - Не допер бы, конечно.

- А Чемпу Уилсону его взвод до фонаря, ты же знаешь. Он и так ни на чего не обращает. А когда тренировки - особенно. Так что сам видишь, я тут не виноват.

- Да-да, - кивнул Тербер. - Конечно. Ладно, еще что новенького?

- Пожалуй, все, - кротко сказал Лысый и поднялся со стула. Когда в силу обстоятельств ему приходилось сидеть на стуле, казалось, что он чувствует себя не в своей тарелке. - Не возражаешь, если я до обеда отдохну?

- Отдохнешь?! - взорвался Тербер. - А с чего ты так устал? Чем ты заслужил, чтобы я тебя отпускал на полдня?

- А чего? - Лысый был невозмутим. - Можно сказать, уже почти двенадцать. Пока переоденусь, пока до поля дойду... Строевая, можно сказать, уже и того, кончится. - Он задержался на пороге и загадочно посмотрел на Тербера. - Да, - сказал он, будто только что вспомнил, - тут вот еще какая штука... Ты газеты утром видел?

- Я газеты не читаю, ты отлично знаешь.

- В общем... - Лысый продолжал смотреть на него. - Толстомордого убили. Знаешь такого? Джадсон. Был в тюрьме начальником охраны - да ты его знаешь. Нашли позавчера утром. Возле "лесной избушки". Его кто-то в переулке прирезал.

- Понятно. Ну и что?

- Я думал, ты его знаешь.

- Первый раз слышу.

- Я думал, знаешь.

- Нет, не знаю.

- Выходит, я ошибался, - сказал Лысый.

- Выходит, так.

- Тогда вроде все. Я тебе сказал, что Галовича поперли?

- Сказал.

- Тогда все. Так как, отпустишь меня до обеда? У меня дома кран текст, починить надо.

- Вот что, Доум, - сказал Тербер официальным голосом и набрал в легкие воздуха. Он помнил, что новый писарь Розенбери сидит у картотеки и все слышит. - Я не знаю, чем набита твоя дурацкая башка, но ты не ребенок и служишь в армии давно, должен понимать: если солдат ушел в самоволку, писать в сводке, что он присутствует, нельзя. Такие номера не проходят. Даже в авиации. Всплывет обязательно. Я за свою жизнь перебывал в разных ротах, бывал и в таких, где порядка ни на грош. Но чтобы человек за две недели развалил все до основания, это я вижу впервые. Не знаю уж, как ты на строевой, может, там ты такой орел, что впору в генералы произвести, но как временно исполняющий обязанности первого сержанта ты - дерьмо. Тебе за это даже РПК много. Ты - ноль! За две недели столько навалял, что мне теперь и за два месяца не разгрести.

Он замолчал, переводя дыхание, и посмотрел на Лысого, продолжавшего невозмутимо стоять в дверях. Надо бы добавить еще что-нибудь этакое, покрепче, подумал Тербер, а то жидковато.

- Одно тебе могу сказать: сколько служу в армии, такого раздолбая на месте старшины не видел ни разу, - заключил он. Нет, не прозвучало, слабо.

Доум молчал.

- Ладно. Чего стоишь? Проваливай. Можешь до обеда гулять, все равно от тебя толку как от козла молока.

- Спасибо, старшой, - сказал Лысый.

- Катись к черту, - огрызнулся Тербер, сердито глядя ему вслед. Задев широченными плечами за оба косяка и почти коснувшись головой притолоки, Доум вышел из канцелярии. Лысый Доум, муж толстой, неряшливой, сварливой филиппинки, отец целого выводка сопливой темнокожей ребятни, тренер одной из худших за всю историю полка боксерской команды, сержант строевой службы в одной из самых завалящих рот. Старый солдат с восемнадцатилетним армейским стажем и с жирным брюхом от выпитого за восемнадцать лет пива, солдат, обреченный из-за своей темнокожей семьи до конца жизни служить только за границей. Человек, который, старательно проводя предписанную Динамитом профилактику, возглавил жестокую травлю Пруита и который сейчас так же старательно пытается его прикрыть, когда тот совершил убийство и не возвращается из самоволки. Себе-то Доум, вероятно, объясняет это какой-нибудь сентиментальной ерундой вроде того, что, мол, в роту после призыва поднавалило много новеньких, того и гляди, начнут верховодить, а стало быть, мы, "старики", должны быть заодно. И, глядя, как он выходит, Тербер словно воочию увидел опутавшую всю роту разветвленную сеть молчаливого заговора - ничего в открытую, ничего вслух, все вдруг точно ослепли, никто ничего не видит и не знает, и бороться против этого все равно что биться головой о стенку.

Если, конечно, ты хочешь бороться, сказал он себе. А ты не хочешь. Тюрьма нравится тебе не больше, чем им. Тюрьма никому не нравится - кроме тех, кто там служит.

Что ж, подумал он, значит, он все-таки решился. Терпел, терпел, а потом - раз! - и готово. Ты же сразу понял, что он этим кончит.

- Розенбери! - заорал он.

- Да, сэр, - спокойно ответил Розенбери, все так же неслышно работавший с картотекой.

Спокойный он парнишка, этот Розенбери, очень спокойный. Пожалуй, потому он и взял его на место Маззиоли, когда того перевели в штаб полка. Выбирал себе нового писаря всю последнюю неделю перед отпуском.

- Розенбери, пойдешь сейчас в полк, заберешь там сегодняшний мусор и, пока я тут разгребаю дерьмо после Доума, разнесешь все эти никому не нужные указики и циркуляры по карточкам.

- Я уже там был, сэр, - спокойно сказал Розенбери. - Сейчас все расписываю.

- Тогда ползи в кадры. Скажешь Маззиоли, что мне нужно личное дело Айка Галовича. Давай катись отсюда, чтобы твоя морда мне тут не отсвечивала.

- Есть, сэр.

- И раз уж там будешь, принеси заодно дела всех, кого за мое отсутствие повысили или понизили.

- Личное дело Пруита вам тоже принести?

- Личное дело Пруита засунь себе в задницу! - прорычал Тербер. - Если бы оно мне было нужно, я бы тебе сказал, болван недоделанный! Ты теперь солдат, Розенбери, забыл? Ты в армии, а не на гражданке!

- Так точно, сэр, - спокойно сказал Розенбери.

- Конечно, ты по призыву и в армии временно... - хитро сманеврировал он.

- Так точно, сэр.

- ...но тем не менее ты - солдат! - с торжеством взревел Тербер. - Самый обыкновенный, вонючий, паршивый солдат! Который делает только то, что ему приказывают, а когда не надо, не высовывается и дурацких гражданских вопросов не задает! Дошло?

- Так точно, сэр.

- Тогда валяй, действуй. И я тебе не "сэр"! Так обращаются только к офицерам. Дело Пруита я возьму позже. Когда мне будет нужно. Когда будет настроение и время, понял?

- Так точно, сэр.

- Мне сейчас не до Пруита. Сначала надо с остальным дерьмом разобраться, - пояснил он почти нормальным голосом.

- Так точно, сэр, - спокойно отозвался Розенбери, выходя из канцелярии.

Тербер смотрел в окно, как Розенбери спокойно шагает через двор. Ни хрена ты его не обманул! Спокойный парнишка, этого у него не отнять. Невозмутимый хранитель извечной еврейской тайны, закрытой для всех, кроме членов той же секты. Может быть, даже и для них закрытой, поправился он. Небось все мгновенно соображает, но языком трепать не будет, насчет этого не беспокойся.

Только спрашивается, какого черта болван таращится на него, будто он вернувшийся с небес пророк Исайя? - неожиданно взорвался он. Можно подумать, он генерал армии!

Впрочем, парень не виноват. Эти новенькие по призыву вначале все такие. К тому же, наверно, слышал, что он подал на офицерские курсы. Да уж, конечно, слышал. Об этом вся рота знает. Но в отличие от остальных, которые, не найдя выхода своему удивлению и разочарованию, пускают в его адрес шпильки, Розенбери спокойно хранит все в себе, в том хранилище еврейской тайны, куда он складывает все, что слышит, видит и чувствует.

Ха, подумал он, может быть, он тебя за это даже уважает. Он же не профессиональный солдат, а по призыву.

Но этого ему никогда не узнать, спокойный парнишка Розенбери не позволит распечатать свою герметически закупоренную еврейскую тайну. Надо будет когда-нибудь все же попробовать и взломать хранилище, просто так, из спортивного интереса, чтобы посмотреть, что же там внутри.

Ничего у тебя не выйдет, сказал он себе. Он знает, что ты идешь в офицеры, а раз так, ничего у тебя не выйдет. Откинувшись на спинку кресла, он закурил - с перепоя у сигареты был очень мерзкий вкус, - и ему вдруг стало интересно, что подумал Пруит. Что он подумал, когда узнал, что Милт Тербер решил стать офицером?

Он очнулся от задумчивости, взгляд его стал осмысленным, и тут он обнаружил, что смотрит на испохабленный Доумом журнал утренних сводок. Не суйся, дурак, сердито сказал он себе, не лезь! Пусть этим занимается кто-нибудь другой.

И все-таки, Тербер, что ты придумаешь? Ты ведь должен что-то сделать.

По нынешним временам из этой дубины Доума может выйти неплохой старшина. Ему бы только научиться грамотно говорить, а все остальное вполне годится. Тупая башка! - распсиховался он, запирая журнал в стол. Вот уж действительно, тупее немца может быть только тупой немец!

Он наверняка сумеет прикрывать Пруита дней десять или даже две недели. Если, конечно, не возникнет ничего чрезвычайного или неожиданного, например, назначат маневры. Ежегодные маневры должны начаться довольно скоро. Но если не отмечать его в сводках хотя бы дней пять, это его тоже здорово выручит, когда он вернется. А что вернется, можно не сомневаться. В самоволку сверхсрочники иногда уходят - да, бывает. Но сверхсрочники не дезертируют.

И не потому, что им не хочется, думал он, а потому, что не могут.

Если парень завербовался на тридцать лет, куда ему, к черту, податься?

Военная полиция может, конечно, затеять расследование, но вряд ли. Ни для армии, ни для тюрьмы Толстомордый Джадсон не представлял особой ценности. Таких, как он, в любой части по центу за пучок. В каждой роте есть минимум один свой Джадсон, а обычно даже больше. Нет, военная полиция вряд ли пришлет в роту своих людей. Но если, паче чаяния, это произойдет, лично он подстрахован. Если они заявятся, он только в этот день и обнаружит, что Пруита нет в роте. И что бы они там ни доказывали, страховка у него надежная - он был в отпуске. Пусть отдуваются эти два идиота, Чоут и Лысый, надо же им было заварить эту кашу! Если вся рота по такому случаю внезапно оглохла и ослепла, можно не волноваться. Никто не стукнет; Доум и Вождь будут молчать как могила, единственный риск - Айк Галович, но кто станет слушать старого придурка, разжалованного за несоответствие? Да Айк и сам не осмелится раскрыть рот перед лицом такой оппозиции.

Удовлетворенный этими выводами, он раздавил в пепельнице недокуренную, мерзкую на вкус сигарету - курить ему и без того не хотелось, - чуть поколебавшись, встал из-за стола, прошел к картотеке, достал из шкафчика бутылку, на которой перед отпуском предусмотрительно отметил уровень виски химическим карандашом, и щедро опохмелился из горлышка.

Виски явно был наполовину разбавлен.

Какая зараза посмела? Неужели этот тихоня Розенбери?

Нет, конечно, не Розенбери. Скорее всего, Доум, лысый гад, язви его в душу!

Он отхлебнул еще - одна вода, не берет! - и снова сел за стол, так и не сняв с себя грязный, мятый, но, что ни говори, шикарный стодвадцатидолларовый молочно-голубой костюм, выбранный им после долгих сомнений как наиболее соответствующий отпускной идиллии. Человек раз в жизни захотел несколько дней отдохнуть, а чем его потом встречают! Мало того, что нахалтурили с утренними сводками, еще и виски ему разбавили! Ну и люди пошли! Ни одной сволочи нельзя верить!

Даже самому себе.

Отель - его там называли "пансионат" - стоял высоко на склоне хребта Кулау над долиной Канеохе, там, где гряда отступала к западу, освобождая место для горы Нуану-Пали. Он выбрал этот отель не случайно: во-первых, здесь красиво, а во-вторых, на Оаху это было, пожалуй, единственное место, где они могли чувствовать себя в безопасности и не бояться, что их выследит какой-нибудь глазастый мерзавец вроде Старка. Они перевалили через Пали на взятой напрокат машине сразу после того, как он снял Карен с парохода, на который ее посадил Хомс, полагавший, что благополучно проводил жену на остров Кауаи в гости к сестре. Прямо как тот водопроводчик из анекдота: муженек за дверь, а он шасть с черного хода! Он еле успел снять ее с этого идиотского корыта, потому что Хомс слишком долго болтался у причала и трап уже начали убирать.

Они и раньше катались с ней по Пали, Карей любила эту дорогу. В этот раз он на перевале притормозил и показал ей их отель - вернее, пансионат, - далекий силуэт в голубой дымке на крутом склоне по ту сторону долины. Отель - вернее, пансионат, - предназначался исключительно для туристов, но классом не уступал "Халекулани", так что про его существование знала только туристская элита. Ему довелось один раз побывать там - давно, еще когда он возил на катере туристов на ночные прогулки к побережью Молокаи. Поэтому он и знал, что есть такое местечко. Он заранее туда позвонил и забронировал на четвертом (последнем) этаже двухкомнатный угловой номер с большими окнами, одно из которых выходило на темнеющий за долиной океан, а другое на горы. Он хотел быть заранее уверен, что на этот раз все будет идеально. На этот раз он не оставит внешнему миру ни единой лазейки, думал он. Красота там была необыкновенная. К тому же на отшибе, народу почти никого, и все очень изысканно. Нет, правда же, отличный отель - вернее, пансионат. Пансионат "Халейолани". В переводе "Халейолани" означает "Поистине райский уголок". В долине Канеохе всегда ветрено, но вокруг много больших деревьев, так что ветер - хороший повод, чтобы укрыться под одним из них. И еще при отеле большой сад. И можно брать напрокат лошадей. На этот раз все должно быть идеально. На этот раз внешнему миру не будет оставлено ни единой лазейки. На этот раз он наглухо замурует все щели, чтобы обыденная жизнь не просочилась в идиллию раньше времени.

Прежде всего она пожелала узнать, откуда ему известно про такое изысканное и дорогое убежище. Он что-то ей ответил, уж и не помнит что, но какая разница? С этой минуты тон их отношений был задан на все десять дней.

Они постоянно заставляли друг друга за что-нибудь расплачиваться. Ах, ты меня унизил?! Сейчас и я тебя унижу! Раньше была другая схема: ты возводишь на пьедестал меня, а я - тебя. Любовь была шедевром, созданным их руками, но этап созидания кончился, и теперь было: ты ниспровергаешь меня, а я - тебя!

Заставил меня так его полюбить, что сбежала из дома и оставила ребенка под присмотром черномазой горничной - теперь пусть расплачивается!

Заставила меня так ее полюбить, что удрал в отпуск и бросил роту разваливаться в лапищах Доума - пусть расплачивается!

Сделал из меня шлюху - расплачивайся!

Сделала из меня офицера - расплачивайся!

За все десять дней они по-настоящему отдохнули друг от друга только один раз, в тот вечер, когда поехали на луау [традиционная гавайская вечеринка у костра, где подаются специально приготовленные национальные блюда; обычно луау сопровождается национальными песнями и танцами].

Если, конечно, не считать минут расслабления после хорошей дозы виски. В первый же день он купил в городе ящик "Харпера", и она изругала его на чем свет стоит, но потом, замурованная в восьми роскошных стенах двух роскошных комнат, сама же выпила не меньше половины.

Он никогда раньше не видел, чтобы она столько пила. Обычно она предпочитала не пить совсем. Более того, ей не нравилось, когда он пил много. Но на этот раз она напивалась никак не меньше, чем он, и никак не реже, а его это не устраивало. Во-первых, он берег виски для себя, во-вторых, его это пугало. Жениться, а потом смотреть, как жена тихо спивается - такое ему было не нужно. Он не хотел взваливать на свои плечи вину еще и за это. Должно быть, он что-то проглядел. Должно быть, в чем-то ошибся.

Тербер снова достал из шкафчика бутылку и глотнул еще, но на этот раз не потому, что разбавленный виски плохо забирал, а чисто автоматически - сработал инстинкт самосохранения. Если бы только человек был способен сберечь хоть одну иллюзию, он мог бы сберечь и любовь. Но в том-то и заключается самая большая беда честного человека, что у него не остается никаких иллюзий.

Внезапно его осенила коварная мысль, и, вместо того чтобы спрятать виски обратно в тайник, он поставил бутылку на край стола, где она сразу бросалась в глаза. Потом откинулся в кресле - так и не переодевшись, все в том же грязном, мятом, шикарном стодвадцатидолларовом молочно-голубом костюме, - положил ноги на стол и хитро улыбнулся ни в чем не повинной бутылке. Сцепил руки за головой, устроился поудобнее и стал с надеждой ждать, когда войдет этот чикагский болван, этот несчастный еврейский адвокат, этот сукин сын Росс. Может, это он лакал тут его виски, а потом доливал водой, крючкотвор драный!

Самое малое, он меня переведет. А может быть, даже разжалует, обнадеживал он себя. Разжаловал же он старого Айка.

46

Нет бы все десять дней были как тот вечер на луау, думал Тербер, глядя на свои лежащие на столе ноги и упираясь затылком в сплетенные за головой пальцы. Ведь так должно было быть все время. На луау они побывали в восьмой день. Только отчаяние заставило его предложить ей этот выезд. И только отчаяние заставило ее согласиться. Потому что луау устраивали для туристов в центре Ваикики, и был немалый риск, что они напорются на общих знакомых. Но ни на кого они не напоролись. Поехали на луау, нашли себе там оба новую любовь и единственный раз за все десять дней по-настоящему отдохнули друг от друга.

То обстоятельство, что ее новую любовь звали Милт Тербер, а его новая любовь звалась Карен Хомс, не имело никакого значения.

Луалу было, конечно, не настоящее, а для туристов, но после пары стаканов он почти не чувствовал разницы и его перестали раздражать толстые белые морды торговцев пылесосами и аккуратно отутюженные пиджаки и брюки, белыми пятнами выступавшие из темноты, когда на них падал свет костра. Готовясь к путешествию в тропики, все туристы читали Сомерсета Моэма и соответственно увлекались белыми полотняными костюмами и платьями. Но после пары рюмок это уже не раздражало. Потому что все остальное было как на настоящем луау.

Огонь стелется по раскаленным камням на дне вырытой в песке длинной "капуахи", черный, в красноватых отблесках костра повар-"куке" закладывает в канавку слой за слоем банановые листья, и из-под тлеющих листьев в неподвижный морской воздух несутся волнами запахи, от которых рот наполняется слюной, жарится мясо "пипи ома" и кабан "пуаа", зажавший в зубах большой сочный плод "охиа", розовая выскобленная свиная кожа покрывается хрустящей коричневой корочкой, бурлят в выдолбленных тыквах крабы "хейкаукау" и гавайская похлебка "велакаукау", а тем временем начинается музыка, начинаются танцы, и ритм плясок "хула" твердит тебе: "свиная кожа и "пои", свиная кожа и "пои". Перед тобой выложены плоды "пои", орехи "кукуй", соленая рыба "иа паакаи", копченая рыба "иа уахи", вяленая рыба "иа малоо", сырая рыба "иа хоу", рыба, рыба, рыба (свиная-ко-жа-и-по-и, сви-на-я-ко-жа-и-по-и ) и папайя, ананасы, "малала", мякоть сахарного тростника, но все это лишь закуска, просто так, чтобы было что жевать в ожидании настоящего ужина (свина-я-ко-жа-и-по-и, сви-на-я-ко-жа-и-по-и ).

А пламя костра трепещет бликами на смазанных жиром мускулах, на обнаженных бронзовых телах, колышущихся под деревьями "коа" в ритме гавайской "хула".

До этого она бывала только на любительских офицерских луау в Скофилде. Она никогда не видела плясунов "кане хула", мужественно-грациозных, исполненных дикарской первобытной силы и угловатой стремительности, - рядом с ними тускнеют и меркнут танцы покачивающих бедрами вахини [женщина (канакский); американские солдаты, служащие на Гавайских островах, обычно называют так только коренных гаваянок и мулаток], как тускнеют и меркнут танцевальные марафоны рядом с балетом "Видение розы". И она никогда не видела ни носовой флейты "пи-ле", ни маленьких тамтамов, на которых сидящие по-турецки музыканты выбивают ритм коленями и локтями. Она никогда не пробовала свиную кожу с "пои". И никогда не слышала про эту спрятанную за каменной стеной поляну среди Ваикики, напротив Кухио-парка, в том месте, где он, сужаясь, переходит в тянущуюся между шоссе и океаном длинную косу.

Их, конечно, не угощали теми настоящими, древними блюдами, которые поначалу шибают в нос запахом нечистот, а если рискнешь и съешь хоть кусочек, теряют этот запах навсегда, но она по ним не тосковала, потому что никогда их не пробовала. И хотя песни на этом луау были в большинстве знакомы туристам -"Песня островов", "Милая Лейлани", "Нежные руки плясуньи", "Марш Хайло" и "Марш Калхала", "Девчонка с Ханакаи" и "Боевой гимн", - ее это не оскорбляло, потому что она ведь не слышала прежних, тех, что мы пели на семейных луау у Тони Паэа, у старины Тони, торговавшего аккумуляторами в лавчонке на Нууана-авеню, у Тони Паэа, отец которого, Иоани Паэа, был когда-то, еще до прихода миссионеров, единственным и полноправным владельцем острова Паэа. Сейчас старина Тони где-то в Штатах.

И она клюнула на все это, купилась сразу. А к тому времени, когда были съедены и целый кабан, и "пипи ома", все вокруг были пьяны, напились даже несколько туристов, и он тогда скинул с себя цветастую гавайскую рубашку, сбросил сандалии, подвернул брюки до колен, потом выдернул у молоденькой вахини из волос гардению, заткнул цветок себе за ухо и, выпрыгнув к костру, сплясал им "Мелиани Оэ " - тут уж она была окончательно покорена. Он плясал вместе с улыбающимися канаками; ни на миг не забывая, что сами они развлекают туристов за деньги, канаки подбивали его танцевать соло, и те, кто сидел, хлопали в такт руками по земле, а остальные притопывали.

Успех был колоссальный. Мало кто из белых мужчин умеет плясать "хула", а уж так хорошо... Но старина Тони был отличным учителем, а он - способным учеником. И фигура у него для этого подходящая, хотя, может, и нескромно так говорить.

А потом он, улыбаясь, вернулся на место и воткнул гардению ей в волосы - просто красивый жест, чтобы не ушло настроение.

- Никогда не знаешь, чего от тебя ждать, - улыбнулась она. - Вечно ты что-нибудь выкинешь. Это у тебя, наверно, страсть такая, поражать людей, да? Где ты научился так танцевать?

А ночью, когда они вернулись в отель, вернее, в пансионат, все снова было, как когда-то: жаркое, неистовое переплетение двух тел, она вновь была Белой богиней, а он - ее любовником-дикарем. Все, как он любил. Но как бывало уже не часто и как в оставшиеся два дня больше не было ни разу.

- Мой дикарь... Мой! - шептала она; ласково покусывая его за ухо. - Мой глупый, сумасшедший дикарь...

В следующую ночь, их предпоследнюю, он хотел, чтобы снова было так же, но сам все испортил. Он назвал ее "моя развратница". "Моя сладкая развратница "... раньше он часто ее так называл, но в этот раз она сердито отпихнула его, мало того, в слезах вскочила с кровати и после бесконечно долгого оскорбительного монолога (в ней вновь проснулась тревога за сына: "А если он заболел? Как я об этом узнаю? Хороша мать! Валяюсь тут в номере с чужим мужиком, как последняя шлюха! А если он умер? Тебе-то что! Тебе наплевать! Да-да, наплевать!") легла отдельно. Прямо как в старину в Новой Англии, когда под чужой крышей любовники спали врозь, думал он, только разгораживает нас не доска, а идиотское каменное молчание; и ему хотелось вмазать кулаком в стену или куснуть себе руку до крови, потому что любое его слово прозвучало бы сейчас признанием вины и попыткой оправдаться.

И вот в эти-то последние два дня, когда он бесился, догадываясь, какой развал ждет его в роте, он рассказал ей историю Пруита: и про тюрьму, и про девушку из заведения миссис Кипфер, проститутку Лорен, которую тот любит, - пусть раз в жизни узнает, как живет другая половина человечества! И его поразило, что она приняла все так близко к сердцу, разволновалась и даже плакала, за это он полюбил ее еще сильнее, будь она проклята, эта любовь!

Он этой болезни не помогает даже виски. Он ведь пробовал, пил же он два дня подряд, потому что заглянуть к миссис Кипфер и провести сеанс шокотерапии другого рода было боязно. Картина ясная: болезнь зашла слишком далеко.

Трухлявый гриб, вот ты кто, Милт, сказал он себе и снова отхлебнул виски. Высохший, трухлявый, изъеденный червями гриб. Еще недавно визит в бордель помог бы ему хоть на время разрядиться. А теперь он даже на это не способен, боится сплоховать и подмочить свою репутацию.

Что ж, подождем и посмотрим, что нам скажет мастер судебной волокиты Росс. Он наша последняя надежда.

Но лейтенант Росс, войдя в канцелярию, не сказал ничего. Бутылку, красующуюся на самом виду, он оставил без внимания. Пожал руку своему новому старшине, завел для знакомства ни к чему не обязывающий разговор и расхаживал по канцелярии, не замечая ни виски, ни мятый стодвадцатидолларовый костюм, ни густую щетину на небритой три дня физиономии.

Рвань кошерная, ермолка с пейсами, думал Тербер. Он же прекрасно знает, что без меня ему с этой гнилой ротой не справиться. За два цента могу дать этому раввину глотнуть, тогда уж заметит как миленький. Рыба-фиш несчастная! Шпак, хрипло сказал он про себя и подождал, пока растечется по языку, как масло. Шпак! Шпак! Бестолочь.

- Я тут кое-что для вас принес, сержант, - сказал лейтенант Росс, вероятно, считая, что знакомство уже состоялось. Он достал из кармана какой-то листок. - Начальство решило, что вам незачем проходить заочно весь курс офицерской подготовки, будет вполне достаточно, если вы сразу сдадите экзамен. Вы ведь и служите отлично, и опыт у вас большой, да и звание соответственное. Кроме того, подполковник Делберт написал в министерство, просил сделать для вас исключение. - Он замолчал, выжидательно улыбаясь.

Тербер ничего не ответил. Чего они от него ждут? Может, думают, он от радости подпрыгнет до потолка?

- Это перечень вопросов, которые будут у вас в понедельник на экзамене. - Росс положил листок на стол перед Тербером. - Подполковник полагает, вам имеет смысл заранее их просмотреть. Он лично просил меня вам это передать с его наилучшими пожеланиями.

- Спасибо, - лениво процедил Тербер, даже не взглянув на бумагу. - Обойдусь и так. Выпить не хотите?

- Выпить? Спасибо, - кивнул Росс. - Не откажусь. Подполковник меня предупреждал, что вы, наверно, так и скажете. Он и сам думал, что вам это вряд ли понадобится. Но все-таки решил послать, просто чтобы вы знали, что мы все за вас болеем.

Вне себя от ярости Тербер наблюдал, как Росс взял со стола бутылку и начал отвинчивать колпачок.

- Немного жидковато, - заметил Росс.

- Пока я был в отпуске, какой-то мерзавец половину вылакал и долил водой. - Тербер пристально посмотрел на него.

- Ай, как нехорошо. - Росс покачал головой.

Тербер ухмыльнулся ему.

- Знаете, - лениво сказал он, - удивляюсь я нашему Большому Белому Отцу. Я думал, старикашка Джейк сделает все, только бы мне нагадить. А не то что там помогать. Особенно если вспомнить, как он последнее время собачился с Хомсом.

- Насколько я понимаю, подполковник очень высокого мнения о вас как о солдате, - сказал Росс. - Он вас слишком ценит и из-за личных разногласий не станет мешать вам добиться того, чего вы, по его мнению, вполне заслуживаете.

- Тем более что, если я пройду, это ему же зачтется в плюс, - усмехнулся Тербер.

- Конечно. - Росс улыбнулся. - И ему, и мне.

Тербер молчал. Все уже было сказано. Он перестал ухмыляться и уставился на Росса, но это тоже ничего не дало. Судя по всему, будет в точности как в первой роте с сержантом Уэлменом. В январе прошлого года тот подал на аттестацию, и все офицеры батальона писали за него заочные контрольные. Уэлмен, который не мог отличить строй "змейкой" от стрелковой цепи, был теперь новоиспеченным вторым лейтенантом в 19-м пехотном.

- Очень досадно, что так вас подвели с виски. - Росс поглядел на часы. - Что ж, сержант, мне пора в клуб обедать. Попозже мы с вами еще увидимся. Если возникнут вопросы по экзамену, спрашивайте, не стесняйтесь. Я постараюсь все вам объяснить.

Когда Росс ушел, Тербер выпрямился и взял со стола бумагу. Неудивительно, что в офицеры выбиваются такие болваны - экзамен-то на уровне детского сада. Даже не дочитав до конца, он уже знал все ответы. Если возникнут вопросы, спрашивайте, не стесняйтесь, передразнил он. Вонючка! Запихнув бумагу в карман, он повернулся к окну и смотрел, как Росс идет через двор, волоча полусогнутые ноги и вскидывая плечи; форма висела на нем как мешок. Тоже мне, воин! Походочка как у старьевщика. И сам как старьевщик.

Джентльмен, оскалился он, настоящий джентльмен. И тебе манеры, и вежливый - воспитание! Небось сынок какого-нибудь процветающего колбасника. Собственная фирма "Расфасовка свинины" или что-нибудь еще в том же духе. Он убрал бутылку обратно в шкафчик. Пошли они все подальше, вместе с их вонючими шпаргалками!

Но вечером, пока Пит торчал у какого-то своего кореша в 27-м, он просмотрел вопросы еще раз. А в понедельник утром, придя в штаб полка на экзамен, одним махом с омерзением накатал всю работу. Потом с омерзением швырнул листок на стол лейтенанту, выполнявшему обязанности хронометриста, и, спиной чувствуя на себе его ошеломленный взгляд, вышел за дверь - из отведенных на экзамен двух часов он потратил меньше часа.

А когда он вернулся в канцелярию, Розенбери вручил ему спецраспоряжение министерства, объявляющее о начале ежегодных осенних маневров двадцатого, то есть через два дня.

Он прикрывал Пруита до последнего и лишь в день выезда на маневры отметил в утренней сводке, что тот отсутствует. Он накинул ему целую неделю. Если убийство все нее решат расследовать, это должно обеспечить Пруиту надежное алиби. Как бы там ни было, он сделал для него все, что мог.

Вечером накануне отъезда что-то подтолкнуло его, и он зашел в кафе "Алый бутон" на Кинг-стрит по соседству с заведением миссис Кипфер. Седьмая рота давно облюбовала это кафе (ребята называли его "Алый бубон"), потому что здесь было дешево, да и "Нью-Конгресс" под боком. Но в этот вечер кафе пустовало: выезжали завтра с самого утра, и все остались в казармах укладываться. Он прождал четыре часа. Запивал виски пивом и трепался с Розой, китаяночкой, работавшей в "Бубоне" официанткой.

Пруит так и не появился. Роза не могла припомнить, когда видела его в последний раз. Давно уже у нас не был, сказала она. Но она сказала бы то же самое, даже если бы Пруит заходил сюда сегодня. Роза и хозяин кафе, бармен Чарли Чан знали про внутреннюю жизнь седьмой роты не меньше, если не больше, чем ротное начальство. Почти все сержанты роты в свое время подживали с Розой. Так сказать, ротная дама.

Чутье подсказывало ему, что Пруит может сюда заглянуть. Возможно, он больше не вернется в гарнизон, но отрезать себя от жизни роты раз и навсегда будет ему не под силу. И по логике вещей он прежде всего наведается в "Алый бутон". Конечно, это была лишь догадка. Он понимал, что действует наобум. Утром рота выехала на побережье, и он снял Пруита с довольствия, а в сводке поставил против его фамилии "с/о" - самовольная отлучка.

Лейтенант Росс, психовавший из-за первых в его жизни маневров и не знавший Пруита даже в лицо, вначале разбушевался. Заявил, что отдаст Пруита под трибунал. Терберу пришлось объяснять ему, что Пруит скорее всего попросту загулял и сейчас отсыпается у какой-нибудь вахини, а через день-два наверняка явится на их КП на заливе Ханаума. Только после этого Росс согласился ограничиться обычным дисциплинарным взысканием. Привыкнуть к порядкам в армии Россу было трудно, но он очень старался. И, посмеявшись, уступил.

За два месяца, пока оформляют аттестацию, Тербер мог бы при желании многому его научить, сказал он.

Да, верно, согласился Тербер, ясно сознавая, что это лишь оттяжка. Если Пруит не вернется, все лопнет. Надежда была только на маневры: Пруит услышит про маневры и сообразит вернуться. А что маневры начались, он услышит обязательно - на Гавайях об этом все узнают немедленно. Для такого небольшого острова, как Оаху, начало ежегодных маневров - целый праздник, событие не менее значительное, чем апрельский День армейских учений. Колонны грузовиков идут через город, перекрывая дорогу остальному транспорту, перед важнейшими гражданскими учреждениями устанавливают пулеметные посты, на всех шоссе выставляются кордоны, а бары в этот день гребут огромные деньги. Маневры, тьфу, фыркнет бывалый солдат с презрением старого коняги, везущего пожарную команду на учебную тревогу.

Тербер занимался устройством КП на заливе Ханаума и ждал, сам не понимая, чего он столько суетится ради какого-то заурядного неудачника. Может, он выживает из ума? Того и гляди, станет таким же сентиментальным, как Динамит Хомс. Да, должно быть, он слегка свихнулся, иначе не вставал бы на уши, чтобы выручить парня, о котором сам же с первого дня знал, что тот плохо кончит.

И в то же время тут было что-то большее. Он будто видел в Пруите ответ на какой-то вопрос. Ему казалось, что, если он спасет Пруита, он этим спасет и что-то еще. То, что, в свою очередь, поможет спасти и оправдать нечто другое. Пруит стал для него символом, чего именно - он не знал. Но дни шли, Пруит не возвращался, добродушная снисходительность Росса таяла, и Тербер вдруг поймал себя на том, что всерьез переживает эту историю, как что-то личное.

Это тебя мучает совесть, что подался в офицеры, сказал себе он. Все от этого.

Пруит, наверное, до сих пор думает, что в связи с убийством объявлен розыск, потому и не возвращается, решил он. Да, должно быть, дело в этом. Но как ему сообщить, что все тихо? Для этого нужно знать, где он. А искать его ты сейчас не можешь, маневры идут полным ходом, с КП в Гонолулу не сорваться.

Вначале маневры ничем не отличались от прошлогодних и позапрошлогодних. Все как обычно. Выехали на побережье, в соответствии с планом обороны установили на позициях пулеметы и ждали приказа приступить к боевым действиям. Сектор, выделенный седьмой роте, тянулся от Песчаного острова в Гонолульской бухте до мыса Макапуу, проходя через частные земельные владения на мысе Блэк-пойнт и вдоль залива Мауналуа. На всем Оаху таких шикарных участков обороны было раз-два и обчелся. В Ваикики были лучшие на Оаху бары, а на виллах Блэк-пойнта служили горничными многочисленные вахини, и почти все они жили там же, при виллах. Но седьмая рота по опыту прошлых лет знала, что, как только "противник" высадит десант, придется уступить сектор подразделениям береговой артиллерии, и ребята не очень-то пускали слюни.

В этом году центральная операция маневров заключалась в высадке десанта "противника" у залива Кауэла на северной оконечности Оаху. 27-й и 35-й вместе с 8-м полевым артиллерийским составляли ударное соединение "синих", а в оборонительные силы "белых" входили 19-й и 21-й, а также остающиеся подразделения полевой и все части береговой артиллерии. "Синие" высадились на третий день. При всей сговорчивости гавайских горничных, пока "наведешь мосты", уйдет самое малое два дня. И вместо того, чтобы "наводить мосты", седьмая рота прошла форсированным маршем тридцать пять миль по шоссе Камехамеха через Вахиаву до Вайалуа, где соединилась со своим полком и заняла оборону. Весь следующий день они до темноты копали траншеи. Наутро приехали грузовики и пыльными проселочными дорогами перебросили их на противоположную сторону острова, а траншеи заняло другое подразделение. В Хауула, в пяти милях от Кахуку, где проходила главная полоса обороны "белых", рота встала в резерв. В голом поле, где не было и намека на тень, они выкопали еще несколько траншей и разбили походный лагерь, который вполне мог пройти - и прошел - инспекционную проверку. Там они торчали еще десять дней и ничего не делали. Все как всегда. Самые обычные маневры. Они резались в карты, жалели, что не вернутся на побережье, обменивались впечатлениями о горничных-вахини, а когда наконец пришло сообщение, что бои кончились, силы противника оттеснены и частично взяты в плен, они свалили палатки в грузовики и приготовились к возвращению домой, где если и не ходят стадами горничные-вахини, то хотя бы есть душ.

Но вдруг все изменилось и перестало быть обычным. Вместо того чтобы отвезти их в Скофилд, грузовики доставили роту назад на побережье, откуда береговая артиллерия уже смоталась к себе домой в Форт-Рюгер. Одновременно с ними на побережье прибыла из Скофилда еще одна автоколонна, и из кузова выгрузили кучи лопат, кирок, ломов, мешков с цементом и саперных лопаток. Один грузовик даже привез тридцать бензиновых отбойных молотков.

Все ломали себе голову - какого черта?

И как бы в ответ на этот вопрос сверху спустили приказ: на всех береговых позициях необходимо построить долговременные огневые точки - "дзоты". Когда поступил приказ, они еще жили в полевых палатках, и не успели разворчаться, как из Скофилда прибыла новая автоколонна и им привезли большие пирамидальные палатки-"стационарки" и койки. Москитные сетки у них были с собой: на Оаху без москитных сеток не выезжают ни на одно полевое учение. И береговые позиции превратились из походных биваков в настоящие лагеря.

Тербер по второму заходу занимался устройством КП на заливе Ханаума, и, хотя Пруит до сих пор не вернулся, сейчас ему было не до него. Даже такие гавайские старожилы, как Пит Карелсен и Терп Торнхил, не припоминали ничего подобного.

Все прошлые годы они перебирались на побережье, устанавливали пулеметы без всяких укрытий прямо на пляжах и спали на песке, завернувшись в одеяла, или, если по счастливой случайности попадали на позицию ? 16 на территории участка миллионерши Дорис Дюк, ночевали в пляжном коттедже, любезно предоставленном в их распоряжение управляющим виллы (саму Дорис Дюк никто ни разу не видел). Так было всегда, и они думали, что так будет и дальше. Солдаты-профессионалы, они прекрасно понимали, что морские силы противника разнесут артиллерией их открытые пляжные позиции задолго до того, как начнется высадка десанта, и, зная армию, как ее никогда не будут знать те, кто по призыву, они догадывались, что именно так и случится, если на остров когда-нибудь нападут. Но пока что можно было тайком срываться в бары, пока что можно было водить на позиции местных американизированных девушек и показывать им наводящие благоговейный трепет грозные пулеметы, и потому всем было ровным счетом наплевать, нападут на остров или нет. Да и вообще, кто, интересно, станет на него нападать? Японцы, что ли?

Показывать им пулеметы была гениальная идея. Действовало безотказно. Помимо благоговейного трепета перед таящейся в пулемете смертью, немаловажную роль играла интригующая тайна неизвестного механического устройства - ни одна американка, черная, желтая или белая, не устоит перед искушением потрогать такую штуковину, чтобы понять, как она работает. А особо неподатливым можно было даже позволить сесть за пулемет, покрутить его на вертлюге и нажать на смертоносную гашетку. Тут уж капитулировали даже вахини-девственницы. Девушки-хаоле, те еще кое-как держались, но вахини сдавались безоговорочно. Потому что, несмотря на полный триумф американской техники в сочетании со всеми усилиями самозваных миссионеров, американская мораль добилась на Гавайях не большей победы, чем американские понятия о комфорте, и вахини не кочевряжились, когда солдаты заваливали их прямо в полевых палатках на песке.

По слухам, все остальные пехотные подразделения занимались тем же и тоже строили на своих позициях дзоты, но в седьмой роте, хотя работы была уйма, ребята блаженствовали, потому что за всю историю роты им никогда еще не перепадало столько "клубнички". Не говоря уже о всех тех бутылечках и пузыречках, которые приносили им вахини, платившие за виски даже из собственного кармана, если парнишка сидел на мели (старик, что мне нравится в этих вахини, они насчет виски будь-будь! Любят хряпнуть не меньше нашего брата солдатика).

Если в роте кто и недоумевал, то только Милт Тербер, который из-за недавно поселившейся в нем боязни сплоховать не лез за своим куском в это райское изобилие. Вероятно, лишь Тербер задавал себе вопрос: может быть, в конце концов началось? Может быть, в Вашингтоне или где-то еще получили информацию или, скажем, разведдонесение, все-таки прорвавшееся сквозь бюрократические препоны? Его всегда интересовало, как это начнется, потому что ни в одной книге, ни в одной статье не было ни слова о том, как именно это начинается. Но никто вокруг ни о чем не спрашивал, и он тоже помалкивал. Возможно, это только его дурацкие домыслы. Да и некрасиво портить людям настроение, когда все, кроме него, так довольны.

Работа заняла целый месяц. Прекрасное было времечко, хотя все увольнительные на этот период запретили строго-настрого. А кому они нужны, ваши увольнительные, когда такая лафа? Саперные роты рубили на склонах мыса Барберс-пойнт деревья "коа" и доставляли им уже обтесанные бревна и доски для обшивки. Им оставалось только рыть в песке ямы, вкапывать в них бревна, обшивать коробку досками, потом настилать сверху бревна, обшивать крышу и, проверив направление пулеметных амбразур, засыпать готовый дзот песком. А ночью сам себе хозяин. Офицеры отсиживались на КП и в дневное время заглядывали на позиции редко, а ночью вообще не заглядывали. Днем рота старалась не перерабатывать, чтобы оставались силы на ночь. Честно говоря, с утра все еле держались на ногах после ночных попоек и других развлечений, так что при всем желании ни о какой переработке не могло быть и речи. Отчасти поэтому работа и заняла целый месяц. Прекрасное было времечко.

Кроме того, все затянулось еще и из-за позиции ? 28 на мысе Макапуу. Там было далеко не так прекрасно. Тридцать бензиновых отбойных молотков предназначались как раз для Макапуу. Слой почвы на мысе Макапуу был не толще фута, а под ним шел камень, сплошная скала. Мало того, до долины Канеохе, где находился женский колледж "Ваиманало", от Макапуу было миль восемь, а то и десять. Вдобавок на Макапуу работал целый взвод, а не три-четыре человека, как в других местах, и потому там постоянно присутствовал офицер, он даже ночевал там. И никаких вилл, баров, забегаловок и других увеселительных заведений, если не относить к их числу два общественных туалета на пляже Каупо-парка напротив острова Рэббит, где несколько ребят умудрились подхватить известную разновидность насекомых. Все, что было на Макапуу, это башня маяка, камень-сплошняк да еще саперы, рвавшие скалы по ту сторону шоссе и выгрызавшие пневматическими отбойными молотками дыры для будущих минных заграждений.

В секторе седьмой роты Макапуу был самым уязвимым местом. Высадившись в Канеохе, противник, чтобы не огибать весь остров, мог двинуть войска в Гонолулу только по двум дорогам: по шоссе Пали, спускающемуся в город, пересекая Нууану-авеню, и по шоссе Каланианаоле, начинающемуся от мыса Макапуу. Ядро отряда на Макапуу составляли ребята из взвода оружия под командованием Пита Карелсена, потому что это были лучшие в роте пулеметчики, и еще там был целый стрелковый взвод, который должен был их прикрывать, потому что они такие незаменимые. Но сейчас и пулеметчики и стрелки работали бок о бок, вооруженные отбойными молотками и лопатами, и вкалывали, как негры в рабочем батальоне. Прекрасное было времечко, но только не на Макапуу.

На других позициях работа уже подходила к концу, а на Макапуу все никак не могли пробиться сквозь сплошняк, и, по мере того как высвобождались рабочие руки, на мыс перебрасывали все больше и больше солдат, так что наконец там оказалась вся рота. Теперь скалу долбили круглые сутки в три смены по восемь часов. Все они так вдруг завелись, что работали как одержимые; больше всего почему-то усердствовали в ночную смену и особенно разошлись после того, как Цербер тоже перекочевал на Макапуу и, заглушая раскатами своего баса тарахтящие одноцилиндровые моторы, принялся сыпать язвительными насмешками и сам взялся за отбойный молоток. Повара добровольно дежурили всю ночь, чтобы бесперебойно обеспечивать их горячими сэндвичами и кофе. Даже писари и кухонная команда выходили по очереди долбить сплошняк. Когда Маззиоли приехал на пару дней из Скофилда поглядеть на Макапуу, он влез в свой новенький, за весь год надеванный от силы два раза рабочий комбинезон, а потом, встав за отбойный молоток, разделся до пояса и поразил всех своей мускулатурой, - ко всеобщему удивлению, выяснилось, что отец у него когда-то работал кессонщиком на строительстве Голландского тоннеля в Нью-Йорке. Да и вообще все это было удивительно и не поддавалось объяснению. Те, кто работал на Макапуу с самого начала, гордо обматывали кровавые мозоли носовыми платками и ржали во все горло, глядя, как у новеньких лопаются на ладонях пузыри.

Бывало, кто-нибудь даже затягивал старую солдатскую пародию на сигнал построения на обед:

Мы копали, пилили, рубили,

Повара нас гнилью кормили,

Мы пешком обошли полсвета,

Отскребали дерьмо в клозетах.

Так что, если ненароком

Мы предстанем перед богом,

Ты, приятель мой, не унывай!

Те, кто в Скофилде служили,

Те свое в аду отбыли,

И выходит, нам дорога - прямо в рай!

Это было даже лучше, чем виски и вахини, а уж казалось бы, ничего лучше не бывает. Даже то, что ими командует неистовый, бешеный Цербер, ничего не объясняло. Всех охватил тот самый энтузиазм, который и прославил на века пехоту и о котором с сентиментальной грустью вспоминают бывшие солдаты, рассказывая внукам про армейское житье-бытье, а те в это время зевают от скуки.

На календаре было 28 ноября 1941 года.

47

И как раз в те самые шесть недель с 16 октября по 28 ноября, пока Роберт Э.Ли Пруит отдыхал, а солдаты седьмой роты трудились в поте лица и не задумываясь отдали бы левую руку, только бы поменяться с ним местами, он начал понимать, до чего же ему необходимо ощущать себя солдатом. Если хочешь, чтобы увольнительная доставляла удовольствие.

Мысль о том, что он больше не солдат, посещала Пруита все чаще и чаще.

К началу маневров он был еще довольно плох. Рана в боку так его беспокоила, что среди ночи, когда ворочаться без сна становилось невмоготу, он подымался, садился в специально поставленное рядом деревянное кресло и курил. Этой хитрости он научился в Майере, когда ему в первый раз сломали на ринге нос: если сесть и не стараться заснуть, это очень успокаивает, и можешь задремать прямо в кресле.

Но к тому времени, когда "синие" высадили десант, ему стало лучше. Настолько лучше, что он сделал для себя открытие: по меньшей мере половина удовольствия от увольнительной в том и заключается, что постоянно с горечью сознаешь - скоро она кончится и надо будет возвращаться в казарму.

Конечно же, он знал про маневры. Девушки принесли эту новость за два дня до того, как маневры начались. Да и в газетах о них писали, и, как в прошлом и позапрошлом годах, как все те годы, что шла война в Европе, маневры послужили толчком для серии передовиц о международном положении и о возможном вовлечении страны в войну. Он прочитал эти статьи все до одной. Он теперь пристрастился к газетам и читал их от корки до корки.

Он не очень верил тому, что там пишут (за исключением спортивной страницы и комиксов). И его это даже не интересовало, главное было в другом: на газеты он тратил каждое утро два часа. Газеты помогали на время оттянуть то наслаждение, которое потом дарили радио-бар, проигрыватель и веранда над долиной Палоло.

А наслаждение от радио-бара, проигрывателя и остальных предметов обстановки заметно поубавилось, потому что он понимал: все это никуда от него не денется. Его больше не радовало, что у него есть собственный ключ, он не выходил из дома, и ключ ему был сейчас ни к чему. Не считая закатов, вид с веранды над долиной Палоло всегда был один и тот же - весь день, всю неделю, включая воскресенье, - и ничего не менялось, даже когда он напивался. Так что оставались только газеты.

Когда он вставал, обе девушки еще спали, и он сам готовил себе завтрак и варил кофе, а потом с головой уходил в газеты, разложив их среди крошек на столе в застекленном закутке кухни. Обычно, если он брался еще и за кроссворд, удавалось занять себя газетами до полудня, пока не просыпались девушки. Когда они вставали, он с ними еще раз пил кофе. Воскресных газет ему хватало до трех или даже до четырех часов дня, и он тогда чувствовал себя поистине богачом.

В газетах ничего не говорилось о лагерях, построенных на побережье после окончания маневров. Так что он ничего об этом не знал, пока наконец не съездил в город повидаться с Розой и Чарли Чаном в "Алом бубоне". Но тем не менее газеты давали кое-какое представление о том, что происходит вокруг.

Он начал читать запоем. В его жизни это был второй такой запой. Первый раз это с ним случилось в госпитале в Майере, когда он лечился от триппера, которым его наградила та, из высшего общества. В госпитале была небольшая, но хорошая библиотека, и он, не расставаясь с толковым словарем, перечитал там почти все, потому что в венерологическом отделении других развлечений не было. Чтение, обнаружил он, требует к себе такого же подхода, как боль или плохой аппетит. Сначала привередничаешь: кусочек отсюда, ложечку оттуда, и только еще больше раздражаешься. То не устраивает одно, то другое, но надо собраться с духом и пообещать себе, что не пропустишь ни слова ни на одной странице. И когда наконец втянешься, то уже ничего тебя не раздражает и в общем даже интересно.

Так он приноравливался ко всем книгам из собранной Жоржеттой библиотеки, даже к плохим, где ничто не напоминало настоящую жизнь, по крайней мере по его представлениям. Но он готов был даже их принять на веру, потому что в конце концов не все же стороны жизни ему известны (например, жизнь богачей - что он про нее знает?), да и потом, если отключить в себе ехидного умника, не тыкать то и дело пальцем: это еще что? а это? - и просто читать слова глазами, можно поверить любой книге, даже самой плохой. Кроме того, это был отличный способ убить время. Намного лучше, чем газеты. И это не виски, голова потом не болит.

Больше двух недель он запойно читал целыми сутками. Просыпаясь в полдень или возвращаясь в два часа ночи с работы, девушки неизменно заставали его за книгой, рядом лежал толковый словарь и стоял стакан с виски. Он обнаружил, что под выпивку читается лучше и многому веришь гораздо легче. Он так погружался в чтение, что на все их вопросы только что-то невнятно мычал.

Альма была недовольна. Она пыталась заговаривать с ним, а когда он в ответ лишь хмыкал и продолжал читать, отходила от него и молча сидела одна в другом конце гостиной. Иногда она даже ставила пластинки и включала проигрыватель на всю громкость. Вообще-то Альма ставила пластинки очень редко.

К середине второй недели он разделался с библиотекой Жоржетты подчистую и, перевернув последнюю страницу, продолжал накачиваться виски. Во всем доме не осталось ни одной непрочитанной книги. В среднем он одолевал по две, а иногда и по три книги в день, совершенно не думая о том, что запасы истощаются. В тот день он крепко набрался. И, набравшись, вдруг сделал поразительное открытие: Жоржетта очень похожа на героинь из ее книжной коллекции.

Придя с работы, Альма увидела, что он храпит на коврике перед диваном, и устроила скандал, назревавший с того дня, как у него начался книжный запой. Они закатили друг Другу громкую сцену и под конец пришли к компромиссу. Если она будет приносить ему книги, он бросит пить, по крайней мере не будет напиваться как свинья. Ни Альма, ни Жоржетта не были записаны в библиотеку, но по такому случаю Альма записалась и стала брать книги домой. По большей части она приносила ему детективы. Поскольку он сам был убийца, его очень интересовало, что чувствуют и переживают другие убийцы, и он прочитал кучу детективных романов, но ни в одном из них не отыскал ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего его собственные ощущения, и вскоре эти поиски ему надоели.

Но вкус к детективам пропал у него не только из-за этого. Однажды, сам не зная почему, он вспомнил, что Джек Мэллой часто говорил о Джеке Лондоне. Сам он читал только "Зов предков". Он попросил Альму принести ему книги Лондона и взялся за них всерьез.

И хотя, читая Лондона, он заглядывал в словарь чаще обычного, ему казалось, что эти книги он читает быстрее. Они были вроде как проще написаны. Когда он уже подбирался к последним романам Джека Лондона - среди них были "Джон Ячменное Зерно" и "Мятеж на Эльсиноре", - он как-то раз за один день проглотил сразу пять книг. Больше всего ему понравились "До Адама" и "Звездный скиталец", потому что, прочтя их, он впервые ясно представил себе, что такое переселение душ. Ему казалось, он теперь понимает, почему возможна дальнейшая эволюция души в другом теле: это почти то же самое, что эволюция тела, в которое переселяется другая душа, например из доисторических времен, как случилось с Красноглазым и теми людьми из романа "До Адама". Он видел в этом логику. По крайней мере когда был пьян.

А когда он читал "Мартина Идена", ему пришла мысль выписывать названия книг, которые обязательно надо прочесть, как это делал Мартин. У Джека Лондона таких книг упоминалось множество. Большинство их были ему неизвестны. Про некоторые он слышал от Мэллоя. По его просьбе Альма купила записную книжечку, и он начал выписывать туда названия вместе с именами авторов. На свой растущий список он поглядывал с такой гордостью, будто это была грамота "За отвагу", подписанная лично президентом. Пока он тут сидит, он прочтет все эти книги. Если доведется снова встретиться с Мэллоем, он будет уже не только слушать, но и сам найдет что сказать.

Точно так же он выписывал названия, попадавшиеся ему в книге Томаса Вулфа, которую Альма принесла просто по наитию. Но, подведя черту, он увидел, что всего этого не прочесть и за год, даже если ничего больше не делать.

Его книжный запой отчасти поэтому и кончился - было горько сознавать, что нет ни малейшей надежды когда-нибудь все прочесть.

Ну и конечно, Альма тоже приложила руку.

Как-то раз она встала раньше обычного и, пока Жоржетта еще спала, поймала его в кухне. Он читал уже другой роман Томаса Вулфа, тот, где рассказывалось, как парнишка едет в Нью-Йорк, чтобы стать великим писателем. Он так и не дочитал его и никогда не узнал, чем там кончилось. Он сидел за столом в застекленном закутке, и ему от нее было не сбежать.

- Я хочу знать, что ты намерен делать? - сказала она, налив себе кофе из стеклянного кофейника, который все еще булькал на плите.

- Когда?

- Когда угодно, - жестко сказала она. - Сейчас. Завтра. Через неделю. Ты меня не слушаешь. Закрой книгу, я с тобой разговариваю. Что ты решил?

- Насчет чего?

- Насчет всего. Закрой книгу, я тебе говорю! Мне надоело разговаривать с обложками.

- А что такое? Ты чем-то недовольна?

- Я всем недовольна. Последние дни мы с тобой и поговорить толком не можем. Ты все время как во сне. И сейчас тоже. Что ты на меня так смотришь, будто никогда не видел? Я - Альма, помнишь? Или, может, забыл? Ты исчез почти на пять месяцев, а потом пришел сюда раненый.

- Это, наверно, рана подействовала мне на мозги, и я тебя вспомнил, - попытался он отшутиться. Но вышло не очень удачно.

- Надеюсь, ты не собираешься тянуть так неизвестно сколько? - Голос у нее сорвался. - Мне кажется, пора что-то решать, ты не думаешь? Я хочу знать, что ты решил. Вернешься в армию? Или останешься здесь и будешь искать работу? Или попробуешь перебраться в Штаты? Короче, объясни мне, какие у тебя планы.

Пруит оторвал от газеты полоску, заложил ее между страниц и отодвинул книгу к другому краю стола, чтобы нельзя было дотянуться.

- Честно говоря, пока никаких. Это что, так важно?

- Фу, не кофе, а черт-те что, - сказала Альма.

- Кофе как кофе, - запальчиво возразил он. Ее замечание насчет кофе, как и все остальное, казалось, было направлено против него.

- Он у тебя перекипел. Бурда какая-то. - Альма встала, выплеснула чашку в раковину, потом вылила то, что оставалось в кофейнике, сменила бумажный фильтр, налила воды для новой порции и опять поставила кофейник на огонь.

Пруит наблюдал за ней. Она еще не успела причесаться, и длинные черные волосы висели спутанными прядями, на тонком ситцевом халатике белели пятна пудры. Рука его опять потянулась к книге, но книга лежала далеко, и пришлось бы встать. Вставать ему не хотелось. Он для того и отодвинул книгу, чтобы не дотянуться.

Она вернулась от плиты и снова села напротив него.

- Ну? Что же ты все-таки решил?

- Ничего, - сказал он, жалея, что не встал и не взял книгу. - Чего сейчас забивать себе голову. Все пока хорошо.

- Да, - кивнула она. - Пока да. Но я здесь пробуду меньше года. Я уеду в Штаты. Домой. И до того времени тебе все равно надо будет решить.

- Хорошо, - сказал он. - Буду думать. Пока год пройдет, что-нибудь решу, время еще есть. Сейчас-то ты чего ко мне пристала?

- Может быть, ты думаешь, что я возьму тебя с собой в Орегон? Это совершенно исключено, - спокойно сказала она, даже слишком спокойно.

Да, он думал об этом. Но отбросил эту идею даже как вариант.

- А я что, просил тебя?

- Нет, не просил. Но я бы не удивилась, если бы ты сложил чемодан и...

- Подождала бы, пока попрошу, тогда бы и отказывала. Почему ты высовываешься раньше времени?

- Потому что не хочу сесть на пароход и увидеть тебя в моей каюте.

- Не бойся, не увидишь. Можешь мне поверить. Зря ты сейчас волнуешься. Еще не время. Я же тебе говорю, пока все хорошо.

- Еще бы. - Альма фыркнула. - Три недели палец о палец не ударил. Сидишь тут как истукан, и никаких забот, только читаешь, пьешь и пялишься на Жоржетту. Конечно, тебе хорошо!

- Так ты из-за этого распсиховалась?

- Ты что, решил переключиться на Жоржетту? Дождешься, пока я уеду, и останешься здесь с ней?

Да, об этом он тоже думал. У него вообще-то было много разных идей. Но его взбесило, что она высказала это вслух.

- Между прочим, не такая уж плохая мысль, - заметил он.

- Возможно, - холодно сказала она. - Но только на первый взгляд. Начнем с того, что Жоржетта вряд ли сможет одна платить за дом и вдобавок содержать тебя. Ей будет трудно обеспечить тебе ту жизнь, к которой ты, кажется, уже привык. Пока что мы с ней платим за все это вдвоем. Кстати, из-за тебя мой бюджет и так уже трещит по швам.

- Ничего, мы с ней что-нибудь придумаем, - сказал он.

- А во-вторых, - продолжала она, - если ты действительно так решил, то можешь сию же минуту убираться к черту! Дождешься, когда я уеду, тогда и вернешься. Я не собираюсь жить под одной крышей с таким дерьмом. Да и, если уж на то пошло, Жоржетта скорее выберет меня, а не тебя.

- Наверно, - сказал Пруит. - Тебя она знает дольше.

- Ни минуты не сомневаюсь, что она так и сделает. И совсем не потому, что я тоже плачу за дом.

- Ладно. - Он вылез из-за стола и встал. - Мне уйти прямо сейчас?

У Альмы расширились глаза, она сделала огромное усилие, чтобы не вскрикнуть.

Пруит молча смотрел на нее и очень гордился собой.

- Куда же ты пойдешь? - наконец спросила она.

- Какая тебе разница?

- Не валяй дурака! - рассердилась она.

Пруит усмехнулся, понимая, что каким-то образом сумел добиться преимущества. Теперь день ото дня это будет все больше походить на теннис: моя подача - я впереди, твоя подача - ты впереди, одно очко мне, одно тебе.

- Думаешь, мне некуда деться? У меня большой выбор. - Добившись перевеса, он не хотел его терять. - Могу уйти бродяжить. Если повезет, найду какую-нибудь другую проститутку, которой нужен сутенер. Могу даже вернуться в армию. Никто небось и не знает, что это я убил Толстомордого, - соврал он.

Насчет проститутки - это, конечно, был выстрел вхолостую. На такое она никогда не реагировала.

- Это все равно что самому лезть в петлю, - сердито сказала она. - И ты это прекрасно понимаешь.

- Или даже могу пристроиться на какую-нибудь посудину и слиняю отсюда в Мексику, - сказал он, вспомнив Анджело Маджио. - Стану там ковбоем.

- Если тебе некуда идти, я тебя не гоню, - раздраженно оборвала она. - По-твоему, я кто? Ведьма? Ты ведь достаточно меня знаешь. Если не хочешь, не уходи. Я и сама хочу, чтобы ты остался.

- Что-то не чувствуется.

- Просто мне это действует на нервы. Я же вижу, как ты все время глазеешь на Жоржетту. И я знаю: ты прикидываешь, как бы за нее зацепиться, когда я уеду. Думаешь, мне это очень приятно?

- А что ты мне предлагаешь? Сидеть тут и хранить тебе верность, а потом помахать ручкой, когда ты поплывешь выходить замуж за богатого? Думаешь, мне очень нравится отлеживать задницу и жить за твой счет, чтобы ты меня чуть что попрекала? А что, интересно, прикажешь мне делать, когда ты выйдешь замуж за своего богатого? Пустить себе пулю в лоб? Не слишком ли ты многого хочешь?

- Я хочу только одного. Чтобы меня не меняли на других женщин. По-моему, это не так уж много, - серьезно сказала она. - Хотя бы пока я не уехала. Я ведь мужчин знаю. Кому их знать, как не мне? Я не наивная глупенькая Золушка. И я чудес не жду. Но, по-моему, я прошу совсем немногого.

- Знаешь, очень трудно хранить верность женщине, когда она даже не скрывает, что больше не хочет с тобой спать.

- Очень трудно хотеть спать с мужчиной, когда он предпочитает тебе других. И особенно когда он смотрит на тебя отсутствующими глазами, будто ты не существуешь.

- Ну так что? Ты хочешь, чтобы я ушел, или не хочешь? - сказал он.

Она снова выбивалась вперед, но ему было легко вернуть себе перевес. Потому что она знала, он действительно может уйти. Эта тактика вряд ли принесет ему победу, зато игра растянется надолго.

- Сядь ты, ради бога, и не глупи, - сказала Альма. - Никуда тебе уходить не надо. Я этого не хочу, я же сказала. Может, на коленях тебя умолять?.. Но Жоржетта прежде всего моя подруга, - продолжала она. - И если ей придется выбирать: спать с тобой или сохранить мою дружбу, я думаю, она решит остаться со мной. Ты это учти на будущее, я тебе советую.

Он сел.

- Да, но ты уедешь, и она тебя никогда больше не увидит, - сказал он, давая ей понять, что не сдается. - И она это прекрасно знает.

- Когда я уеду, можешь делать все, что хочешь, - сказала Альма.

- Это называется, ты ничего от меня не требуешь! Уж лучше за гроши служить в армии. Только в армию мне теперь нельзя, - сказал он. - У тебя вода закипела.

Альма встала и убавила огонь. Молча застыв у плиты, она смотрела на забившую под стеклянным колпачком струйку кофе.

- Господи, Пру. - Она повернулась к нему. - Зачем тебе это было надо? Зачем было его убивать? Мы же так хорошо с тобой жили. И вдруг... Зачем ты все испортил?

Он сидел, положив локти на стол, и глядел на свои сжатые кулаки. Но это не был взгляд, замерший в пустоте. Он рассматривал свои кулаки, как рассматривают инструмент, проверяя, годится ли он для работы.

- У меня всегда так. - В голосе его не было ни самодовольства, ни признания своей вины - констатация факта, не более. - За что ни возьмусь, обязательно испорчу. Может быть, у всех мужчин так, - добавил он, вспомнив Джека Мэллоя. - Про всех я, конечно, не знаю. Знаю только, что у меня так всегда. Почему - сам не могу понять.

- Мне иногда кажется, я тебя совершенно не знаю, - сказала она. - Ты для меня иногда полная загадка. Тербер говорил, что у тебя могло бы обойтись даже без тюрьмы. Он говорил, что, если бы ты захотел, тебя бы оправдали по всем статьям.

Пруит резко поднял на нее глаза.

- Он что, снова к тебе заходил? Да? Что ты молчишь?

- Да нет же. Это он давно говорил. Когда пришел сказать, что тебя посадили. Он всего один раз был. А что?

- Ничего. - Пруит успокоился и опять смотрел на свои руки. - Я просто так спросил.

- Неужели ты допускаешь, что он тебя выдаст? Как ты можешь так о нем думать?

- Не знаю. - Он не отрывал взгляда от кулаков. - Честное слово, не знаю. Я в нем никак не разберусь. Может быть, и выдаст.

- Если ты так думаешь, это ужасно.

- Ты не понимаешь, - сказал он. - Иногда мне даже жалко, что я не в тюрьме, - добавил он искренне.

...Анджело Маджио. Джек Мэллой. Банка-Склянка. Фрэнсис Мердок. Кирпич Джексон. Долгие полуночные разговоры, огоньки сигарет в темноте барака. Если сложить те места, где каждый из них побывал, это же вся Америка. Да что там Америка - почти весь мир, черт возьми!..

- В тюрьме все проще. Там тобой командуют те, кого ты ненавидишь, и ты можешь ненавидеть их сколько душе угодно - времени для этого хоть отбавляй, а все вокруг твою ненависть только поддерживают. Делаешь то, что они тебе приказывают, и ненавидишь их, но при этом не волнуешься, что чем-то их заденешь, потому что тебе их все равно никак не задеть.

- Ты, когда вышел, даже не позвонил мне, - сказала Альма. - Ты же целых девять дней не приезжал и даже не звонил.

- Да ведь ради тебя же самой, черт побери! Чтобы тебя ни во что не впутывать!

Она не улыбнулась. Она сейчас относилась к нему скорее как мать к ребенку. С тех пор как он поправился, он не позволял ей относиться к нему так.

- Пру, глупенький ты мой. - Она подошла, обняла его за шею и притянула к себе. - Ну не сердись. Пойдем.

Он встал и пошел за ней.

Она повела его в спальню.

Все как бывало уже много раз, когда они сначала ссорились, а потом мирились и, нежно обнявшись, шли в спальню. Твоя подача - очко тебе, моя подача - очко мне, и так каждый день, до бесконечности. Он не мог забыть, что он больше не солдат. Он вспоминал об этом снова и снова. Не вспоминать удавалось, пожалуй, только когда он читал, подкрепляя достоверность книги хорошей порцией виски.

Альма понимала это. Они оба понимали. Прозрачная стена отстраненности снова разгораживала их, и пробиться через нее можно было, очевидно, только одним способом - разъяриться так, чтобы гнев проломил ее насквозь. Хорошенький способ вернуть близость. Они услышали, как в соседней комнате встала Жоржетта, и вскоре вернулись на кухню. На этот раз ни ей, ни ему не захотелось остаться потом в постели. Они сидели на кухне и пили кофе; сменившая желание опустошенность и гнетущая, неподвластная им тишина заставили их вдруг почувствовать себя очень старыми, и от этого они неожиданно стали друг другу гораздо ближе и роднее, чем даже в минуты страсти, от которой сейчас не осталось ничего.

А потом вошла Жоржетта, лучащаяся дружелюбием, как веселый щенок-переросток, хотя, как и большинство героинь ее книжной коллекции, она была женщина крупная; ее большое тело пряталось сейчас лишь под тонким халатиком в размазанных пятнах пудры, делавших ее, как ни странно, не отталкивающей, а, напротив, очень соблазнительной.

Альма холодно взглянула на Пруита и отвела глаза.

Пруит старался не смотреть на Жоржетту. Даже когда с ней разговаривал, смотрел на Альму, или на плиту, или себе на руки.

Через полчаса Жоржетта, ничего не понимая, обиженно поднялась из-за стола и пошла в свою комнату одеваться. Из дому она ушла раньше обычного. Ей надо пройтись по магазинам, сказала она, и до двух она не управится, поэтому поедет прямо на работу.

Альма тоже ушла рано, сказав, что пообедает в городе.

Когда они ушли, он попытался читать, но сегодняшнее утро разнесло традиционный миф в щепки - роман и так с каждой страницей убеждал все меньше, - и он не сумел целиком погрузиться в книгу. Он просто читал слова. И даже выпив чуть ли не полбутылки, все равно мог только читать слова. Ему не удавалось отвлечься и не вспоминать, что он больше не солдат.

Хорошо, но все-таки, что ты решил?

В ящике письменного стола Альма хранила вместе с коробкой патронов заряженный "Смит и Вессон" служебного образца, который ей когда-то подарил один местный полицейский, и он взял его.

Что бы ни случилось, в тюрьму он не вернется ни за что. Если бы в прежнюю тюрьму, чтобы рядом Анджело, и Мэллой, и Банко, и вообще все как было, тогда бы он согласился. Но в тюрьму, где никого их не будет, где наверняка уже есть новый Толстомордый и где поменялось все, кроме разве что майора Томпсона, - нет!

Он вытряхнул из обоймы старые патроны, вложенные туда, вероятно, несколько лет назад, зарядил пистолет новыми из коробки и еще несколько штук положил в карман. Потом запасся деньгами - деньги Альма хранила тоже в столе, - спустился пешком в Каймуки, сел на автобус, идущий до Беретании, и поехал в "Алый бубон" навестить Розу и Чарли Чана.

До чего же хорошо снова оказаться на улице - солнце, воздух... В боку еще немного тянуло, но идти было не больно. Пистолет он заткнул за пояс, и пришлось надеть пиджак, но, несмотря на жару, его это не раздражало, потому что пиджак был из легкого "тропика", с красиво отстроченными лацканами (девушки купили его тогда же, вместе с брюками и халатом), и ему казалось, он выглядит в нем очень элегантно.

Он сошел с автобуса на конечной и не спеша вернулся на два квартала назад мимо переулка, упирающегося в гриль-бар "Лесная избушка". В переулке ничего не изменилось, все было как раньше.

В "Бубоне" никого не было. Какие-то матросы пили пиво и тщетно заигрывали с Розой, признающей исключительно армию, но никак не флот. Он сидел за стойкой, пил виски - с содовой, чтобы не перепить и не попасться на глаза патрулю, - и разговаривал с Чарли.

Вся седьмая рота еще в поле, объяснил ему Чарли, строит дзоты на мысе Макапуу, поэтому никого и нет. Как начались маневры, никто и не заходит. Оцень пусто у нас, мелтвый сезон.

Потом подсела Роза и улыбаясь спросила, как ему на гражданке, нравится? Сперва он испугался, вернее, насторожился, но тут же напомнил себе, что, конечно, здесь все знают, а Роза с Чарли дружно засмеялись, вроде как все это очень смешно, и спросили, сколько он решил гулять в отпуске. Про Толстомордого не было сказано ни слова. И он потом еще довольно долго трепался с ними о вольной жизни гражданского человека.

Он и сам не знал, на что он, собственно, надеялся. Во-первых, он, конечно, надеялся, что застанет здесь кого-нибудь из роты. Про строительство дзотов он не знал. Он понимал, что заявляться сюда рискованно, но надеялся, что никто из роты его не заложит. Заложить мог бы только Айк Галович, но Айк в "Бубон" не ходил.

От Розы он узнал, что Старого Айка поперли. Должно быть, на следующий день после моего ухода, прикинул он. И еще Роза рассказала, что Тербера должны произвести в офицеры; если он что-то и слышал об этом в те девять дней, пока ждал встречи с Толстомордым, ему это, наверно, не запало в память. Новый командир, похоже, не такой уж плохой парень, сказала Роза.

Чем больше они говорили, тем больше он тосковал. Надо было крепко держать себя в руках, чтобы не напиться. Он готов был голову дать на отсечение, что на Макапуу ребятам сейчас сурово - строить дзоты на голой скале, еще бы! Но странно, вместо того чтобы радоваться, что он избавлен от этой суровой жизни, он разволновался и ему захотелось сию же минуту оказаться на Макапуу вместе с остальными.

Он просидел в "Бубоне" часов до десяти. Чтобы виски не ударил в голову, ел обильно сдобренные луком и горчицей котлеты, которые Чарли готовил на кухне за баром, и, хотя они были минимум на треть из хлеба, убеждал себя, что давно не пробовал ничего вкуснее.

В шести кабинках и за четырьмя столиками было много матросов, но ни одного солдата. Солдаты тепель совсем не плиеззай, сказал Чарли. Потом пришел нынешний "постоянный" Розы, штаб-сержант из полевого артиллерийского, и Роза - раскосые китайские глазки, а нос и рот совершенно португальские, - вихляя обалденно симпатичной, манящей попкой, какие бывают, пожалуй, только у наполовину китаянок, наполовину португалок, оставила Пруита в одиночестве у стойки и, когда не надо было разносить пиво, сидела со своим штаб-сержантом в отдельной кабинке.

А Чарли все жаловался, что из-за эти дулацкие дзоты вся бизнеса плохо, ланьше такой маневла не было, быстлее бы концилось, тогда холосо будет.

Пруит уже собрался уходить, когда Роза случайно вспомнила, что накануне маневров, да, в самый последний вечер, заглядывал Цербер и спрашивал про него. Здорово он их разыграл, сказала она.

Что им передать Церберу, если тот опять зайдет? И Роза и Чан с интересом ждали его ответа.

- Скажите, что я здесь был, - не задумываясь, ответил он. - Скажите, я очень по нему соскучился, прямо-таки жить без него не могу. Еще скажите, что я его тоже ищу, - добавил он, - и, если он хочет со мной встретиться, пусть почаще заглядывает сюда.

Роза и Чан кивнули. Они не удивились. Они привыкли к этим сумаседсим солдатам. Алмия, цего тут сказесь? В алмии все сумаседсие, мозги набеклень.

Домой он добрался около двенадцати. Он снова поехал на автобусе, а не на такси. Может, потому, что в автобусе было легче чувствовать себя свободным человеком: ведь люди, с которыми он ехал, могли ходить куда им вздумается и не дергались каждый раз, когда видели на углу полицейского Он убрал пистолет в стол, а запасные патроны переложил из кармана в коробку. Когда в полтретьего вернулись Жоржетта и Альма, он уже спал.

48

Если бы Роза не сказала ему про Цербера, он, наверное, больше не появился бы в "Бубоне". Один раз еще ничего: заглянул, послушал свежие сплетни и ушел. Но соваться туда снова - зачем искушать судьбу? И все-таки он опять поехал.

В общей сложности он был там пять раз и только в свой последний приезд наконец-то встретился с Тербером. Отправляясь в город, он каждый раз брал с собой пистолет и запасные патроны, а когда возвращался, клал все обратно в письменный стол. Жоржетта и Альма были в полной уверенности, что он никуда не выходит из дома. Они заметили, что настроение у него улучшилось, но не догадывались почему.

Из осторожности он ездил туда не слишком часто. Что-то вселяло в него надежду, что Тербер все уладит. Уж что-что, а улаживать Тербер умел, как никто. И он упорно ездил снова и снова, но при этом ни разу не рискнул наведаться туда два дня подряд, настолько искушать судьбу не осмеливался даже он, несмотря на все свое упорство.

Первые три раза он съездил впустую, потому что рота все еще сидела на Макапуу и строила дзоты. Чарли держался стойко, хотя уже склонялся к мысли, что работа на Манапуу не кончится никогда. В промежутках между разговорами со своим штаб-сержантом из полевого артиллерийского волновалась даже Роза.

В четвертый раз он приехал вечером 28 ноября, то есть в тот самый день, когда они вернулись с Макапуу, и застал в "Бубоне" всю честную компанию - мужественные, загорелые, руки в заскорузлых мозолях, ногти потрескались, лица свежие после бритья; Вождь Чоут (уже не капрал, а штаб-сержант), Энди с Пятницей, сержант Линдсей, капрал Миллер, Пит Карелсен, каптенармус Малло, Академик Родес, Бык Нейр и куча новеньких, мобилизованных по призыву. Было даже забавно, что призывники так быстро освоились в роте и тоже облюбовали "Бубон". Все ребята отлично выглядели, даже призывники. Увидев его, "старики" радостно загалдели. Все хлопали его по плечу и улыбались, будто он выиграл полковой чемпионат по десятиборью. Старка среди них не было. Жалко, он очень хотел его повидать. Ребята угощали, и он еле отбился, а то бы споили. Тербер в тот вечер не пришел, а сам он ни с кем о нем не заговаривал.

И он рискнул и назавтра поехал туда опять, хотя это было опасно. Он был уверен, что никто его там не заложит. А кроме того, у него было предчувствие, даже больше чем предчувствие, хотя никто из ребят тоже не сказал про Цербера ни слова. Из вчерашних были не все, но, пока он там сидел, одни приходили, другие уходили, кто-то заглядывал в "Бубон" перед визитом к миссис Кипфер, кто-то - после; одни шли в номера "Сервис", другие в "Риц", третьи еще куда-нибудь, потому что сегодня был праздник, сегодня они разговлялись после шести недель поста в пустыне. О Цербере опять никто не заговорил.

Он пил пиво, поглядывал на дверь и старался не думать о том, что кое-кто из них сейчас пойдет в "Риц" или уже вернулся оттуда и, может быть, только что побывал в постели с Жоржеттой. Но руки у него все равно вспотели.

Тербера он увидел, казалось, даже раньше, чем тот появился возле распахнутой настежь входной решетчатой двери. Тербер не вошел в бар. Он туда даже не заглянул. Лениво прошел мимо и исчез из виду. Судя по всему, никто больше его не заметил. Пруит выждал несколько минут, допил пиво и только тогда вышел на улицу.

Тербер стоял на углу и, прислонившись к стене, курил.

- Ха, чтоб я сдох! - сказал он. - Кого я вижу!

- Не изображайся.

- Я думал, ты уже в Штатах.

- Роза ничего тебе не передавала? Ты с ней говорил?

- Да, сегодня днем. Я знал, что ты рано или поздно объявишься.

- Ладно. Ты мне скажи, какой расклад?

- Давай-ка лучше отойдем подальше. - Тербер усмехнулся. - Здесь не самое удачное место для разговоров. Особенно когда в кармане нет увольнительной.

- У меня есть пропуск в гарнизон.

- Пропуска отменили в первый же день маневров. Да и мне ни к чему, чтобы новенькие видели, как их старшина якшается с самоволкой. Ребята еще совсем свежие, к армии не привыкли.

Они перешли улицу и вошли в другой бар, ничем не отличавшийся от "Бубона" и точно так же набитый солдатами из другой точно такой же роты, с той только разницей, что эти ребята служили в 8-м артиллерийском. Они взяли виски, и Тербер заплатил за обоих.

- Какого черта ты не вернулся, когда начались маневры? - сердито сказал Тербер. - Все было бы заметано.

- Не мог. У меня тогда еще рана не зажила. Валялся с дыркой в боку. Какой расклад с Толстомордым? Догадались, что это моя работа?

- Какой еще Толстомордый?

- Джадсон. Ты прекрасно знаешь. Толстомордый Джадсон. Кончай придуриваться.

- Джадсон? Первый раз слышу.

- Не ври. Может, скажешь, в гарнизоне про него тоже никто не знает? Чего ты темнишь? Хватит изображать из себя великого разведчика. Для меня это не игрушки.

Они говорили понизив голос, и их разговор тонул в шумных выкриках разгулявшихся артиллеристов. Прежде чем ответить, Тербер осторожно скользнул взглядом по бару.

- Хорошо, все тебе сейчас объясню, - сказал он. - А потом делай как знаешь. Только сначала спрячь свою пушку поглубже или хотя бы наклонись вперед. Торчит из-под пиджака, за милю видно.

Пруит торопливо наклонился над столиком и, покосившись по сторонам, запихнул пистолет глубже в брюки.

- Неудобный он очень, под пиджаком не спрячешь, - пояснил он.

- Так торчал, что могу тебе даже модель назвать. "Кольт-38" полицейского образца.

- "Смит и Вессон".

- Это детали. Клеймо я не разглядел.

- Ну ладно, хватит, - сказал Пруит. - Говори, какой расклад.

- Надумал сорвать главный приз? Решил брать медведя, так, что ли?

- Если ты про тюрьму, то я туда возвращаться не собираюсь. Хватит валять дурака, говори серьезно - какой расклад?

- Я вижу, ты все-таки хочешь вернуться, - сказал Тербер.

- В тюрьму я не вернусь.

- Ты это уже говорил.

- И могу повторить.

Тербер помахал официантке, чтобы им принесли еще виски.

- Про Джадсона никто ничего не знает. Вернее, тебя не подозревают.

- Откуда ты знаешь?

- Полной гарантии, конечно, нет. Но из ВП к нам никто не приходил и про тебя никто не спрашивал. Если бы тобой заинтересовались, давно бы начали наводить справки. Это уж факт, могу поклясться своей репутацией.

- Какой еще репутацией? - насмешливо спросил Пруит, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает его.

- Репутацией сексуального гиганта, балда, - ухмыльнулся Тербер.

- Значит, я могу вернуться, - сказал Пруит. - Но знаешь, что я тебе скажу? Больше никогда в жизни не буду охотиться ни на скунсов, ни на хорьков.

- Все не так просто, как ты думаешь. Если бы ты вернулся, когда маневры только начались, отделался бы десятком внеочередных, я бы это как-нибудь уладил. Но ты прогулял шесть недель. Росс, конечно, болван, но тут уж даже я не смогу втереть ему очки. Это минимум дисциплинарный трибунал.

- В тюрьму я не вернусь ни за что, - быстро возразил Пруит. - Лучше буду всю жизнь прятаться на этих треклятых Гавайях.

- Я тебе голову морочить не буду, - сухо сказал Тербер. - Я мог бы сказать, что ты отделаешься двумя неделями на "губе", но это было бы вранье. Тебя могут отдать не то что под дисциплинарный, но даже под специальный. Если попадешь под дисциплинарный, считай, пронесло. В сводках ты числишься в самоволке шесть недель. Если повезет и не загремишь под специальный, на дисциплинарном тебе влепят по максимуму.

- То есть месяц в тюрьме.

- С лишением двух третей денежного содержания, - кивнул Тербер. - А ты вполне можешь попасть под специальный. У тебя уже есть одна судимость. Но даже на специальном получишь не больше двух месяцев, это я гарантирую.

- Могут дать и все шесть.

- Нет. Гарантирую, что больше двух не дадут. А вообще, думаю, смогу тебе устроить дисциплинарный.

- Тогда не вернусь.

- Не понимаю, на что ты рассчитываешь? Тебя же не было черт те сколько времени.

- Я сам не знаю, на что я рассчитываю. Знаю одно - в тюрьму я не сяду. Даже на месяц! Все, привет семье!

Тербер выпрямился на стуле.

- Как хочешь. Ничего лучше предложить не могу. Росс на тебя зол как черт. Он думает, ты слинял ему назло, чтобы промотать маневры.

Пруит посмотрел на него с недоумением:

- А до маневров? Меня же не было целую неделю еще до маневров.

- Про это он не знает.

- Как не знает?..

- А вот так! Лысый тебя не отмечал. Я был в отпуске, а он меня заменял. И он тебя не отмечал. Тянул, пока я не вернулся. И мне некуда было деться: либо надо было подавать рапорт задним числом, либо тянуть эту волынку дальше.

- Но ведь до твоего возвращения я отсутствовал всего три дня.

- Ты не строй иллюзий, - ядовито сказал Тербер. - Сам бы я ничего для тебя делать не стал. В первый же день отметил бы, что тебя нет. Когда ты перевелся в нашу роту, я сразу понял, что ты плохо кончишь. И ты как был дураком, так дураком и останешься. Даже не знаю, какого дьявола я сюда приперся и с тобой разговариваю.

- Это потому, что тебе стыдно, - усмехнулся Пруит. - Тебе стыдно, что будешь офицером.

Тербер фыркнул.

- Я за себя никогда не стыдился. И сейчас не стыжусь. Стыд не сам по себе возникает, его вызывают искусственно. Если человек соображает, что он делает, ему не бывает стыдно.

- В какой книге ты это вычитал?

- Будь я поумнее, я бы сюда вообще не пришел.

Пруит промолчал. Он больше не пытался выяснить, почему ему подарили четыре дня, и он не хотел углубляться в этот разговор, чтобы не уличить Тербера в откровенном вранье. Тогда ему самому было бы стыдно.

- Ты, наверно, думаешь, я ничего не ценю, - наконец сказал он.

- Люди все одинаковые, - фыркнул Тербер. - Никто ничего не ценит. Я вон даже себя самого не ценю, а ведь сколько сделал себе хорошего.

- Человек обязан сам за себя решать.

- Все за себя сами и решают. И всегда неправильно.

- Ты не был в тюрьме, ты не знаешь. Там на моих глазах человека убили. Забили до смерти.

- Сам небось напросился.

- Напросился или нет, дело не в этом. Никто не имеет права так измываться над людьми.

- Права-то, может, и не имеют, но никого это не останавливает, - усмехнулся Тербер.

- Да, действительно, тот парень сам напросился. Но это все равно не дает им права. Он, кстати, был моим другом. А то, что его убили, это Джадсон виноват.

- Это уж твои заботы. Можешь мне не рассказывать. У меня своих забот по горло. Короче, что от меня зависит, сделаю. Но кроме того, о чем уже сказал, ничего предложить не могу.

- Но ты хоть понимаешь, почему я не могу туда вернуться?

- Ничего я не понимаю, - сказал Тербер. - Ты вот понимаешь, почему я иду в офицеры?

- Конечно. Понимаю прекрасно. Мне иногда и самому хочется. Из тебя выйдет хороший офицер.

- Значит, ты понимаешь больше, чем я, - скривился Тербер. - Ладно, давай выбираться из этой душегубки.

Они пробились сквозь бурлящую толчею бара и, выйдя на улицу, закурили. Через дорогу пьяно шумел сверкающий огнями "Алый бубон". Улица была забита скофилдскими солдатами. Два месяца подыхали в поле, а теперь гуляем, ребята, гуляем!

Чтобы толпа не унесла их, они прижались к стене дома. Слева, в конце квартала, чернела набережная, а справа, насколько хватал глаз, сияли неоновые вывески Беретаниа-стрит и ярко подсвеченные витрины, перемежавшиеся с темными подъездами публичных домов.

- Красиво, - сказал Пруит. - Мне нравится, когда столько огней. Я иногда люблю встать вот так в конце улицы и смотреть. Как будто бусы висят. А есть города, где улицы даже красивее Бродвея. Городов пятьдесят наберется. Мемфис, Альбукерке, Майами, Колорадо-Спрингс, Цинциннати... И толпу такую тоже люблю; не люблю только, когда сам в этой толпе.

Тербер молчал.

- Ты даже не знаешь, как мне хочется вернуться, - сказал Пруит. - Но идти в тюрьму... нет, я больше не могу.

- Тогда у тебя только один вариант, - язвительно улыбнулся Тербер. - Жди, пока японцы или еще какие-нибудь дураки сбросят на этот остров бомбу. Если начнется заварушка, всех заключенных выпустят, и они пойдут воевать.

- Обнадежил.

- Теперь понимаешь, какие у тебя шансы?

- Понимаю.

- Мой тебе совет, не крутись возле "Бубона", - сказал Тербер. - И вообще, пореже мелькай в центре. Все пропуска отменили, а увольнительные часто проверяют. Это еще с маневров началось.

- Спасибо, что подсказал.

- Ешь на здоровье.

- Ладно... Бывай!

- Пока.

Тербер перешел через улицу, направляясь к "Алому бубону", а Пруит двинулся по Беретании направо, к центру города. Ни тот, ни другой не оглянулись.

В голове у него засело то, что сказал Тербер, и, протискиваясь сквозь толпу, он думал об этом снова и снова. Хороши шансы! Если Оаху начнут бомбить, то заключенных выпустят. Это жгло его, как свежая ссадина. Тоже мне шансы!

На углу Маунакеа он увидел, что навстречу, пошатываясь, бредут под ручку Академик Родес и Бык Нейр. Они уговорили его зайти с ними выпить.

- А мы только что из "Рица", - с блаженной пьяной ухмылкой сообщил Нейр, когда они пробились к стойке бара. - Конечно, не так шикарно, как у миссис Кипфер, но мне потому и нравится. Когда очень шикарно, я чего-то робею.

- Я, пока к вам не перевелся, только туда и ходил, - сказал Пруит. - Там неплохо.

- Ой, ребята, сила! - мечтательно закатил глаза Родес. - Будто в первый раз, честное слово.

- Да, отлично было, - подтвердил Бык Нейр. - А ты когда думаешь в роту возвращаться? - спросил он, когда они снова вышли на улицу.

- Еще не знаю. На гражданке хорошо. Мне пока не надоело.

- Охо-хо, - все так же мечтательно протянул Родес. - Я бы тоже дал деру, только у меня кишка тонка. Были бы денежки, тогда другое дело.

- Ты бы видел, старик, как мы там на них вылупились в "Рице". - Нейр глупо хохотнул. - Хорошо зенки попилили. Верно, Академик?

Родес загоготал:

- Факт. Наглазелись под завязку.

- Давай-ка вылупимся на старикашку Пру, - предложил Нейр.

- Не могу, - отмахнулся Родес. - У меня уже скулы болят. Устал.

- Тогда до встречи в роте, - сказал Нейр. - Не можем мы сейчас на тебя вылупиться. Устали.

- Будь здоров, - тем же мечтательным тоном попрощался Родес.

Пруит смотрел, как они, пошатываясь, побрели под ручку дальше, и неотвязная мысль жгла его все сильнее: ему хотелось расчесать эту зудящую ссадину, до которой никак не дотянешься, он чувствовал, что еще немного, и заедет кулаком в морду первому встречному.

Когда Нейр с Родесом затерялись в толпе, он повернул назад, перешел через Беретанию и, вместо того чтобы пойти к автобусной остановке, углубился в переулок. Номера "Риц" были совсем рядом, через квартал.

В "Рице" было набито битком, и он довольно долго там толкался, пока наконец нашел Жоржетту. Руки у него были мокрые от пота, лицо пылало, в горле пересохло, а злой неукротимый огонь разгорался внутри еще жарче. К черту, к дьяволу! Гори оно все синим пламенем! Чтоб оно провалилось! К чертовой матери! Наплевать!

В конце концов он увидел ее в коридоре и окликнул. Она испугалась и тотчас же затащила его в пустой номер, не понимая, почему он здесь и что случилось. Вначале она очень смутилась. Но смущение быстро прошло.

Когда он потом протянул ей деньги, она засмеялась и сказала, что не возьмет. Но он упрямо совал их. Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на деньги, глаза ее знакомо заблестели, и она взяла.

Он долго смаковал это, пока ехал один в темном такси, а когда наконец добрался домой, сел в гостиной на диван и в ожидании начал глушить виски с содовой стакан за стаканом. Сейчас они приедут, и он все выложит начистоту. Но еще до их прихода он свалился на пол и заснул.

Утром, когда он проснулся с гудящей головой и пошел на кухню налить себе воды. Альма уже сидела за столом и пила кофе. По тому, как холодно она на него посмотрела, он понял, что Жоржетта успела все ей рассказать - либо ночью, когда они вернулись с работы, либо сегодня утром. Он должен был сообразить, что она ей расскажет; он и не ждал, что она скроет. Но он ведь сам хотел все рассказать, первым, не виноват же он, что его сморило.

Альма ничего ему не сказала ни тогда, ни потом. Она не распсиховалась, не закатила скандал - ничего подобного. Она вела себя очень вежливо. Была с ним мила, приветлива, разговаривала спокойно и вообще вела себя очень вежливо. Настолько вежливо, что у него не хватало храбрости рассказать ей. Сама она его к этому разговору не подводила и не позволяла себе никаких намеков.

Так что вместо выяснения отношений он переехал из спальни в гостиную и теперь спал на диване.

Это тоже не вызвало с ее стороны ни вопросов, ни разговоров. Сколько он ее знал, она никогда еще не была с ним так мила. Они отлично ладили. Один раз она даже пришла к нему ночью на диван, а потом вернулась к себе - все очень мило, очень вежливо.

Жоржетта относилась к нему и не лучше и не хуже, чем раньше. Больше обычного дома не сидела, но и в город выходила не чаще прежнего. По утрам они втроем очень мяло беседовали за кофе, и Жоржетта больше не уходила спозаранку по магазинам, как в тот раз. Они теперь жили как одна большая счастливая семья.

В ту неделю он записал по памяти первые куплеты "Солдатской судьбы" и взялся сочинять дальше.

Однажды он полез за бумагой в письменный стол и увидел, что Альма убрала оттуда все деньги. Пистолет она не тронула. И радио-бар не заперла. Он пил напропалую и почти все время был пьяный.

То, что она спрятала деньги, его не обозлило: ему некуда было податься, да и никуда не тянуло, но он был рад, что она не заперла от него радио-бар. Он пил как свинья, но она не говорила ни слова. И чтобы он убрался, тоже не требовала, потому что идти ему было некуда - на этот счет они с ней давно все обговорили.

Так прошла неделя.

Непонятно с чего - то ли потому, что она была с ним так вежлива и молчала, то ли потому, что у него разыгралось воображение, - он вбил себе в голову, что до истории с Жоржеттой она собиралась за него замуж. И он ощущал себя женихом, которому невеста отказала перед самой свадьбой.

Раз или два они жутко ссорились совершенно на пустом месте. Из-за полной ерунды. Например, он говорил, что высота холма Святого Людовика 483 фута, а она - что 362. Начиналось именно с таких пустяков, но они входили в раж и принимались валить в кучу все подряд. Твоя подача - очко тебе, моя подача - очко мне. В этих скандалах он не давал ей спуску, а вот перед вежливым молчанием пасовал. И он нередко добивался существенного перевеса, пуская в ход свою старую угрозу: если так, он возьмет и уйдет. Похоже, до сих пор действовало безотказно.

Действовать-то действует, думал он, только вряд ли он когда-нибудь наберется храбрости и выполнит эту угрозу.

49

Нельзя сказать, что в тот исторический день Милт Тербер встал спозаранку. Потому что он вообще не ложился.

Накануне вечером Карен в полдесятого уехала домой, и он заглянул в "Алый бубон", смутно надеясь, что застанет там Пруита. Карен снова про него спрашивала, и они с ней долго о нем говорили. Пруита в "Бубоне" не было, но там оказались Пит Карелсен и Вождь: с завтрашнего дня Вождь возвращался в свою гарнизонную штаб-квартиру к Цою, и Пит помогал ему отметить последний выезд в город. Они уже совершили традиционный обход борделей и разговелись в "Нью-Конгрессе" у миссис Кипфер. Когда Чарли Чан закрыл "Бубон" на ночь, все четверо, включая китайца, уселись в подсобке за покер и играли по маленькой, потягивая виски, принесенный Чарли Чаном из бара.

Играть с Чарли было неинтересно - он мелочился и никогда не рисковал, - но за виски он брал с них без наценки, а если они ворчали, входил в долю и сам, хотя пил очень мало. И поэтому они охотно терпели его бездарную игру. Время от времени они даже позволяли ему выиграть разок-другой, чтобы он не догадался, что картежник из него как из дерьма пуля.

Когда они накачались до того, что еще один глоток свалил бы их под стол, скофилдские маршрутки уже давно не ходили. Они поймали городское такси и поехали в гарнизон, потому что в воскресенье в полседьмого утра никуда не закатишься.

Кроме того, по воскресеньям у Старка на завтрак всегда бывали оладьи, яичница и молоко, а с похмелья самое милое дело плотно пожрать, выпить молока и завалиться в койку.

Когда они приехали, повара на кухне давно позавтракали, а в столовке уже набился народ, и длинная очередь медленно ползла мимо окошка, за которым жарились на двух сковородках оладьи и яичница. С веселой пьяной наглостью все трое влезли без очереди и, провожаемые ворчливой руганью солдат, двинулись с полными тарелками в конец зала к столу старшего сержантского состава.

Это было похоже на семейный праздник. За столом собрались все командиры взводов. Зарядив поваров за сковородки, подсел и Старк в своей пропотевшей майке. Каптенармус Малло тоже был здесь. И даже Лысый Доум - он вчера напился в сержантском клубе, и жена оставила его за это без завтрака. Редко бывало, что они вот так собирались вместе. По случаю воскресенья все были хорошо навеселе, к тому же в офицерском клубе накануне закатили большой вечер с танцами, так что ни один из офицеров с утра не вышел и можно было не разводить церемоний.

Разговор вертелся в основном вокруг "Нью-Конгресса". Пит и Вождь вчера остановили выбор именно на нем, да и большинство остальных тоже там вчера побывали. Миссис Кипфер только что выписала с континента четырех новых девочек, потому что ее фирма не справлялась с наплывом призывников, непрерывно пополнявших боевую мощь Скофилда. Одна из новеньких, маленькая робкая брюнеточка, делала на профессиональном поприще, вероятно, лишь первые шаги, но у нее были большие задатки, она вполне могла занять место Лорен, когда та уедет в Штаты. Ее звали Жанет, и за столом многие отзывались о ней весьма лестно.

По правилам в столовой должен был обязательно присутствовать хотя бы один из офицеров роты: либо Росс, либо Щенок Колпеппер, либо кто-нибудь из трех новых резервистов, прибывших в роту на прошлой неделе. Эту обязанность пять офицеров выполняли по очереди, но, кто бы из них ни садился за сержантский стол, эффект был всегда один и тот же - сержанты ели и помалкивали. Зато сегодня было как на семейном празднике. Все свои, и без тещи.

Кроме Тербера и Лысого, к миссис Кипфер вчера не наведался только Старк. Но и он был пьян. Пока они торчали на КП у залива Ханаума, Старк завел себе постоянную вахини возле радиостанции ВМФ на Вайлупе. Кое-кто из ребят ее видел, и говорили, аппетитная штучка, из тех, что на все готовы, только подмигни. Но Старк ничего про нее не рассказывал. Так что за столом он говорил мало, больше слушал. С той ночи в Хикеме он с Тербером почти не разговаривал, только по долгу службы. И сейчас он не замечал Тербера, а тот - его.

Все было как на обычном завтраке в первое воскресенье после получки. По меньшей мере треть роты в гарнизон еще не вернулась. Вторая треть спала. Но та треть, которая вышла на завтрак, шумела за всю роту: в столовой гремел пьяный хохот, ребята подначивали друг друга и валяли дурака, звенели ножи и вилки, молочные бутылки звякали о кружки.

Тербер шел в кухню за добавкой яичницы и оладий - с перепоя у него всегда бывал волчий аппетит, - когда взрыв тряханул под ногами пол, на столах задребезжала посуда и дрожащий гул прокатился через весь двор, как огромная штормовая волна.

Остановившись в дверях кухни, он оглянулся. Эта картина запомнилась ему на всю жизнь. В столовой повисла мертвая тишина, все перестали есть и глядели друг на друга.

- Наверное, скалы рвут возле Уиллерского аэродрома, - предположил кто-то.

- Да, я слышал, там расчищают новую полосу для истребителей, - подтвердил другой.

Объяснение всех удовлетворило. За столами опять начали есть. Когда Тербер повернулся, чтобы войти в кухню, чей-то смех уже снова раскатился по столовой и заглушил стук вилок о тарелки. Очередь все еще ползла мимо окошка, и Тербер решил, что зайдет со стороны разделочного стола, чтобы не лезть без очереди слишком явно.

И тут грохнул второй взрыв. Он услышал, как гул катится к ним издалека под землей, и в следующую секунду - он даже не успел сдвинуться с места - посуда в раковинах и на сушке загремела, потом все стихло и гул покатился дальше, к футбольному полю 21-го пехотного. Оба солдата у моек напряженно смотрели на Тербера.

Он шагнул вперед, чтобы куда-нибудь поставить тарелку, которую крепко держал обеими руками, мысленно похвалил себя, что не растерялся, и повернулся к двери, собираясь выйти из кухни в столовую. Оба солдата по-прежнему смотрели на него.

Опущенная в никуда тарелка упала на пол и со звоном разбилась в тишине, но этого никто не услышал, потому что ударная волна третьего взрыва уже докатилась до гарнизонки и приближалась к ним. Тряхнув столовую, она прошла под полом в тот самый миг, когда он вернулся к сержантскому столу.

- Вот и началось, - просто сказал кто-то.

Тербер неожиданно обнаружил, что они со Старком смотрят друг другу в глаза. Лицо Старка ничего не выражало - спокойная, ленивая, пьяная физиономия, и Тербер догадался, что у него самого сейчас такое же пустое лицо. Растянув губы в ухмылке, он оскалился, и Старк ответил ему тем же. Они продолжали смотреть друг другу в глаза.

Тербер схватил одной рукой кружку с кофе, другой - бутылку молока и выбежал через входную дверь столовой на галерею. Проход из столовой в комнату отдыха был уже забит народом, и он не сумел бы протолкнуться. Поэтому он свернул с галереи в коридор и, промчавшись бегом через весь этаж, выскочил на улицу первым. В дверях он остановился и, оглянувшись, увидел, что Пит Карелсен и Вождь Чоут выбрали тот же маршрут и уже стоят у него за спиной. Вождь держал в левой руке тарелку, а в правой вилку. Глядя на Тербера, он подцепил вилкой большой кусок яичницы и отправил его в рот. Тербер отвернулся и хлебнул из кружки кофе.

Вдали за деревьями в небо подымался столб черного дыма. Толпа в коридоре давила на стоявших в дверях и вытесняла их на улицу. Почти все прихватили с собой бутылки с молоком, чтобы под шумок их никто не спер, а некоторые держали в руках даже кружки с кофе. С середины мостовой Тербер разглядел не больше, чем с тротуара, - все тот же огромный столб черного дыма, тянущийся в небо со стороны аэродрома Уиллер. Тербер глотнул кофе и сковырнул крышечку с молочной бутылки.

- Плесни-ка мне кофейку, - глухо сказал сзади Старк и протянул кружку. - А то у меня пусто.

Тербер передал ему свою кружку, а когда обернулся, увидел, что по улице бежит неизвестно откуда взявшийся худой, долговязый рыжий парень: его рыжие вихры мотались на бегу, а колени он вскидывал чуть ли не к подбородку. Казалось, он вот-вот опрокинется на спину.

- Эй, рыжий! - заорал Тербер. - Что случилось? Подожди, не беги! Что происходит?

Рыжий продолжал бежать, но повернул голову и сверкнул безумными глазами.

- Япошки бомбят аэродром! - крикнул он через плечо. - Уиллер бомбят. Япошки! На крыльях красные круги, я сам видел!

Он мчался посреди улицы, и вдруг прямо за его спиной раздался рокот, он быстро нарастал, и внезапно из-за деревьев вырвался в открытое небо самолет.

Прижав к губам бутылку с молоком, Тербер, как и все остальные, глядел на приближающийся самолет, на красное пламя, коротко вспыхивавшее по обе стороны носа. Снизившись, самолет пронесся над улицей, взмыл и исчез - у самых ног Тербера из мостовой выпрыгнули куски асфальта и пролегли длинной дугой к бордюру тротуара, с травы поднялись в воздух клубы пыли, пунктирная линия отбитой штукатурки прочертила цементную стену казармы от травы до крыши и обратно, а продолжение этого зигзага протянулось полосой через дорогу к другой стороне улицы.

Когда самолет скрылся, толпа, запоздало повинуясь инстинкту, отпрянула к двери, но тотчас колыхнулась обратно, выталкивая на улицу стоявших впереди.

Терберу было видно, что в конце улицы между деревьями под столбом дыма мелькают другие самолеты. Они вспыхивали в небе серебряными пятнышками, как солнечные зайчики. Некоторые вдруг начали увеличиваться в размерах. Нога ниже колена болела - туда попал выпрыгнувший из мостовой кусок асфальта.

- А ну, вы, дурачье, хватит! - рявкнул он. - Все назад в казарму! Ждете, когда вам задницу отстрелят?!

Рыжий парень - растрепанные вихры, безумные глаза - неподвижно лежал посреди улицы. Линия, вспоровшая асфальт, проходила через его распростертое тело и вскоре обрывалась.

- Видели? - крикнул Тербер. - Это вам не учебная тревога! Стреляли не холостыми!

Толпа неохотно отхлынула к двери комнаты отдыха. Но один солдат подбежал к стене и, поковырявшись ножом, вытащил из дырки пулю. Другой выскочил на улицу и что-то подобрал - это были три спаянные вместе гильзы. В средней еще сидела пуля. Толпа замерла в дверях.

- А это они ловко сообразили, - сказал кто-то. - Нашито летчики до сих пор строчат по старинке, лентами. И потом должны еще переть пустые ленты на базу.

Те двое, которые подобрали пули, показывали свои находки собравшимся вокруг солдатам. На улицу поспешно выбежало еще несколько охотников за трофеями.

- Хороший будет сувенирчик, - с довольным видом сказал парень, выковырявший пулю из стенки. - Пуля, выпущенная с японского самолета в первый день войны.

- Где мой кофе? Давай сюда кружку! - заорал Тербер на Старка. - И помоги мне затолкать этих идиотов назад в казарму!

- Что надо делать? - спросил Вождь Чоут. Он все еще держал в рунах тарелку и возбужденно жевал, набив полный рот.

- Помоги загнать их внутрь! - крикнул Тербер.

Но его избавило от хлопот появление следующего самолета, на крыльях которого были ясно видны красные круги. Самолет на бреющем полете выскользнул из-за деревьев и открыл огонь. Двое искавших на улице пустые гильзы опрометью сиганули обратно. Толпа метнулась к двери. Самолет пронесся мимо: голова в кожаном шлеме и больших квадратных очках, за которыми прятались раскосые глаза, длинный хвост шарфа, улыбка, расползшаяся на лице, когда пилот помахал рукой, - все это на долю секунды отчетливо выступило перед ними и тотчас исчезло, как вспыхнувший и погасший на экране слайд.

Едва толпа начала снова выползать на улицу, Тербер, Старк, Пит и Вождь стеной встали у двери и принялись отпихивать солдат назад, в комнату отдыха.

Толпа негодующе толклась в тесной комнате отдыха, все что-то взволнованно говорили. Старк решительно загородил дверной проем, по бокам от него встали Пит и Вождь. Тербер залпом допил кофе, поставил кружку на стойку с журналами и, пробившись в другой конец комнаты, вскочил на стол для пинг-понга.

- Не шумите, хватит. Все! Тихо! Чего расшумелись? Это же просто война, чего вы орете? Никогда на войне не были?

Слово "война" произвело желаемое действие. Все начали кричать друг на друга, что хватит шуметь, а то ничего не слышно.

- Всем немедленно подняться в комнаты отделений и оставаться возле своих коек, - распорядился Тербер. - каждый обязан доложиться командиру отделения. Командиры отделений, до поступления других приказов следите, чтобы никто из ваших людей никуда не уходил. Всем быть вместе!

Подземные толчки, катящиеся от Уиллерского аэродрома, никого уже не удивляли. Сверху донесся рокот еще одного самолета и треск пулеметной очереди.

- Дневальные откроют пирамиды, и пусть каждый возьмет свою винтовку и держит ее при себе. Но от коек никуда не отходить! Это вам не маневры! Будете бегать по улице - пришьют первой же пулей. И на улице вы никому не нужны! Хотите проявить героизм - еще успеете, такая возможность теперь будет каждый день. Пока доберемся до береговых позиций, японцы успеют свалиться вам прямо на голову. На галереи не высовываться! Сидите в спальнях! Командиры отделений, вы лично отвечаете за то, чтобы из комнат никто не выходил. Если надо, лупите прикладом по башке - разрешаю.

В толпе возмущенно запротестовали.

- Да-да, могу повторить! - заорал Тербер. - Интересуетесь сувенирами - можете их покупать у вдов тех, кто за ними бегает. Если кого увижу на улице, сверну голову собственными руками. И позабочусь, чтобы отдали под трибунал.

Вокруг снова зароптали.

- А если эти дураки сбросят на нас бомбу? - крикнул кто-то.

- Когда услышите, что нас бомбят, можете бежать отсюда во все лопатки, - ответил Тербер. - Но только если действительно начнется бомбежка. Не думаю, что до этого дойдет. Если бы они собирались бомбить Скофилд, давно бы уже нас шарахнули. Скорее всего, будут бомбить только аэродромы и Перл-Харбор.

Поднялся шум.

- А если они заодно и нас долбанут? - выкрикнул чей-то голос.

- Тогда, значит, вам крупно не повезет, - сказал Тербер. - Если действительно начнут бомбить, выбегайте из казармы - но не во двор , а на улицу! - и не скапливайтесь. Держитесь подальше от больших домов.

- Если они скинут бомбу нам на крышу, мы никуда не успеем! - крикнул кто-то другой.

- Все! - рявкнул Тербер. - Отставить разговорчики! Шевелитесь! Мы зря теряем время. Командиры отделений, отведите своих солдат наверх. Зенитчики, командиры взводов и старший сержантский состав - ко мне!

Капралы и сержанты начали подгонять солдат, и толпа постепенно просачивалась в коридор и на лестницу. Над улицей пролетел новый самолет. Потом еще один, и еще. А потом, судя по шуму, сразу три. Командиры взводов, их помощники и стрелки-зенитчики протискивались к Терберу, который уже спрыгнул со стола.

- Старшой, а я что должен делать? - спросил Старк. Лицо у него все еще было пустое и отчужденное, как недавно в столовой: он наотрез отказывался менять свое отношение к Терберу - так иногда желудок наотрез отказывается принимать пищу. - Чем заниматься кухне? Я, конечно, еще пьян, но по самолетам стрелять могу.

- Ты давай вали на кухню, собери своих людей и начинайте укладываться. - Тербер посмотрел на него и с силой потер себе лицо. - Как только станет поспокойнее, будем перебираться на береговые позиции. Кухня должна быть готова к отправке. Полная походная выкладка. Берите с собой весь полевой комплект. Пока будете укладываться, поставь кофе. Возьми котел побольше. Самый большой.

- Есть. - Старк двинулся к двери в столовую.

- Постой! - крикнул Тербер. - Знаешь, свари-ка два котла. Возьми самые большие. Кофе сегодня уйдет много.

- Есть. - Старк повернулся и ушел. Голос его звучал четко и твердо, пустым было только лицо.

- Так, теперь разберемся с остальными, - сказал Тербер.

Увидев обращенные к нему лица, он замолчал и снова потер себе лицо. Но это не помогло. Едва он отнял руку, лицо снова приняло прежнее выражение - так полевая шляпа, сколько ее ни мни, все равно принимает ту форму, которую ты ей придал изначально.

- Стрелки-зенитчики, идите на склад, берите АВБ и все заряженные обоймы, сколько там есть. И сразу же на крышу. Увидите японские самолеты - стреляйте. Боеприпасы не экономьте. Не забудьте прихватить побольше патронов. Все. Идите.

- Остальные... - продолжал он, когда зенитчики ушли. - Запомните главное. Я лично буду спрашивать с каждого командира взвода, если кто-нибудь, кроме зенитчиков, вылезет из казармы. Стрелять по самолетам из обычных винтовок бессмысленно. Все равно что из рогаток. На береговых позициях нам будет нужен весь личный состав, и я не допущу, чтобы мы здесь теряли людей. А если они начнут бегать на улицу и палить в самолеты, мы их потеряем. Или если будут охотиться за сувенирами. Все остаются в казарме! Ясно?

Сержанты вразнобой закивали. Почти все они стояли склонив голову набок и прислушивались к рокоту пролетавших над гарнизоном самолетов. Было смешно смотреть, как они кивают, задрав одно ухо кверху. Терберу захотелось громко расхохотаться.

- Зенитчики сейчас поднимутся на крышу, - сказал он. - Вот они пусть и стреляют, сколько хотят и сколько хватит патронов. А другие будут только мешаться под ногами.

- Милт, а как насчет моих пулеметов? - спросил Пит Карелсен.

Его спокойный, уверенный голос настолько поразил Тербера, что он на секунду растерянно замолчал. Возможно, Пит тоже еще не протрезвел, но он единственный из всех был сейчас невозмутим. Два года во Франции, вспомнил Тербер.

- Решай сам. Пит, - сказал он.

- Я поставлю только один. Ленты заряжают медленно, и больше чем с одним ребята не управятся. Возьму с собой Майковича и Гренелли.

- Тренога-то низкая. Сумеешь нацелить повыше?

- Мы его поставим на трубу и будем снизу придерживать за лапы.

- Решай сам, - повторил Тербер. До чего здорово, что можно хоть кому-то так сказать, мелькнуло у него в голове.

- Пошли, ребята, быстро, - почти со скукой велел Пит двум командирам отделений взвода оружия. - Возьмем пулемет Гренелли, он у нас обкатанный.

- Повторяю, - сказал Тербер, когда Пит и его пулеметчики ушли. - Солдатам из казармы не выходить. Как вы это обеспечите, меня не касается. Это дело ваше. Я буду на крыше. Захотите развлечься, приходите туда же. Я буду там все время. Если соберетесь на крышу, сначала добейтесь, чтобы все ваши солдаты сидели в комнатах и чтобы ни один не вылезал на галерею, а иначе на крышу и не суйтесь.

- Очень мне нужна твоя крыша, - заявил Лиддел Хендерсон. - Мы из Техаса, мы по крышам не лазим. Лично я буду внизу с моими ребятами.

- Прекрасно. В таком случае ты, - Тербер ткнул в него пальцем, - назначаешься старшим команды заряжающих. Возьми человек десять - двенадцать - сколько в складе поместится, - и пусть заряжают обоймы для АВБ и ленты для пулеметов. Этого добра нам надо как можно больше. Кто еще не хочет на крышу?

- Я останусь внизу с Лидделом, - сказал Чемп Уилсон.

- Тогда назначаешься его помощником. Ладно, разошлись. У кого найдется бутылка, прихватите с собой наверх. Я тоже беру.

Выйдя на галерею, они увидели, что перед дверью склада группа солдат яростно препирается с штаб-сержантом Малло.

- А мне начхать! - кричал Малло. - Мне так приказано. Я не имею права выдавать боевые патроны без письменного распоряжения офицера.

- Да если нет ни одного офицера, балда! - сердито возразил кто-то.

- Тогда и патронов не будет, - отрезал Малло.

- Офицеры, может, только к обеду притащатся!

- Извините, ребята, но приказ есть приказ, - сказал Малло. - Росс сам так велел. Не будет письменного распоряжения - ничего вам не выдам.

- Что тут еще за базар? - спросил Тербер.

- Старшой, он нам патроны не выдает, - сказал кто-то.

- Склад на замок запер, а ключи в кармане держит, - подхватил другой.

- Дай сюда ключи, - приказал Тербер.

- Старшой, мне дано четкое указание. - Малло замотал головой. - Я имею право выдавать солдатам боевые патроны только по письменному распоряжению офицера.

Вытирая рот рукой, из кухни на галерею вышел Пит Карелсен. За сетчатой дверью Старк сунул бутылку виски обратно в карман брюк и отступил в глубину кухни.

- Что за шум? - добродушно спросил Пит у своих пулеметчиков.

- Пит, он нам патронов не дает, - возмущенно пожаловался Гренелли.

- Это еще что за номера? - брезгливо скривился Пит.

- Мне так приказано, - категорически заявил Малло.

С юго-востока над двором пронесся самолет, очередь трассирующих пуль прошила землю под галереей и хлестнула по стене - люди метнулись к лестнице.

- Мало ли что тебе приказано! - взревел Тербер. - Давай сюда ключи, болван!

Малло решительно сжал ключи в кармане.

- Не могу, старшой. Личное распоряжение лейтенанта Росса.

- Хорошо, - радостно сказал Тербер. - Вождь, вышибай дверь. А ты, - он повернулся к Малло, - катись к черту и не путайся под ногами!

Вождь, Майкович и Гренелли отошли подальше, чтобы было место для разбега. Массивная фигура Вождя возвышалась над двумя щуплыми пулеметчиками, как утес.

Малло встал перед дверью.

- Это тебе не пройдет, старшой, - пригрозил он Терберу.

- Валяйте. - Тербер с довольной улыбкой кивнул Вождю. - Выламывайте. Он отойдет. - Скользнув глазами через двор, Тербер увидел, что на крышу штаба уже вылезли двое солдат.

Вождь и два пулеметчика ринулись на дверь склада, как тройка защитников, блокирующих прорыв на своем поле. Малло отступил в сторону. Дверь громко затрещала.

- Отвечать будешь ты, - сказал Малло Терберу. Я сделал все, что мог.

- Хорошо, - кивнул Тербер. - Представлю тебя к медали.

- Только не забудь, я тебя предупредил, - стоял на своем Малло.

- Иди к черту, не мешай! - огрызнулся Тербер.

Болты замка сидели в дереве крепко, и дверь поддалась лишь с третьей попытки. Тербер вбежал в склад первым. Следом за ним ворвались оба пулеметчика. Майкович полез в ящики с пустыми пулеметными лентами и копался там, отыскивая снаряженные, а Гренелли в это время заботливо снимал с полки свой пулемет. На крышах казарм 3-го и 1-го батальонов уже толпились солдаты, поджидая возвращения самолетов, выписывающих над гарнизоном длинные восьмерки.

Тербер схватил со стойки автоматическую винтовку Браунинга и отнес ее вместе с полным мешком обойм к двери склада. У порога кто-то выхватил все это у него из рук и помчался на крышу, а к дверям подошел следующий зенитчик. Тербер выдал одну за другой три АВБ - каждую с мешком обойм - и только тут сообразил, что занимается не тем.

- К черту этот бедлам, - сказал он Гренелли, который откреплял от пулемета треногу, чтобы протащить пулемет в дверь. - Я здесь так весь день простою, а мне на крышу надо.

Он подхватил АВБ и мешок с обоймами - теперь уже для себя - и протиснулся к двери, на ходу решив, что при первой же возможности обязательно задаст Малло взбучку. На складе лежали десятки мешков, набитых заряженными обоймами еще с августовских учебных стрельб. Их давно надо было разрядить и законсервировать в смазке.

На галерее он остановился возле Хендерсона. Пит, Гренелли и Майкович, тащившие пулемет и восемь ящиков с лентами, уже скрылись за поворотом лестницы.

- Быстро ползи на склад и выдавай АВБ, - велел он Хендерсону. - И начинайте заряжать обоймы. И ленты. Пусть Уилсон подымется в комнату отделения и возьмет десяток ребят. Как только первую партию зарядите, перешли ее с кем-нибудь на крышу. Троих поставишь на ленты, остальных - на обоймы для АВБ.

- Есть, сэр, - возбужденно ответил Хендерсон.

Тербер побежал по лестнице наверх. На галерее второго этажа он задержался, чтобы заскочить к себе за бутылкой, которую хранил в тумбочке на крайний случай.

Солдаты, надев каски, сидели в глубоком унынии каждый на своей койке и держали в руках незаряженные винтовки. Когда он проходил через спальню, они с надеждой подняли на него глаза:

- Старшой, что там слышно?.. Какой расклад, старшой?.. На крышу нам не пора?.. Старшой, какого черта нам не дают патронов?.. На хрена нам винтовки без патронов!.. Хорошенькое дело! Сидим тут с пустыми винтовками, без патронов, а они нас сверху поливают!.. Солдаты мы или бойскауты?!

Те, кто проспал завтрак и только что проснулся, перестали одеваться и искательно смотрели на него, растрепанные и обалдевшие, ожидая, что он скажет.

- Всем переодеться в полевую форму, - распорядился Тербер, понимая, что должен что-то сказать. - Начинайте собирать полную выкладку, - безжалостно продолжал он железным голосом. - Через пятнадцать минут выезжаем на позиции. Полное боевое снаряжение!

Несколько солдат с досадой швырнули винтовки на койки.

- Тогда какого черта ты прешь на себе АВБ? - выкрикнул кто-то.

- Полевая форма! - беспощадно повторил Тербер и двинулся дальше. - Полное боевое снаряжение. Командиры отделений, действуйте!

Командиры отделений начали сердито торопить солдат.

У выхода на галерею Тербер остановился. В углу стояла пустая койка, на нее были навалены четыре матраса, а под койкой лежал на цементном полу штаб-сержант Терп Торнхил родом из штата Миссисипи. В одном нижнем белье и в каске, он судорожно прижимал к себе незаряженную винтовку.

- Терп, ты так простудишься, - сказал Тербер.

- Старшой, не ходи туда! - запричитал Терп. - Тебя убьют! Там стреляют, старшой! Убьют тебя, умрешь! Не ходи!

- Ты бы лучше штаны надел, - сказал Тербер.

В его комнате пол был засыпан осколками стекла, пулеметная очередь прошила крышку его тумбочки и цепью дырок прочертила бок и верхнюю плоскость тумбочки Пита. Под тумбочкой Пита была лужа, и в комнате сильно пахло виски. Свирепо матерясь, Тербер отпер свою тумбочку и откинул крышку. Книга, лежавшая в верхнем ящике, была продырявлена пулей точно посредине. От пластмассовой коробочки с бритвенным станком остались только щепки, а стальная бритва согнулась пополам. Тербер зло выдернул ящик и бросил его на пол. На дне тумбочки среди скатанных в мягкие кругляши носков и в стопке белья угнездились по обе стороны от коричневой бутылки две пулеметные пули.

Бутылка была цела.

Тербер положил обе пули в карман, с нежностью подхватил бутылку и заглянул в стенной шкафчик, проверить, не разбит ли проигрыватель с пластинками. Над двором несся на восток новый самолет, и Тербер, заботливо прижимая к себе бутылку, пробежал по хрустящим осколкам на галерею.

В спальне солдаты начали с обиженным видом собирать снаряжение. Укладывались все, кроме Терпа Торнхила - по-прежнему в каске и нижнем белье, он все так же валялся на полу под прикрытием койки и четырех матрасов - и кроме рядового Айка Галовича, который лежал на койке, прижав к боку винтовку и спрятав голову под подушку.

На безлюдном третьем этаже, откуда солдаты торопливо стаскивали полевое снаряжение вниз, чтобы в спальне свернуть его в скатки, в южном конце галереи возле двери уборной карабкался по железной лесенке на крышу Ридел Трэдвелл, держа в руках АВБ и ухмыляясь во весь рот.

- Дождался! - крикнул он Терберу. - Всю жизнь таскаю на себе эту дуру, так теперь хоть сам из нее стрельну! Первый раз, ей-богу. Даже не верится.

Он исчез в люке, и Тербер вслед за ним выбрался наверх. На участке крыши, закрепленном за их ротой, большинство сержантов в ожидании встречи с противником прятались за четырьмя дымовыми трубами, кое-кто, опустившись на колени, укрывался за парапетом по углам; длинные АВБ были взгромождены передними лапами на невысокий парапет или на трубы, и задранные дула жадно смотрели в небо; бутылки виски стояли возле стрелков вплотную к парапету. Риди Трэдвелл пришел без бутылки и сейчас бодро пристраивался рядом с Вождем Чоутом - у того бутылка была. Два сержанта перемахнули через парапет на участок шестой роты и встали там за трубами. В это время сержанты шестой роты как раз начали вылезать на крышу и затеяли громкую перебранку с сержантами седьмой роты, требуя, чтобы те освободили их место. На соседних крышах из люков тоже повалили сержанты, вооруженные АВБ, винтовками и пистолетами. Кое-где устанавливали пулеметы. В основном на крыши вылез только старший сержантский состав, изредка мелькали младшие сержанты, а из рядовых здесь были только Ридел Трэдвелл и два других зенитчика из седьмой роты.

- Пустые обоймы бросайте во двор! - крикнул Тербер, пробираясь к краю крыши. - Передайте всем. Пустые обоймы бросать во двор! Заряжающие поднимут. Бросайте пустые...

С юго-запада, треща пулеметами, стремительно приближалось звено из трех самолетов, и стрелки радостно зашумели, точно компания бродяг, впервые за многие годы предвкушающая сытный обед. Со всех крыш открыли оглушительную пальбу, земной шар вздрогнул и замер. Спор на крыше шестой роты тоже замер, и спорщики сиганули все вместе за одну и ту же трубу. Тербер непроизвольно повернулся навстречу самолету и, не сходя с места, без передышки застрочил из АВБ. Бутылку он крепко зажал между коленями.

Приклад тяжелой АВБ бил его в плечо короткими резкими ударами.

Справа Пит Карелсен, укрываясь за трубой, радостно садил из пулемета, а Майкович и Гренелли с мрачными лицами удерживали брыкающуюся на трубе треногу и дергались вместе с ней как на веревочке.

Самолеты благополучно проскользнули над казармами и понеслись дальше, чтобы, дописав верхнюю петлю гигантской восьмерки, вернуться назад. Стрельба прекратилась, и все опять загалдели.

- Мать твою за ногу! - громыхнул Вождь Чоут своим знаменитым басом, придававшим неповторимую лихость припеву полковой песни. - Последний раз я так веселился, когда бабушка прищемила сиську в стиральной машине!

- Тьфу ты, черт! - негромко ругнулся Пит за спиной у Тербера. - Он слишком круто повернул. Мы не тот угол взяли.

Тербер опустил с плеча свою АВБ. Горло и мышцы живота сводило от желания громко и бессмысленно завопить, заорать от восторга. Вот она какая, моя рота! Вот они какие, мои ребята! Разжав колени, он ухватил бутылку, поднес ее ко рту и глотнул - не потому, что хотелось выпить, просто надо было дать выход радости. Виски обжег горло веселым огнем.

- Милт! - окликнул его Пит. - Если хочешь, пристраивайся к нам. Места хватит и для тебя, и для бутылки.

- Иду! - прокричал он. Уши вдруг уловили звук горна, настойчиво трубившего откуда-то снизу один и тот же сигнал. Он шагнул к парапету и посмотрел во двор.

В углу учебного плаца среди общей беготни и неразберихи стоял перед мегафоном дежурный горнист и трубил сбор.

- Ты что, спятил? - рявкнул Тербер. - Это еще зачем?

Горнист опустил горн, посмотрел наверх и сконфуженно пожал плечами.

- Понятия не имею! - крикнул он в ответ. - Приказ командира полка! - И задудел снова.

- Пит, опять летят! - заорал Гренелли. - Вон! Один! - От волнения голос у него сорвался на фальцет.

С северо-востока, дописывая нижнюю петлю восьмерки, приближался самолет. Все орудия на крышах враждебно загрохотали ему навстречу, стрельба слилась в оглушительный гул, неистовый, как рев толпы, требующей линчевать преступника. Беготня во дворе мгновенно прекратилась, горнист перестал трубить и метнулся под галерею пятой роты. Тербер завинтил колпачок бутылки, пригибаясь пробежал к трубе, занятой Питом, и снова без передышки застрочил из АВБ. Очередь трассирующих пуль оборвалась кривым дымящимся хвостом, не долетев до самолета, а тот плавно взмыл вверх и исчез. Надо прихватить побольше патронов.

- Куда ж ты целился? - страдальческим голосом сказал Пит. - Мазила!.. Майк, а ну-ка отодвинься, - велел он Майковичу. - Уступи место первому сержанту, пусть для отдых" постреляет с упора. Милт, бутылку можешь поставить вот сюда. Следующий самолет я тебе сам собью.

- Сначала выпей, - весело сказал Тербер.

- Это можно. - Пит вытер рукавом черный от гари рот. Обнажившиеся в улыбке зубы были в крапинках сажи. - Ты видел, что они сделали с нашей комнатой?

- Я видел, что они сделали с твоей тумбочкой, - ухмыльнулся Тербер.

Снизу горн опять затрубил сбор.

- Ты только послушай этого идиота, - сказал Тербер. - Ему, видите ли, Делберт приказал.

- Вот уж не думал, что подполковник так рано проснется.

- Старина Джейк небось в кавалерии начинал, - съязвил Тербер.

- Эй, Пит, послушай, - сказал Гренелли. - Мне-то дашь когда-нибудь пострелять?

- Потерпи, скоро дам. Скоро постреляешь.

- Бросайте пустые обоймы во двор, вы слышите? - закричал Тербер стоявшим на крыше. - Бросайте пустые обоймы во двор! Передать всем!

Солдаты начали орать друг другу, что пустые обоймы надо кидать во двор, но сами продолжали бросать их рядом с собой на крышу.

- Болваны! - Тербер выскочил из-за трубы и побежал за спинами стрелков, как тренер, подбадривающий команду футболистов. - Фрэнк, бросай обоймы вниз, черт тебя возьми! Тедди, во двор бросай, во двор!

- Пит, ну кончай, - бубнил сзади Гренелли. - Дай же пострелять.

- Я первый попросил, - сказал Майкович.

- Шиш тебе! - окрысился Гренелли. - Это мой пулемет.

- А ну заткнитесь! - прикрикнул на них Пит. - Оба еще успеете. Потерпите немного.

С северо-запада появились два самолета, они летели вплотную один за другим. Тербер в это время стоял у парапета и, завидев самолеты, повалился на крышу рядом с Вождем и Риди Трэдвеллом. Горнист внизу перестал трубить и опять бросился под галерею пятой роты.

Прямо напротив Тербера на крыше штаба было всего двое людей. Одного он узнал: Большой Джон, он же мастер-сержант Детерлинг, был тренером солдатской футбольной команды. Детерлинг вытащил на крышу пулемет без треноги и, придерживая его у плеча левой рукой, правой жал на гашетку. Отдача была такая сильная, что его мотало по всей крыше.

Мигающие огоньки японских пулеметов, подымая пыль, пропахали две узкие дорожки, которые пересекли двор, словно две колеи, проложенные в траве телегой, взобрались по стене казармы наверх и прошли через крышу четвертой роты. Тербер глядел, как Большого Джона бросает из стороны в сторону, и от смеха не мог стрелять. В этот раз Детерлинг с трудом удержался на ногах и чуть было не дал очередь по крыше. Второй солдат, вылезший вместе с ним на крышу штаба, мудро оценил обстановку и укрылся за трубой, прячась не от японских самолетов, а от Детерлинга.

- Нет, вы только посмотрите на этого олуха! - еле выговорил Тербер сквозь смех.

Внизу, воспользовавшись затишьем, во двор выскочили солдаты из команды заряжающих подобрать пустые обоймы, а горнист снова подбежал к мегафону.

- Я на него давно смотрю, - усмехнулся Вождь. - Он же пьян в стельку. Мы с Питом видели его вчера у миссис Кипфер.

- Дай бог, чтобы его жена не узнала, - заметил Тербер.

- Парню надо бы дать медаль, - хохотнул Вождь.

- А что, может, и дадут, - сказал Тербер.

Впоследствии так оно и случилось: мастер-сержант Джон Л.Детерлинг был награжден медалью "Серебряная звезда". За проявленный в бою беспримерный героизм.

С юго-запада выпорхнула новая тройка самолетов, на крыше с радостным криком опять открыли огонь, и Тербер перебежал назад, к трубе. Оперев АВБ на угол трубы, он стрелял и видел, как его очереди теряются среди роя трассирующих пуль, налетевших на передний самолет и поливающих свинцом его нос, кабину пилота и хвостовую часть. Самолет задрожал, как человек, попавший под холодный душ, и пилот дважды подскочил в кресле, будто его усадили на раскаленную плиту. Было видно, как он беспомощно взмахнул руками в напрасной попытке загородиться и остановить льющийся на него свинцовый дождь. Все радостно заорали. А потом, замерев в напряженной тишине, смотрели, как самолет кренится в сторону и скользит вниз с невидимой воздушной горки прямо на футбольное поле 19-го пехотного в ста ярдах от двора. Коснувшись земли, он взорвался и исчез в огне. Над двором раскатился восторженный победный рев, в воздух полетели каски, солдаты радостно хлопали друг друга по спине, как болельщики на школьном футбольном матче - наши забили гол!

Но в эту минуту с северо-востока показалось еще три самолета, и люди смешались в кучу, судорожно подбирая раскиданные каски.

- Пит, это ты его подбил! - вопил Гренелли, вися на дергающейся лапе пулемета. - Это ты!

- Черт его знает, - отозвался Пит, продолжая строчить. - Может, и не я, поди тут разбери!

- Эй, Милт! - В наступившей передышке Вождь Чоут пытался докричаться до Тербера с края крыши. - Милт! Тебя со двора кто-то зовет.

- Иду! - прорычал Тербер и побежал к парапету. За его спиной Гренелли опять клянчил:

- Ну, Пит, кончай! Дай теперь я. Ты один уже подбил.

- Сейчас, - отмахивался Пит. - Еще один подобью и дам тебе. Сейчас.

Тербер перегнулся через парапет и увидел Росса - задрав голову, лейтенант сердито смотрел на крышу. Под глазами у него темнели мешки, из-под пилотки торчали нечесаные патлы, брюки он застегнуть не успел, шнурки ботинок волочились по земле, ремень болтался у колен. Не отрывая взгляда от крыши, Росс начал застегивать брюки.

- Старшина, какого лешего вы туда забрались? - закричал он. - Почему вы не внизу и не занимаетесь делом? Меньше чем через час мы выезжаем на побережье. Японцы, наверно, и так уже там.

- У нас все в порядке! - прокричал сверху Тербер. - Солдаты укладываются.

- А кухня? А склад? Их же тоже нужно собрать!

- Кухня знает. Я Старка предупредил. Они все укладывают. Через пятнадцать минут будут готовы.

- Но ведь склад тоже... - начал было Росс.

- На складе заряжают нам обоймы и ленты, - оборвал его Тербер. - Оттуда надо будет только перенести в грузовики пулеметы, захватить ремонтный комплект - он в порядке, его еще Лива собирал, - и они могут выезжать... На кухне нам заодно делают кофе и сэндвичи! - крикнул он. - Всюду полный порядок. Вы бы лучше взяли АВБ и подымались сюда.

- Все оружие разобрали, - сердито отозвался снизу Росс.

- Тогда какого дьявола вы торчите посреди двора? Идите в укрытие! - заорал Тербер, взглянув на небо. - Опять летят!

Росс нырнул под галерею и побежал к складу, а в это время с юго-запада с рокотом вылетел самолет, и навстречу ему с крыш поднялся грохочущий огненный сноп, расползающийся вширь, как зонт. Казалось бы, пролететь сквозь него невозможно, но самолет пробился. И улетел целым и невредимым.

Сразу же следом за ним, но держа курс на север, вдоль Вайалайе-авеню и мимо здания штаба пронесся другой самолет, и огненный зонт мгновенно повернулся в ту сторону - стрелки даже не сняли пальца с курка.

Бензобак самолета тотчас взорвался, огонь охватил кабину, и самолет на полной скорости лег в низкий вираж на правое крыло. Когда он повернулся к ним фюзеляжем и нижней плоскостью левого крыла, солнце ярко высветило опознавательный знак - синий круг с белой звездой. А затем все увидели, как с той же бешеной скоростью он промчался сквозь редкую рощицу и, потеряв по дороге крылья, врезался в дом какого-то невезучего женатого офицера в гарнизонном городке и взорвался.

- Это же наш! - смущенно, вполголоса сказал Риди Трэдвелл. - Это же был американский самолет.

- Сурово, - не оборачиваясь, откликнулся Тербер, стрелявший в двойку самолетов, приближающихся с северо-востока. - Сам виноват, дурак. Нечего было сюда соваться.

Когда самолеты скрылись, Тербер снова обошел крышу, переходя от стрелка к стрелку. Глаза его были прищурены и как-то странно напряжены, будто кто-то дал ему пощечину, - когда у него бывало такое лицо, хотелось отвести взгляд в сторону.

- Повнимательнее, ребята. - Он дошел до края крыши. Повернул обратно. - Это был наш. Будьте внимательнее. Сначала хорошенько разглядите, а потом стреляйте. Эти уиллерские идиоты вполне могут залететь и сюда. Так что давайте повнимательнее. - Дошел до края крыши. Повернул обратно. В голосе такое же странное напряжение, как в глазах.

- Сержант Тербер! - заорал снизу Росс. - Что за ерунда?! Сержант Тербер!

Он подбежал к парапету.

- Ну что еще?

- Сейчас же спускайтесь сюда! - Росс уже застегнул ремень, шнурки были завязаны, и сейчас он приглаживал торчащие из-под пилотки волосы. - Вы должны помочь мне подготовить к отправке канцелярию! На крыше вам делать нечего! Спускайтесь!

- Я занят! - крикнул Тербер. - Возьмите Розенбери! Это война, лейтенант! Не понятно?

- Я только что от подполковника Делберта! - прокричал снизу Росс. - Он приказал выезжать сразу же, как только кончится воздушный налет!

- Седьмая рота к выезду готова! - крикнул Тербер. - А я занят! Скажите этому кретину Хендерсону, пусть пришлет нам еще боеприпасов!

Лейтенант Росс побежал назад под галерею и сразу же вернулся обратно. Теперь он был в каске.

- Я ему сказал! - крикнул он.

- И пусть Старк пришлет на крышу кофе!

- Вы что, сдурели?! - разъярился Росс. - У вас там что, пикник?! Сержант, немедленно спускайтесь! Вы мне нужны! Это приказ! Подполковник лично приказал всем командирам рот подготовиться к выезду. Через час выезжаем.

- Что такое? Я вас не слышу! - заорал Тербер.

- Я говорю, выезжаем через час!

- Что?.. Что вы сказали?.. Осторожно! Снова летят!

Росс бросился к складу, а вылезавшие на крышу два подносчика патронов нырнули обратно в люк.

Пригнувшись, Тербер пробежал назад к трубе и открыл огонь по тройке истребителей.

- А ну, вы, давайте сюда патроны! - гаркнул он прятавшимся в люке подносчикам.

- Милт! - крикнул Вождь Чоут. - Милт Тербер! Тебя снизу спрашивают.

- Ты меня не нашел! - заорал Тербер. - Меня нигде нет!

Вождь кивнул и, свесившись через парапет, доложил:

- Я его не нашел, сэр. Его нигде не видно. - Внимательно выслушав то, что ему прокричали снизу, он повернулся к Терберу: - Лейтенант Росс просил тебе передать, что через час выезжаем.

- Ты меня не нашел! - крикнул в ответ Тербер.

- Летят! - завопил Гренелли.

Никуда они через час не выехали. Воздушный налет продолжался еще почти два часа. Выехали они лишь днем, лишь через три с половиной часа после окончания налета. Потому что из всего полка к выезду была готова одна седьмая рота.

Тербер под разными предлогами не уходил с крыши до конца налета. Как потом выяснилось, лейтенант Росс остался на складе и помогал заряжать пулеметные ленты. Их полк сбил еще один самолет наверняка, а два других были под вопросом, потому что их могли подбить ребята из 27-го и, когда самолеты летели над двором, они были уже на последнем издыхании. Старк сам, лично, вместе с двумя солдатами кухонного наряда один раз поднял на крышу кофе, а позже доставил еще кофе и партию сэндвичей. В благодарность Пит Карелсен дал ему пострелять из пулемета.

Когда все кончилось и воцарилась мертвая, непробиваемая, как броня, тишина, они выкурили на крыше по последней сигарете, а потом чумазые, с воспаленными, красными глазами, усталые, счастливые и опустошенные неохотно спустились вниз в поджидавшую их там новую кутерьму и принялись складывать снаряжение. Ни одного даже не царапнуло. Но казалось, в ушах навсегда останется эта мертвая, звенящая тишина. Ее не пробивала даже сумасшедшая какофония звуков, сопровождавшая подготовку полка к выезду.

Вместо того чтобы складывать свою скатку, Тербер отправился прямо в канцелярию. Все три с половиной часа, пока они наконец не выехали на побережье, он был в канцелярии неотлучно и упаковывал документы. Лейтенант Росс, гордый тем, что его рота собралась раньше всех, забыл недавний гнев и пришел ему помогать. Розенбери тоже помогал. Времени на укладку канцелярского имущества Терберу хватило с избытком. Зато он не успел ни сложить свое снаряжение, ни переодеться в полевую форму. Может, и успел бы, если бы не забыл.

В результате первые пять дней на заливе Ханаума, прежде чем удалось съездить в Скофилд за вещами, Тербер спал без простыней и одеяла в фургончике, реквизированном армией у торговца воздушной кукурузой, и был бы счастлив напялить на себя даже шерстяную офицерскую рубашку. Он и сам не понимал, как это он забыл собраться.

Одна за другой колонны грузовиков выстроились в два ряда перед казармами и приготовились ждать. Один за другим взводы выходили в ротные дворы, солдаты садились на вещевые мешки и, опершись на винтовки, глядели на ждущие их грузовики. Полку надлежало выезжать всем составом одновременно.

Каждая рота ехала на свои, отдельные позиции. На побережье каждая рота превращалась в обособленное, самостоятельное подразделение. Но ни одна готовая к отправке рота не имела права выехать, пока не будут готовы другие роты. Полку надлежало выезжать всем составом одновременно.

Куда ни глянь - грузовики. Куда ни глянь - солдаты, сидящие на вещмешках. Съехалось столько грузовиков, что между ними было не протиснуться даже джипу подполковника. В ротные дворы набилось столько солдат, что между ними было не протолкнуться даже адъютантам подполковника и вестовым. Люди остервенело матерились и потели. Полку надлежало выезжать всем составом одновременно.

И Тербер, укладывая в канцелярии папки и бумаги, с довольным видом посмеивался. Пока Росс ходил за чем-то на склад, в дверь канцелярии заглянул Мейлон Старк.

- Кухня погрузилась и готова к выезду.

- Прекрасно, - не глядя на него, отозвался Тербер.

- Знаешь, а ты молодец, - нехотя сказал Старк сдавленным голосом. - Здорово ты все это провернул. В других ротах кухни соберутся только часа через два. А кое-где, наверно, даже дольше застрянут и будут потом догонять.

- Ты и сам отлично поработал, - по-прежнему не глядя на него, заметил Тербер.

- Я тут ни при чем, - сказал Старк. - Это все ты. Я просто хочу, чтобы ты знал: я лично считаю, ты - молодчина.

- Ладно, - все так же не поднимая глаз, кивнул Тербер. - Спасибо. - И продолжал работать.

Тербер поехал вместе с Россом в джипе в голове ротной колонны. За рулем сидел Рассел. На шоссе творилось что-то невообразимое. Насколько хватало глаз, все было забито грузовиками и такси, машины шли вплотную одна к другой, бампер к бамперу. Грузовики везли солдат на береговые позиции, а такси мчали их из города в Скофилд, откуда все уже выехали. Пикапы и джипы юрко сновали вдоль длинных рядов грузовиков, а сами грузовики, большие неуклюжие трехтонки, еле ползли, останавливаясь каждую минуту: стоило одному грузовику притормозить, за ним тотчас тормозил второй, за вторым - третий, и все ждали, пока передние машины снова тронутся с места.

Подгоняя колонну роты, джип мотался по обочине дороги взад-вперед, и Тербер видел всех по нескольку раз. Их лица изменились, на них появилось новое выражение. Почти такое же, какое было у Старка в столовой, только из этих лиц хмель уже выветрился, осталась лишь окончательно застывшая сухая гипсовая маска. Здесь, на шоссе, когда рота двигалась в потоке сотен других подразделений, все осознавалось гораздо яснее и случившееся приобретало гораздо больший, в сто раз больший смысл, чем когда они были дома, в родной казарме, в родном дворе. Вождь Чоут, стоявший в кузове возле своей АВБ, посмотрел на Тербера поверх кабины грузовика, и Тербер подмигнул ему в ответ.

Они не взяли с собой ничего: ни гражданскую одежду, ни повседневную форму, ни свои коллекции полевых шляп и нашивок, ни альбомы с фотографиями, ни письма родных, к черту все это! Как-никак война. Ничего это нам не понадобится. И они захватили с собой только полевое снаряжение. Пит Карелсен был единственный, кто уложил в мешок кое-какие личные вещи. Для Пита война была не в новинку - он воевал во Франции.

Медленно, фут за футом грузовики приближались к Гонолулу и к тому, что поджидало солдат на побережье. Пока все было совсем неплохо. Как в выходной. Весело.

Увидев, что осталось от Перл-Харбора, они оторопели. Уиллерский аэродром тоже сильно пострадал, но от вида Перл-Харбора все внутри замирало. От вида Перл-Харбора в жилах стыла кровь. К тому же Уиллерский аэродром был довольно далеко от шоссе, а Перл-Харбор в некоторых местах выходил прямо на дорогу. До тех пор все напоминало веселую игру, пикник: они хорошо постреляли с крыш, самолеты в них тоже постреляли, повара приносили им кофе и сэндвичи, команда заряжающих доставляла боеприпасы, они сбили два, а может, и три самолета, во всем полку был ранен только один человек (пуля попала ему в мякоть икры, даже не задев кость, он сам дошел до лазарета), и ему уже прочили за это "Пурпурное сердце". Почти у каждого была бутылка, да они все и так были крепко под мухой, когда началась эта заварушка, - в общем, все это напоминало шикарные стрелковые учения по живым мишеням. И мишени были такие, что дух захватывало, - люди! Но сейчас похмелье проходило, в бутылках оставались считанные капли, а в ближайшее время достать новую бутылку, похоже, будет негде, да и живых мишеней для стрельбы тоже что-то пока не видно. И они задумались. Когда еще теперь снова выпьешь - может, через месяц, а может, через год. Вот ведь черт! Война-то будет долгая.

Грузовики проезжали через недавно пристроенный к Перл-Харбору поселок для семейных офицеров, и выбежавшие из домов женщины, дети и несколько стариков радостно махали им руками. Солдаты тупо глядели на них и молча ехали дальше.

В пригородах Гонолулу по всему маршруту автоколонны люди облепили веранды, заборы, крыши автомобилей; мужчины, женщины, дети приветствовали их и дружно кричали что-то одобрительное. Они растопыривали указательный и средний пальцы буквой "V", воспроизводя изобретенный Черчиллем символ победы [буква "V" - начальная буква слова "victory" - "победа"], или поднимали над головой кулак с отставленным большим пальцем. Молоденькие девушки посылали воздушные поцелуи. Матери девушек со слезами на глазах толкали дочерей в бок, мол, еще, еще!

Солдаты мечтательно поглядывала на недосягаемых пышнотелых девиц, в таком множестве резвящихся на воле, и, вспоминая прежние дни, когда девушкам не разрешалось - да и сами они не желали - разговаривать с военными на улице даже при свете дня и уж тем более вечером в барах, отвечали старым традиционным жестом: выбрасывали сжатую в кулак левую руку вперед и правой хлопали по ней ниже плеча. А на придуманный Черчиллем знак победы отвечали своим, еще более древним знаком - подняв кулак, быстро смыкали и размыкали большой и средний пальцы, словно пощипывая что-то в воздухе.

Ликующая гражданская толпа, не ведая, что этот второй жест на армейском языке означает "хочу женщину", а первый жест переводится как "иди ты!..", приветствовала их еще громче, и солдаты впервые за все время пути обменялись лукавыми усмешками и с удвоенным энтузиазмом отвечали толпе по-своему.

Рота проехала Ваикики, и колонна стала постепенно редеть: грузовики один за другим сворачивали на проселочные дороги и развозили отдельные группы по позициям. Когда добрались до подъема над седловиной мыса Коко, откуда дорога спускалась к ротному КП у залива Ханаума, от колонны осталось всего четыре грузовика. Два должны были доставить отряд на позицию ? 28 на мысе Макапуу, один вез службу КП и ребят, обороняющих позицию ? 27, а в четвертом грузовике ехала кухня. Грузовик со службой КП и машина с поварами съехали на боковую дорогу и остановились, а два грузовика, идущих до Макапуу, двинулись дальше. Сегодня был день их великого торжества, большинство ждало этого дня давно - кто два года, кто пять: они вволю поглумились над гражданскими и теперь готовились к расплате.

Когда грузовики проезжали мимо лейтенанта Росса и Цербера, которые выбрались из джипа и, стоя на обочине, наблюдали за разъездом на позиции, охвативший часть солдат горячечный патриотический подъем вылился в приглушенное порывами ветра жидкое "ура". Между голыми ребрами кузовов в воздух взметнулось несколько сжатых кулаков, и, когда машины уже скрывались из виду, сидевший в последнем грузовике бывший ученик ротного горниста, а ныне боец-стрелок Пятница Кларк, отважно обнадеживая лейтенанта Росса, поднял над головой два пальца, растопыренные буквой "V".

Этот патриотический настрой продержался дня три.

Лейтенант Росс, вылезший из джипа, чтобы проводить своих солдат если не на верную смерть, то, во всяком случае, на затяжную войну, посмотрел на Пятницу грустным отстраненным взглядом через разделяющую их пропасть - возраст, жалость, интеллектуальное превосходство, - и в глазах его было глубокое волнение, а на лице застыло мудрое стариковское осознание той страшной ответственности, которую он на себя берет.

Первый сержант Тербер стоял рядом с командиром роты и, глядя на его лицо, испытывал страстное желание дать своему командиру хорошего пинка в зад.

Среди прочих факторов, способствовавших быстрому ослаблению патриотического духа, главную роль сыграли, пожалуй, работы по установке проволочных заграждений. Первый же день работы с колючей проволокой охладил их патриотический пыл даже больше, чем перспектива завшиветь без душа, ходить с небритыми мордами, не надеясь когда-нибудь побриться, и спать на камнях, прячась от дождя всего лишь под плащ-палаткой и парой одеял.

Да и вообще, эта война, так прекрасно начавшаяся воскресным утром и на первых порах так много им сулившая, постепенно превращалась в заурядные долгие маневры. С той только разницей, что конца им не предвиделось.

Лишь через пять дней, когда жизнь на позициях более или менее наладилась, седьмая рота смогла отправить в Скофилд наряд за остальными вещами, которые, как они решили сначала, им не понадобятся, и за большими палатками. Но на Макапуу эти палатки никого не выручили, потому что там не было деревьев, а без деревьев палатки не поставишь.

Наряд выехал в Скофилд на трех грузовиках, и возглавлял его Тербер, вооруженный перечнем солдатских просьб, занявших целый блокнот среднего размера. Помощником Тербера в этой операции был Пит Карелсен, единственный человек в роте, который прожил эти пять дней в относительном комфорте. Въехав на своих трех грузовиках в гарнизон, они обнаружили, что в их казарму вселилось другое подразделение и что все тумбочки и шкафчики седьмой роты тщательно выпотрошены. Блокнот со списком просьб можно было выбросить. И все тот же Пит Карелсен оказался единственным в роте, кто в то воскресное утро сообразил запереть свою тумбочку и стенной шкафчик. Но пострадал даже Пит: оставленная им на столе запасная пара вставных челюстей бесследно исчезла.

Ну и конечно, никто из новых жильцов понятия не имел, куда все подевалось.

Помимо проигрывателя и пластинок, у Тербера пропали также стодвадцатидолларовый молочно-голубой костюм, пиджак "Форстман" с простроченными лацканами, ни разу не надеванный белый смокинг с черными брюками и все комплекты военной формы. Пропала и новенькая электрогитара стоимостью в 260 долларов, которую Энди и Пятница купили, пока Пруит был в тюрьме, и, хотя они успели выплатить за нее меньше половины, пропала она целиком - и динамик, и переходник, и все прочее.

Если бы не старшина первой роты сержант Дедрик - он был почти одного роста с Тербером и к тому же не забыл запереть свой стенной шкафчик, - Тербер не сумел бы найти себе даже двух смен полевой формы. Уцелели только лежавшие на складе палатки.

К концу седьмого дня, когда они распределили привезенные палатки по позициям и уже готовились в них вселиться, рота собралась на побережье в полном составе, прибыли и доложились даже двое отбывших срок в тюрьме - их выпустили вместе с остальными заключенными, как только началась война. Не явился только Пруит.

50

Пруит проспал всю бомбежку. Накануне вечером, когда девушки были на работе, он напился даже больше обычного, потому что суббота - это всегда вроде как праздник. Он и не подозревал о нападении, пока настойчивый энергичный голос, тревожно и бесконечно рассказывающий о чем-то по радио, не пробуравил наконец залепивший горло, глаза и уши плотный и очень сухой комок тяжелого похмелья, которое он ощущал даже сквозь сон, почему и не хотел просыпаться.

Он приподнялся на диване (с тех пор, как он переселился на диван, он ради приличия спал в шортах) и увидел, что обе девушки, накинув халатики, сидят на корточках перед приемником и внимательно слушают.

- Я как раз хотела тебя разбудить, - взволнованно сказала Альма.

- Это еще зачем? - Сквозь ломящую глаза сухую боль, заменявшую ему сейчас рассудок, просачивалась только одна мысль: надо немедленно пойти на кухню и выпить воды.

- ...но наиболее серьезно пострадал сам Перл-Харбор , - говорило радио. - Разрушены почти, все строения. Полных данных о потерях пока нет, но точно известно, что потоплен один из стоявших в мелководной гавани линейных кораблей. Его палубная надстройка и сейчас еще возвышается над огнем горящего на поверхности воды мазута. Высотная бомбардировочная авиация противника нанесла основные удары по Перл-Харбору и расположенному через пролив от него аэродрому Хикем. По масштабу разрушений и потерь Хикем, очевидно, стоит на втором месте после Перл-Харбора...

- Это Уэбли Эдвардс, - сказала Жоржетта. - Его голос.

- Да, - кивнула Альма. - На континент транслируют.

- ... На территории нового военного городка при Хикемском аэродроме , - продолжало радио, - очень большая бомба, а может быть, торпеда попала прямо в главную столовую, где в это время, ни о чем не подозревая, завтракали четыреста наших летчиков...

Пруит уже догадался, в чем дело, но полностью понять случившееся было очень трудно: все доходило до него будто сквозь густую вязкую грязь. Почему-то он вбил себе в голову, что напали немцы, и продолжал так думать даже потом, когда уже знал, что остров атаковали японцы. Немцы, должно быть, разработали совершенно новый тип бомбардировщиков, иначе беспосадочный перелет на такое расстояние был бы невозможен, даже если бы у них была база на восточном побережье Азии. Не могли же они провести свои авианосцы в Тихий океан мимо английского флота. До чего не ко времени этот его перепой! С такого похмелья водой не отопьешься, поможет только пара рюмок чего-нибудь покрепче, и даже тогда отойдешь не сразу.

- Где мои брюки? - Он встал с дивана, и движение отозвалось в голове резким, болезненным толчком, словно его контузило. Он направился через комнату, взяв курс на бар, вделанный в верхнюю часть большого напольного радиоприемника, возле которого сидели на корточках девушки.

- Да вон они на стуле, - сказала Альма. - Ты чего это вдруг?

- Не эти. Форменные. - Он открыл у них над головой дверцу бара и налил себе неразбавленного виски в высокий коктейльный фужер. - У меня тут где-то должна быть форма. Где она?

Он выпил виски залпом, и его передернуло, но он знал, что скоро полегчает.

- Ты что это? - Альма от волнения захлебнулась. - Что ты делаешь?!

- Сейчас выпью, чтобы муть в голове прошла, и, к чертям, назад в роту. А ты думала что? - Он налил себе еще и снова выпил залпом.

- ...Наш флот, бесспорно, потерпел крупное поражение , - говорило радио. - Вероятно, самое крупное за всю его историю. Было бы...

- Но ведь тебе туда нельзя! Тебе нельзя возвращаться!

- Это почему же? Ты что, рехнулась?

- ...но ничто: ни мрак печали, ни позор поражения - не в силах затмить великий подвиг, который навечно останется примером для всех американцев...

- Потому что тебя разыскивают! - истерически запричитала она. - Потому что тебя арестуют за убийство! Убийство тебе никто не простит, не думай! И ни одна война тебя не спасет!

Он тем временем налил себе третью порцию виски. Тепло, электрическими волнами заструившееся по жилам, начало подсушивать раскисшие клетки мозга. В голове постепенно прояснялось, но он шарахнул и этот фужер - раз уж налил, надо пить.

- Я совсем забыл, - сказал он.

- ...это храбрость и героизм наших воинов, - говорило радио, - которые перед лицом смерти и превосходящих сил противника, застигнутые врасплох и не располагавшие необходимыми средствами, тем не менее не сложили оружия и мужественно отражали натиск врага, демонстрируя подлинное величие духа, неотъемлемую черту армии и военно-морского флота Соединенных Штатов...

- Это он что, про американскую армию так? - усмехнулась Жоржетта, ни к кому конкретно не обращаясь.

- А забыл, так вспомни, - чуть спокойнее сказала Альма. - Если ты вернешься, тебя первым делом посадят, а потом будут судить за убийство. Война ничего для тебя не меняет. Не думай, что своим возвращением ты внесешь большой вклад в победу.

Не выпуская из рук бутылку и фужер, он с побитым видом уселся между девушками на низенькую скамеечку перед приемником.

- Я совсем забыл, - глухо повторил он. - Вылетело напрочь.

- Вот-вот, - кивнула Альма. - Так что подумай хорошенько.

- ...Героическим спокойствием под огнем противника, сознательным отношением к своим, пусть самым заурядным, обязанностям, молчаливым стойким мужеством, с которым они в эти минуты, когда вы слушаете мой репортаж, встречают смерть и терпят боль ран в госпиталях и на перевязочных пунктах, они показывают пример непоколебимой веры, преданного служения Родине и беззаветной отваги, и мы, гражданское население Гавайских островов, все те, на чьих глазах это происходит, надолго запомним их подвиг. Они, эти солдаты, эти наши мальчики - а большинство из них действительно еще совсем молодые ребята, - создают сейчас легенду, вписывают в историю Демократии новую страницу легендарной славы, славы, которую еще долго никто не сможет превзойти и которая будет вселять страх в сердца врагов свободы...

- А что, ей-богу! - вдруг воодушевилась Жоржетта. - Пусть эти желторожие знают - на нас где сядешь, там и слезешь!

- А я все проспал, - хрипло сказал Пруит. - Даже не проснулся.

- Мы тоже, - возбужденно отозвалась Жоржетта. - Мы ничего не знали. Я и радио-то включила случайно.

- А я проспал, - повторил Пруит. - Спал как убитый.

Он налил себе еще и выпил одним махом. В голове у него окончательно прояснилось, ясность была полнейшая.

- Сволочи немцы! - сказал он.

- Какие немцы? - удивилась Жоржетта.

- Эти, - он показал фужером на приемник.

-Я побывал в корпусах недавно здесь построенного современного военного госпиталя "Триплер Дженерал" , - говорило радио. - И я видел, как их туда вносили на носилках: одни были в полной военной форме, другие только в нижнем белье, на третьих не было ничего, но все с тяжелейшими ранениями и в страшных ожогах...

- А что в Скофилде? - сурово и требовательно спросил Пруит. - Что он говорил про Скофилд?

- Ничего, - сказала Жоржетта. - Ни слова. Бомбили аэродромы - Уиллер, Белоуз, базу ВВС на Канеохе, морскую базу на Эуа... Ну и конечно, Хикем и Перл-Харбор - этим досталось больше всех.

- Да, но в Скофилде-то что? Я спрашиваю, что в Скофилде?

- Пру, он о нем даже не упоминал, - мягко сказала Альма.

- Совсем?

- Жоржетта ведь уже сказала.

- Тогда, значит, его не бомбили, - с облегчением вздохнул он. - Иначе бы он что-нибудь сказал. Наверно, только слегка обстреляли, и все. Конечно. Наверняка так и было. Им же главное аэродромы. Конечно. Зачем им бомбить Скофилд?

- ..."Триплер Дженерал" - большой госпиталь, снабженный всеми современными удобствами и оборудованный по последнему слову медицинской науки и техники, но в проекте не была предусмотрена такая невероятная катастрофическая ситуация. Здесь не хватает места даже для сотой части всех тех раненых, умирающих и мертвых, которых вносили при мне на импровизированных носилках и укладывали в вестибюле и коридорах. Помочь всем просто невозможно, потому что для этого госпиталь не располагает ни нужным количеством коек, ни достаточным медперсоналом. Но куда бы я ни заглядывал, я нигде не слышал ни одного стона, ни одной жалобы. Я неоднократно своими ушами слышал, как израненные, обгоревшие, без волос, без бровей и ресниц молодые ребята, девятнадцатилетние и двадцатилетние мальчики говорили подошедшему врачу: "Доктор, помогите сначала моему другу. Ему гораздо хуже, чем мне". И больше ни слова, ни стона. Полная тишина. Обвиняющая тишина. Гневная тишина...

- Сволочи подлые, - глухо пробормотал Пруит. Он плакал. - Вот подлюги! Немцы проклятые... Зверье! - Не выпуская бутылку, тыльной стороной руки смахнул повисшую на носу каплю и налил себе еще.

- Не немцы, а японцы, - поправила Жоржетта. - Япошки, понимаешь? Мелочь желтопузая! Напали без предупреждения, трусы несчастные! А для отвода глаз послали своих людей в Вашингтон, и те там в это время пищали: мы, мол, за мир!

- ...Я пережил огромный душевный подъем, глядя, с каким мужеством переносят страдания эти ребята, - говорило радио. - То, что я увидел, еще больше укрепило и углубило мое доверие к государственному строю, существующему в нашей стране, ибо этот строй рождает подобных героев не десятками и даже не сотнями, а тысячами, и я жалею лишь о том, что не могу провести по палатам госпиталя всех граждан США, чтобы каждый американец собственными глазами увидел то, что довелось увидеть мне...

- Это что, Уэбли Эдвардс? - всхлипнув, спросил Пруит.

- Вроде он, - сказала Альма.

- Он, конечно, - подтвердила Жоржетта. - Это его голос.

- Отличный мужик. - Пруит одним глотком опрокинул фужер и снова его наполнил. - Просто отличный!

- Ты бы не пил так много, - робко сказала Альма. - Еще ведь очень рано.

- Рано? - переспросил Пруит. - Ах, рано! Чтоб они сдохли, немчура проклятая! Какая, к черту, разница? - выкрикнул он и запнулся. - Напьюсь, ну и что? Вернуться-то я не могу. А раз так, какая разница? Давайте лучше все напьемся... Ох ты, господи, - он помотал головой. - Будь они прокляты, сволочи!

- ...Естественно, пока трудно установить весь объем понесенных нами потерь, и мы узнаем это только через некоторое время. Генерал Шорт объявил, что в связи с чрезвычайностью ситуации и в целях более полной координации деятельности различных учреждений на территории Гавайских островов вводится военное положение...

- Я чего скажу. - Пруит всхлипнул и снова налил себе виски. - Никто меня в убийстве не подозревает и не разыскивает.

- Что? - изумилась Альма.

- Это убийство вообще никого не волнует. Тербер мне так и сказал, а он врать не будет.

- Тогда ты, конечно, можешь вернуться, - сказала Альма. - А то, что ты был в самоволке? За это тебя не посадят?

- То-то и оно. Вернуться я все равно не могу. Потому что, если вернусь, - это тюрьма, а в тюрьму я больше ни ногой, поняла? Если вернусь, меня отдадут под трибунал. Может, под дисциплинарный, а может, и под специальный. А я в тюрьму не сяду. Никогда! Поняла?

- Да. Если бы не это, ты бы, конечно, вернулся, - сказала Альма. - Но от тюрьмы тебе никуда не уйти. А в тюрьме ты ничем армии не поможешь.

Она положила руку ему на плечо:

- Пру, не надо столько пить, пожалуйста. Дай мне бутылку.

- Пошла ты к черту! - Он сбросил ее руку. - Сейчас как врежу! Пошла вон! Отстань от меня, не приставай! - Он снова налил себе полный фужер и с вызовом уставился на нее.

Ни Альма, ни Жоржетта больше не говорили ему ни слова и не пытались остановить. Он глядел на них красными, воспаленными глазами, и, скажи сейчас кто-нибудь, что у него глаза убийцы, это не было бы преувеличением.

- Хотят упечь меня в свою вонючую тюрьму? Очень хорошо - не вернусь никогда! - свирепо заявил он. - И никто со мной ничего не сделает!

На это они ему тоже ничего не сказали. Так и сидели втроем и молча слушали радио, пока голод не погнал девушек на кухню - никто из них до сих пор не завтракал. Пруит прикончил бутылку и взялся за следующую. Он не желал ради какого-то завтрака отходить от радио. Они принесли ему поесть, но он отказался. Сидел перед приемником, глушил виски большими коктейльными фужерами и плакал. Ничто не могло стронуть его с места.

- ...Наши ребята дорогой ценой заплатили за урок, которым стал для Америки этот день, - говорило радио. - Но они расплатились сполна, честно, без страха и не жалуясь, что цена слишком высока. Ребята, нанявшиеся на службу в армию и флот, чтобы, когда понадобится, пойти за нас в бой и отдать свою жизнь, сегодня целиком и полностью оправдали возложенное на них доверие и доказали свое право на то уважение, которое мы к ним испытывали и испытываем...

- А я проспал, - глухо пробормотал Пруит. - Спал как убитый. Даже не проснулся.

Они надеялись, что он напьется до бесчувствия и заснет: тогда они уложили бы его в постель. Прорывавшееся в нем бешенство пугало их, и им было не по себе даже от того, что они сидят с ним в одной комнате. Но он не напился до бесчувствия и не заснул. Бывает состояние, когда стоит лишь преодолеть какой-то рубеж, и потом можешь пить бесконечно и не пьянеешь, а только больше бесишься. По-видимому, он был сейчас именно в таком состоянии. Неподвижно замерев перед приемником, он сначала плакал, а потом перестал и угрюмо глядел в пустоту.

В середине дня по радио несколько раз объявили, что желающих просят немедленно явиться на донорский пункт в "Куин-госпиталь". Обеим девушкам хотелось как можно скорее вырваться из гнетущей обстановки дома, где все было наэлектризовано зловещими разрядами примостившейся перед приемником безумной динамомашины, и Жоржетта с Альмой тотчас решили, что поедут в город и сдадут кровь.

- Я тоже с вами! - крикнул он и, пошатываясь, поднялся со скамеечки.

- Пру, тебе нельзя, - робко сказала Альма. - Не валяй дурака. Ты же на ногах не стоишь. И потом, там наверняка потребуют документы. Сам знаешь, чем это кончится.

- Даже кровь сдать не могу, - тоскливо пробормотал он и плюхнулся назад.

- Сиди дома и слушай радио, - ласково сказала Альма. - Мы скоро вернемся. Расскажешь нам, что еще передавали.

Пруит молчал. Когда они пошли одеваться, он даже не посмотрел в их сторону.

- Я должна сбежать хоть на полчаса, - вполголоса сказала Альма. - Я здесь задыхаюсь.

- А с ним ничего не случится? - шепотом спросила Жоржетта. - Он так переживает, я даже не думала.

- Все будет нормально, - твердо сказала Альма. - Просто он чувствует себя виноватым. Ну и, конечно, расстроился. И немного перепил. За ночь у него это пройдет.

- Может, ему все-таки лучше вернуться?

- Его тогда опять посадят.

- Да, конечно.

- Сама все понимаешь, чего же говоришь глупости?

Когда они оделись и вышли в гостиную, он все так же сидел перед приемником. Радио продолжало бубнить отрывистыми напряженными фразами. Снова что-то про Уиллерский аэродром. Он не поднял на них глаза и не сказал ни слова. Альма перехватила взгляд Жоржетты и предостерегающе покачала головой. Они молча вышли из дома.

Два часа спустя, когда они вернулись, он сидел все там же, в той же позе, и, если бы не опустевшая бутылка, можно было бы подумать, что за время их отсутствия он не шелохнулся. Радио все так же продолжало говорить.

Пожалуй, он даже протрезвел, к нему пришло то состояние обостренной ясности восприятия, что иногда наступает у пьяниц после долгого непрерывного запоя. Но воздух в доме был по-прежнему наэлектризован, казалось, в гостиную наползли черные, с потрескиванием трущиеся друг о друга грозовые тучи, и после суматохи города и яркого солнечного света воскресных улиц тягостное напряжение давило еще сильнее, чем раньше.

- Ну мы и съездили! - бодро сказала Альма, пытаясь пробить брешь в угрюмом молчании.

- Вот уж действительно, - кивнула Жоржетта.

- Хорошо еще, что были на машине, а то бы никогда в жизни туда не добрались, - продолжала Альма. - А уж назад тем более. В городе все с ума посходили. Ни проехать, ни пройти. Кругом грузовики, автобусы, легковые - все забито, сплошные пробки.

- Мы в госпитале познакомились с одним парнем, - сообщила Жоржетта. - Он сказал, что хочет про все это написать книгу.

- Да, - подхватила Альма. - Он преподает в университете английский и...

- А я думала, он репортер, - перебила Жоржетта. - Разве он не репортер?

- Нет, он в университете преподает... Во время бомбежки он помогал эвакуировать женщин и детей, а сейчас возит в госпиталь доноров.

- Он решил встретиться со всеми, кто имел к этому хоть какое-то отношение, и записать, что они ему расскажут, - объяснила Жоржетта. - А потом напечатает. Все слово в слово.

- Книжка будет называться "Славьте господа и не жалейте патронов", - добавила Альма. - Это из проповеди одного капеллана в Перл-Харборе.

- Или, может быть, "Помните про Перл-Харбор", - сказала Жоржетта. - Он еще сам не решил.

- Очень умный парень, - заметила Альма.

- И очень вежливый, - добавила Жоржетта. - Разговаривал с нами прямо как с порядочными. Всю жизнь, говорит, мечтал увидеть, как творится история, и вот теперь, наконец, увидел.

- На Кухио-стрит целый дом разбомбило.

- А на углу Мак-Кули и Кинга бомба в аптеку попала. Все погибли: и аптекарь, и его жена, и обе их дочки.

- Ладно, - сказала Альма. - Надо бы что-нибудь приготовить. Мае есть захотелось.

- Мне тоже, - кивнула Жоржетта.

- Ты будешь есть? - спросила Альма.

Пруит отрицательно покачал головой.

- Нет.

- Пру, тебе обязательно надо поесть, - сказала Жоржетта. - Ты все-таки столько выпил.

Пруит протянул руку, выключил радио и мрачно посмотрел на них.

- Слушайте, вы, отстаньте от меня. Чего пристаете? Хотите есть - ешьте. Я вас ни о чем не прошу. Не лезьте вы ко мне!

- Что-нибудь новое передавали? - спросила Альма.

- Нет, - зло сказал он. - Толкут в ступе одно и то же.

- Не возражаешь, если мы немного послушаем? Пока готовим, ладно?

- Я здесь не хозяин. Хотите - включайте. - Он поднялся со скамеечки, вышел с бутылкой и фужером на веранду и закрыл за собой стеклянную дверь.

- Что с ним делать? - шепотом спросила Жоржетта. - Я скоро взвою.

- Не волнуйся, все будет в порядке. Через пару дней успокоится. Не обращай внимания.

Альма включила радио и прошла на кухню. Жоржетта беспокойно двинулась за ней.

- Дай бог, чтобы ты была права, - пробормотала она, с опаской поглядывая сквозь стеклянную дверь на силуэт, темнеющий на фоне закатного неба. - А то мне уже страшно делается.

- Я же тебе говорю, ничего с ним не будет, - резко сказала Альма. - Просто не надо его трогать. Не обращай на него внимания. Помоги мне лучше что-нибудь приготовить. Скоро надо будет окна завешивать.

Они сделали сэндвичи с холодным мясом и салат, разлили по стаканам молоко, поставили вариться кофе и пошли задергивать светомаскировочные шторы, которые Альма еще со времени учебных тревог приспособила на окнах вместо портьер.

- Ты бы лучше шел в гостиную, - холодно сказала ему Альма, подойдя к дверям веранды. - Мы окна завешиваем.

Он молча ушел с веранды, пересек гостиную и сел на диван, не выпуская из рук фужер и почти пустую бутылку.

- Может, все-таки съешь что-нибудь? Я сделала тебе сэндвичи.

- Я не хочу есть.

- Но я их все равно уже сделала. Не хочешь сейчас, съешь потом.

- Я не хочу есть, - повторил он.

- Тогда я их заверну в вощеную бумагу, чтобы не засохли.

Ничего не ответив, Пруит налил себе виски. Задернув и заколов булавками шторы, она вернулась на кухню.

Они с Жоржеттой поужинали и перешли в гостиную пить кофе, а он все так же сидел на диване. Пока их не было, он открыл новую бутылку. За день он в общей сложности выпил две полные бутылки из запасов Жоржетты. В первой бутылке было чуть больше половины, а потом он выпил еще полторы бутылки.

Они немного посидели в гостиной, пытаясь слушать радио, но ничего нового не передавали, и напряженное, угрюмое молчание застывшего на диване Пруита в конце концов выжило их из комнаты. Они пошли спать, а он остался сидеть один - не то чтобы трезвый, но и не пьяный, не то чтобы довольный, но и не подавленный, не то чтобы все соображающий, но и не в отключке.

В таком состоянии он пробыл восемь дней: не скажешь, что по-настоящему пьян, но уж и никак не трезв, в одной руке бутылка запасенного Жоржеттой дорогого виски, в другой - большой коктейльный фужер. Сам он ни разу с ними не заговаривал, а если его о чем-то спрашивали, отвечал только "да" или "нет", по большей части "нет". И когда они были дома, ничего при них не ел. Казалось, они живут под одной крышей с мертвецом.

В понедельник утром, проснувшись, они увидели, что он спит на диване одетый. Бутылка и фужер стояли рядом на полу. Два сэндвича, оставленные ему Альмой на кухне, исчезли. В тот день ни Жоржетта, ни Альма на работу не пошли.

Гонолулу быстро оправился от первого потрясения. Через несколько дней по радио снова начали передавать музыку и рекламы, и, если не считать, что на пляже Ваикики солдаты натягивали колючую проволоку, а перед такими жизненно важными объектами, как радиостанция и резиденция губернатора, стояли часовые и несколько зданий, в том числе дом на Кухио-стрит и аптека на углу Мак-Кули и Кинга, были разрушены, перенесенное испытание вроде бы мало отразилось на жизни города.

Деловые люди, по-видимому, не теряли присутствия духа, и военная полиция, вероятно, все так же им покровительствовала, потому что на третий день раздался телефонный звонок, и миссис Кипфер сообщила Альме, что завтра та должна выйти на работу, но не к трем часам дня, как раньше, а с утра, в десять. Чуть позже раздался второй звонок, и Жоржетта получила аналогичные указания от своей хозяйки из номеров "Риц". В связи с переходом на военное положение был установлен комендантский час, и после наступления темноты появляться на улицах разрешалось только при наличии специального пропуска, так что все деловые операции поневоле приходилось совершать днем, пока светло.

И у миссис Кипфер, и в "Рице" дела изрядно пошатнулись. То же самое, очевидно, происходило и в остальных публичных домах. Солдатам и матросам еще не давали увольнительных, и девушки почти все рабочее время дулись в карты. Некоторые из них уже хлопотали, выбивая себе места на пароходах, эвакуирующих на континент жен и детей военнослужащих.

Тем не менее миссис Кипфер располагала информацией, что увольнительные начнут давать очень скоро, правда со строгим соблюдением очередности. Но пока вся деятельность "Нью-Конгресса" сводилась к обслуживанию небольших офицерских компаний, которые теперь наведывались туда не ночью, а среди дня.

Обнаружив, что Пруит в воскресенье ночью все-таки съел оставленные ему сэндвичи. Альма теперь каждый день готовила их перед уходом на работу и вечером перед сном. И сэндвичи каждый раз исчезали. Но в те редкие дни, когда она забывала это сделать, в холодильнике и в буфете все стояло нетронутым - он ни к чему не прикасался. Он все меньше походил на нормального человека. Не брился, не мылся, не раздевался даже ночью - валился в чем был на диван и так и спал. На него было страшно смотреть. Она уже забыла, когда в последний раз видела его причесанным, лицо у него опухло, стало одутловатым, под глазами набрякли мешки, а сам он, хотя и без того всегда был худым, с каждым днем усыхал все больше. Держа в одной руке бутылку, а в другой - фужер, он слонялся из кухни в гостиную, бродил по спальням, выходил на веранду, ненадолго где-нибудь присаживался, потом опять вставал и бесцельно перебирался на Другое место. Необычное, трудно поддающееся описанию выражение устремленности, когда-то заставившее Альму обратить на него внимание, теперь исчезло с его лица, затаенный в глубине глаз скорбный огонь потух. От него так пахло, что она чувствовала этот запах из другого конца комнаты.

Никаких сдвигов к лучшему она в нем не замечала. Напротив, казалось, так будет продолжаться до бесконечности, пока он не превратится в собственную тень и не умрет иди пока окончательно не сойдет с ума и не кинется на кого-нибудь с ножом.

И она невольно вспоминала о том, что он сделал с тем охранником из тюрьмы.

А Жоржетта откровенно боялась его и прямо так и говорила.

Но, несмотря на недовольство Жоржетты, Альма не могла смириться с мыслью, что он спился, и выгнать его.

- Во-первых, ему от нас некуда идти, - объясняла она Жоржетте. - Если он вернется в роту, его немедленно посадят и, может, даже убьют. В Гонолулу ему тоже не спрятаться - всюду сплошные проверки, на каждом шагу требуют пропуск. Ему ничего не грозит только у нас. Устроить его на пароход и переправить в Штаты мы не сможем. Раньше, может быть, сумели бы, но теперь, после Перл-Харбора, нечего и думать. Ты же знаешь, эвакуируют только гражданских. Пароходы переполнены, и контроль очень строгий. Проверяют всех пассажиров. Да и потом, не могу же я просто так взять и махнуть на него рукой.

- Другими словами, ты не хочешь , чтобы он от нас ушел, - сказала Жоржетта.

- Конечно, не хочу.

- А что с ним будет, когда мы уедем?

- Ну, не знаю... Может быть, я никуда и не уеду.

- Но ты ведь уже заказала билет! Мы же обе заказали.

- Билет всегда можно сдать, - огрызнулась Альма.

Разговор этот происходил вечером на пятый день в спальне Жоржетты, куда Альма вошла через их общую ванную.

Пруит об этом не знал. Он сейчас вообще ни о чем ничего не знал. Он сидел на диване в гостиной, поставив бутылку и фужер рядом, чтобы не тянуться далеко. Если он вдруг не видел их возле себя, его охватывал ужас. Для него теперь не существовало ничего, кроме алкоголя, и ничто другое его не интересовало.

Какой сегодня день?

Ха! Не все ли равно? Времени у тебя хоть отбавляй. Целая жизнь. Он когда-то был знаком с одной компанией, так те ребята не выходили из этого состояния несколько лет подряд. Но они-то, конечно, были алкоголики-рекордсмены.

С неожиданным приливом оптимизма он вдруг поверил, что может даже побить мировой рекорд. Тот самый рекорд, который Америка удерживала еще с разудалых 90-х годов, еще со времен Бриллиантового Джима [Бриллиантовый Джим - прозвище американского финансиста Джеймса Бьюкэнена Брейди (1856-1917), славившегося своими экстравагантными выходками и страстью к бриллиантам]. Рекорд с давней историей. Бронзовые таблички с его именем украсят собой стены винокуренных заводов Луисвиля, и мир узнает о блестящем достижении, повторить которое всегда будет дерзновенной мечтой тех, кто молод и полон надежд. В ПАМЯТЬ О РОБЕРТЕ Э.ЛИ ПРУИТЕ, ПОБИВШЕМ МИРОВОЙ РЕКОРД. Тот самый рекорд, который бессменно принадлежал Америке на протяжении жизни последних пяти-шести поколений. Америка - великая страна! Здесь любой, если постарается, может побить мировой рекорд, вот почему Америке принадлежат все рекорды: да, как ни крути, великая страна, то-то Джесс Оуэнс [Оуэнс Джесс (Джон Кливленд, род. в 1913 г.) - знаменитый американский спортсмен-бегун] обставил Гитлера на Олимпийских играх; апельсины и грейпфруты здесь тоже самые большие в мире. МЭДИСОНВИЛЬ, ШТАТ КЕНТУККИ - гласит надпись. ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ПРЕКРАСНЕЙШИЙ ГОРОД МИРА! Америка - единственная в мире страна, где ходят с пистолетами не на всякий случай, а чтобы из них стрелять; здесь всегда были лучшие в мире стрелки; здесь никому ничего не спускают.

Ох они ж сволочи, немцы проклятые!

Он резко поднялся на ноги и бесцельно побрел через гостиную на веранду, но стеклянные двери были завешены светомаскировочными шторами, и тогда он прошел на кухню и сел за стол.

А в это время за накрепко запертой дверью спальни - она теперь каждый вечер запирала эту дверь на замок - Жоржетта говорила:

- Даже слушать тебя не хочу! Рано или поздно это плохо кончится, я знаю. Я уже вся издергалась. Альма, он в конце концов сорвется. Не может же это продолжаться неизвестно сколько.

Обе понимали, что тянуть больше нельзя, но не знали, что делать. Потому что уже перепробовали все, что только можно. В конечном итоге Пруит сам ускорил развязку.

Эту заметку он обнаружил в газете на восьмой день. Он теперь опять читал газеты, если можно назвать чтением бездумный процесс, когда глаза скользят по черным значкам на белой бумаге. Но в этой заметке черные значки вдруг превратились в слова. Маленькая заметка на последней странице сообщала, что утром 7 декабря в Скофилдской гарнизонной тюрьме охранники распахнули ворота настежь и выпустили заключенных, чтобы те вернулись в свои части.

Ехидная реплика Тербера насчет его единственного шанса, насчет того, что если японцам или еще кому-нибудь взбредет в голову бомбить Гавайи, то всех заключенных выпустят и отправят воевать, засела у него в памяти как заноза, и сейчас, когда он вспомнил эти слова, все вдруг встало на свои места. Цербер нарочно постарался придумать самый маловероятный вариант, и надо же, чтобы именно так и случилось!

Он чувствовал, что снова начинает соображать, что он выкарабкается из смерзшейся грязи навстречу солнцу. Вернуться в роту и по дороге не попасться патрулям - вот все, что требуется. Отыскав свою форму, он достал из письменного стола Альмы ее "специальный-38", проверил, заряжен ли, и положил в карман несколько патронов про запас.

В последнем абзаце заметки говорилось, что прошедшие с 7 декабря восемь дней были беспрецедентны в истории Скофилдской тюрьмы: никогда еще за подобный период в тюрьму не поступало так мало заключенных. Что ж, прекрасно, он это целиком одобряет, но пополнять собой число заключенных он не намерен. Тем более сейчас, когда требуется только вернуться в роту. Теперь уж "вэпэшникам" его не зацапать.

Заткнув пистолет за ремень, он поглядел по сторонам, прикидывая, не стоит ли захватить с собой что-нибудь еще, потому что если он сюда и вернется, то будет это нескоро. Но, кроме купленной ему девушками гражданской одежды, ничто здесь не представляло для него никакой ценности. Разве что дописанные слова "Солдатской судьбы" - он бережно сложил листок, сунул его в записную книжку со списком книг, спрятал книжку в нагрудный карман и тщательно его застегнул. Потом сел на диван и стал ждать, когда они вернутся домой.

Вот так и получилось, что, когда вечером восьмого дня они пришли с работы, он в волнении поджидал их в гостиной и нетерпеливо теребил в руках газету. Глаза у него были не то чтобы совсем трезвые, но смотрели достаточно ясно; он побрился, вымылся и переоделся; он даже причесался, и успевшие отрасти волосы лежали вполне аккуратно.

Они обе были так поражены, что, едва войдя в дом, поспешили сесть и только потом заметили, что переоделся-то он в форму. Накрахмаленная форма, непривычно чистое, сияющее лицо - несмотря на мешки под глазами, в нем сейчас было что-то от загоревшегося надеждой азартного мальчишки.

- Хоть каплю соображал бы, вернулся бы еще в воскресенье утром, как и хотел, - радостно сказал он, протягивая им газету. - Если бы сразу двинул к заливу, добрался бы до КП раньше всех, ей-богу!

Альма взяла у него газету, прочла заметку и передала газету Жоржетте.

- Если бы я тогда сразу ушел, все было бы проще простого, - продолжал он. - В этой неразберихе меня никто бы не заметил, ребята же возвращались из города пачками. Сейчас, конечно, будет потруднее. Но вернусь-то я доброй вольно. Мне только доложиться в роте, что вернулся, - и порядок.

- Ты, я вижу, взял у меня пистолет, - сказала Альма.

Жоржетта дочитала, положила газету на стул, потом, не говоря ни слова, подошла к дверям погружающейся в вечерние сумерки веранды и начала задергивать светомаскировочные шторы.

- Он мне, наверно, и не понадобится, - сказал Пруит. - Это я так, на всякий случай. Как только отпустят в увольнительную, принесу. Ладно. - Он был уже на полпути к двери. - Еще увидимся, девочки. Когда буду выходить, лучше потушите свет.

- А ты не хочешь подождать до утра? - спросила Альма. - Скоро совсем стемнеет.

- Еще чего! Я бы и раньше ушел, но решил, дождусь сначала тебя. А то, думаю, придешь - меня нет, будешь волноваться.

- Очень благородно с твоей стороны, - сухо сказала она.

- Я считал, что обязан тебя хотя бы предупредить.

- И на том спасибо.

Он взялся за ручку двери, но, услышав это, резко повернулся.

- В чем дело? Ты что, думаешь, я больше сюда не приду? За самоволку меня, конечно, оставят на пару недель без увольнительных, но, как только отпустят в город, обязательно увидимся.

- Не увидимся, - сказала Альма. - Меня здесь уже не будет. И Жоржетты тоже, - добавила она.

- Это почему?

- Потому что мы возвращаемся в Штаты! - взорвалась она.

- Когда?

- У нас билеты на шестое января.

- Та-а-к, - протянул он и снял руку с дверной ручки. - С чего это вдруг?

- Нас эвакуируют! - храбро заявила она.

- Что ж, - тихо сказал он. - Значит, постараюсь заскочить до шестого.

- "Постараюсь заскочить"! - передразнила она. - И это все, что ты мне можешь сказать? Сам ведь прекрасно понимаешь, что ничего у тебя не получится.

- Может, и получится, - сказал он. - А что я, по-твоему, должен делать? Сидеть здесь, пока ты не уедешь? Я и так пересидел больше недели. Если опять застряну, потом вообще будет не вернуться.

- Мог бы хоть до утра подождать. Патрули же всю ночь ходят. - Голос у нее задрожал. - И уже темно, вот-вот начнется комендантский час.

- Днем патрули тоже ходят. А ночью, кстати, мне будет даже проще пройти.

- Остался бы до утра. Может, тогда бы передумал. - И она вдруг откровенно расплакалась: слезы хлынули разом, мгновенно, без всякой подготовки - так разом, без всякой подготовки, вылетает из ружья пуля.

Задернув шторы, Жоржетта отошла от стеклянных дверей веранды, молча спустилась по ступенькам в гостиную и тотчас поднялась в кухню.

- Я же не прошу ничего особенного, - всхлипнула Альма.

- Что я должен передумать? - недоуменно сказал он. - Не возвращаться в роту? Ты сядешь на пароход и уедешь в Штаты, а я что тогда? Ну ты даешь!

- Может, я и не уеду, - пообещала она сквозь слезы.

- Что еще за новости! - Он растерялся. И по его голосу было ясно, что все это ему неприятно и надоело. - Я думал, от тебя уже не зависит.

- Ничего подобного! - яростно крикнула она сквозь рыдания, и этот крик мелькнул и исчез, как разгневанное лицо, на секунду проступившее сквозь прутья решетки. - Но если ты сейчас уйдешь, я уеду обязательно! Так и знай!.. Что тебя тянет в эту твою армию? - снова закричала она, переведя дыхание. - Что ты хорошего там видел? Тебя там избивали, обращались с тобой как с последним негодяем, засадили в тюрьму, как преступника... Почему ты так хочешь туда вернуться?

- Почему? - озадаченно переспросил он. - Потому что я солдат.

- Солдат, - с трудом выговорила она. - Солдат! - Слезы высохли, и она злобно рассмеялась ему в лицо. - Солдат, - беспомощно повторила она. - Профессионал. Солдат регулярной армии. На весь тридцатник.

- Конечно. - Он улыбнулся неуверенной улыбкой человека, не совсем понявшего смысл шутки. - Конечно, на весь тридцатник. - И с бесхитростной улыбкой добавил: - Осталось всего двадцать четыре года.

- Господи, - сказала Альма. - Господи, боже мой!

- Ты потуши свет, когда я буду выходить, - попросил он. - Ладно?

- Я потушу, - сказала Жоржетта с порога кухни. Голос ее прозвучал твердо и в то же время радостно. Она спустилась в гостиную, подошла к затянутым шторами стеклянным дверям и повернула выключатель. Пруит щелкнул в темноте замком, вышел из дома и закрыл за собой дверь.

51

С улицы казалось, что в доме совсем темно, будто там никого нет. На мгновенье он радостно замер, снова поглядел на дом и почувствовал себя на свободе. А еще он чувствовал, что до сих пор слегка пьян, хотя с трех часов дня не выпил ни капли.

Ничего, через пару дней она отойдет. Он в этом уверен. В увольнительную он к ней приедет, и она снова будет ему рада. А что решила вернуться в Штаты, это она его запугивает.

В армии вырываешься к своей девушке так редко, что не успеваешь ей надоесть. И она тебе тоже. Чем армия и хороша.

Пройдя квартал, он остановился, вытащил пистолет из-за пояса и опустил его в карман брюк. Потом зашагал дальше. Пистолет и лежавшие в другом кармане патроны тяжело давили на бедра. Особенно пистолет - он был большой и неудобный.

Зато, если задержат, надо будет только сунуть руку в карман и...

Но всегда есть надежда отбрехаться.

В роту он вернется во что бы то ни стало. Он так решил. И никакие "вэпэшники" ничего с ним не сделают, пусть хоть треснут!

Лучше всего спуститься до Каймуки по Сьерре. Хотя по Вильгельмине было бы короче. Но на Сьерре большинство домов выходят прямо на улицу. Гаражи тоже. А дворы обнесены кирпичными или каменными стенами. И на Сьерре между сказочными пряничными домиками куда больше темных щелей и закутков. Главное - пройти через Каймуки, а дальше он не боится.

Когда Каймуки останется позади, он пересечет Вайалайе-авеню и пойдет по пустырю, где площадка для гольфа.

Песчаные холмы и мелкий кустарник на зажатой между берегом и шоссе полосе унылой голой земли, приподнятой над уровнем окружающей местности, - этот пустырь только для гольфа и годился. Пройдя насквозь через Каймуки, Вайалайе-авеню пересекалась с Кеалаолу-авеню и превращалась в шоссе Каланианаоле, ведущее к мысу Мадапуу, и как раз у перекрестка этих двух улиц, в образованном ими и полосой берега треугольнике, находилась площадка для гольфа, то бишь пустырь Вайалайе. Он знал его как свои пять пальцев. В прошлом году во время маневров он и еще один парень каждый вечер встречались там с двумя горничными-вахини. Он должен будет перейти шоссе дважды, потому что у восточной окраины пустыря оно подходит к самому берегу. Но на пустыре ему знаком каждый кустик, так что рискнуть стоит.

А после этого останется только одно опасное место: ему надо будет пройти по насыпи через солончаковое болото по эту сторону мыса Коко. Спрятаться там негде, насыпь тянется почти полмили, и он, наверно, дунет бегом. Ну а уж тогда, считай, добрался.

Этот участок побережья был целиком закреплен за седьмой ротой, и он мог явиться на любую позицию. Но он не хотел докладывать о своем возвращении на обычной береговой позиции. Он хотел доложиться на КП у залива Ханаума. Он же возвращается сам, добровольно.

Он шагал по пустырю, и у него было ощущение, что он вернулся в кошмар той бредовой ночи, когда он с раной в боку тащился к дому Альмы. А разлитое вокруг дремотное оцепенение напоминало ему, как он брел пьяный через Ваикики по Калакауа и искал Маджио. Кругом тишина, ни звука, он слышал только свое дыхание и как шуршит под ногами песок. И ни движения, ни признака жизни в сплошной черноте. Он был один в целом мире, черном и звуконепроницаемом, как утроба угольной шахты. Нигде ни огонька. Ни освещенных окон. Ни уличных фонарей. Ни неоновых вывесок. Ни даже автомобильных фар. Гавайи вступили в войну. Он был рад, что возвращается.

Он продвигался на восток и только раз заметил на дороге патрульную машину с синими фарами - она медленно ползла прочь от него, на запад. Это его странно взбудоражило. Он остановился и с минуту постоял, наблюдая за машиной. Когда он переходил через шоссе в первый раз, он был очень осторожен. Долго ждал, пока не убедился, что вокруг никого нет. Считалось, что синие огни фар с самолета не разглядеть - возможно, так оно и есть, но на земле их видно за милю.

И он вел себя так же осторожно, когда дошел до конца пустыря и надо было переходить дорогу во второй раз. Шоссе лежало ниже пустыря, ему был открыт обзор почти на полмили в обе стороны, и синих огней он нигде не видел. Поэтому он не стал останавливаться. Спустился на дорогу и пошел на другую сторону. Если бы в радиусе мили от него оказалась патрульная машина с зажженными фарами, он бы ее легко заметил.

А вот заметить машину с выключенными фарами далеко не так легко, ее можно не заметить вовсе. Но он не рассчитывал, что наткнется на патрульную машину с выключенными фарами, и потому не вглядывался в темноту.

Машина стояла ярдах в тридцати к западу от него, посреди шоссе.

Едва он спустился со склона и ступил на асфальт, они включили фары и прожектор - два синих огня и один голубой, почти белый. Только тогда он увидел. Прожектор светил прямо на него. Выбери он для перехода другое место - на сто ярдов ближе или на пятьдесят ярдов дальше, - они бы вряд ли услышали его шаги, хотя он не слишком старался идти тихо.

Первой его мыслью было бежать, но он подавил это чисто инстинктивное желание. Если он побежит, ему это ничего не даст. Он стоял посредине дороги, и по обе стороны была ровная открытая местность. К тому же оставалась надежда, что он как-нибудь отбрешется. А уж если нет, тогда придется убегать.

- Стой! - прорезал тишину неуверенный голос.

Но он и так замер на месте. Услышав окрик, он вспомнил ту ночь в Хикеме, тогда Тербер точно так же остановил его, и ему захотелось громко расхохотаться. Ну и сволочи! Ишь чего придумали, паршивцы! Засели с выключенными фарами. И как раз когда у него все уже было на мази. Надо же такое отмочить!

Патрульный джип осторожно подъехал ближе и остановился в десяти ярдах от него. В открытой машине сидели четверо перепуганных "вэпэшников", он видел их синие лица и синие отблески от белых букв на нарукавных повязках. Все четверо были в касках. Тот, что ехал на переднем сиденье рядом с водителем, стоял во весь рост и целился в него из "томпсона", держа автомат над ветровым стеклом; он даже разглядел горбинку прицельной мушки на дуле.

- Кто идет?

- Свой, - сказал он.

Двое сидевших сзади явно расценили его ответ как стандартный отзыв на стандартный оклик: неуклюже и неохотно они перелезли через борт джипа и встали рядом с машиной. Оба держали пистолет наготове.

- Если свой, то подойди ближе и назовись, - визгливо приказал тот, что был повыше. Потом откашлялся.

И тогда он, неузнанный "свой", медленно двинулся вперед.

- Стой! - снова скомандовал высокий. Две пары глаз и два пистолетных дула недоверчиво уставились на Пруита.

- Все в порядке, Гарри, - более уверенно сказал высокий. - Это наш, солдат.

По крайней мере признали.

Тот, который стоял в джипе и целился из "томпсона", опустился на сиденье, и напряженную тишину неуловимо всколыхнуло что-то похожее на глубокий вздох облегчения.

- Выключи прожектор, - приказал высокий. Свет потускнел, и двое патрульных подошли к Пруиту вплотную.

- Ты, парень, какого черта здесь шляешься? - сердито спросил высокий. У него были нашивки штаб-сержанта. Второй патрульный был капрал. - Мы со страху чуть в штаны не наложили. С шестнадцатой позиции позвонили, сказали, кто-то шастает по пустырю. Мы уж думали, нам сейчас на голову батальон парашютистов свалится.

Теперь ему стало понятно. Когда он остановился на пустыре и наблюдал за той патрульной машиной, синие фары высветили его силуэт, и кто-то его заметил. Кто-то из седьмой роты. Эх, ты! А еще считаешь себя отличным солдатом! Так опростоволоситься!

- Я на свою позицию иду, - сказал он.

- Номер позиции?

- Восемнадцатая. Это там, дальше.

- Восемнадцатая... хм-м... Ты из какой части?

- Седьмая рота ...-го пехотного полка.

Сержант почти успокоился.

- А то, что комендантский час? Про это в вашей седьмой роте не знают?

- Знают.

- Тогда какого дьявола ты не на позиции?

- Я у своей девчонки был. Как раз возвращаюсь. Она тут рядом живет. - Он кивнул в сторону пустыря.

- Пропуск есть?

- Нет.

- Без пропуска ходит, - решительно подытожил второй патрульный. - Нечего с ним валандаться. Забираем - и поехали в часть. - Он держался враждебно, этот второй. Он тоже больше не нервничал. Сначала он крепко перетрухнул и теперь мстил за это. Пистолет он уже убрал в кобуру.

- Капрал Оливер, спокойно! - осадил его сержант. - Не пори горячку.

- Мне вообще-то наплевать, - сказал капрал.

- А кто у вас там на восемнадцатой старший? - спросил сержант.

- Штаб-сержант Чоут.

Патрульные переглянулись.

- Гарри, ты не в курсе, кто старший на восемнадцатой позиции? - крикнул сержант, повернувшись к джипу.

В джипе засовещались.

- Не знаю, - наконец отозвался Гарри. - Можем выяснить хоть сейчас.

- Хорошо, - кивнул штаб-сержант. - Поехали. Отвезем его туда.

- Мне вообще-то наплевать, - сказал капрал. - Но я считаю, лучше отвезти его в часть. Что-то он мне не нравится, Фред. Ты на его форму посмотри. Это же выходная. И совсем свеженькая. Накрахмаленная. Чего он, интересно, разгуливает в выходной форме? Она и в вещмешке-то не лежала - вон какая отутюженная.

- Отвезем его на позицию, там и разберемся, - решил сержант. - Ничего не случится.

- Мне вообще-то наплевать. Но очень может быть, что и случится, - упорствовал капрал. - Особенно если он сбежит.

- Чего ты несешь? Он один, а нас четверо - как он сбежит?

- А вдруг он эту форму украл? Может, он диверсант, - не сдавался капрал. - Может, его кореши сидят тут рядом в засаде, чтобы нас прирезать. Мне вообще-то наплевать, только откуда мы знаем - может, он шпион или кто еще?

- Что скажешь, друг? - Сержант взглянул на Пруита. - Где тут твои кореши, которые хотят нас прирезать?

- Да какой я, к черту, шпион? Похож я на шпиона? - Такого поворота он не ждал. Чтобы его приняли за шпиона - только этого не хватало! Весело.

- А откуда мы знаем, что ты не шпион? - стоял на своем капрал. - Мне вообще-то, конечно, наплевать.

- Верно, - кивнул сержант. - Может, ты сам Тодзио [Тодзио Хидеки (1884-1948) - японский политический и военный деятель; в 1941 г. был премьер-министром и министром обороны Японии; один из инициаторов нападения Японии на США; в 1948 г. по приговору международного трибунала казнен как военный преступник], почем мы знаем?

- А вдруг он шел взрывать резиденцию губернатора или еще чего-нибудь? Мне вообще-то наплевать, - сказал капрал. - Только я тебе говорю, лучше отвезти его в часть. Там с ним без нас разберутся.

- Брось ты, никакой он не шпион, - поморщился сержант. Он пока не убрал пистолет в кобуру, и тот свободно висел у него в опущенной руке на уровне колена, совсем близко от Пруита. - Документы у тебя с собой? Предъяви. Надо проверить, кто ты такой.

- Нет у меня ничего.

- Совсем никаких документов?

- Никаких.

- Тогда, друг, извини, но мы обязаны тебя задержать. Должна же у тебя быть с собой хоть какая-нибудь бумажка. Мне самому все это неприятно, но ты нас тоже пойми, Шататься среди ночи без документов - это тебе никто не позволит, ты еще не генерал.

Что ж, к этому он был готов. Он ведь понимал, что вряд ли отбрешется, но попытка не пытка. Да и сержант этот отличный мужик, чуть было не отпустил. И он попробовал еще раз:

- Ребята, подождите вы! Сами же видите, никакой я не шпион. Свой я, шесть лет уже в армии. И пока весь тридцатник не дотяну, никуда уходить не собираюсь. Если вы меня заберете, меня как пить дать посадят. А кому это нужно? Сейчас война, каждый солдат на вес золота. Я воевать должен, а не в тюрьме сидеть. Я, может, все шесть лет этой войны дожидался. Отпустите, ребята, правда!

- Раньше надо было думать, - буркнул капрал.

- Был бы я похож на шпиона, тогда другое дело. Но вы же сами видите, не шпион я, не диверсант...

- А про приказ о военном положении тебе не известно? - упрямо гнул свою линию капрал. - Про комендантский час не знаешь? Все прекрасно знаешь. Приспичило ему вишь к бабе сбегать! Понимал ведь, что, если поймают, по головке не погладят... Да и потом, откуда мы знаем, что ты не шпион? Мне вообще-то наплевать. Ты сейчас чего хочешь наплетешь. Говоришь, из седьмой роты ...-го пехотного? Так это любой сказать может. Все знают, что седьмая рота здесь рядом.

- Оливер, заткнись! - приказал сержант. - Кто командует нарядом: я или ты?.. А то, что ты, парень, насчет тюрьмы говорил, это правильно, это в самую точку. На войне нужны люди, и глупо сажать солдата за всякую ерунду. В тюрьме от него никакого толку. Это, я вам скажу, разбазаривание ценных людских ресурсов. Чушь собачья, вот это что!

- Конечно, чушь!

- Но проверить тебя я все равно обязан. Может, найдешь какую-нибудь бумаженцию? Хоть что-нибудь, а? Чтоб мы не сомневались. Любое удостоверение, пусть даже старое.

- Нету ничего, - соврал он, нащупывая в левом кармане лежащий между патронами старый, потрепанный пропуск в гарнизон. Зеленый кусочек картона, который когда-то заменял ему паспорт. Был когда-то его визой. Впускал в землю обетованную, где все вели себя так, будто этот райский край - пустыня, и делали вид, что мечтают оттуда выбраться. Прошлогодний членский билет, в этом году по нему в клуб не войти - надо было заплатить взносы; предъявил бы сейчас эту карточку, и тебе принесли бы за пять центов неплохую клубную сигару. А теперь показывать его не только бессмысленно, но и очень опасно, потому что все, кто не сбежал в самоволку, сдали эти пропуска еще месяц назад. Хорошо же тебя приложили. Лучше не бывает. Цербер был бы в восторге.

- Тогда мы обязаны тебя забрать, - сказал сержант.

Надо попробовать еще раз.

- А нельзя отвезти меня на восемнадцатую позицию? Чтобы там подтвердили?

- Почему же, можно, - сказал сержант.

- Меня там все знают, клянусь! - заверил он. Потому что был согласен даже на это. Поначалу он этого не хотел. Но теперь можно и так. Он не гордый. Он хотел явиться на КП сам, по доброй воле, но какая разница, если его туда доставят по приказу Вождя Чоута? После того, как тот запудрит мозги патрульным. Разве не все равно?

- Фред, ты не имеешь права рисковать, - заявил капрал. - Мне вообще-то наплевать, но парень подозрительный.

- Он прав, - сказал Фред. - У нас работа такая, что рисковать нельзя ни в коем случае. Если ты без документов, мы обязаны отвезти тебя в часть. Ты уж извини.

- Хватит тянуть резину! - равнодушно поторопил из джипа Гарри. - Только зря время теряем.

- А ты помолчи! - рявкнул сержант. - Я здесь старший, и отвечать буду я, а не ты!

- Придется все же тебя забрать, парень, - с сожалением сказал он и неохотно показал пистолетом на джип, чтобы Пруит садился.

- Я не шпион! Ты что, не веришь?

- Верю, конечно. Но...

- И давай-ка вынь руки из карманов, - раздраженно сказал капрал. - Мне вообще-то наплевать, но солдатам держать руки в карманах не положено. Первый день в армии, что ли?

- Садись, парень, поехали, - приказал сержант.

Ну что ж, раз так, значит, так. Прекрасно. Пусть будет так. Он еще может рвануть снова наверх на пустырь и обежать их сзади. Их же всего четверо. Перемахнет через шоссе в другом месте. На той стороне они его искать не будут. А оттуда двинет на восток. Раз так, то так. Этот шанс он им не отдаст. Не отдаст никогда.

- Давай, друг, шагай. - Сержант держал в вытянутой руке пистолет и показывал им на джип. - Поехали.

Подогретая надеждой расслабленная готовность поступиться рожденной в Кентукки гордостью сменилась прежней, знакомой решимостью, той твердой и ясной целеустремленностью, которая отличала выходцев из округа Харлан и кроме которой он за всю жизнь не получил от своего отца ничего, впрочем, даже этот подарок отец сделал ему неосознанно, иначе непременно бы отобрал.

- Я кому сказал, вынь руки из карманов! - возмущенно потребовал капрал.

Он резко выдернул руки из карманов - в правой руке он сжимал взятый у Альмы "специальный-38", - левой выхватил у сержанта пистолет и зашвырнул его в темень по ту сторону шоссе, а правой двинул "специальным" в челюсть капралу.

И, чувствуя в руках и ногах воздушную легкость и свободу, не опутанный веревками, без наручников, без кандалов, чувствуя, как свободно ему дышится - и без смирительной рубашки! - чувствуя такую полную свободу, что почти верилось, будто он и вправду свободный человек, Пруит побежал свободно и легко - он беспрепятственно убегал в ночь, в темноту бугристого пустыря. Голая земля, песчаные холмы, мелкий кустарник и так далее. Где-то здесь рядом должен быть большой ров с песком.

Стремительно мчась по пустырю, он на ходу быстро обернулся и увидел, что те двое все еще неподвижно стоят на фоне синего света фар. Вот уж это им непростительно, машинально отметил он, они должны были сразу же отступить в темноту, он ведь легко может пристрелить их обоих, даже из этого незнакомого ему пистолета.

А потом, все в тот же короткий миг, он сообразил, что они еще не знают, что у него есть пистолет, и потому формально в их поведении нет никакой ошибки. По крайней мере допущенной но легкомыслию. Он понял, что они действуют правильно, и его возмущение профессионала улеглось. Ошибку, допущенную по незнанию, можно простить. Но ошибаться по легкомыслию хороший солдат не имеет права.

- Назад к перекрестку, немедленно! - кричал сержант Фред. - Там полевой телефон.

Капрал, держась левой рукой за подбородок, неуверенно поднимался на ноги и еще не успел до конца выпрямиться, как его "кольт-45" весело подмигнул в темноте яркой красной вспышкой.

Пруит больше не глядел туда, теперь он бежал не по прямой, а короткими зигзагами. Про себя он улыбался. Молодцы ребята, в грязь лицом не ударят. Не считая той ошибки, когда они не отошли в темноту, в остальном действуют правильно. И быстро. Где же этот чертов ров?

- Пусть пришлют всех, кто под рукой! - продолжал кричать сержант. - И предупредят все береговые позиции! Этот тип никакой не солдат! - Мотор джипа взревел. - Да нет же, дурак, подожди! Сначала прожектор! Включай прожектор!

Слева недалеко от себя Пруит увидел ров.

Луч прожектора расколол темноту.

Он остановился и повернулся к ним лицом.

И тотчас "томпсон" в руках у Гарри часто-часто замигал из джипа своим единственным, налитым кровью глазом с деланной веселостью одноглазой шлюхи из дешевого бара.

Повернувшись к ним лицом, Пруит неподвижно стоял на краю рва.

Может быть, на него подействовал выкрикнутый Фредом приказ предупредить береговые позиции. Как всякому пехотинцу, ему было жутко сознавать, что его могут подстрелить свои же, из его собственной роты. А может быть, его парализовали слова Фреда о том, что пусть пришлют всех, кто под рукой. Еще оставалось пробежать по насыпи через болото, и он представил себе, как один за другим туда съезжаются джипы военной полиции и толчея из синих огней все больше напоминает новогоднюю елку перед домом богача, а он уже так давно бежит, что совсем выдохся. А может быть, это из-за того, что в нем внезапно проснулась симпатия к ним: ребята действовали отлично, и он даже гордился ими, он в них верил, они были на высоте и проводили операцию очень толково. Он и сам бы не сумел лучше. Они знали, что делают. А может быть, это лишь из-за той последней фразы, которую выкрикнул сержант: "Этот тип никакой не солдат!"

Возможно, попросту сработала непроизвольная реакция на вспышку прожектора, и замереть лицом к свету его заставил инстинкт уроженца Кентукки, парня с гор, который в отличие от солдата-пехотинца спокойно допускал, что убить способны и свои, но испытывал чуть ли не суеверный ужас при мысли, что может погибнуть от выстрела в спину.

Как бы то ни было, когда он повернулся к ним, он понимал, что автомат Гарри подмигивает именно ему.

В эти считанные секунды, пока он стоял у рва, он мог бы убить их обоих - и Фред, и капрал были в свете фар отличной мишенью, - но он не выстрелил. Ему даже не захотелось выстрелить. Даже в голову не пришло. Они ведь тоже солдаты. А как можно убить солдата только за то, что тот добросовестно, со знанием дела выполняет свой долг? Убить - нет более гнусного слова! Он один раз уже убил. Но это ничего не дало. Он убил во имя справедливости и нисколько не раскаивался, но убийство все равно ничего не дало. Может быть, оно никогда ничего не дает. Другой, настоящий враг все равно продолжает жить. И если тебе не убить его, ни одно убийство ничего не даст. Убивать можно бесконечно - убивать, убивать, убивать. Нет, он не позволит этому слову заворожить себя. А они - они тоже солдаты, они - Армия. Неправда, что каждый убивает то, что больше всего любит. Правда другое: то, что ты больше всего любишь, убивает тебя. А если честно, то так и должно быть.

Адская боль трижды пропорола ему грудь, он упал на спину и опрокинулся в ров, а автомат Гарри, выдав эту короткую очередь, длившуюся, казалось, вечность, тотчас умолк.

Вот я и научился, Джек. Вот и научился. Ров был глубокий, скат был крутой - он ударился внизу о выступ, его подбросило, перевернуло, и он свалился на дно лицом в песок. В груди тупо ныло, но это его не особенно беспокоило. Зато он уже слышал их шаги и не хотел, чтобы они увидели, как он лежит лицом вниз. Ни за что! Ноги у него не двигались, но он умудрился кое-как подтянуться на локтях, перевернулся на спину и сполз пониже на ровное песчаное дно. Это было все, на что его хватило. Вот я и научился, Джек.

Так он будет смотреться лучше. И сможет видеть их. Джек, признайся, ты ведь не верил, что я когда-нибудь этому научусь, да?

- Он взял и остановился, - донесся до него сверху прерывающийся голос Гарри, когда они подошли ко рву. - Остановился и стоял. Я даже не целился никуда. Я просто так стрелял. И тут вдруг прожектор. А он взял и остановился.

Он был рад, что смог перевернуться и лечь ровно. Значит, вот что такое смерть. Он вспомнил, как лежала на раскладушке его мать. Никуда не целился, а убил, так-то, друг. Ты всегда думал, как же это будет? Думал, что испытаешь что-то необыкновенное. И даже не мог себе представить, что это так просто и буднично. Как сходить в сортир. Или как снять носки. Как свернуть самокрутку. Очень просто, обыкновенно, буднично. Всю жизнь ты мучительно думал о смерти, всю жизнь ждал ее, ждал, ждал, ждал, пока наконец не дождался, и всю жизнь ты надеялся, что, когда эта минута придет, ты сумеешь держаться молодцом; вот она и пришла, эта минута, сейчас ты проверишь себя. Но ты и не догадывался, что смерть так буднична. Окажись она чем-то необыкновенным, держаться молодцом было бы гораздо легче. Он обрадовался, увидев, что они свесились над рвом, и внимательно наблюдал, как они спускаются к нему, скользя по крутому скату. Держаться молодцом намного легче, когда есть зрители.

- Черт! - сказал капрал. - Этот "томпсон" не автомат, а гаубица какая-то. Уж разворотит так разворотит.

- Я же правда не хотел в него стрелять, - пробормотал Гарри. - А он взял и остановился. Паскудно получилось.

Это, солдатик, и называется пассивное сопротивление, так ведь, Джек? Он скользил куда-то вниз, будто несся на лыжах по отлогому склону снежной горы. И он чувствовал, как начинает отделяться от собственного тела. А шнур, тот самый, который он видел тогда в тюрьме и который, казалось, был соткан из чего-то теплого и живого, все растягивался и растягивался. Он продолжал нестись вниз, потом заскользил медленнее и остановился, осторожно замер, будто что-то еще не окончательно решено, а потом даже немного вернулся назад. Вот, значит, на что это похоже. Разве бы кто догадался, что это бывает так? Хорошо, что он смог перевернуться и лежит лицом вверх.

- Что, мертвый? - спросил капрал.

- Еще жив, - сказал Фред.

- Смотри! У него был пистолет. - Капрал показал пальцем. - Вон. В песке. Чего же он не стрелял?

- Он просто взял и остановился, - снова повторил Гарри.

- Фред, давай я его обыщу, - предложил капрал.

- Подожди пока.

Хороший он парень, этот Фред. Понимает. Это ведь все равно, как если бы они увидели, что он лежит лицом вниз. Ему хотелось что-нибудь сказать, что-нибудь сделать - что-нибудь хорошее, может быть даже пошутить, чтобы они увидели, как здорово он держится. Он попробовал заговорить, но понял, что не может. Не может даже говорить! И двигаться теперь уже не может. Может только лежать и смотреть на них. Так что зрители, оказывается, ему и не нужны. Ничего, теперь недолго. Еще немного - и все.

Жалко, что он так и не прочтет те остальные книги. И обидно, что он столько прочел, а все зря. Он ведь надеялся, они ему пригодятся. Но обиднее всего то, что жизнь потом будет идти, как шла. Альма. Тербер. Маджио - где-то же он есть. Все будет идти, как шло. А он эгоист. Он так не хочет.

Кто бы подумал, что это будет тянуться так долго? Весь развороченный, а все равно так долго. Мое тело все разворочено. Мое тело. Он не желает, чтобы все тело у него было разворочено.

Если хочешь, перестань напрягаться. Они ведь не поймут. Говорить ты не можешь. И двигаться тоже. Да и слишком уж затянулось. И тело у меня все разворочено. Разорвано на куски. Разворочено. Обидно. А они даже не поймут.

Но сам-то ты поймешь. Ты обязан держаться как надо. Теперь уже недолго. Еще минута, не больше. Ты ведь хочешь, чтобы все как надо. Что с того, что никто не узнает? Еще одна минута. Потом все кончится. Потом все будет позади.

Он лежал, чувствовал, что обливается потом, и заставлял себя признать правду. Признать, что это конец. Он глядел правде в глаза и обливался потом.

Мне страшно.

Если бы ты мог что-нибудь сказать. Хоть слово. Если бы ты мог хоть шевельнуться. Хоть что-нибудь сделать, а не просто лежать и смотреть в глаза правде. Господи, до чего же в этом мире одиноко!

Но потом в сознании у него что-то словно раздвоилось, и он вдруг понял, что это вовсе не конец, что это никогда не кончится. Лишили единственного утешения, слабея, подумал он. Когда-то он, помнится, уже думал про это, да, в тот день у Цоя, со стариной Редом. Про то, что любое решение непременно влечет за собой другое и эта цепь бесконечна. Значит, все-таки он прав. И от того, что он был прав, ему стало хорошо.

- Да-а, этот "томпсон" уж разворотит так разворотит, - сказал капрал Оливер. - Он что, все еще живой?

- И чего он остановился, не понимаю, - жаловался Гарри. - Чего не стрелял? Выходит, я теперь сволочь последняя. Я же не знал, честно! Я просто так стрелял. Честно, я же не думал... Фред, слышишь, что я говорю? - Гарри Темпл истерически зарыдал. - Фред, Фред, слышишь?

- Прекрати, - приказал Фред Диксон.

- Нет, честно, Фред! Фред, слышишь?

- Я сказал, прекрати! - Диксон влепил ему пощечину. - Успокойся. Ну!

- Я, пожалуй, обыщу его, - сказал Том Оливер.

- Гарри, ты выбирайся наверх и сядь, посиди, - велел Диксон. - Оливер, что ты там нашел?

- Пока ничего. Я-то сразу понял, что он не солдат. Ну-ка, ну-ка, минутку... Гляди! Старый пропуск в гарнизон. Видишь, не зря мне его форма не понравилась, что я тебе говорил? Дезертир он, вот кто.

- Та-а-к, - протянул Фред Диксон. - А из какой части? Что там в пропуске написано?

- Рядовой Роберт Э.Л.Пруит, седьмая рота ...-го пехотного полка, - прочел Оливер. - Выходит, все-таки солдат.

- Да, - кивнул Диксон. - Пытался вернуться к своим... Надо будет сейчас с ними связаться, пусть пришлют кого-нибудь для опознания. Гарри, поехали. Том, останешься здесь. Мы только до телефона - и обратно.

Когда зазвонил полевой телефон, в фургоне ротного КП был только Тербер. Узнав, в чем дело, он решил, что поедет сам, и велел Розенбери вызвать Рассела. Росс еще утром уехал вместе с Питом Карелсеном в Скофилд, они надеялись, что уговорят подполковника отменить приказ об увольнении Пита. Тербер был рад, что Росс и Карелсен до сих пор не вернулись.

- Розенбери, до моего возвращения останешься за старшего, - распорядился он. - Будут телефонограммы, все записывай. Если что-нибудь срочное, сразу же передавай в батальон.

- Есть, сэр, - спокойно ответил Розенбери.

- Рассел, поехали. Где машина?

- Значит, старина Пруит отдал концы, - сказал Рассел, когда они выехали на шоссе. - Старшой, а ты уверен, что это он?

- Все может быть. Сейчас узнаем. Нам надо к пустырю, - объяснил он. Потом замолчал и, пока они ехали, не произнес больше ни слова.

- Здесь, - наконец сказал он.

Слева было целое скопление синих и белых огней - фары автомашин и карманные фонарики. Мимо они бы не проехали. От обочины до того места, где светились огни, было ярдов сорок.

- Подъезжай прямо к тем машинам, - велел Тербер.

- Есть. - Рассел перевел рычаг на вторую скорость.

Кроме патрульного джипа, там было еще две машины - из части ВП приехали два капитана, майор и подполковник. Патрульные и офицеры сгрудились вокруг рва.

- Вы командир седьмой роты ...-го пехотного? - спросил его подполковник, когда они с Расселом вылезли из машины.

- Никак нет, сэр. Я первый сержант.

- Первый сержант? - Подполковник взглянул на его шевроны. - А где ваш командир?

- В отъезде, сэр.

- А другие офицеры?

- Все выехали на посты, сэр.

- Что за ерунда! - возмутился подполковник. - Не могут же они отсутствовать все до одного!

- Сэр, наша рота обороняет позиции на полосе в десять - пятнадцать миль, и все посты необходимо проверять.

- Да, конечно, - сказал подполковник. - Я понимаю. Но ситуация очень серьезная, и надо, чтобы от вас был офицер.

- Разрешите доложить, сэр. В отсутствие офицеров я уполномочен самостоятельно принимать решения в любых непредвиденных обстоятельствах.

- И у вас есть на этот счет письменное предписание?

- Так точно, сэр. Только я его не захватил.

- Ладно, - сказал подполковник. Потом спросил: - Сержант, вы знали этого человека лично?

- Да, сэр, - ответил Тербер. Рассел тем временем уже подошел ко рву, присел на корточки и разговаривал с двумя патрульными.

- Хорошо, - кивнул подполковник. - Тогда опознайте его.

Тербер спустился в ров. Один из патрульных включил синий карманный фонарик и посветил ему.

- Его фамилия Пруит, сэр. Находился в самовольной отлучке с двадцатого октября.

- Тем самым вы удостоверяете его личность. Официально.

- Так точно, сэр. - Тербер вылез из рва.

- Все-таки лучше бы вместо вас был офицер. Это дело серьезное. Ну хорошо. - Подполковник шагнул ближе к синему свету фар. Он был высокий и худой. - Распишитесь, сержант. - Он протянул Терберу протокол. - Спасибо. А это его личные вещи. Я приказал сделать опись. Вы должны расписаться, что получили все полностью.

- А здесь все, сэр?

- Вы, конечно, понимаете, что мои люди в данном случае не несут никакой ответственности. Они действовали строго по служебной инструкции. При расследовании это будет подтверждено.

- Так точно, сэр.

- Этот человек, без сомнения, дезертир, - продолжал подполковник. - Патрульные хотели отвезти его в участок, но он вырвался и побежал. А когда они открыли огонь, он остановился, повернулся к ним и шагнул прямо на линию огня. Очень жаль все же, что от вас не приехал офицер. Вы передайте вашему командиру, чтобы завтра заехал в управление военной полиции и зашел ко мне. Пусть спросит подполковника Хоббса. Ладно, сержант, распишитесь вот здесь. Это за вещи. Пока, конечно, трудно сказать, какое заключение вынесет следственная комиссия. Вам сообщат.

- Сэр, наверное, было бы лучше, если бы просто написали: "Убит при исполнении служебных обязанностей", - сказал Тербер. - Ради его родственников, сэр. Тогда можно было бы не упоминать фамилии патрульных, и вообще все обошлось бы спокойнее.

Подполковник взглянул на него с некоторым любопытством.

- Прекрасная мысль. Я, кстати, и сам хотел это предложить.

- Так точно, сэр, - сказал Тербер.

- Но в то же время вы, конечно, понимаете, что я никоим образом не могу повлиять на решение следственной комиссии, - осторожно добавил подполковник.

- Что вы, сэр! Я понимаю.

- Хорошо, сержант, тогда вроде бы все. Тело мы, естественно, отвезем в морг.

- Куда именно, сэр?

- Туда же, куда всех отвозят. Забыл, при какой он больнице. Да вы знаете. Тот морг, которым мы пользовались я до войны.

- Так точно, сэр.

- Похоронен он будет, конечно, здесь. Временно. Вероятно, на кладбище "Ред Хил". Короче, все, что надо, будет сделано.

- Сэр, - сказал Тербер официальным голосом. - Разрешите обратиться с официальной просьбой. Было бы желательно похоронить его на постоянном военном кладбище в Скофилде.

Подполковник снова посмотрел на него с любопытством.

- Кто вас уполномочил передать эту просьбу?

- Никто, сэр. Но я уверен, что командир роты поддержал бы меня. На этом кладбище похоронено несколько солдат из нашей роты.

- Скофилдское кладбище не предназначено для временных захоронений. Вы же, по-моему, сказали, что у него есть родственники. После Перл-Харбора все временные захоронения производятся только на кладбище "Ред Хил".

- Так точно, сэр. Но перевозить гробы в Штаты начнут еще не скоро. Наверно, только когда война уже кончится. А этот парень был солдат регулярной армии. Лет восемь отслужил, не меньше, - соврал он.

- Вот как? - Подполковник помолчал. - Хорошо, - решительно сказал он. - Думаю, сумею вам в этом помочь. Я ведь, сержант, можно сказать, и сам ветеран.

- Так точно, сэр.

Подполковник что-то пометил в блокноте.

- Так. А теперь, пожалуйста, распишитесь за его вещи. У него при себе почти ничего не было, только этот бумажник, перочинный нож, старый пропуск в гарнизон и еще вот эта цепочка с ключом. Расписывайтесь.

- А больше ничего не было? - спросил Тербер.

- Здесь все, кроме пистолета. Пистолет я, естественно, обязан конфисковать. Как и патроны. - Он протянул Терберу ручку. - Распишитесь вот тут.

Тербер не взял ручку.

- Сэр, я должен быть уверен, что это все.

- Я же сказал вам, что все. - Подполковник нахмурился. - Так что, пожалуйста...

- Сэр, прошу прощения. - Штаб-сержант, командовавший патрульным нарядом, шагнул к ним и козырнул подполковнику.

- Да, сержант Диксон? - нетерпеливо отозвался подполковник. - В чем дело?

- Сэр, по-моему, была еще одна вещь, но она не попала в опись.

- Еще одна? Почему мне об этом раньше не доложили? - строго спросил подполковник.

- Вероятно, в суматохе она затерялась, сэр.

- А что это было, сержант?

- Маленькая черная записная книжка, сэр. Лежала на сиденье у нас в джипе.

Подполковник повернулся к Терберу.

- В таком случае, сержант, я вынужден перед вами извиниться.

- Ничего страшного, сэр.

- Я вам ее сейчас принесу, сержант, - предложил Диксон.

- Я пойду с вами, - сказал Тербер.

Подойдя к джипу, они включили фонарик и начали искать. Записная книжка лежала на полу под сиденьем водителя.

- Вот она. - Диксон поднял записную книжку и протянул Терберу. Из книжки выскользнул сложенный вчетверо листок и упал на пол.

- Одну минутку. - Тербер взял у Диксона фонарик и нагнулся за выпавшим листком.

- Я не видел, - извинился Диксон.

- Ничего. - Тербер развернул листок и поднес его к свету. Короткие строчки, выписанные в столбик, как стихи. Наверху большими печатными буквами было написано: "СОЛДАТСКАЯ СУДЬБА". Он не стал читать. Сложил листок, сунул его в нагрудный карман, тщательно застегнул пуговицу и взялся за записную книжку. В ней не было ничего, кроме длинного списка названий книг. Над списком печатными буквами было выведено: ПРОЧИТАТЬ. На долю секунды он забыл обо всем и не мог побороть в себе удивления - он не ожидал обнаружить в вещах Пруита подобный список. Сам он большинство этих книг читал, одни еще в юности, другие - позже. Но он никак не предполагал, что такие книги могли заинтересовать Пруита.

- Понимаете, сержант, - сказал Диксон, когда Тербер положил записную книжку в другой карман, - эта история нам самим очень неприятна. - Он огляделся по сторонам и понизил голос: - Гарри Темпл - это который стрелял - весь испереживался, бедняга. Одно дело, был бы японец или диверсант какой-нибудь. Вы, наверно, думаете, мы врем. Но все правда так и случилось. Он действительно остановился и повернулся лицом к огню.

- А сам-то он хоть что-нибудь сделал? - спросил Тербер.

- Ничего. Он просто побежал. Капрал Оливер - это мой помощник - пару раз выстрелил, но он продолжал бежать. Тогда Гарри начал стрелять из "томпсона". Просто так стрелял, даже не целился. А тут включили прожектор. И ваш парень вдруг остановился и повернулся лицом к огню. У него в руке был пистолет, но он, по-моему, даже не думал стрелять. Мы потом нашли пистолет в песке. А "томпсон" - это же не автомат, а черт-те что, вы сами знаете. Поливает во все стороны. Он стоял у самого рва. Мог ведь спрыгнуть туда - и все. Вы, наверно, думаете, я вру?

- Нет.

- Вы с ним были друзья?

- Нет, - сказал Тербер. - Не совсем.

- В общем, я хочу, чтоб вы знали - нам всем очень жаль, что так вышло.

- Всем всегда жаль, - сказал Тербер. - Когда уже поздно.

- Верно, - кивнул Диксон. - Он хотел вернуться к себе в роту. Я вполне мог его отпустить. Но не отпустил. Я же не знал. Я сомневался... Этот песок, - невнятно пробормотал он, потом со злостью повторил: - Этот песок, черт бы его побрал! Как в пустыне какой-то, язви ее в душу!

- От судьбы не уйдешь, - сказал Тербер. - Что кому на роду написано, то и будет. Вы тут ни в чем не виноваты. Не расстраивайтесь.

- Подам заявление, чтобы меня с этого участка сняли. Пусть переведут в другой район. Этот чертов песок мне на нервы действует.

- На Гавайях от песка никуда не денешься.

- Короче, я хотел, чтобы вы поняли, - сказал Диксон.

- Ладно. - Тербер похлопал его по плечу. - Спасибо, сержант.

Он пошел назад, к другому джипу. - Рассел до сих пор сидел на корточках возле рва и увлеченно разговаривал с патрульными, - расписался на листке с описью вещей, который все еще лежал на капоте, потом отыскал подполковника и, подойдя к нему, отдал честь.

- Я вам больше не нужен, сэр?

- Вы расписались в описи?

- Так точно, сэр.

- Тогда, кажется, все. Записную книжку нашли?

- Так точно, сэр.

- Я еще раз приношу вам свои извинения за эту оплошность, - подчеркнуто официально сказал подполковник.

- Ничего страшного, сэр, все в порядке, - не менее официально ответил Тербер.

- Не люблю такие недоразумения. Вы свободны, сержант. Можете ехать.

- Благодарю вас, сэр. - Он снова козырнул и подошел ко рву. - Рассел! Вставай, поехали.

Когда они выехали на шоссе и Рассел прибавил скорость, Тербер повернулся и посмотрел на тающее вдали скопление огней. В этом году боксеры даже не откроют сезон и никакого чемпионата вообще не будет, почему-то подумал он - ничего больше в голову не лезло.

- Я как представлю себе, у меня аж мурашки по спине бегут, - сказал Рассел. - Он же мог спокойно спрыгнуть в ров.

Тербер отвернулся от огней. По крайней мере он сделал для него хотя бы эти две мелочи. В личном деле будет нормальная запись, и его похоронят в Скофилде. Впрочем, узнай подполковник, что у него нет родственников, его бы там и так похоронили. А перевозить гроб с постоянного кладбища в Штаты никто, конечно, и не подумает.

- Помнишь ту ночку в Хикеме? - снова заговорил Рассел. - Когда вы с ним напились как черти и улеглись посреди дороги? Я вас тогда чуть не задавил, помнишь?

Тербер не ответил. Осталось сделать еще одно дело. Он знал, что должен будет съездить в город и увидеться с Лорен. Ведь надо хотя бы отдать ей ключ от дома. Конечно, можно снять его с цепочки и послать по почте...

- Вы тогда напились будь здоров, - сказал Рассел.

- Да, - кивнул он. Ехать к Лорен - его бросало в дрожь от одной этой мысли. Но он знал, что поедет.

- Как ты думаешь, из-за чего он? - спросил Рассел.

Тербер не ответил, он думал о другом: почему все обязательно наваливается разом?

52

В то утро Милт Тербер получил официальное уведомление, подтверждающее, что он произведен в офицеры и зачислен в командный резерв (пехотные войска) в звании второго лейтенанта.

С той же почтой пришло еще одно письмо: штаб полка извещал седьмую роту о предстоящем увольнении командира взвода оружия Питера Дж.Карелсена.

Но про Пита они узнали позже. Сначала лейтенант Росе вскрыл пакет с сообщением о производстве Тербера.

Письмо военного министерства, адресованное командиру роты, было испещрено многочисленными визами, Должно быть, на Гавайях его запустили по инстанциям еще задолго до Перл-Харбора. Когда Росс (с рассчитанным безразличием) перекинул бумагу на стол Терберу, тот остолбенел, будто его поймали на месте преступления. Первым, инстинктивным желанием было скорее, пока никто не увидел письмо, порвать его и бросить в корзину, на самое дно. Но он подумал о Карен Хомс.

Да и потом, Росс ведь уже распечатал пакет и прочел.

Командный пункт седьмой роты на заливе Ханаума первые пять дней после Перл-Харбора помещался в фургончике, реквизированном у торговца воздушной кукурузой. Фургончик стоял в небольшой тенистой роще киав. Через пять дней они привезли из Скофилда палатки, но КП так и оставили в фургончике, якобы из соображений маскировки, а на самом деле потому, что там был деревянный пол, к тому же несколько приподнятый над землей.

Внутри было не слишком просторно, и много места занимал коммутатор полевой связи с позициями, а когда в то утро доставили почту, в фургоне сидело сразу четверо: он сам, Розенбери, Росс и Колпеппер (Колпеппера после нападения на Перл-Харбор повысили в первые лейтенанты и назначили помощником командира роты). Оторвавшись от письма, он увидел, что все трое смотрят на него и ухмыляются.

Он кисло взглянул на них и подумал, что вот такая же фальшивая, глупая и понимающая ухмылка появляется на лицах сослуживцев, когда какой-нибудь болван торжественно угощает всех сигарами, потому что его дура жена родила ему сопливого младенца. Мы-то знаем, как ты сделал ребеночка , лукаво намекает болвану эта ухмылка, мы-то знаем, что для этого было надо. И болван краснеет; а если его жена где-нибудь поблизости, она тоже краснеет; и если бы их сопливый младенец не был и без того красный как свекла, он, наверное, тоже бы покраснел.

- Осталось подписать еще кой-какие бумажки, - с довольным видом улыбнулся ему Росс, когда он отдал письмо обратно. - И принять присягу. Но, в общем и целом, вы теперь полноправный офицер американской армии. Поздравляю, сержант.

- Не американской армии, а армии США, Росс, - усмехаясь, поправил Колпеппер. - Ну-с, сержант, как вы себя чувствуете в новом качестве?

- А как, интересно, я должен себя чувствовать?

- По-другому. - Колпеппер улыбнулся. - Как новообращенный. Как послушница, постригшаяся в монахини.

- Может, заодно с погонами у меня еще и золотые крылышки вырастут? Для комплекта?

Все они сочли своим долгом пожать ему руку. Даже Розенбери. Даже заглянувший на КП второй лейтенант Крибидж - он был из числа недавно пополнивших роту офицеров-резервистов и командовал на Макапуу.

- Когда будете угощать сигарами? - подмигнул Крибидж.

- Сержант Тербер сигары раздавать не собирается, - улыбнулся Колпеппер. - Такая мелочь, как производство в офицеры, для него не повод. Вы, Крибидж, плохо его знаете.

- И тем не менее. - Крибидж продолжал ухмыляться. - Повысили - пусть угощает. Уж на сигару-то я его выставлю.

- Вы, конечно, понимаете, сержант, что вы сейчас всего лишь офицер резерва, - улыбаясь, сказал Росс. - Так что не очень заноситесь. В роте вы по-прежнему числитесь первым сержантом и по-прежнему будете у меня старшиной. Но это, конечно, временно, пока вас не отправят в новом звании куда-нибудь на континент.

- Везет человеку! - с улыбкой добавил Колпеппер.

- Аминь, - ухмыляясь, заключил Крибидж.

- Боже мой! - ахнул Росс. Он только что распечатал другое письмо.

- В чем дело? - спросил Колпеппер.

- Прочтите. - Росс протянул письмо Колпепперу.

Наблюдая за ними, Тербер снова подумал, что это очень напоминает привилегированный, закрытый для посторонних клуб, где молодые джентльмены общаются друг с другом в теплой дружеской обстановке и где строго соблюдаются свои, удобные для всех них законы. Письмо переходило из рук в руки в порядке старшинства званий. Тербер был в этом табеле о рангах четвертым. Розенбери - последним.

Когда подошла очередь Тербера и он взглянул на письмо, ему стало не по себе. В конверте лежал циркулярный приказ военного министерства: все сверхсрочники рядового и сержантского состава, достигшие определенного возраста и имеющие звание ниже мастер-сержанта, подлежат немедленному увольнению в том случае, если они не занимают административные должности и непосредственно участвуют в боевых действиях войск; списки увольняемых необходимо срочно представить в штабы полков, которые обеспечат эвакуацию этих лиц с Гавайских островов; одновременно роты должны подать заявки на замещение вакантных мест. Иначе говоря. Пит Карелсен вылетал из армии.

Как завершающий удар к циркуляру была подколота выписка из размноженного на ротаторе приказа по полку со списком тридцати пяти человек, попадающих под увольнение, причем две фамилии -

штаб-сержант Питер Дж.Карелсен, 7-я рота

рядовой Айк Галович, 7-я рота -

были подчеркнуты красным карандашом.

- Черт возьми, - возмутился Крибидж. - Если у меня заберут Карелсена, от взвода ничего не останется.

- Да, без него там все затрещит по швам, - подтвердил Колпеппер.

О рядовом Айке Галовиче ни тот, ни другой не обмолвились ни словом.

- Загляну-ка я на шестнадцатую позицию, - неожиданно заявил Колпеппер. - Тогда не надо будет проверять их вечером.

- А я, пожалуй, поеду к себе на Макапуу, - сказал Крибидж. - Писем мне все равно нет, чего я здесь буду торчать?

- Хорошо им: погоревали и забыли, - заметил Росс, когда Колпеппер и Крибидж ушли. - Как вы думаете, может, мне подать в штаб рапорт?

- Рапорт ничего не изменит, - сказал Тербер.

- Да, наверно, - безрадостно согласился Росс. - Какого дьявола, сержант! - вдруг взорвался он. - Что же это они со мной делают! Карелсена мне потерять нельзя! Ни в коем случае!

Об Айке Галовиче лейтенант Росс тоже не обмолвился ни словом. С тех пор как он разжаловал Айка в солдаты, он всячески старался куда-нибудь его перевести. Тербер также прилагал к этому некоторые усилия. Но безуспешно. Айка не хотела брать ни одна часть в гарнизоне. Ни за какие коврижки.

- Ублюдки чертовы! - бушевал Росс. - Отсиживают задницы в Вашингтоне, считают на арифмометрах и сочиняют свои дурацкие приказы! Что они там знают о реальном положении дел? Им начхать на то, как их приказ ударит по моей роте. Отвечать-то потом не им, а мне. Сержант, что вы молчите? Ну! Шевелите же мозгами! Думайте!

Тербер в это время и так думал. Он думал о квартале отставников на Кахала-авеню у подножья Дайамонд-Хед. В этот квартал переселился Крокодил Картрайт, когда его уволили из седьмой роты, чтобы освободить место для Тербера. Внезапно все в Тербере восстало, его захлестнул панический, несоразмерный с обстоятельствами страх за Пита. При этом он отнюдь не строил иллюзий, что Пит, мол, будет вспоминать седьмую роту с любовью и благодарностью, когда сентиментальные минуты расставания останутся позади.

- Пит в нашей роте шесть лет. Вы могли бы на этом сыграть, - посоветовал он.

- Да, конечно, - кивнул Росс. - Бедняга. Как бы это его не доконало. Старый ведь уже человек.

Дочитав приказ, Розенбери молча положил письмо на стол.

- Розенбери! - раздраженно крикнул Росс. - Что-то ты паршиво выглядишь. Совсем дохлый. Давно на воздухе не был, наверно. Иди-ка погуляй.

- Есть, сэр, - спокойно сказал Розенбери.

- Он мне на нервы действует, - пожаловался Росс, когда Роэенбери вышел. - До того спокойный, что хоть вешайся... Ну, что будем делать?

Как говорит пословица, старого солдата смерть не берет. Да, старые солдаты не умирают, они переселяются в коттеджи на Кахала-авеню у подножья Дайамонд-Хед. И покупают себе спиннинги и удочки. Чтобы ходить на рыбалку. И оставляют себе свои старые армейские винтовки. Чтобы изредка охотиться. По крайней мере те из них, у кого есть деньги, - например, Крокодил Картрайт. Но Пит в отличие от Крокодила не нажил денег на покере, вернее, не сберег эти картежные деньги. Крокодилу их сберегла жена. А у Пита нет жены. И у Пита не хватит денег даже нанять пожилую экономку, чтобы не спать одному; а чтоб жениться на молоденькой, об этом и мечтать нечего. И в Тербере снова все взбунтовалось, его снова охватил внезапный страх за Пита. Неженатый, навсегда бездетный после сифилиса, не наживший на покере ни гроша. Ни жены, ни детей, ни "кадиллака". И никаких надежд на перемены. Просто одинокий старый солдат-отставник. Сам не зная почему, Тербер чувствовал, что обязан спасти Пита от такой судьбы.

- Вы должны взять Пита, поехать с ним в Скофилд и поговорить с подполковником Делбертом лично, - сказал он Россу.

Росс сидел, напряженно подавшись вперед, но сейчас резко выпрямился и даже слегка отодвинулся от стола.

- Ну, знаете, в этом я не уверен. Зачем же так сразу?

- Вы же сказали, что не хотите его терять.

В Штатах его на первое время определят в какой-нибудь центр подготовки призывников. Будет учить юнцов обращаться с пулеметами. Год-два, а может быть, даже до конца войны. Хорошая, непыльная работенка, в самый раз пожилому человеку. Старого служаку вроде Пита ребята будут охотно угощать пивом - дуй на дармовщинку сколько влезет. Сможет напиваться каждый вечер. И сознавать, что тоже работает на победу.

- А если вам самому съездить? - наконец сказал Росс. - Подполковник вас знает, вы здесь дольше, чем я.

- Нет, лейтенант, не пойдет. Командир роты - вы.

- Правильно, я, - без особого восторга признал Росс. - Но вы же понимаете. Конечно, я хочу сделать как лучше. Только где гарантия, что из этого что-то выйдет?

- Это наш единственный шанс.

- Думаете, получится?

- Должно.

- А если сорвется?.. К ногтю прижмут не вас, а меня.

- Не понимаю, что для вас важнее, - сказал Тербер. - Интересы роты? Или выбить себе капитанские погоны?

- Ха! Вам легко говорить. Сами-то через месяц будете уже в Штатах. А, ладно, черт с ним! - запальчиво сказал Росс. - Ну вас к дьяволу, сержант! Вечно вам подвиги подавай!

От гнева на коварство судьбы смуглое лицо Росса потемнело еще больше. Он прошел к двери и заорал:

- Розенбери! Ты чем это занимаешься? Почему не на месте? Найди сержанта Карелсена, скажи, что я его вызываю. И чтобы одна нога здесь, другая - там!

- Он на Макапуу, сэр, - невозмутимо сказал Розенбери, спокойно ждавший неподалеку от фургона, когда его позовут обратно.

- Тогда бери джип и поезжай за ним, черт возьми! - крикнул Росс. - Думаешь, я сам не знаю, где он? Что это с тобой сегодня?

- Есть, сэр, - спокойно отозвался удаляющийся голос Розенбери.

- Я от этого Розенбери скоро на стенку полезу, - вернувшись, сказал Росс. Опустился на стул и почесал в затылке. - Пожалуй, я сам сяду за руль. Рассела с собой не возьму. Лучше, чтобы мы с Карелсеном остались наедине. По дороге постараюсь объяснить ему все помягче. Так будет лучше, вам не кажется?

- Да.

Росс вынул блокнот и стал набрасывать план разговора с подполковником. Написав несколько строчек, громко ругнулся и принялся все зачеркивать.

- Эти мне ваши гениальные идеи! - сердито буркнул он. - Толкаете меня бог знает на что, а я соглашаюсь. Спрашивается почему?

- Потому что хотите как лучше, - сказал Тербер.

Росс хмыкнул.

- Иногда я перестаю понимать, кто командует ротой - я или вы?

Когда Розенбери привез Пита, Росс все еще сосредоточенно строчил что-то в блокноте, потом так же сосредоточенно все зачеркивал, а в паузах нервно грыз карандаш.

- Пошли, сержант, - мрачно сказал Росс и отложил блокнот. - Нам с вами надо съездить в Скофилд, дело одно есть.

- Так точно, сэр, - по-уставному лаконично ответил Пит и взял под козырек. Старый стреляный воробей, он сразу понял, что дело пахнет керосином. И впервые за долгое время был даже при зубах, хотя со дня нападения на Перл-Харбор Задевал их, только когда ел.

Они молча уехали, оба в полном боевом снаряжении - противогаз, патронные ленты, каска и карабин; Росс был мрачен и угрюм, Пит держался подчеркнуто официально. Тербер, настроившись на ожидание, снова сел работать. Он все еще дожидался их возвращения, когда позвонили насчет Пруита.

Потом они с Расселом приехали с опознания, но на стоянке второго джипа не было. Это означало, что Росс и Пит до сих пор не вернулись.

Рассел довез его до КП и скорее погнал джип на стоянку, ему не терпелось разнести новость по роте. В завешенном светомаскировочными шторами фургончике у коммутатора сидел в облаке табачного дыма Розенбери и невозмутимо решал очередной кроссворд.

- Кто-нибудь звонил?

- Нет, сэр, никто.

- Прекрасно... Слушай ты, сучий потрох! Чтоб больше не смел говорить мне "сэр", - зловеще прошипел Тербер. - Я тебе никакой не офицер! Я всего лишь вонючий первый сержант! Я - старшина, понял?

- Так точно, сэр. - Розенбери вытаращил глаза. - То есть я хотел сказать, я понял, старшой. Извините.

- Если ты еще раз скажешь мне "сэр", я вот этими руками кишки из тебя выпущу и ты их у меня жрать будешь, - пообещал Тербер тихим подрагивающим голосом. Было полное впечатление, что он и вправду жаждет выполнить свою угрозу.

- Ладно, старшой, - примирительно сказал Розенбери. - Извините. Я же не нарочно. У меня просто привычка такая. Старшой, а это действительно был Пруит?

- Да, он. Шлепнули насмерть. Во рву лежит. Грудь разнесло в клочья. Его из "томпсона" пришили. А теперь вали отсюда к чертовой матери! Хочу побыть один, понял?

Когда Розенбери ушел, он выложил вещи Пруита на стол. Все, что осталось от целой человеческой жизни. Не густо.

Достал из кармана ту дешевенькую записную книжку, из другого кармана вынул сложенный листок бумаги и добавил их к кучке остальных мелочей.

Потом опять взял листок в руки, развернул его и разгладил на столе. "СОЛДАТСКАЯ СУДЬБА" - прочел он выведенное печатными буквами название и прочел все девять куплетов, написанных убористым почерком. Потом снова взглянул на листок, снова разгладил его на столе и снова прочел все с самого начала.

Прошел еще час, и было почти одиннадцать, когда они наконец вернулись из Скофилда. Услышав фырчание джипа, Тербер аккуратно сложил листок - на сгибах бумага уже обтрепалась - и запер его вместе с записной книжкой в свой маленький личный сейф из дюралюминия.

По их лицам он понял, что Делберта уломать не удалось.

- Так. - Росс со злостью швырнул каску на голую раскладушку в углу. Оттуда поднялось облачко пыли. - Только одно могу сказать: это все вы, с вашей дурацкой жаждой подвигов! - угрюмо бросил он и осторожно прислонил карабин к столу. Потом сел и грязной рукой потер пыльное лицо. - Почти ночь, а движение такое, что не проедешь. Из Скофилда четыре часа добирались, не меньше.

Пит Карелсен, не снимая с плеча карабин, сделал шаг вперед, вытянулся во фронт и, замерев на месте, как толстозадая кукла-неваляшка, широким уверенным движением бывалого солдата лихо отдал честь.

- Сэр, сержант Карелсен благодарит командира роты за все, что он сделал.

- Ничего я не сделал, - отмахнулся Росс. - Большой Белый Отец занес меня в черный список - вот все, чего я добился.

- Сэр, командир роты старался. Это главное.

- Нет, не главное! - взбешенно выкрикнул Росс. - Главное в этом мире, - он взял себя в руки и говорил спокойнее, - главное в этом мире результат. А у меня результат - ноль. Вся моя затея позорно провалилась.

- Сэр, командир роты старался сделать все, что мог, - сказал Пит.

- Сержант Карелсен, ради бога! - поморщился Росс. - Перестаньте обращаться ко мне в третьем лице, а то можно подумать, что меня здесь нет. Вольно! Отдохните. Расслабьтесь. Мне эти церемонии ни к чему.

Пит отставил левую ногу на уставные двенадцать дюймов и сцепил руки за спиной.

- Сэр, я хочу, чтобы командир роты знал, что я очень благодарен за все, что он сделал, - без всякого выражения проговорил он с каменным лицом солдата, застывшего по стойке "смирно". - Я этого никогда не забуду, сэр.

Росс молча посмотрел на него. Потом снова потер лицо.

- Вы, кстати, можете эту пару дней ночевать здесь, Карелсен. Пока вас не вызовут в Скофилд. Хоть поживете немного в приличных условиях. Скажите сержанту Малло, что я велел выдать вам раскладушку. Поставите ее в штабной палатке. Пусть взвод оружия привыкает обходиться без вас.

- Так точно, сэр, - ответил Пит. - Спасибо, сэр. Слегка наклонив корпус вперед, он медленно и даже с известным шиком перешел в стойку "смирно" и все тем же неторопливым широким движением снова отдал честь. Это было очень красиво.

- Сэр, если командир роты разрешает сержанту уйти, сержант хотел бы считать себя свободным.

- Валяйте, - сказал Росс.

Пит медленно, четко выполнил поворот кругом и двинулся к двери идеальным строевым шагом.

- Что это у вас тут? - Росс показал пальцем на стол.

- Пит, подожди минутку, - окликнул Тербер Карелсена. - Я думаю, тебе тоже захочется послушать. - Он аккуратно разложил вещи и рассказал про Пруита.

- Так-так, - сказал Росс. - Замечательно. Просто потрясающе. Для полного счастья нам только этого не хватало.

- Милт, а когда же это случилось? - спросил от двери Пит. Впервые за все это время его голос прозвучал естественно, по-человечески, в нем даже слышалась тоскливая нотка. И от этого в душе Тербера закипел глухой гнев.

- Около восьми, - бесстрастно ответил он.

Он пересказал им то что слышал от сержанта патруля ВП. Потом, чтобы Россу было понятнее, вкратце рассказал всю предысторию, начиная с того, как Пруит ушел из горнистов.

Кое о чем он умолчал. Например, о покойном штаб-сержанте Толстомордом Джадсоне. И ни словом не обмолвился о том, как с легкой руки Лысого Доума должен был целую неделю прикрывать Пруита в утренних сводках. Про Лорен из "Нью-Конгресса" он тоже не рассказал.

- Что ж, - сказал Росс, дослушав Тербера. - Парень, видно, был не промах. Это же надо умудриться - нарушил чуть ли не все статьи дисциплинарного устава! Чуть не подвел роту под монастырь, а я даже не припомню, как он выглядел.

- Сэр, если командир роты разрешит, я пойду, - сказал от двери Пит. - В данном вопросе я ничем не могу быть полезен ни командиру роты, ни старшине.

- Конечно, сержант, идите, - кивнул Росс. - Ложитесь спать. Нам с вами обоим не мешает выспаться.

- Так точно, сэр. Спасибо, сэр. - Пит снова медленно и четко перешел в стойку "смирно", еще раз великолепным жестом отдал честь и классически проделал поворот кругом. - Милт, - свистящим шепотом позвал он Тербера, выйдя за висевшую перед дверью маскировочную штору. - Я в Скофилде добыл пару бутылок. Экстра-класс. Приходи потом в палатку.

- Что это с ним? - спросил Росс, когда Пит ушел. - Зачем он со мной так официально? Я ведь действительно сделал для него все, что мог.

- Вы его не понимаете, - сказал Тербер.

- Да, совершенно не понимаю.

- Он хочет подчеркнуть, что он - солдат. Старается доказать, что все равно остался солдатом. Вы тут ни при чем, лейтенант.

- Мне иногда кажется, я никогда не пойму, что вы за люди, - сказал Росс. - И что такое армия - тоже.

- А вы не торопитесь, - посоветовал Тербер. - Не вей сразу. У вас впереди еще много времени.

Усевшись на стуле поглубже, он обрисовал Россу ситуацию с подполковником Хоббсом из управления ВП и объяснил, что все с ним уладил. Россу теперь надо только поменьше открывать рот и побольше кивать.

- Мне казалось, у Пруита нет родственников, - удивился Росс.

- А их у него и нет. Но так для всех будет проще. И более того, - Тербер многозначительно посмотрел на Росса, - в списках роты не будет фигурировать убитый дезертир.

- Понимаю, - сказал Росс. - Можете на меня положиться. - Он снова потер лицо. - М-да, хорошенький рапорт получит от меня Делберт. И еще после сегодняшнего разговора. Знаете, возможно, даже к лучшему, что мы избавились от этого Пруита.

- Возможно.

- Вы, наверно, думаете, я бесчувственный сухарь?

- Нет.

- Я отвечаю прежде всего за роту в целом. А не за отдельных людей. И если кто-то один своим поведением ставит под угрозу интересы всей роты, он тем самым опасен и для меня. И я повторяю: я думаю, это даже к лучшему, что мы наконец от него избавились.

- Передо мной вы можете не оправдываться, - сказал Тербер.

- Я должен оправдаться перед собой, - заявил Росс.

- Дело ваше. Но я тут при чем? Если вам так нужно выпустить пар, отмолотите лучше боксерскую грушу.

- Вы, вероятно, считали, что этот Пруит незаурядная личность, да, сержант?

- Нет. Но я считал, что он хороший солдат.

- Судя по вашим рассказам, тот самый случай, - язвительно заметил Росс.

- По-моему, он был ненормальный. Он любил армию. Любить армию могут только ненормальные. Из таких психов, как он, выходят отличные парашютисты-десантники и "коммандос". Будь он повыше ростом, ему бы там было самое место. Он любил армию так, как немногие мужчины любят своих жен. Любить армию до такой степени могут только ненормальные.

- Это правильно, - согласился Росс.

- Во время войны страна дорожит каждым хорошим солдатом. Чем их больше, тем лучше.

- Одним солдатом больше, одним меньше - роли не играет, - устало сказал Росс.

- Вы так думаете?

- В любой войне все решает индустриальная мощь.

- Вот я и говорю, что любить армию может только ненормальный.

- Да, наверное... Ладно. Вы-то скоро уедете, и у вас все останется позади. По крайней мере все это. - Размазывая пыль по грязным щекам, Росс опять потер рукой лицо, потом встал, надел каску и взял свой карабин. - Я пока не ложусь. Мне еще надо съездить на Макапуу, посмотреть, как там дела. Без Карелсена Крибиджу придется туго. Первое время они там попыхтят. Короче, в случае чего, я на Макапуу.

- Будете идти мимо, пришлите сюда Эндерсона или Кларка, пусть сменят меня у коммутатора.

- Кого назначить в первую смену?

- Все равно. Они между собой сами решат. Но Розенбери я хочу поставить последним, он здесь дежурил, пока меня не было.

- Хорошо. - Росс ушел.

Через несколько минут в фургон поднялся ротный горнист Эндерсон. Заспанный и взъерошенный, он вошел в дверь с мрачным видом человека, поставившего на красную масть, когда выпала черная.

- Что, проиграл? - спросил Тербер.

- Надо было заставить его снять колоду, - буркнул Энди. - С Пятницей у меня каждый раз так.

- Сейчас двенадцать. Осталось всего восемь часов. Три часа отдежуришь сам, потом на три часа посадишь Пятницу, а Розенбери - на последние два. Он и так тут весь вечер сидел, пока вы дрыхли. - Тербер встал и взял из угла свою винтовку.

- Понял, старшой. - Энди явно был не в восторге, но куда денешься: пререкаться с Цербером так же бессмысленно, как спорить с папой римским. Особенно когда у Цербера такое настроение. - Старшой...

- Что?

- Это правда насчет Пруита?

- Правда.

- Ну и дела! Сурово. - Энди достал из кармана комикс и уселся перед коммутатором. - Вот уж сурово.

- Да, верно.

Киавы дохнули на него сверху свежим морским воздухом, поздно взошедшая луна еще только поднималась над горами за мысом Коко, и в серебряном свете вся роща казалась одной темной пещерой. С того места, где он стоял, пятнистый мрак рощи круто спускался к ярко освещенному луной плоскому пятачку автостоянки на вершине скалы, откуда они с Карен в тот раз смотрели, как резвились выехавшие на пикник студенты.

Все это было теперь так далеко... Винтовка тяжело оттягивала плечо, и он выбрал наугад одну из проложенных в песке тропинок - с тех пор как рота обосновалась на побережье, тропинки день ото дня становились утоптаннее, глаже и постепенно расползались паутиной по всей роще, петляя между недавно натянутыми палатками, фургоном КП и двумя уборными, стоявшими здесь и раньше. Чистый воздух приятно наполнял легкие и холодил лоб.

Он шагал сквозь рябь лунного света и чувствовал, как внутри у него зреет тяжелая, страшная злоба. Перейдя на другую тропинку, он двинулся к россыпи палаток.

В штабной палатке было темно: Пятница и Розенбери спали. Он снова поменял тропинку и пошел в сторону асфальтированной дороги, за которой чернела палатка вещевого склада.

Там, завесив фонарь одеялом, Пит и Мейлон Старк коротали время за бутылкой, которую Пит привез из Скофилда. В глубине палатки на импровизированном столе - деревянные козлы, сверху положены доски - стоял портативный радиоприемник, и из него неслась танцевальная музыка.

- Да-а, не та теперь рота, и не сравнить, - пьяным голосом мрачно бубнил Старк.

- Заходи, Милт, - гостеприимно сказал Пит и подвинулся на раскладушке. - Мы тут как раз говорим, до чего быстро рота обновилась. Только за последние пару месяцев.

Тербер заметил, что в распечатанной бутылке оставалось еще больше половины. Должно быть, Старк накачался в одиночку раньше и сюда пришел уже тепленький.

- Ерунда! - фыркнул он. - Не быстрее, чем обычно. - Он снял с плеча винтовку, сел рядом с Питом и взял протянутый ему колпачок от фляги, до половины наполненный виски. Залпом выпил и вернул колпачок, чтобы налили еще. - А где Рассел? Я думал, он травит вам про сегодняшнее.

- Он уже ушел, - угрюмо сказал Старк.

- Он сейчас на кухне, - объяснил Пит. - Поварам рассказывает.

- А когда больше некому будет рассказывать? Тогда что он будет делать? - поинтересовался Старк.

- Наверно, запьет, - сказал Пит.

Музыка у них за спиной смолкла, и из приемника раздался голос диктора:

- "Не ищите сигареты "Лаки Страйк" в зеленых пачках. Да, "Лаки Страйк" оделись в "хаки" и ушли воевать".

- Чтобы за два месяца от роты ничего не осталось, я такого еще не видел. - В голосе Старка была скорбь.

- Эй, что за сопли? - презрительно бросил Тербер. - Я думал, посидим как люди. Что вы будто на поминках?

- А это, может, и есть поминки, - с вызовом сказал Старк.

- Тогда надо повеселее. Поминать - так уж весело. Что это за дерьмо по радио? Давайте покрутим, поймаем симпатичную музычку. Джаз какой-нибудь или что-нибудь еще.

- Не трогай, - попросил Пит. - Это "Ваши любимые мелодии".

- Чего ты мелешь? Сегодня же понедельник.

- Между прочим, Пруит был моим другом, - запальчиво сказал Старк.

- А это повтор. Специально транслируют из Штатов для военнослужащих, - объяснил Пит.

- Иди ты? - с издевкой усмехнулся Тербер. - Специальная трансляция? Для военнослужащих? Эк они теперь с нами носятся! Глядишь, скоро начнут нам задницу подтирать.

- Может быть, ты с ним и не дружил, а я вот очень даже дружил, - сказал Старк.

- Да уж я-то, конечно, с ним не дружил. Он мне только нервы мотал, и больше ничего.

- Знаешь, ты кто? Сволочь толстокожая, вот кто! - задирался Старк.

- Милт, не надо так, - сказал Пит. - О покойниках плохо не говорят. Тем более вместе служили. Нехорошо. Даже если он дезертировал - все равно. И даже в шутку не надо.

- В шутку? - переспросил Тербер. - Какие, к черту, шутки!

- Не укладывается это у меня, - вздохнул Старк. И начал перечислять: - Лива - перевелся снабженцем в двенадцатую. Блум - застрелился. Маджио - уволили по восьмой статье. Хомс с О'Хэйером - ушли в штаб бригады. И понаехали все эти олухи резервисты. А теперь еще Пруит.

Тербер саркастически хмыкнул:

- Глупости. Иногда за один месяц из роты даже больше выбывает. Краткосрочники, например, всегда целыми пачками домой отваливают.

- По-твоему, что домой, что в могилу - никакой разницы? - спросил Старк.

- Те, кого ты называл, пока не все покойники.

- Тебя бы убили, я бы посмотрел, как тебе это понравится, - сказал Старк.

- На численности роты это все равно не отражается... Пит, налей-ка нам еще.

- Теперь вот и Пит скоро уедет, - мрачно гнул свое Старк.

- А что же ты про Старого Айка забыл? - Тербер ухмыльнулся.

- Я так даже доволен, - сказал Пит. - Шесть лет в одной роте - это слишком.

- Вполне тебя понимаю, - кивнул Старк.

- Думаете, мне очень нравится ползать по этим вашим скалам на Макапуу? - продолжал Пит. - Что я вам, ящерица?

- ...потому что рота теперь уже не та, - бормотал Старк.

- Вы, мужики, как дети. - Тербер фыркнул. - Покажите мне хоть одну роту, где бы ничего не менялось. Чего вы хотите? Чтобы все одновременно состарились, в один и тот же день ушли в отставку, а потом жили где-нибудь все вместе?

Музыка снова оборвалась, и опять раздался голос диктора:

- "Не ищите на прилавках "Лаки Страйк" в знакомых зеленых пачках. Ваши верные друзья оделись в "хаки".

- Помяните мое слово, - пророчески вещал Пит. - Кончились на Гавайях золотые денечки. Вот начнут давать увольнительные, сами увидите. Очереди будут такие, что ни к бару, ни к борделю за квартал не подойдешь. Девочки будут работать как на конвейере.

- Я бы и сам из этой роты слинял, - бормотал Старк. - Только мне некуда...

- А старичок Пит будет в это время вкушать сладкие плоды благоденствия, - продолжал Пит. - Дома. В Штатах...

- ...Да и было бы куда, все равно никто бы меня сейчас не перевел...

- ...Нальет он себе стакашку и вас, голубчиков, вспомнит. Вспомнит, как вы тут на скалах корячитесь...

- ...Даже если переведут, всюду одно и то же. Куда ни плюнь - призывники. Куда ни плюнь - резервисты...

- Вы оба совсем из ума выжили, - язвительно перебил их Тербер. - Что эта рота, что любая другая - всюду одинаково. И не важно, война или мирное время. А в Штатах тоже сейчас будет не лучше, тоже начнут всех прижимать.

- Э, нет! - возразил Пит. - Насчет этого не надо.

- ...Так что, если даже переведусь, никакого толку, - бубнил Старк.

- Э, нет! - снова сказал Пит. - Там женщин навалом. Они там косяками ходят. Только успевай.

Тэрнер пристально посмотрел на него.

- Заткнулись бы вы оба, - устало попросил он. - Ей-богу.

- Завидую я тебе. - Старк угрюмо глядел на Пита.

- Еще бы ты мне не завидовал! Меня поставят учить призывников. Работенка спокойная, непыльная. Как в конторе. Отработал свои восемь часов, а потом весь день свободен. На черта мне сдалась эта несчастная рота?

- Завидую я, - уныло повторил Старк. - Господи, до чего же я тебе завидую!

- Заткнись! - цыкнул на него Тербер.

- Бары!.. Коктейль-холлы!.. Хочешь - ведешь ее в шикарный отель!.. Роскошные рестораны!.. - Пит мечтательно закатил глаза. - Я знаю, что я говорю. В ту войну тоже так было.

- Вовремя ты уезжаешь, - не успокаивался Старк. - Хоть не увидишь, как наша рота совсем развалится.

- Старк, я кому сказал, заткнись! - приказал Тербер.

- А вы будете спать на скалах! - закричал Пит. - Будете жрать холодную кашу из котелков! Будете тянуть эту вашу колючую проволоку, пока у вас руки-ноги не отвалятся! - Он вскочил с раскладушки. - Будете жить на камнях! - орал он, швыряя в них фразу за фразой. - Ради глотка виски, ради трех минут с девкой будете в очередях давиться! Вашу роту артиллерия накроет первой! И вас же первыми погонят в тыл, на юг, когда мы будем занимать эти вшивые острова!

Неуклюже подавшись всем телом вперед, он стоял над ними и расстреливал их своим гневом. Руки у него висели как плети, касаясь широких пухлых бедер. Лицо было очень красное. По щекам текли слезы, и, оттого что он стоял наклонившись, они капали на тупые носы его полевых ботинок.

- Живете на пороховой бочке! - орал Пит. - Как только война начнется по-настоящему, здесь все взорвется к чертовой бабушке!

Он все еще стоял в этой нелепой, словно оспаривающей закон земного притяжения позе, но Тербер спрыгнул с раскладушки и сгреб его в охапку.

- Все, Пит, все. Хорошо. Сядь. Лучше еще выпей. Давай музыку послушаем.

- Со мной все в порядке, - глухо сказал Пит. - Просто на радостях слегка подзавелся. Пусти. - Тербер отпустил его, и он сел. - Мне налили? Где?

- На. - Тербер протянул ему колпачок с виски.

- Милт, угадай, кого я сегодня видел в Скофилде. - Пит прилагал мучительные, нечеловеческие усилия, чтобы говорить естественно и непринужденно.

- Не знаю. Кого? - Он показал Питу, чтоб тот ему налил.

- Сейчас принесу бутылку, - вставая, сказал Пит. - Эта уже вся.

- "Не ищите сигареты "Лаки Страйк" в зеленых пачках , - проговорил в наступившей тишине голос диктора. - Да, "Лаки Страйк" оделись в "хаки" и ушли воевать".

- Так кого, говоришь, ты встретил в Скофилде? - напомнил Тербер, когда Пит вернулся с новой бутылкой.

- "Ваши верные друзья "Лаки Страйк" оделись в "хаки" и записались добровольцами", - объявил диктор.

- Жену капитана Хомса. - Пит налил Терберу виски. - Представляешь? Сто лет ее не видел. А тут захожу в штаб полка, в отдел эвакуации, смотрю - и она там. Оказывается, она на том же пароходе поедет.

- Гы-ы-ы! - пьяно гоготнул Старк.

- Кто? - переспросил Тербер.

- Жена капитана Хомса. То есть майора Хомса, - поправился Пит. - Ты что, не помнишь ее?

- Помню, конечно.

Старк громко заржал:

- Гы-ы-ы!

- Ну и вот, - продолжал Пит. - Они вроде никуда не переехали, живут там же, в полковом городке. Ее поэтому эвакуирует не штаб бригады, а штаб полка. Она за посадочными талонами пришла. На себя и на сына. Там офицерских жен много было. Жена майора Томпсона, жена подполковника Делберта... Их там полный коридор набилось, я даже не всех знаю. Короче, ее записали на тот же пароход, что и меня. Так что мы с ней едем вместе. Шестого января.

- Гы-ы-ы! - снова раскатисто загоготал Стаок.

- Ты чего это? - спросил Пит.

- Ничего. Просто кой о чем подумал.

- Она-то, конечно, поедет первым классом, а меня запихнут в трюм, - продолжал Пит. - Но плывем на одном пароходе. Как все-таки тесен мир, скажи?

- Гы-ы! - прыснул Старк. - Теснее некуда.

- Тебе еще налить?

- Не надо. - Старк ухмыльнулся. - Мне и так хорошо.

- Ну и как она? - небрежно спросил Тербер. - Что она тебе говорила?

- Гы-ы-ы!

- Про роту спрашивала. Как, мол, там дела. Спрашивала, как новый каптенармус со складом управляется. Про тебя тоже спрашивала, интересовалась, как ты ладишь с новым командиром.

- И про меня спрашивала?!

- Гы-ы-ы!

- Да, и про тебя, - кивнул Пит. Потом повернулся к Старку: - Слушай, что это с тобой?

- Ничего, - осклабился тот.

- Я, Милт, даже удивился. Никогда не думал, что она про нашу роту столько знает.

- Еще бы, - хмыкнул Старк.

- Даже про Пруита спрашивала" вернулся или еще нет?

- А-а, и он тоже? - разъехался в ухмылке Старк. - Она нашу роту любит. Всех нас любит. Правильно, Милт?

- А что, наверно, так оно и есть, - сказал Пит. - Я даже не думал, что она про нас столько всего знает. Хорошая женщина, очень мне понравилась.

- Правда? - Старк усмехнулся. - Тогда тебе стоит проведать ее на пароходе. Милт, я правильно говорю?

- Офицерские каюты на верхней палубе, а я буду внизу, в трюме. Я ее на пароходе и не увижу.

- Ерунда! - ухмылялся Старк. - Делов-то! Найдешь ее, попросишь, чтобы к себе в каюту пригласила. Она пригласит, будь уверен. Я правильно говорю, Милт?.. А в каюте попросишь, чтоб уважила. Не откажет, не бойся. Она нашу роту любит.

Пит понял не сразу. Но когда до него дошел смысл сказанного Старком, лицо его вытянулось.

- Заткнись, скотина! - приказал Тербер.

- Думаешь, я вру, Пит? - пьяно глумился Старк. - Нисколько не вру. Спроси Тербера. У него с ней было. И она ему хорошо мозги запудрила. У меня с ней тоже было. Но пудрить себе мозги я не позволил. Только будь с ней поаккуратнее, - доверительно посоветовал он. - Не забудь потом что-нибудь принять, а то можешь трипперок заработать.

Тербер смотрел на Старка, на раззявившуюся в похабном хохоте маску, которая ничего под собой не скрывала, и знал, что минута приближается. Еще немного, и Старк выдохнется. Тербер был согласен ждать. Он предвкушал эту минуту с величайшим удовольствием. Вот чего ему сегодня так не хватало.

- А теперь, подонок, слушай меня , - сказал он, когда эта минута наконец наступила. Он выговаривал каждое слово раздельно и ясно. - Теперь я тебе кое-что расскажу. Хочешь знать, как она заразилась в Блиссе? Кто ее заразил, хочешь знать? Я тебе скажу. Ее заразил ее же любимый муженек. Капитан Дейне Хомс.

Красное от виски лицо Мейлона Старка побелело как полотно. Тербер наблюдал за ним, испытывая огромное, ни с чем не сравнимое, упоительное и поистине утонченное наслаждение.

- Не верю, - сказал Старк.

- И тем не менее это так. - Тербер чувствовал, что расплывается в счастливой улыбке.

- Не верю, - повторил Старк. - Мне говорили, ее заразил один лейтенант. Адъютант. Он офицерским клубом заведовал. Его потом оттуда погнали. Ребята говорили, что видели их вместе. Это еще за полгода до того, как я с ней познакомился. Но я с ребятами говорил, они мне все рассказали.

- Они наврали.

- Нет, это правда. Я тебе не верю.

- Они наврали, - мягко сказал Тербер.

- Не могли они наврать. Это правда.

- А я тебе говорю, что нет.

Пит внимательно смотрел на них обоих, в его круглых от изумления глазах забрезжила смутная догадка.

- Я его убью, - с перекошенным лицом хрипло выдавил Старк. - Я убью эту сволочь!

- Никого ты не убьешь, - сочувственно и ласково сказал Тербер. - И я никого не убил, и ты не убьешь.

- Я ведь жениться на ней хотел, - пробормотал Старк. - Она на восемь лет старше, но я все равно хотел Жениться. Даже хотел ради нее армию бросить. И я бы женился.

- А что потом? - мягко спросил Тербер. - Она из богатой семьи. Женился бы, а что потом? Увез бы ее с собой в Техас? Жить на ферме?

Старк глядел на него, белый как мел.

- И она любила меня. Я знаю, что любила. Когда женщина любит, это чувствуешь. В Блиссе никто про нас не знал. У нас с ней долго было. Почти семь месяцев. Я на ней жениться хотел.

- Но ведь не женился. Наоборот - бросил ее...

- Я бы женился.

- ...И даже не дал ей ничего объяснить, - ласково пожурил его Тербер. Краем глаза он видел, что Пит по-прежнему наблюдает за ними и вертит головой, поглядывая то на одного, то на другого. Вот и хорошо, это отвлечет его от собственных неприятностей. Ситуация-то пикантнейшая, такое не каждый день бывает.

- Она же мне не говорила. - В голосе Старка было отчаяние.

- А ты ее и не спрашивал, - нежно сказал Тербер. Выкрутиться ему он не даст ни за что!

- Замолчи! Замолчи, заткнись!

- Знаю я вас, южан, - отечески упрекнул его Тербер. - Все вы на один лад. Пьяницы и бабники. А уж какие моралисты. Святее папы римского.

Старк вскочил на ноги и швырнул колпачок с виски в ласковое, сочувственно улыбающееся лицо. Он сделал это не задумываясь, чисто инстинктивно - так выпускает когти и бросается на обидчика кошка.

- Это я его не убью? - заорал он. - Как раз я-то и убью! Ох убью! Голову ему, падле, отрублю!

Тербер следил за ним и успел увернуться, а у Пита реакция не сработала - он был и постарше Тербера, и пьянее, Да и забот у него было больше, - и в результате колпачок Угодил ему в грудь и виски вылился на рубашку.

А Старк уже выбежал из палатки.

Тербер обессиленно повалился на раскладушку, умиротворенный, выложившийся. Все было бы идеально, если бы не одна маленькая деталь, крохотная капля дегтя в бочке меда. Он с самого начала подозревал, что у нее со Старком было дольше, чем она говорила, но все же надеялся, что это неправда.

- Боже мой! Ну от меня и несет! - Пит промакнул рукой пятно на рубашке. - Милт, ты бы сходил догнал его. Он крепко напился, да? Покалечится еще, не дай бог.

- Хорошо. - Тербер взял из угла свою винтовку.

Когда он выходил, музыка у него за спиной смолкла, и диктор снова проговорил:

- "Не ищите сигареты "Лаки Страйк" в зеленых пачках. Да, "Лаки Страйк" оделись в "хаки" и ушли воевать".

Луна успела подняться выше, и роща, площадка автостоянки, весь мир вокруг обесцветились, осталось только две краски: черная и белая. Он пошел по тропинке, которая пересекала асфальтированную дорогу и вела к кухне.

Значит, в Блиссе у них это длилось целых полгода. И у него с ней почти столько же. Интересно, как у них все было? Начать с того, что она в то время была много моложе. Ему захотелось представить себе, какая она тогда была, молодая. Что они вместе делали? Где бывали? О чем шутили? Как обидно, что его тогда не было рядом, вдруг подумал он, как обидно, что ему не дано было присутствовать невидимым третьим и тоже это пережить. Все, что связано с ней, должно принадлежать и ему, иначе он не может. Это даже не зависть, даже не ревность, а просто ненасытное желание делить с ней все. Бедняга Старк.

В кухонной палатке он застал лишь нескольких поваров: как напуганные овцы, они забились в угол подальше от деревянной колоды для разделки мяса.

- Куда он пошел?

- Не знаю, - пробормотал один из них. - Как-то не было настроения спрашивать. Влетел как ненормальный, орал, ругался... Потом схватил секач и убежал.

Милт двинулся обратно к складу. Может быть, Старк пошел вниз, думал он. Может быть, решил отоспаться в холодке на берегу. Если так, то самое разумное сейчас его не трогать. Шагнув с тропинки на асфальт, он остановился и скользнул взглядом по дороге, взбегающей на залитый лунным светом холм и сворачивающей к шоссе - нигде никого. Старк все же не настолько пьян, чтобы потопать пешком в Скофилд и гоняться там с секачом за майором Хомсом.

Когда он подошел к палатке склада, кто-то выскочил навстречу из темноты и чуть не сбил его с ног.

- Старшой! - испуганно прохрипел голос ротного горниста Эндерсона. - Старшой, это ты?

- А ты какого дьявола здесь? Почему не на КП? Почему коммутатор бросил?

- Старшой, там Старк! У него секач. Рубит направо и налево! Сейчас все там разнесет...

- Пошли! - Тербер снял с плеча винтовку и побежал.

- Вваливается вдруг в фургон, орет, матерится. "Убью его!" - орет, - задыхаясь, выкрикивал на бегу Энди у него за спиной. - "Убью его, сукина сына!" Я думал, он это про тебя. А потом как завопит: "Где капитан Хомс? Убью его!" Хомс-то давно от нас перевелся, старшой. И не капитан он, а майор. Старшой, по-моему, он того... спятил.

- Помолчи.

Старка там уже не было. Уютный фургончик КП, казалось, пережил стихийное бедствие. Оба шатких самодельных стола, за которыми работали он и Росс, были изрублены в щепки. Ни на одном из четырех стульев сидеть было больше нельзя. Раскладной походный столик Тербера валялся проломленный насквозь. На крышке маленького личного сейфа темнела глубокая длинная вмятина. Пол был усеян документами и клочками бумаг. В тонких фанерных стенах зияли суживающиеся книзу щели. Только коммутатор, по счастью, вроде бы уцелел.

А среди всего этого разгрома, как непотревоженный младенец, безучастно сидящий меж обломков рухнувшего дома, лежало девственно белое, незалапанное, нетронутое письмо с подколотой сопроводиловкой - военное министерство подтверждало, что Тербер произведен в офицеры с присвоением звания второго лейтенанта (пехотные войска) армии Соединенных Штатов Америки.

Тербер на мгновенье застыл в дверях, оценивая ущерб. Потом в ярости швырнул винтовку в угол, и вагончик тряхнуло от удара, пополам расколовшего ложе "оптической-03".

Вымуштрованный в регулярной армии, где уронить винтовку во время строевой считалось великим грехом - минимум две недели внеочередных нарядов, - Энди громко ахнул и уставился на него с откровенным ужасом.

- Проверь-ка, - процедил Тербер, показывая на коммутатор, и улыбнулся злой, хитрой улыбкой. - Начни снизу, вызови по очереди все позиции и проверь, как соединяется. Потом свяжись с батальоном и центром сбора донесений. Проверь штекеры все до одного.

- Есть. - Энди сел за коммутатор.

Тербер поднял обломки винтовки и с раскаянием взглянул на приклад, беспомощно повисший на ремне. Эта винтовка была у него четыре года; с ней он пришел в первую роту, а когда перевелся в седьмую, взял ее с собой и сюда. Из этой винтовки он обставил на полковых соревнованиях главного сержанта О'Бэннона. Любовно, заботливо он проверил механизм. Все работало. Новый приклад он раздобудет, а вот механизм было бы не заменить. Чуть успокоившись, он осторожно положил винтовку у двери. Затем подобрал оскорбляющее взгляд своей нетронутой, девственной чистотой письмо военного министерства и порвал пополам, вместе со всеми его визами и печатями, потом сложил вдвое и снова порвал, потом опять сложил, порвал еще раз и разбросал клочки по полу. В дополнение к общей картине.

- Старшой, все штекеры работают, - сообщил от коммутатора Энди.

- Хорошо. Тебе здесь сидеть еще два с половиной часа. Я пошел спать.

- А как же все это? Весь этот развал? Ты бы хоть убрал немного.

- Пусть Росс убирает. - Он нагнулся, поднял с пола разломанную винтовку и вышел.

Тишина вокруг была неподвижная, мертвая. Время тянется, идет, а потом наступает минута, когда только и остается, что лечь спать. Куда-то ходишь, что-то делаешь, на что-то себя тратишь, но все это лишь до поры, лишь до той минуты, когда остается только одно - лечь спать.

Тербер положил обломки винтовки под свою раскладушку и с облегчением завалился спать.

Утром Старка нашли на берегу: он мирно спал на песке, прижавшись грязной от вчерашних слез щекой к верному секачу.

Тербер поднялся рано. Свежий и бодрый, он, еще до того как нашелся Старк, все уладил с Россом, хотя лейтенант был в бешенстве (бешенство даже слишком мягкое слово).

- Лейтенант, о том, чтобы его разжаловать, не может быть и речи. Позиции у нас раскиданы чуть не на милю друг от друга, и, кроме него, никто с кухней не управится.

- Разжалую как миленького! - бушевал Росс. - Пусть рота хоть с голоду передохнет - все равно разжалую!

- А кто будет вместо него заниматься питанием?

- Кто угодно, мне плевать! Вы посмотрите, во что он здесь все превратил! Нет уж, сержант, такое я не прощу! Будет у нас когда-нибудь дисциплина или нет?! Без дисциплины мы далеко не уйдем.

- Да, конечно. Но без питания - тоже.

- Ничего, пусть командует своей кухней без звания!

- Он откажется.

- Отдам под трибунал за неподчинение!

- Это не пройдет. Лейтенант, вы же юрист. Вы же сами знаете. Нельзя отдать человека под трибунал за отказ заведовать кухней без сержантского звания.

- Безнаказанным я это не оставлю!

- Лейтенант, вы его просто не понимаете. Он парень со странностями. Иногда на него находит. В Хикеме он один раз тоже такое выкинул, вы тогда у нас еще не служили. Он это не назло. Ничего плохого он никому ни разу не сделал. Просто он повар, понимаете? Повара и начальники столовых, они все заводятся с пол-оборота. Любой приличный начальник столовой обязательно псих.

- Хорошо, - процедил Росс.

- Лейтенант, без него на кухне все развалится, вы же сами знаете.

- Хорошо!

- Я всего лишь трезво смотрю на вещи. Если бы можно было его кем-то заменить, я бы первый потребовал его разжаловать. Но у нас нет никого.

- Я сказал, хорошо !

- Это исключительно в интересах роты.

- Интересы роты, интересы роты!.. Знаю!

- Вы же отвечаете за всю роту в целом.

- Да, да, хорошо!.. Я сам знаю, за что я отвечаю!

- Так точно, сэр, - кивнул Тербер.

Покончив с этой проблемой, он сообщил Россу, что решил отказаться от офицерского звания.

- Что?! - в бешенстве завопил Росс. - Вы в своем уме?

- Я твердо решил, - сказал Тербер.

- Лучше бы меня распределили в береговую охрану, честное слово! - простонал Росс. - Эта ваша идиотская армия! Вас тут сам черт не поймет!

53

Шестого января Милт Тербер взял увольнительную и поехал в город. Мейлон Старк поехал вместе с ним.

В этот день солдаты Гавайской дивизии получили увольнительные в первый раз за все время после Перл-Харбора, и в десять часов утра со всех позиций девяностомильного кольца круговой обороны толпы хорошо поддавших мужчин с дикими воплями устремились к Гонолулу, перед барами и публичными домами начали выстраиваться длинные очереди, но вскоре все перемешалось, и те, кто рвался в "Нью-Конгресс", неожиданно для себя оказались в баре ресторана "У-Фа". Так продолжалось до самого комендантского часа. Этот день и два следующих словно слились в непрерывный загульный праздник. Ни один гонолульский бармен не забудет эти дни. На всю жизнь запомнят их и многие тогдашние хозяйки борделей. И даже некоторые вполне респектабельные люди вспоминают их до сих пор.

В приказе четко оговаривалось, что из каждой части можно одновременно отпустить в увольнение не более трети личного состава. Для дислоцированной на побережье седьмой роты распределение увольнительных превратилось в целую проблему. Седьмая рота была разбросана по четырнадцати береговым позициям. Лейтенант Росс распорядился, чтобы командиры позиций (в большинстве случаев это были не офицеры, а сержанты) определили ту треть своих солдат, которым они дадут отпуск, и представили поименные списки. Терберу поручалось составить такой список для службы КП. Старк распределял увольнительные среди поваров.

По неписаному закону командир подразделения уходит в увольнительную последним, только когда все его солдаты уже отгуляли. Поэтому сержанты, вынужденные оставаться на позициях (в отличие от офицеров сержанты не гнушаются вступать в сделки с рядовым составом), по мелочам наживались на тех, кого отпускали в город: накануне шестого января в роте шел оживленный обмен дружескими рукопожатиями, валютой, сувенирами, и немало котирующихся на вес золота, до обидного недолговечных бутылок виски переночевали от прежних хозяев к новым.

Честь не позволяла Терберу и Старку внести в списки собственные фамилии, но мудрый Тербер своевременно позаботился, и оба все равно получили увольнительные. Он просто заполнил два бланка сверх выделенной ему квоты и заставил Росса их подписать. Такое нарушение этикета никого в роте не возмутило, а Росса и подавно. Лейтенант Росс мало-мальски соображал и не собирался рубить сук, на котором сидел. С того дня, как Тербер отказался от офицерского звания, он был в роте царь и бог, не то что во времена Хомса, когда лишь обманывал себя, будто вертит ротой, как хочет.

При раздаче увольнительных Старк содрал с кого-то пинту виски. Они ее выдули по дороге в город. Первый заход они сделали в "Алый Бубон" к Чарли Чану. В "Бубоне" народу было поменьше, чем в приличных барах. На улице не стояла очередь. И стойку облепили всего в три ряда. Первые шесть порций им пришлось опрокинуть стоя, в общей толкучке, зато потом они отвоевали себе два места у стойки и засели пить по-настоящему.

- Уф-ф! - шумно выдохнул Старк, когда они наконец опустились на освободившиеся табуреты. - Боженька дал мне ноги, чтобы я маршировал, а не стоял по два часа в каждом вшивом баре. Сумасшедший дом. Даже хуже, чем в получку в Форт-Блиссе.

- Телбел, пливет! Салют, Сталк! - расплылся в улыбке Чарли. - Давно у моя не бывай. День-то какая замецательвый, а?

- Да, денек хорош, - кивнул Тербер.

- До того хорош, что в самый раз напиться в доску, - проникновенно сказал Старк. - И намылить одному трепачу рыло. Так, чтоб он копыта откинул.

- Ты, Старк, техасец, чего с тебя взять? - сказал Тербер. - Техасцы - люди простые. Любят своих дружков, штат Техас и родную мать. А ненавидят негров, евреев, чужаков в безнравственных женщин. При условии, конечно, что не спят с ними сами.

- То ли мы рано прибыли, то ли седьмая рота разорвала отношения с фирмой "Бубон и компания", - заметил Старк.

- Говори, говори, я тебя все равно насквозь вижу, - сказал Тербер. - Эй, Роза!

Они, между прочим, действительно прибыли рано: они ушли с КП в пять минут десятого, а все остальные вырвались с позиций лишь в десять. Из знакомых в баре был только хахаль Розы, тот самый сержант-артиллерист - он сидел все в той же кабинке в конце зала, будто никуда оттуда не уходил, - но на этот раз с ним сидело еще трое дружков.

- Пей-напивайся, - широко улыбнулся Чарли. - Сегодня все пей-напивайся. Замецательный день. Один лаз пей бесплатно, моя угосцает. - На потном лице китайца снова расплылась улыбка, он кивнул им и двинулся дальше, пытаясь в одиночку обслужить толпу, облепившую стойку.

- Хороший мужик, - сказал Старк.

- Отличный, - согласился Тербер.

- Он что, такой богатый, что может нас угостить?

- Сомневаюсь.

- Ему надо было поставить за стойку еще кого-нибудь.

- В зале тоже официанток не хватает, - сказал Тербер, наблюдая за Розой.

Ей помогала еще одна девушка, но, несмотря на это. Роза зашивалась не меньше Чарли, потому что хотела успеть все сразу - и разносить по столикам пиво, и сидеть со своим штаб-сержантом.

- Роза! - гаркнул Тербер. - Не слышишь?

Она сидела с артиллеристами, но, услышав, подошла. На смуглом блудливом личике - если бы слегка раскосые глазки не выдавали тайну расового мезальянса ее родителей, она была бы вылитая португалка - проглядывало некоторое раздражение.

- Ты чего, Тербер?

- Как зовут твоего приятеля?

Она недовольно зыркнула на него.

- А тебе зачем? Тебя не касается.

Тербер откровенно изучал ее пышную грудь. Проследив за его взглядом, Роза сердито вскинула голову и с вызовом уставилась в его светлые серые глаза.

- Он из какой части? - непринужденно спросил Тербер.

- Тебе-то что? Я думала, по делу позвал. Пьяный ужа, да? Стойку Чарли обслуживает, понял? Я к бару не касаюсь. - Качнув бедрами, она повернулась и пошла назад к кабинке артиллеристов.

Тербер и Старк, не сговариваясь, одновременно крутанулись на табуретах посмотреть, как она уходит. Ее гладкие голые ноги многообещающе скользили одна об другую под вихрящейся юбкой. Впадинка поясницы с захватывающей дух стремительностью переходила в аппетитную попку, которая, проказливо вихляясь, посылала им на ходу свой привет.

- Боже святый! - благоговейно сказал Старк. - Какая задница!

- Аминь, - меланхолически отозвался Тербер. Поджав губы, он неторопливо провел языком по усам. В нем знакомо закипала мутная пьяная агрессивность, и от ее живительных паров голова прояснялась, как от глубокого вдоха камфоры. И вдруг возникло отчетливое ощущение, что все это когда-то Уже было.

- Тебе хорошо? - спросил Старк.

- Еще бы!

- Вот, старик, это и есть настоящая жизнь, - поучительно сказал Старк. - И ни на какую Другую я ее не променяю. А ты?

- И я нет... Старк, знаешь, чего тебе не хватает? Ты - техасец, а у техасцев нет чувства юмора.

- Почему? У меня чувство юмора есть.

- Есть, конечно. Оно у всех есть. Только у тебя оно не того розлива. Слишком пустое. И у тебя все в кучу - и гордость, и юмор. Без нормального чувства юмора человек, у которого есть гордость, и до тридцати не дотянет - сам себя угробит. А возьми, к примеру, меня. У меня чувство юмора то что надо. И потому я могу заставить тебя сделать что угодно.

- Если сам не захочу, ни хрена ты меня не заставишь, - сказал Старк.

- Ты уверен? - коварно подначивал Тербер. - Хочешь, поспорим?

- А чего, давай!

Хитро усмехаясь, Тербер допил виски. Потом выпрямился и позвал:

- Роза! Э-эй!

Роза, нахмурясь, снова подошла к стойке.

- Разорался. Чего ты от меня опять хочешь?

- Еще глоток виски, малышка. Больше ничего. Плесни мне в стаканчик.

- Чарли проси. Он тебе плеснет.

- Ну его к черту! Хочу, чтобы ты.

- Ладно. Только время на тебя зря трачу. Пиво еще будешь? Принести?

Тербер посмотрел на свою бутылку пива.

- Да, принеси. Это вылей в ведро. Принеси холодного.

- От тебя одни хлопоты. - Роза улыбнулась.

- Ты так думаешь? Роза, а приятеля твоего как зовут?

- Пошел к черту!

- Он из какой части?

- Я сказала, пошел к черту!

- Знаешь, почему я тебя позвал? Чтобы посмотреть, как ты потом пойдешь назад. У тебя, Роза, попка - загляденье.

- Я замужем, - с достоинством сказала Роза, подразумевая, что у нее есть постоянный хахаль. Но было видно, что она польщена.

- Как же все-таки зовут твоего приятеля?

- Дурак! - взорвалась Роза. - Заткнись! Иди к черту!

- Моя фамилия Берни, - пройдя к ним через зал, объявил артиллерист. - Штаб-сержант Айра Берни, восьмой артиллерийский полевой. Еще что-нибудь интересует?

- Пожалуй, - задумчиво сказал Тербер. - Сколько тебе лет?

- В июне будет двадцать четыре. Что еще?

- Молоденький. Для твоего возраста у тебя уж больно роскошная любовница.

- Не жалуюсь, - сказал штаб-сержант. - Менять пока не собираюсь. Что еще?

- Еще? Может, не откажешься выпить со мной и моим другом?

- Это всегда пожалуйста.

- Роза, золотко, налей ему, - распорядился Тербер.

- Мне виски, - оказал штаб-сержант.

Роза налила, ему виски. Тербер заплатил. Штаб-сержант выпил залпом.

- Ладно, будь здоров, еще увидимся. - Показывая, что разговор окончен, Тербер повернулся к ним спиной. - Счастливо погулять, - бросил он через плечо и начал разговаривать со Старком.

Роза и штаб-сержант на секунду остолбенели. Потом пошли вдвоем назад к своей кабинке. Сев за стол, они о чем-то яростно заспорили, а три кореша Айры Берни внимательно слушали.

- Ты что, ополоумел? - сказал Старк. - Хочешь, чтобы драка началась?

- Я никогда не лезу в драку первым.

- Зато дерешься, наверно, до последнего.

- Ни в коем случае.

- Что, будем брать его прямо сейчас?

- Кого брать? Куда?

- Твоего лучшего друга. Штаб-сержанта.

- Ты это о чем? - недоуменно спросил Тербер. - А-а, я забыл. Ты же техасец. Кстати, техасец, я слышал, ты классно стреляешь. Это правда?

- Приклад от дула отличить могу, - сказал Старк.

- Хочешь, постреляем на пару? Маленькое дружеское пари. На сотенку, а?

Старк полез в карман.

- Ставим поровну?

Тербер ухмыльнулся.

- Я готов. - Старк вытащил из мятой пачки десятку и три бумажки по доллару, остальное бросил на стойку. - Здесь сотня. Могу хоть сейчас.

Растрепанная, сложенная пополам пачка - в основном из пятерок и мельче - была довольно пухлой.

Тербер наклонился, рассматривая деньги.

- Ого! Оказывается, наш техасец подсобрал себе большую денежку. Как, техасец, приятно быть богатым?

- Тут рядом есть тир, - сказал Старк. - Или можем пойти на Хоутел-стрит к Мому. Отсюда пять минут ходу.

- Тир - это не стрельбище. В тире каждый дурак может.

- Либо мы спорим, либо нет. Клади деньги или не вякай!

- Ребенок ты, техасец. Кому я говорил, что могу вертеть тобой, как хочу? Мне только захотеть, и ты сейчас побежишь бить морду всей этой артиллерии. Не суйся ты со своим тиром, я же тебя одной левой обштопаю. Будь умницей, мальчик, спрячь денежки в карман. Как я, на Гавайях стреляют от силы человека два-три.

- Если я сам не захочу, ты меня ничего не заставишь, - упорствовал Старк.

Тербер постучал пальцем себе по виску.

- Учись соображать, техасец. Главное - это соображать и не терять чувства юмора. Под моим руководством ты бы за три месяца выбился в офицеры.

- На черта мне в офицеры?! - возмутился Старк. - Ты меня не оскорбляй! Я, старшой, и без этого проживу. Как-нибудь не пропаду.

- А вот тут ты, техасец, не прав. Я же тебя, дурака, чему пытаюсь научить? Главное - результат. Сам не захотеть, никто твою гордость не оскорбит. А офицера я бы из тебя сделал в два счета.

- Обойдусь без твоих одолжений.

- Так как, техасец, не раздумал со мной стрелять?

- Хоть сейчас.

- Отлично. - Тербер хитро усмехнулся. - Тогда идем к Мому. По десять выстрелов в любую карту из колоды. Оба ставим по сто зеленых. Залог сдадим на хранение Мому. - Он презрительно швырнул под нос Старку его влажную от пота пачку. - Спрячь, пока не сперли.

Старк добавил к сотне отложенные тринадцать долларов и начал запихивать разбухшую пачку в карман брюк. Пока он возился с деньгами, возле стойки вновь появилась Роза: она шла принимать очередной заказ, и ее бедра соблазнительно покачивались в такт шагам.

Когда она поравнялась с ними, Тербер внезапно нагнулся с табурета и легонько ущипнул ее. Роза застыла как вкопанная, потом развернулась и занесла руку для удара. Тербер спокойно, даже не сдвинувшись с места, поймал левой рукой ее запястье. Она по-кошачьи выбросила вперед свободную руку, нацелив длинные, красные как кровь ногти прямо ему в лицо. Тербер, улыбаясь, так же спокойно перехватил ее руку своей правой. Вытянутыми крест-накрест руками он удерживал Розу на расстоянии от себя и вызывающе ухмылялся.

Ей было не вырваться, и от злости она попыталась лягнуть его в пах. Изящно и легко - казалось, это не стоило ему ни малейших усилий - Тербер повернул правую ногу внутрь, и удар пришелся ему в колено. Девушка потеряла равновесие и беспомощно задрыгалась у него в руках. Тербер невозмутимо держал ее, позволяя ей трепыхаться, сколько влезет.

- Спокойно, детка, - с довольной улыбкой сказал он. - Я тебя не трону. Ты женщина моей мечты, только не надо меня так возбуждать. А то ведь не утерплю и буду любить тебя прямо здесь, на полу.

Роза оскалилась и смачно плюнула в него. С увертливостью боксера Тербер отклонился влево, и плевок пролетел мимо и попал в Старка, прямо ему на рубашку.

Все это произошло молниеносно. Старк еле успел оторвать глаза от пачки денег, которую все еще запихивал в карман.

- Сукин сын! Сволочь проклятая! - захлебываясь, шипела Роза.

Айра Берни и его дружки уже поднялись из-за стола.

- Эй, ты! Так с дамой не обращаются! - крикнул штаб-сержант.

- Точно, - поддакнул один из дружков. - А ну отпусти ее!

Тербер поглядел на них с насмешливым изумлением.

- Еще чего! Чтобы она мне глаза выцарапала? Ты, друг, соображай, что говоришь... Спокойно, детка, - приказал он Розе, которая продолжала вырываться. - Тебя так ненароком удар хватит.

Четыре артиллериста разом двинулись к нему через зал, как шеренга автомашин, одновременно тронувшихся на зеленый свет светофора.

Тербер укоризненно покачал головой:

- Но-но, ребята, не будем.

- Сын проклятый, сукин сволочь, - самозабвенно шипела Роза.

Небрежно, словно выкидывая не нужную ему больше вещь, Тербер отшвырнул Розу в сторону, и она шмякнулась об стенку, а сам кровожадно ринулся навстречу четырем артиллеристам с такой стремительностью, что те растерялись, Огромный кулак Тербера, вобрав в себя весь вес его тела, хищно выпрыгнул вперед и с хрустом вмазал в нос штаб-сержанту. Айра ударился спиной о кабинку и съехал на пол, из носа у него хлынула кровь. Тербер свирепо взревел и грудью пошел на трех дружков.

Роза, отскочив от стенки, точно боксер от канатов ринга, уже штурмовала Тербера со спины, ее когти впились ему в шею, мелкие острые зубки норовили куснуть за ухо.

Штаб-сержант поднялся с пола, пару раз тряхнул головой и снова бросился в драку. Старк, до этой минуты обалдело сидевший за стойкой, встретил его точно рассчитанным ударом: мощная рука начальника ротной столовой молнией рассекла воздух, как хлыст. Айра опрокинулся навзничь, судорожно дрыгая ногами. Сзади стоял стол - проехав по нему спиной, Айра долбанулся головой о стену и так и остался лежать на столе.

Роза висела на Тербере, но до уха ей было не дотянуться: решив довольствоваться тем, что ближе, она вонзила зубы ему в плечо, насквозь прокусив и рубашку, и майку. К этому времени все пятеро - три дружка Айры, Тербер и Роза - уже сплелись на полу в извивающийся клубок. Тербер недовольно дернул плечами, и Роза, несмотря на всю цепкость своих когтей и зубов, опять отлетела к стенке.

Зайдясь пронзительным визгом, она немедленно кинулась обратно, оттолкнулась обеими ногами и снова прыгнула Терберу на спину. Кулак одного из дружков Айры, внезапно вырвавшись из барахтающейся кучи, угодил Розе прямо в лоб - ее отбросило в сторону, она плюхнулась на пол и в глубоком нокауте выбыла из игры.

Чарли Чан, трагически заламывавший руки, тут временно отвлекся от этого занятия и, что-то нервно лопоча покитайски, отволок обмякшее тело Розы в подсобку. Потом вернулся в зал и, продолжая заламывать руки и что-то лопотать, согнулся за стойкой, готовый в любой момент нырнуть вниз. Толпа, которой он так вначале радовался, растаяла. Большинство осталось перед баром на улице и в открытую дверь наблюдало за представлением.

А представление было первый сорт.

Старк постепенно влез в середину свалки. Выбрав в мешанине тел незнакомую ему ногу, он потащил ее наверх и, когда вслед за ногой показалась спина, начал молотить эту неизвестную спину по почкам.

Снизу пробился сдавленный голос и скорбно воззвал:

- Айра! Ты где? Иди помоги нам.

Злорадный, рычащий смех Тербера прозвучал тоже несколько сдавленно:

- Шутишь, друг. Вы и вчетвером не управитесь.

Штаб-сержант Айра Берни трупом лежал на столе, но, когда до него долетел призыв о помощи, потряс головой, зажал двумя пальцами бьющий из носа фонтан и соскользнул со стола на пол. Распрямившись, он секунду стоял неподвижно, потом, ни к кому не обращаясь, буркнул: "Это мне уже не нравится" - и снова рванулся в бой.

Сопящая куча распалась, и над ней, будто каменный колосс, воздвигся Тербер: он зловеще ухмылялся, рот у него был разбит, кровь струйкой стекала на рубашку и галстук. Пожевав губами, он эффектно выплюнул на пол два зуба. От его формы остались лохмотья: оба рукава были оторваны, одна штанина болталась на нитке, выставляя напоказ мощные волосатые бугры мышц. На полу между его широко расставленными ногами валялся один из дружков штаб-сержанта, пребывая в том же умиротворенном и недееспособном состоянии, что и выбывшая из сражения мисс Роза. Застыв над ним тяжелой безмолвной громадой, Тербер удовлетворенно улыбался и с упоением месил кулаками ближайшие к нему животы и физиономии.

Двое артиллеристов отлетели от него, как камешки, отброшенные вертящимся колесом.

Старк ухватил третьего - им оказался штаб-сержант Айра Берни, - крутанул его за плечи и с хирургической точностью врезал ему кулаком в кадык. Айра с остекленевшими глазами проковылял через зал, опустился за свой стол и, задыхаясь от боли, капитулировал.

Один из выброшенных Тербером в "аут" вяло доплелся до кабинки и сел рядом с Айрой. Второй - его вмазало в стойку - схватил пивную бутылку, разбил ее об идущий вдоль стойки металлический поручень, выставил осколок перед собой, как нож, и, всхлипывая, с руганью понесся мимо Старка на Тербера. Увидев, как он разбил бутылку, публика неодобрительно заворчала, но никто не шевельнулся.

Тербер поджидал его, кровожадно ухмыляясь и по-борцовски вытянув руки вперед, готовый при малейшей возможности сгрести противника в охапку.

Но когда тот пробегал мимо Старка, техасец равнодушно выставил ногу. Все еще пытаясь дотянуться до Тербера своим стеклянным ножом, артиллерист рухнул на пол.

Тербер отступил на шаг, освобождая ему место для приземления, потом шагнул вперед, прицелился и ударил его ногой в голову.

Вся драка длилась минут пять.

Но с улицы уже неслись, приближаясь к бару, пронзительные торопливые свистки недремлющей военной полиции.

Чарли Чан, продолжая ломать руки, заплакал. Слезы у него катились ручьем.

- Сицас вэпэсники плибегай. Такая была день замецательный. Вся бизнеса лопнула. Сицас они бал заклывай.

- Техасец, это за нами, - с глупым смешком сказал Тербер. - Пошли. Я знаю одно место.

Он рывком отодрал то, что оставалось от штанины, скинул с ноги лохмотья, и в следующую секунду они со Старком уже пробивались локтями сквозь все прибывавшую толпу. Убегая от тревожных свистков, они мчались к Ривер-стрит, и Тербер хохотал во всю глотку.

- А Роза-то, Роза! - задыхался от смеха Старк. - Она в тебя втюрилась, зуб даю! В следующий раз приходи туда в скафандре, а то она до дому не дотерпит, изнасилует тебя прямо в баре.

- Знаю. Я к ним больше не ходок, - ржал Тербер. - Давай за мной, нам сюда.

Все еще заливаясь глупым радостным хохотом, он свернул налево в узкий проход между домами. Именно здесь они с Пруитом разговаривали в их последнюю встречу перед тем, как пошли пить в бар через дорогу. Воспоминание мелькнуло и исчезло, он продолжал нестись дальше.

- Сюда они первым делом полезут, - сказал Старк.

- Не волнуйся, будет полный порядок. Ты не отставай. Я знаю, куда тебя веду.

Пробежав еще немного вперед, он крикнул: "Сюда!" - и снова повернул налево, в глубь двора по дорожке, ведущей обратно. Они пролетели мимо черного хода "Алого бубона". Потом Тербер опять взял влево, перемахнул через кучу шлака, подбежал к задней стене какого-то дома и полез наверх по пожарной лестнице. Старк карабкался за ним. Они слышали, как снизу сквозь шум улицы пробиваются истошные свистки, и, пригнувшись, перебегали с крыши на крышу, пока наконец Тербер не остановился.

- Сейчас соображу, - сказал он. - Кажется, здесь. Да, здесь. - Дотянувшись через три фута темной пропасти до окна соседнего дома, он забарабанил в стекло. Никто не отозвался, и он нетерпеливо забарабанил снова.

Отсюда, с высоты четвертого этажа, им были видны крыши Гонолулу, уступами спускающиеся от Беретаниа-стрит к порту у подножья Нууану. Там внизу, за торчащей, как указательный палец, башней маяка Алоха, по искрящейся в ярком солнце темно-синей воде уходил в открытое море пароход. Большой туристский пароход. Похоже, "Лорелея".

Оба застыли в невольном изумлении. А пароход, продолжая бесшумно скользить, уплывал от них неумолимо и безвозвратно, как день рождения, как детство. Его нос уже скрылся за высоким зданием какого-то банка. Они не отрываясь следили, как пароход фут за футом уползает за банк, и вот наконец он целиком исчез из виду.

- Ну так что? - отрывисто сказал Старк. - Идем мы в это твое место или не идем?

Тербер резко повернулся и со злым удивлением посмотрел на него, будто не знал, что он здесь. Будто Старк неожиданно откуда-то выскочил и с разбегу наткнулся на него. Секунду он зло глядел широко открытыми глазами, потом молча отвернулся и снова забарабанил в окно.

- Кто там? - спросил женский голос.

- Герта, впусти нас, - засмеялся Тербер. - За нами вэпэшники гонятся.

Женщина открыла окно:

- Да кто это?

- Я, Милт. Окна надо мыть, тогда бы не спрашивала. Не стой на дороге.

Он шагнул с парапета крыши на подоконник и боком протиснулся в окно. Старк в последний раз глянул вниз на опустевшую синюю бухту и полез за Тербером.

Спрыгнув с подоконника, они оказались в длинном коридоре, упиравшемся в большую, закрытую на засов железную дверь. Женщине было на вид лет сорок пять - пятьдесят. Высокая, с узким лицом. Красивое вечернее платье, под горлом приколот букетик гардений.

- Миссис Кипфер! - Старк был поражен. - Чтоб я сдох!

- Мейлон Старк, вы?! Этого-то я знаю. - Миссис Кипфер, нахмурившись, посмотрела на Тербера. - Но вы! И с черного хода. Не ожидала!

Тербер оглушительно расхохотался:

- Почему же, Герта! Сержант Старк нынче герой дня и мой спаситель. Если бы не он и не его резвый ум, твой верный слуга, возможно, истекал бы сейчас кровью. А может быть - кто знает? - лежал бы бездыханным трупом в каком-нибудь вонючем гонолульском дворе вроде того, через который мы скрылись от железной руки Закона и примчались в твой Храм заблудших душ просить убежища.

- Насколько я вижу, ты и так истекаешь кровью. - Она шагнула к Терберу и со строгим видом опытной медсестры неодобрительно осмотрела его разбитый рот. - Боже мои, Милт! Тебе же выбили два зуба. Какой кошмар! Наверняка опять ввязался в какую-нибудь глупую драку. И ради чего? Только чтобы развлечься. Ты когда-нибудь повзрослеешь?

- Да будет вам известно, сударыня, что я дрался из самых благородных побуждений. - Тербер обаятельно ей улыбнулся. - Я защищал прекраснейшую из всех половин человечества. Женскую. - Он поклонился ей. В глазах у него смешливо вспыхнули теплые золотистые искорки. - А что касается зубов, армия вставит мне новые.

Миссис Кипфер беспомощно покачала головой.

- Он неисправим, - пожаловалась она Старку.

- Тот еще тип, - сказал Старк.

- Мейлон, а вас-то хоть не изуродовали?

- Никак нет, мадам. Разве что вот это. - Старк дотронулся до изрядно опухшей скулы. Закатный багрянец синяка подползал уже к самому глазу.

Миссис Кипфер осмотрела его глаз и сокрушенно причмокнула.

- Что, Герта, окажешь пострадавшим первую помощь? - Тербер лукаво сверкнул глазами. - Квалификацию еще не потеряла?

- Пожалуйста, не называй меня так, - недовольно сказала миссис Кипфер. - Это пошло. Лично у меня имя Гертруда всегда вызывает ассоциацию с проститутками.

Тербер громко расхохотался.

- Я понимаю, у тебя просто такая манера шутить, и твое счастье, что я это понимаю.

- Прости, Герта, дорогая, прости. - Тербер ухмыльнулся. - Ты же прекрасно знаешь, я не хотел тебя обидеть.

- Знаю, - кивнула миссис Кипфер. - Только поэтому до сих пор и не вышвырнула тебя отсюда.

- Как можно, Герта! Ай-я-яй! - ухмылялся Тербер.

- Хватит, - сердито оборвала она. - В таком виде вам нельзя выходить на люди. Сейчас помоетесь и переоденетесь. У меня тут приблудилось несколько комплектов формы, выберете, что вам подойдет.

Она повела их за собой по коридору, как хозяйка, показывающая дорогу гостям. Пока они шли, Тербер беспрерывно отпускал шуточки и радостно гоготал.

- Я, Герта, всегда тебе говорил, проворонила ты свое призвание. Тебе надо было идти ночной дежурной в мужское общежитие.

Старк шагал за ними, с любопытством оглядываясь по сторонам. На "жилую половину" он попал сюда впервые. В ванной висел тонкий запах женских духов, лосьонов, шампуней и мыла, благоухающего гарденией. Он уже предвкушал, как роскошно он здесь вымоется.

- Ха! - вдруг сказал он. Рука его шарила в кармане брюк. - Ну и дела! Деньги пропали.

Тербер залился смехом.

- Ты что? Посеял свою драгоценную сотню?

- Никак не могу найти, - тупо сказал Старк.

Тербер привалился к стене и раскатисто захохотал. Старк рылся в карманах. В отчаянии он выворачивал их один за другим. Проверил даже кармашек для часов. Сложенная пополам пачка денег бесследно исчезла.

- Может... может, попросим у Герты фонарик и ты прочешешь весь двор? - еле выговорил Тербер между приступами смеха. - Ой, я забыл! Сейчас ведь еще день. - Снова зайдясь смехом, он обессиленно прислонился затылком к стене, руки его повисли как плети.

- Что там про двор? - Миссис Кипфер приближалась к ним по коридору с охапкой солдатских форм.

- О-о-о. - Тербер, задыхаясь, елозил головой по стене, и на обоях расплывалось сальное пятно. - О-о-о... Уф-ф... Этот идиот в драке потерял деньги. Я такого кретина в первый раз вижу. Какого черта ты там размахивал своей пачкой? Они небось потому на нас и полезли.

- Не они на нас полезли, а ты на них, - уныло ответил Старк, все еще выворачивая карманы.

- А... да... я первый полез, точно. О-о-о. - Терберу не хватало воздуха. - Ой, не могу больше... Господи...

- Милт, не смейся. С твоей стороны это некрасиво, - сказала миссис Кипфер.

- Да, очень. - Тербер снова громко захохотал.

- Мейлон, сколько у вас там было? - спросила миссис Кипфер.

- Сто тринадцать долларов.

- Какая досада. Я могу вам чем-нибудь помочь?

- Можешь. Одолжи ему сто тринадцать долларов, - заливаясь смехом, пробормотал Тербер.

- Нету, - сказал Старк. - Все обыскал. Нету.

- Нашел где деньгами махать, - в изнеможении простонал Тербер и опять захлебнулся смехом. - Понятное дело, кто-то тебя почистил. Роза! Могу поспорить, это она! Сам-то ты на кого думаешь? Роза, клянусь тебе!

- Нет, - сказал Старк. - Она от меня далеко была.

- Ну ты даешь! - Тербер, пошатываясь, оторвался от стены. - Техасец, оставайся на весь тридцатник, верно тебе говорю.

- Да, хорошо я накрылся, - сказал Старк. - Теперь могу идти домой. Отгулялся.

- Если хотите, можете подождать Милта в гостиной, - сочувственно предложила миссис Кипфер. - Там, правда, ужасно много народа, - добавила она. - Не знаю даже, найдется ли свободный стул.

- В общем, сейчас переоденусь и пойду, - уныло сказал Старк.

- Подожди, - остановил его Тербер. - Не торопись. У меня есть предложение. В гостиной все забито. С улицы тоже не подойдешь, очередь до угла. Сегодня здесь хуже, чем в получку, когда еще и матросики заваливаются.

- Так что же? - насторожилась миссис Кипфер.

- Герта, у меня с собой двести шесть долларов, - возбужденно сказал Тербер и достал бумажник. - Даю тебе сто пятьдесят. Ты сейчас пойдешь в гостиную, выберешь пару очаровательных молодых дам, приведешь их нам сюда, и мы останемся у тебя.

Старк ошеломленно уставился на него, забыв про форму, которую все еще держал в руках.

- В такой день девушки могут в номерах заработать больше, - осторожно намекнула миссис Кипфер.

- Сомневаюсь, - нагло сказал Тербер. - Очень сомневаюсь. Но могу предложить еще один вариант. Я готов дать тебе двести, при условии, что ты заодно выставишь нам бифштексы и пять-шесть бутылок.

- Бифштексы?! - Миссис Кипфер всплеснула руками. - Откуда я тебе возьму бифштексы?

- Герта, не морочь голову, - улыбнулся Тербер. - Со мной эти штучки не пройдут. Бифштексы у тебя есть всегда, я же знаю. На тот случай, если приедут гулять чины из Шафтера. Так как ты на это смотришь? Двести долларов, а ты нам - бифштексы и виски.

- Даже не знаю, - заколебалась миссис Кипфер.

- Готовить будем мы сами. Я люблю жарить бифштексы. А этот техасец - лучший повар во всей армии. Принеси один бифштекс для себя, техасец и тебе приготовит.

- Ни в коем случае! - Миссис Кипфер пришла в ужас. - Бифштекс для меня смерть. Я и так сегодня вся на нервах. Право, не знаю, как с вами быть, - неуверенно сказала она.

- Знаешь прекрасно. - Тербер ухмыльнулся. - Ты на нас крупно заработаешь, и ты это знаешь. А если рассчитываешь, что кто-нибудь даст больше, ты просто выжила из ума. Двести долларов. Это все, что у меня есть. Так как? Сейчас почти двенадцать.

- Еще только пол-одиннадцатого, - поправила миссис Кипфер.

- Уже почти двенадцать, а в полшестого нам надо уходить. Иначе попадем в комендантский час. Короче, да или нет? Договорились?

- Ну, в общем...

- Договорились! - непререкаемым тоном сказал Тербер. - Ты согласна. Герта, если ты меня любишь... Ты же всегда говорила, что любишь. - Он подхватил миссис Кипфер и вприпрыжку закружился с ней по коридору.

- Боже мой! Сумасшедший! - вскрикнула миссис Кипфер. - Отпусти меня сейчас же! - раскрасневшаяся, запыхавшаяся, она вырвалась и поправила прическу. - Пойду приведу девочек. Где холодильник, ты знаешь. И где плита, тоже знаешь.

- Я хочу эту новенькую, - поигрывая бровями, заявил Тербер. - Жанет.

- Хорошо. Мейлон, кого привести вам?

Старк и сам любил сорить деньгами, но сейчас настолько обалдел, что на секунду потерял дар речи. Он почесал в затылке и неуверенно пробормотал:

- Не знаю. Может быть, Лорен?

- Лорен уже уехала. Сегодня, на "Лорелее", - сказала миссис Кипфер. - А Сандра пока здесь. Она уезжает только через месяц.

- Да я даже... - Старк замялся.

- Годится, - безапелляционно решил за него Тербер. - Сойдет. Так и быть, потерпим. В виде исключения.

- Да-да, - согласился Старк. - Очень хорошо.

- Прекрасно, - кивнула миссис Кипфер. - Тогда я пойду и приведу их.

- Ну что? - повернулся Тербер к Старку, когда она ушла. - Давай жарить бифштексы. Прямо сейчас. Я жрать хочу - умираю. Жарим сразу четыре штуки. На всех.

- Давай хоть переоденемся, - предложил Старк.

- Лично я пошел ставить бифштексы. Ты пока переодевайся. Я сейчас вернусь.

- Знаешь, - возбужденно сказал Старк. - Со мной, кажется, что-то случилось. Я сейчас совсем не пьяный. Мне раньше для такого дела нужно было сначала напиться. Я себя не узнаю.

- Просто раньше ты был заурядный американец со всеми вытекающими последствиями. А теперь ты - гражданин мира. Вроде меня. Это все равно что разок съездить в Европу и посмотреть там кино, пока в нашей дыре ничего не успели оттуда вырезать. Сразу становишься другим человеком.

- Старик, это что-то!

- Как желаете бифштекс? Хорошо прожаренный? Средне? С кровью? Сделаем, как захотите.

- С кровью, - сказал Старк.

Когда девушки вошли на "жилую половину" и, преградив дорогу ворвавшемуся за ними шуму, закрыли на засов большую железную дверь, по коридору уже растекался запах жарящихся бифштексов.

- Ой, какая прелесть! - пискнула маленькая брюнеточка Жанет - новое поступление в коллекцию миссис Кипфер. - Я чувствую, у нас будет очаровательно. Обожаю, когда очаровательно!

- Ты вон его поблагодари. - Старк кивнул на стоявшего у плиты Тербера.

Тербер положил нож и поклонился.

- Иди ко мне, киска, - позвал он Жанет. Отошел от плиты, сел в кресло и посадил Жанет к себе на колено, как куклу. - Скажи, ты француженка?

- Где выпивка? - спросил Старк.

- Папочка и мамочка у меня оба французы, - пропищала Жанет. - Ой, у нас правда будет очаровательно!

- Я сейчас принесу, - сказала Сандра. - Чем вы взяли нашу старую стерву? С чего это она вдруг так подобрела?

- Значит, у нас с тобой много общего, - говорил Тербер. - У меня предки тоже французы.

- Деньги, - объяснил Старк Сандре. - Доставай бутылки.

- Скажи, киска, ты меня любишь? - спросил Тербер.

- Люблю, конечно! - радостно взвизгнула Жанет. - Как же не любить? Вытащил меня оттуда. Там ужас что творится!

- Вот и хорошо, - кивнул Тербер. - Я тоже тебя люблю.

- Ох, котик, - вздохнула Сандра, ставя на стол две бутылки. - До чего я тебя люблю! Я уже полтора часа с голоду помираю. Люблю тебя просто жуть!

- Я тебя тоже люблю, - сказал Старк.

- Мы с моим кукленочком будем тут недалеко, - объявил Тербер. - Хотим в ладушки поиграть. Вы тут следите за бифштексами.

Оторвавшись от Сандры - Старк примостился на кресле рядом с ней и обнимал ее одной рукой, - техасец повернулся и посмотрел через плечо вслед Терберу.

- Вы там побыстрее! - крикнул он. - Мы вас ждем.

- Только попробуй сжечь бифштексы! - отозвался Тербер.

54

Карен Хомс стояла у перил на прогулочной палубе, глядела на тающий вдали берег и думала, как грустно расставаться с этим прекрасным краем.

Она стояла здесь давно. Бросали конфетти, и флотский оркестр играл "Алоха Оэ", потом убрали трап с яркими разноцветными флажками, шумная толпа пассажиров хлынула к перилам помахать провожающим. Потом остался позади Форт-Армстронг, пароход проплыл мимо острова Сэнд и, огибая гряду рифов, взял курс в открытое море; взволнованные, суетящиеся пассажиры начали разбредаться по каютам, а Карен все еще стояла здесь.

Говорили, в древности на Гавайях существовало поверье, что, если снять с себя гирлянду цветов и бросить ее за борт, когда проплывешь мимо мыса Дайамонд, гирлянда предскажет, вернешься ты сюда когда-нибудь или нет. Поэт Дан Блендинг в свое время выжал из этой легенды несколько стихотворений, и они выжали из читателей немало слез; Карен была уверена, что не вернется сюда, но все же решила на всякий случай проверить легенду.

На ней было целых семь гирлянд. Самую нижнюю, из бумажных черно-красных цветов, преподнесли от полка - такие гирлянды дарили всем возвращающимся домой скофилдским краткосрочникам, - поверх нее было надето еще шесть гирлянд, причем каждая следующая была дороже предыдущей: гирлянда из гвоздик от офицерского клуба, потом гирлянда от жены майора Томпсона; от жены командира батальона, где раньше служил Хомс; из цветов имбиря - от жены подполковника Делберта; из цветов пикаки - от генерала Слейтера; седьмая, верхняя, была из белоснежных гардений - эту на прощание купил Хомс. Цветочный воротник из семи гирлянд закрывал ей плечи и доходил до висков.

Дейне-младший, едва пропала необходимость стоять у перил и махать отцу, побежал на корму, где в середине палубы была площадка для игры в "шафлборд", и затеял там возню с двумя мальчишками. Они кричали наперебой: "Ты - фишка!", "Нет, это ты фишка!" - и в подтверждение выпихивали друг друга на расчерченные скользкие квадраты. Свалиться в воду он оттуда не мог, она за него не волновалась, а то, что мальчики царапают площадку для "шафлборда", ее не касается - пусть за этим следят корабельные стюарды. На пароходе она, слава богу, будет избавлена хотя бы от части забот и портить себе настроение не собирается.

Пароход выходил вдоль гряды рифов в открытое море, и за кормой, словно поворачиваясь вокруг оси, выползал город: скопище улиц и переулков, прорезанное магистралями Форт-стрит и Нууану-авеню, напоминало издали муравейник, как, впрочем, напоминает его любой небольшой город, где все сосредоточено вокруг делового центра. Дальше, по склонам холмов, густой пестрой россыпью лепились дома пригородов, и солнечные зайчики весело перепрыгивали с одного окна на другое. Над всем этим неподвижно и мощно возвышались горы, покрытые тропической зеленью, она словно стекала с них языками вниз, грозя затопить улицы и дома, созданные кропотливым трудом человека. А между пароходом и берегом не было ничего - только воздух. Сверху донизу, от неба до воды, все заполнял воздух, и глазу открывался необъятный простор, какой видишь лишь на море или высоко-высоко в горах. Отсюда Гонолулу представал во всей своей красе.

Прямо перед собой она разглядела вдали бухту Кеуало, где стояли на рейде рыбацкие лодки и катера. Сейчас должен показаться парк Моана, а за ним - причал яхт-клуба. Потом будет Форт Де-Русси, потом Ваикики.

- Красиво, правда? - сказал рядом мужской голос.

Она обернулась - в нескольких шагах от нее, облокотившись о перила, грустно улыбался молодой подполковник ВВС. Еще раньше, когда пароход только отходил, она заметила его в толпе около себя, но, едва причал скрылся из виду и пассажиры начали расходиться, летчик куда-то ушел, возможно, решил пройтись по палубе, и она тотчас о нем забыла.

- Да. - Она улыбнулась. - Очень красиво.

- Таких красивых мест я, пожалуй, не видел больше нигде. И мне, конечно, очень повезло, что я здесь жил. - Молодой подполковник щелчком послал сигарету за борт и скрестил ноги - в этом движении была некая обреченность, так иногда пожимают плечами: мол, от судьбы не уйдешь.

- Да, я вас понимаю, - кивнула Карен. Удивительно, такой молодой, а уже подполковник. Хотя вообще в авиации это не редкость.

- А теперь вот откомандировали назад, в Вашингтон, - сказал подполковник.

- Как же это летчика отправили на пароходе? - улыбнулась она. - Казалось бы, вы должны лететь.

Он пренебрежительно постучал пальцем по своим орденским планкам, и она увидела, что у него на кителе нет авиационных "крылышек".

- Я не летчик, - виновато объяснил он. - Я по административной части.

Ей стало неловко, но она скрыла смущение.

- Все равно. Должны были отправить вас на самолете.

- Видите ли, есть такая штука - "первоочередность", - сказал он. - Никто не знает, что это такое и с чем это едят. Но первоочередность решает все. Да и, честно говоря, я с удовольствием плыву пароходом. На самолете меня укачивает, а на пароходе - нет! Позор!

Оба засмеялись.

- Чистая правда, клянусь вам, - с жаром сказал он. - Потому меня и забраковали. Говорят, что-то с вестибулярным аппаратом. - Он сказал это так, будто поведал ей трагедию всей своей жизни.

- Обидно, - посочувствовала она.

- C'est la guerre [война есть война (фр.)]. Так что теперь я возвращаюсь в Вашингтон. Не знаю там ни одной живой души. Буду обеспечивать нашу победу оттуда. А на Гавайях я прослужил два с половиной года и всех знаю.

- У меня в Вашингтоне довольно много знакомых. Я могла бы дать вам потом кое-какие адреса, - предложила Карен.

- Вы серьезно?

- Вполне. Хотя, конечно, среди моих друзей нет ни сенаторов, ни президентов и с начальником генштаба они дружбу не водят.

- Дареному коню в зубы не смотрят, - сказал подполковник.

Оба снова засмеялись.

- Зато я гарантирую, что все они очень милые люди, - улыбнулась Карен. - Сама я, кстати, из Балтимора.

- Да что вы говорите! И сейчас едете тоже в Балтимор?

- Да. Мы с сыном пробудем там до конца войны.

- Плюс еще шесть месяцев, - подсказал подполковник. - Вы говорите, с сыном?

- Вон он там, видите? Самый большой.

- Да, настоящий мужчина.

- Вот именно. И уже продал душу Пойнту.

Молодой подполковник искоса поглядел на Карен, и ей подумалось, что последние ее слова, вероятно, прозвучали у нее слишком горько.

- Я вообще-то начинал резервистом, - сказал он.

И снова изучающе посмотрел на нее своими мальчишескими глазами, потом оторвался от перил и выпрямился. Карен поймала себя на том, что внимание молодого подполковника слегка ей льстит.

- Мы с вами еще, конечно, увидимся. Не забудьте про обещанные адреса. И между прочим, берег уже далеко, вы так все глаза проглядите. - Он вдруг замер и положил руки на перила. - Смотрите, "Ройял Гавайен"! Там у них замечательный коктейль-холл, я второго такого не видел, - грустно сказал он. - Вернули бы мне по десять центов с каждого доллара, который я там просадил. Миллионером я бы, конечно, не стал, но на покер хватило бы надолго.

Карен повернула голову и увидела среди прибрежной зелени знакомое розовое пятно. Именно его в первую очередь показывали ей все на палубе, когда их пароход приближался к Гонолулу. Это было два с половиной года назад. А рядом с "Ройялом" тускло белел отель "Моана". Но его, насколько она помнила, ей тогда не стремился показать никто.

Когда она повернулась, молодой подполковник уже ушел. Она была одна, только чуть поодаль у перил стояла невысокая хрупкая девушка в черном.

Карен Хомс - с любовью в ее жизни было покончено - почувствовала некоторое облегчение. И ей стало еще приятнее оттого, что молодой подполковник был с ней так галантен. По-прежнему глядя вперед, она следила, как из-за носа парохода медленно выступает мыс Дайамонд.

Если цветы понесет к берегу, ты сюда еще вернешься. А если гирлянда поплывет в открытое море - не вернешься никогда. Она бросит в воду все семь гирлянд - лучше так, чем хранить их и смотреть, как они уныло вянут и засыхают. Но потом она передумала. Она оставит себе ту бумажную, от полка, из черно-красных цветов. На память. Наверно, такая гирлянда лежит в солдатском сундучке каждого краткосрочника, который когда-либо служил в их полку и вернулся в Штаты. За последние десять месяцев солдатская душа открылась ей по-новому, она нашла в ней много родного и понятного.

- Как красиво, - сказала стоявшая поодаль девушка в черном.

- Да. - Карен улыбнулась. - Очень красиво.

Держась за перила, девушка вежливо подошла ближе. На ней не было ни одной гирлянды.

- Не хочется отсюда уезжать, - тихо сказала она.

- Да, - снова улыбнулась Карен, смиряясь с тем, что ее одиночество нарушено. На эту девушку она обратила внимание еще раньше. Может быть, кинозвезда, подумала она сейчас, глядя, с какой элегантной непринужденностью та держится: может быть, отдыхала на Гавайях и из-за войны не сумела уехать вовремя. Одета необыкновенно просто, с аскетической строгостью, но это скромное черное платье явно стоит немалых денег. И удивительно похожа на Хеди Ламар [Ламар Хеди - известная американская киноактриса, снимавшаяся в Голливуде с конца 30-х годов].

- Никогда не подумаешь, что там война, - сказала девушка.

- Да, отсюда все выглядит так мирно, спокойно. - Карен украдкой скользнула глазами по ее драгоценностям: всего одно кольцо с жемчугом и жемчужное ожерелье ненавязчиво подчеркивали совершенную в своей простоте изысканность туалета. Жемчуг, судя по всему, натуральный, не выращенный. Такая безупречная простота достигается не просто. Когда-то Карен тоже занималась собой, но это было давно. Что бы так выглядеть, нужно либо иметь пару горничных, либо самой тратить массу времени и сил. И, глядя на это совершенство, она чувствовала себя чуть ли не замарашкой. Когда у женщины ребенок, она не может конкурировать с такими девушками.

- Отсюда даже видно, где я работала.

- Да? Где?

- Я могу вам показать, но, если вы этот дом не знаете, вы не разглядите.

- А где вы работали? - Карен располагающе улыбнулась.

- В компании "Америкэн Факторс". Личным секретарем президента компании. - Девушка повернулась к Карен, и улыбка мягко осветила ее нежное детское лицо, очень бледное, почти не тронутое солнцем, в рамке черных как смоль волос, разделенных на прямой пробор и падающих на плечи.

Лицо как у мадонны, восхищенно подумала Карен. Будто сошла с картины.

- Терять такое место, по-моему, обидно, - сказала она. - Это же прекрасная работа.

- Я... - Девушка запнулась, и на лицо мадонны набежала тень. - Да, работа прекрасная, - просто сказала она. - Но я не могла остаться.

- Извините. Это у меня случайно вырвалось, я совсем не хотела быть назойливой.

- Нет-нет, дело не в этом. - Девушка улыбнулась ей. - Понимаете, у меня седьмого декабря погиб жених.

- Ради бога, простите. - Карен была поражена.

Девушка снова ей улыбнулась:

- Потому я и уезжаю. Мы собирались через месяц пожениться. - Она повернулась и снова стала смотреть на удаляющийся берег, лицо ее было печально и задумчиво. - Я очень люблю Гавайи, но оставаться здесь я не могла, вы понимаете.

- Да, конечно. - Карен не знала, что сказать. Иногда поговоришь, и становится легче. Особенно если делишься горем с женщиной. Лучше всего дать ей выговориться.

- Его сюда перевели год назад. Я приехала позже и устроилась на работу - мне хотелось быть поближе к нему. Мы с ним откладывали почти все деньги. Хотели купить над Каймуки небольшой дом. Думали, сначала купим дом, а потом поженимся. Он рассчитывал прослужить здесь еще один срок или даже больше. Вы, конечно, понимаете, почему я не могла остаться.

- Боже мой, бедная девочка, - беспомощно пробормотала Карен.

- Вы меня извините. - Девушка бодро улыбнулась. - Получается, что я вам плачусь.

- Если вам хочется, вы говорите, - сказала Карен. Это им, молодым людям вроде этой пары, это их не воспетому в песнях, никем не прославленному, скромному героизму и присутствию духа обязана Америка своим величием, благодаря им с самого начала предрешена победа в этой войне. Потрясенная мужеством этой девушки, Карен чувствовала себя рядом с ней никчемной, пустой бездельницей. - Рассказывайте, не стесняйтесь, - повторила она.

Девушка благодарно улыбнулась и снова перевела взгляд на берег. Они уже прошли мыс Дайамонд, и вдали начали проступать размытые очертания мыса Коко.

- Он был летчиком. Летал на бомбардировщике. У них была база в Хикеме. Он разворачивался на площадке, хотел вырулить к укрытию. Его самолет накрыло прямым попаданием. Об этом было в газетах, вы, может быть, читали.

- Нет, - виновато покачала головой Карен. - Не читала.

- Его посмертно наградили "Серебряной звездой". - Девушка по-прежнему смотрела на берег. - Орден переслали его матери. Я потом получила от нее письмо: она хочет, чтобы я взяла его себе.

- Очень благородно с ее стороны, - сказала Карен.

- Они вообще прекрасные люди. - Улыбка ее задрожала. - Он ведь из очень хорошей семьи. Старая виргинская аристократия, Пруиты. Они жили в Виргинии еще до революции. Прадед у него был генерал, в Гражданскую войну сражался вместе с генералом Ли. Поэтому его так и назвали: Роберт Эдвард Ли Пруит.

- Как? - Карен не поверила своим ушам.

- Роберт Эдвард Ли Пруит. - В голосе девушки зазвенели слезы. - Такое нелепое старомодное имя.

- Почему же? Очень хорошее имя.

- Боб... - всхлипнула девушка, не отрывая взгляда от берега. - Ах, Боб, милый...

- Не надо, успокойтесь, - сказала Карен. Только что переполнявшая ее скорбь сменилась безумным желанием рассмеяться во весь голос. Она обняла девушку за плечи: - Будьте умницей.

- Уже все. - Девушка судорожно вздохнула. - Уже прошло, честное слово. - Она прижала к глазам платой.

- Хотите, я вас провожу до каюты? - предложила Карен.

- Нет-нет. Спасибо. Все уже в порядке. Мне перед вами ужасно неловко. И я вам очень благодарна. Пожалуйста, извините меня.

Девушка ушла. Безукоризненные манеры, изысканная, непринужденная элегантность, изысканно простой и дорогой черный туалет, вполне натуральный на вид жемчуг - все как из журнала "Вог".

Так, значит, это и есть Лорен из "Нью-Конгресса", подумала Карен, глядя ей вслед. И еще подумала, что впервые в жизни познакомилась с настоящей проституткой, вернее, с женщиной, про которую точно знает, что это ее профессия.

- Кто эта ваша приятельница? - спросил сбоку молодой подполковник ВВС. Он только что вновь появился на палубе. - Потрясающе красивая женщина.

- Она чудо, правда? - Карен все еще боролась с желанием громко расхохотаться. - Не знаю, как ее зовут, но, думаю, могла бы вас представить.

- Нет, спасибо, не надо, - отказался подполковник, провожая глазами Лорен. - Она такая красивая, что я просто теряюсь. А кто она? Кинозвезда?

- Нет, но, кажется, имеет отношение к театру. Честно говоря, я думаю, из вашего знакомства все равно бы ничего не вышло. У нее седьмого декабря погиб жених. Он был летчик. В Хикеме.

- Вот оно что, - скорбно понизив голос, отозвался подполковник. - Бедняжка.

- Она очень страдает.

- Я ведь седьмого тоже был в Хикеме, - тем же похоронным тоном сказал подполковник. - Как его звали? Может быть, я его знал.

- Пруит. Роберт Эдвард Ли Пруит. Из старой виргинской аристократии, как она говорит.

- Нет. - Молодой подполковник задумался и грустно покачал головой. - По-моему, я такого не знал. В Хикеме ведь было очень много летчиков, - словно извиняясь, пояснил он. - И погибло их тоже много.

- Его наградили "Серебряной звездой", - добавила Карен. Затаившаяся в душе странная горькая досада была так сильна, что устоять перед искушением было невозможно.

- Тогда я должен его знать, - скорбно сказал подполковник. - Хотя - только это между нами - в Хикеме раздали такую прорву "Серебряных звезд", и живым, и посмертно, что, к сожалению, это мне тоже мало о чем говорит.

- Да, наверно, вы правы.

- Я и сам получил "Серебряную звезду", - сказал он.

Карен взглянула на его китель: ленточка "Серебряной звезды" поблескивала на орденской планке рядом с ленточкой "Пурпурного сердца".

- Да нет, я никакого подвига не совершил, - торопливо сказал он. - Просто меня контузило. Укрыться от взрывной волны при всем желании было невозможно. Но орден я тем не менее принял, - добавил он. - Хотя, вероятно, не следовало. - Он пытливо, по-мальчишески посмотрел на нее.

- Не понимаю почему.

- Потому что многие действительно его заслужили, но их никто не наградил.

- Если бы вы отказались, им бы это все равно ничего не дало.

- Да, конечно, - с облегчением согласился он. - Я говорил себе то же самое. - Облокотившись о поручни, подполковник скрестил ноги. - Так, значит, вы из Балтимора, - продолжал он. - Невероятно. Как все же тесен мир.

- Да, очень. - Карен улыбнулась. - Настолько тесен, что вы себе и не представляете. - Вот сейчас, подумала она, сейчас он спросит, нельзя ли будет заехать ко мне в гости, если его в Вашингтоне одолеет тоска.

Но он не спросил. Он спросил другое.

- Вас в ресторане посадили за какой столик?

- За одиннадцатый. А вы за каким?

- Тоже за одиннадцатым. - Подполковник усмехнулся. - Видите, какое совпадение? - Он оторвался от перил. - В таком случае увидимся за ужином. Мне сейчас надо еще уладить кое-какие дела.

- Хорошо, - улыбнулась Карен. - Мне и самой надо пойти разобрать вещи.

Она смотрела ему вслед. Но, сделав несколько шагов, он вдруг остановился и вернулся к ней.

- Если честно, то я не за одиннадцатым, - сказал он. - Меня посадили за девятый. Я вам соврал. Но к ужину непременно буду за одиннадцатым. Это, кстати, одно из тех дел, которые мне надо уладить.

- Только не тратьте слишком много усилий, - улыбнулась Карен. - А то еще устанете.

- Ни в коем случае. - Он обаятельно улыбнулся. - Надеюсь, вы не против?

- Почему я должна быть против? Ценю вашу честность.

- Я решил, что обязан сказать вам правду. - Он пристально, но вполне вежливо взглянул на нее, потом улыбнулся: - Значит, до ужина?

- Мы с сыном будем вовремя.

Ответив на его улыбку, она повернула голову посмотреть, чем занимается Дейне-младший. Мальчики все еще играли на площадке для "шафлборда", и их там было уже пятеро.

Молодой подполковник тоже посмотрел на детей, потом приветливо кивнул Карен, и она повернулась к перилам.

Мыс Дайамонд давно остался позади. И они уже почти прошли мыс Коко. Восточное его массивного горба, всегда напоминавшего ей голову кита, Карен разглядела плоскую вершину скалы над заливом Ханаума, где была та самая автостоянка. С такого расстояния ее можно было различить, только если ты и раньше знал, что она - там.

За спиной у нее мальчишеская компания тем временем разрослась, вместо пяти их стало семь; они бросили прежнюю игру и теперь прятались по углам за деревянными столбами опор, а потом выскакивали, целились друг в друга из воображаемых пистолетов и оглушительно орали: "Бах! Ба-бах! Бах!"

Она сняла с себя шесть гирлянд из живых цветов и бросила через перила. Какая разница, где? Мыс Дайамонд, мыс Коко, мыс Макапуу - не все ли равно? Может быть, у мыса Коко даже лучше. Все шесть гирлянд полетели вниз вместе, но ветром их прибило к борту, и она не увидела, как они коснулись воды.

- Мама, я есть хочу, - сказал сзади ее сын. - Когда на этом корыте будут кормить?

- Скоро, - ответила она.

- Мам, а как ты думаешь, война будет долго? Я успею кончить училище и пойти воевать? Джерри Уилкокс говорит, не успею.

- Да, - сказала она, - вряд ли.

- Но это же нечестно! Я тоже хочу воевать.

- Не горюй, - сказала Карен. - Война от тебя никуда не уйдет. Эту ты, может быть, пропустишь, зато подрастешь к следующей.

- Правда? - спросил сын с надеждой.

СОЛДАТСКАЯ СУДЬБА

Срок вышел в понедельник.
И я беру расчет,
Такую кучу денег
Не просадить за год.

В кармане тяжело - неужто так бывает?
Когда еще судьба солдата приласкает?

Махнул во вторник в город,
Снял номер экстра-класс.
Дела пока отложим,
Живем один лишь раз.

Сегодня мы живем, а завтра что - не знаем,
С солдатскою судьбой мы втемную играем.

По кабакам всю среду
С друзьями пил дай бог,
Японочку-красотку
Кто пропустить бы мог?

Шептала мне: "Люблю" - и прижималась страстно,
Солдатская судьба была в ту ночь прекрасна.

В четверг еле поднялся,
Разбитый и больной,
Японочка исчезла
Со всей моей казной.

Солдата обобрать любая шлюха может,
Солдатская судьба сама ей в том поможет.

По барам шарю в пятницу,
Друзья, вы где? Их нет.
"А ну, катись, рванина!" -
Кричит мне бармен вслед.

История моя, увы, совсем не нова,
Солдатская судьба порою так сурова.

В тюрьме в субботу скучно,
Сквозит изо всех дыр,
Залез я на скамейку,
Гляжу в окно на мир.

Из армии слинять я до смерти был рад,
Но, кажется, судьба зовет меня назад.

А в воскресенье в сквере
Я на скамейке спал,
Живот мой с голодухи,
Как саксофон, рычал.

Порядочные люди с утра тянулись в храм,
Эх, кабы не судьба, я тоже был бы там.

И снова понедельник.
Вербуюсь я опять.
Когда солдат без денег,
Ему не выбирать.

Мечтать о лучшей доле любой солдат горазд,
Ты справиться с судьбою сумей хотя бы раз.

Солдатик, хочешь выжить,
Не гнить все тридцать лет?
В тюрьму не попадайся -
Единственный совет.

Солдатское житье - нелегкая наука,
Солдатская судьба - паскуднейшая штука.
Содержание