Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
Вот он - морской пехотинец
Какая-то тень, неясный отблеск живого человека.
Он стоит перед вами.
Вроде бы живой, настоящий.
И в то же время - уже мертвый, убитый и
погребенный по законам военного времени.

Торо

1

- А ну, выходи! Быстро!

- Быстро! Бегом!

Адамчик попытался подняться, но не смог. Что-то мешало ему, давило, сжимало с боков. Он попытался вздохнуть поглубже, сбросить эту непонятную тяжесть. Но она все давила, шевелилась, как будто бы жила своей непонятной жизнью. Какое-то странное внутреннее движение, явное и в то же время неясное, как легкий зуд. Все его телесные входы - глаза, уши, рот, нос, даже там, ниже пояса, - все как бы вдруг открылись, разверзлись, зудели. И внутри, там, глубоко в теле, тоже что-то двигалось, шевелилось. Вроде бы пыталось выбраться наружу, вылезти из телесной оболочки. Неожиданно он понял, что все это значит. Страх будто взорвал его изнутри. Он попытался вскочить на ноги, разорвать все эти путы, что как струны прошивали его насквозь, связывали по рукам и ногам, мешали пошевельнуться. Но не смог. Нечем было дышать, сверху все заливала какая-то зловонная масса, как грязь, не было воздуха, в легких уже ничего не оставалось. Он рванулся еще раз, другой. И вдруг застыл. Ослаб, сжался. Попытался как бы вновь вернуться в свою оболочку, в свое тело, отказаться от воздуха, потихоньку, весь как бы превратившись в что-то крошечное, маленькое, мягкое, в этакого крошечного червячка, залезть в свое тело, прогрызть крошечную дырочку, ход через собственный глаз. Совсем не хотелось выползать наружу. Только бы спрятаться, скрыться, стать незаметным. Ему казалось, что он ползет через чьи-то тела - мягкие и податливые, как зернышки вареного риса. Забраться бы поглубже, спрятаться за ними - так будет лучше, спокойнее, безопаснее. Белый червячок в податливой, уже расползающейся ткани собственного тела. [12]

- Кому говорят, выходи! Эй, вы там! Быстро! Выходи! Выходи!

Он дернулся, просыпаясь, ударился головой обо что-то твердое. В голове загудело, в желудке замутило, к глазам подступили непрошеные слезы. Он сидел на цементном полу, спиной к такой же цементной стене. Попытался подняться, встал на колено. На второе.

- А ну, выходи! Быстро! Быстро! Эй, ты, рыжая башка! Тряси своей морковкой! Давай, давай! Ждешь, пока под свой тощий зад пинка получишь? Дождешься!

Адамчик вскочил. В животе еще мутило, но он побежал вместе с другими, толкаясь, распихивая локтями, через широкую раздвижную дверь. Выскочив наружу, он, перепрыгивая через железные ступени, помчался по бетонной дорожке к строившемуся взводу. Быстро нашел свое место в строю и замер по стойке «смирно».

Первый день в казарме - и уже ухитрился заснуть на занятии. Вот уж дурак так дурак. Клейма ставить негде. Нет, так не годится. Надо быть повнимательнее. Надо заставить себя. Но ведь в помещении было так душно. От сбившихся в кучу тел, горячих, вспотевших, буквально дышать было нечем. И зачем только запихивать столько людей вместе? Тут не то что слушать, вздохнуть невозможно.

На какое-то мгновение к нему пришло то ощущение, которое было во сне, и его опять замутило. Он даже не понимал, что это было за чувство - страх, ужас, паника. Ощущение это все еще сидело где-то внутри, и от него невозможно было избавиться.

Адамчик стоял не шевелясь. Высокий, худощавый парень в серых джинсах и белой рубашке без рукавов, которую всего лишь вчера он погладил дома, готовясь к отправке. Рядом в строю стояли другие парни, одетые во что попало, прямо радуга из штатских рубашек, ковбоек, теннисок, джинсов, шорт. Строй был неровный. Вытянувшиеся неподвижно фигуры поражали своей неестественностью, напряжением - какая-то карикатура на военный строй.

Новобранцы молча стояли под палящими лучами раскаленного добела южнокаролинского солнца. По одну сторону от строя находилось красное кирпичное здание, откуда они только что выскочили, по другую - обсаженная пальмами дорога. А прямо впереди на зеленой траве [13] был установлен большой щит, и на нем красочная вербовочная афиша корпуса морской пехоты Соединенных Штатов: два милых, широко улыбающихся лица, рядовые - парень и девушка, оба в парадной форме. Они застыли в трогательном порыве - гордо поднятые головы, лица, озаренные лучами солнца. Они в церкви. В военной капелле базы морской пехоты...

Вдруг слева скрипнула дверь. Кто-то выходил из казармы. Лица солдат и их тела стали еще напряженнее. По ступеням лестницы спускался штаб-сержант. Он был невысок ростом, слегка коротковат в ногах, но с широкими плечами и крепкой, коротко посаженной шеей. Медленно подошел к строю, остановился. Луч солнца попал на начищенную до блеска бляху, сверкнул ярким бликом, кто-то в заднем ряду не выдержал, переступил с ноги на ногу. Кто-то кашлянул. Сержант молча и неодобрительно повел головой. Строй замер.

- Я штаб-сержант Магвайр. Ваш взводный сержант-инструктор.

Он замолчал, прошелся вдоль строя, заложив руки за спину, и снова заговорил, выбрасывая слова такт своей спокойной, размеренной походке.

- В моем распоряжении всего двенадцать недель. Ровно двенадцать, ей одной больше. И за это время я должен выяснить, у кого из вас, кисоньки-кошечки, за душой есть то, что нужно, чтобы стать настоящим морским пехотинцем. Для этого, черви вы поганые, мне, наверно, придется потрясти вас как следует. Так, чтобы у вас в паху шарики застучали. Будьте уверены, я это сделаю. Сделаю обязательно! А ногу будет не по нутру, кто вздумает скулить, пусть сразу сам сматывается. Как дерьмо в консервной банке! К чертям собачьим! Сам не захочет, получит под зад! Да так, то на всю жизнь запомнит!

«Ну, я-то выдержу», - подумал Адамчик. Однако какой-то страх все больше стискивал его сердце. Ему казалось, будто сержант обращается только к нему, видит только его и грозит тоже только ему. Стараясь успокоить себя, он клялся в душе, что не струсит, не поддастся, то бы ни случилось, как бы ни было трудно. Он будет стараться изо всех сил, будет молить бога, но выдержит обязательно.

- Есть тут такие, - неожиданно спросил сержант, - кто уверены, что из них получится настоящий морской пехотинец? А?

- Так точно, сэр, - закричали в строю,

- Но, но! - оборвал их Магвайр. - У меня свои методы! - Он вдруг набрал полные легкие воздуха, так что воротник рубашки даже врезался в шею. Мясистое лицо покраснело, глаза полезли из орбит. - Когда я спрашиваю, - заорал он так, что все разом снова вытянулись, - я привык получать настоящий ответ. Ясненько? Так вот я повторяю: есть ли тут такие, что уверены?

- Так точно, сэр!

- Ишь ты, какие! А я говорю, что у вас, черви поганые, кишка тонка. И в груди не меха, а тряпки гнилые. Ничего. Это мы поправим. Нас для этого и поставили, чтобы сделать из вас людей. А ну... всем лечь на землю! Быстро брюхо вниз! Живо, будьте вы прокляты, скоты. На брюхо!

Солдаты, кто как мог, попадали на землю. Взвод ждал, что же будет дальше. Раскаленный асфальт жег ладони, поднимавшийся от него жар обжигал лицо, и люди непроизвольно старались как-то отстраниться от этого жара, вытягивали вверх шеи, потихоньку отворачивались.

- А ну быстро руки на ширину плеч! Вот так, скоты! Приготовились! Начали отжиматься. Разогнуть локти, морду вверх! И держать! Держать, говорю! Эй, ты, жирняк! Куда задрал задницу? Вниз ее! Только голову поднять! И ты, рыжая башка? Выпрями спину. И не сметь гнуться! Вот так. Порядочек. Теперь начнем: на счет «раз» - вниз, морду на асфальт; на счет «два» - вверх и прогнуться. Приготовились. И... раз!

Солдаты согнули руки в локтях, опустились вниз. Пот стекал по напряженным лицам, и капли его мгновенно высыхали на раскаленном асфальте.

- И... два!

Все вновь отжались, выпрямили руки, замерли. У Адамчика спина выгнулась дугой. Магвайр заметил, подошел, стукнул носком начищенного башмака по руке.

- Встать! Как звать, червячина?

- Адамчик, сэр! Томас Адамчик, сэр!

- Ты, червяк, отжимаешься, как слон, когда из него дерьмо лезет. Поэтому отныне имя тебе - дерьмо. Понятно? Дерьмо!

- Так точно, сэр! [15] И запомни. Когда раскрываешь пасть перед сержантом, первым из нее должно вылететь слово «сэр», сперва «сэр», а потом все остальное. Ухватил? «Сэр, меня звать... ». Только так! Ясненько? А ну-ка, попробуем, как получится. И чтобы прямо из души вылетало. А ну?

- Сэр, меня зовут Томас Адамчик, сэр!

- Ни черта подобного! Мамкина задница ты, а не Томас. Ведь сей минут тебе было сказано сержантом, что имя тебе - дерьмо. Ни отжиматься толком, ни обращаться к начальнику не можешь. А теперь вот, оказывается, имени своего запомнить не в состоянии.

Магвайр в упор уставился на новобранца. Лицо его буквально пылало от негодования, глаза были выпучены, белки пошли какими-то красными прожилками. Адамчик отупело глядел прямо перед собой.

- Отныне и впредь, поганый червяк, - орал Магвайр, - имя тебе будет не просто дерьмо, а дерьмо двойное. Ухватил, скотина? Двойное дерьмо!

- Так точно, сэр!

- А вернешься в кубрик, мы с тобой еще потолкуем, понял, двойное дерьмо?

- Так точно, сэр!

- Вот то-то. А теперь - на брюхо! Живо!

Адамчик упал на живот, вытянулся на прямых руках, постарался распрямить спину. Магвайр прошел во вторую шеренгу.

- И... раз!

Люди опустились на асфальт.

- И... два!

Выжались на руках.

- И... раз!

Пошли вниз.

- И... два!

Выпрямились.

Магвайр прошел вдоль третьей шеренги.

- А вы, черви сопливые, оказывается совсем к жаре не привычны. Так, что ли, скоты?

- Так точно, сэр!

- И к жаре не привычны, и зарядку делать не умеете. Да и голоса ваши мне не нравятся. Шипите, ничего не слыхать. Да только это мы из вас быстро выбьем. Научим порядку, животные. Будет вам тут и чистилище, и ад сразу. Все, что надо, узнаете. Научитесь! [16]

Штаб-сержант закончил обход и вновь занял свое место перед строем новобранцев. Лежащие на земле солдаты тяжело дышали.

- Да, уж вам придется попотеть. За эти двенадцать недель я вас выдраю как следует. Научу всему, что надо для настоящего морского пехотинца. И вы все, каждый из вас, запомните мои слова. Как «Отче наш»! Будьте уверены, все, что прикажу, сделаете. Нравится вам это или нет. Прикажу снять штаны и оправляться, будете оправляться. Прикажу улыбаться, у всех будет рот до ушей. А если прикажу не дышать, так уж поверьте моему слову, скоты, вы уж не вздохнете. Усекли?

- Так точно, сэр!

- Потому что до тех пор, пока вы здесь, в Пэррис-Айленд, я буду вашей матерью, вашим отцом и вашим господом богом. Попробуйте забыть об этом хоть на минутку, хотя бы только разочек, и вы на всю жизнь пожалеете, что ваш старик когда-то переспал со своей старухой и сделал ей такого скота. Понятненько?

- Так точно, сэр!

- С этого острова есть только два выхода, черви паршивые. Один из двух. Или вы закончите курс обучения, как положено, не посрамите чести 197-го взвода и в последний день протопаете торжественным маршем перед знаменем. Или же сдохнете, и вас отсюда увезут. ногами вперед. Это вам понятно? Усекли?

- Так точно, сэр!

Магвайр вытер пот со лба, затем немного опустил поля своей шляпы{2}, чтобы защитить лицо от солнца.

- Встать!

Солдаты с трудом поднялись на ноги. Но тут в конце первой шеренги раздался шум, произошло какое-то замешательство. Рядовой Адамчик, громко охнув, вдруг начал оседать и упал лицом вперед, ударившись при этом плечом об одну из стоек щита с рекламной афишей. Длинное, тощее его тело, глухо стукнувшись о землю, замерло на тщательно подстриженном зеленом газоне. Магвайр подошел к упавшему, опустился на колено. Потрогал пульс, немного ослабил поясной ремень у солдата, пальцем [17] приподнял одно веко. Затем быстро поднялся на ноги:

- Ну, кисоньки-кошечки, кто еще желает брякнуть? Валяйте. Да поживей. Чтоб уж разом покончить с этим делом. Ну? - Он зло плюнул себе под ноги, посмотрел на строй. - Значит, не хотите? Тогда порядочек. Когда взвод тронется, вон тем двум червякам, на шкентеле, поднять эту тухлятину и тащить за строем. - Он пнул носком башмака под ребра все еще лежавшего без сознания Адамчика. - А теперь всем подтянуть штаны и повернуться налево. Вот так, без суеты. Можно особо не спешить. Чудненько. Шагом... арш!

- Снять все! - гаркнул Магвайр. - Все без исключения! А теперь становись, стадо, да побыстрее. Кому это не понятно? Ясно сказано, все долой. Чтоб были такие голенькие, как из мамки выскочили.

«А что же будет с моим перстнем? - подумал Адамчик. - С тем, что на выпускном вечере в школе дали?» Неожиданно на ум пришли фотографии, которые он видел какой-то книге о нацистских концлагерях. Внизу живота сразу противно заныло.

В этот момент Магвайр подал новую команду - солдаты должны были связать свои пожитки в узлы, обернуть их лежавшими здесь же большими листами бумаги и связать шпагатом. «Чего это вдруг я так испугался, - попытался успокоить себя Адамчик. - Все будет нормально».

- Каждому взять по полотенцу, - последовала новая команда. Магвайр показал на большую стопу ярко-красных полотенец, лежавших на столе у стены. - Обернуть вокруг брюха и марш к парикмахеру. Там стать в строй и стоять смирно. Запомните, скоты, везде и всегда вы стоите только по стойке «смирно». Ясненько?

- Так точно, сэр!

- Как только там закончите, немедля назад и под душ. Всем без исключения! И мыться как следует, мыла не жалеть, скрести себя на совесть. Чтоб ни на ком цивильной грязи и крошки не осталось. Ясненько?

- Так точно, сэр!

- Каждый должен быть чистеньким и свеженьким - мы ведь начинаем новую жизнь. Может, что из вас и получится. Ясненько? [19]

- Так точно, cэp!

- Тогда... бегом... арш!

* * *

Обернувшись по бедрам грубыми красными полотенцами, ощущая под ногами приятный холодок кафеля, рекруты выстроились в две колонны. Стояли, вытянув руки вдоль бедер, молча уставясь куда-то поверх голов. Два парикмахера быстро работали машинками.

Магвайр прохаживался вдоль строя, наблюдая за порядком. Как только очередной новобранец соскакивал с кресла, очередь разом делала шаг вперед.

Вот к парикмахеру уселся новый клиент. Парень был в теле. Полные округлые его плечи и грудь были густо усыпаны угрями и прыщами. Сняв очки, он положил их себе на колени, в складку, образовавшуюся на полотенце. Парикмахер погасил в пепельнице окурок, взялся за машинку. Толстый парень поднял голову повыше, как-то криво ухмыльнулся.

Эта неловкая улыбка еще блуждала у него на губах, когда подскочивший Магвайр резким рывком вышвырнул его из кресла прямо на пол. Очки со звоном отлетели в сторону, красное полотенце оказалось у парня где-то под коленками.

- Как звать, скотина? - рявкнул красный от негодования сержант.

- Сэр, моя фамилия Клейн. Мильтон Клейн, сэр!

- Ты что же это, червяк поганый, вбил себе в башку, когда в кресло полез? - Сержант схватил парня за руку. Рывком поставил на ноги, притянул к себе. - А ну, отвечай, мокрица! Да не вздумай врать!

- Сэр, но я ничего... Честное слово, ничего, сэр...

- Так ты еще выкручиваться, мразь! Уж не хочешь ли ты сказать, что твой сержант-инструктор врет? Что он все это придумал? Будто я не видел, как ты тут ухмыляешься кому-то. С подлыми намеками! Ну, говори, червячина!

Новобранца буквально трясло от страха. Тщетно пытался он придать своей позе хоть какое-то достоинство. Жирное тело блестело от пота, красное полотенце висело под коленками.

- Так точно, сэр, - только и мог вымолвить он, тщетно пытаясь подтянуть живот. [19]

- Что «так точно», дрянь паршивая? Что? Ухмылялся ты с намеком или нет? Отвечай!

- Так точно, сэр! Ухмылялся!

Магвайр брезгливо отпустил жирную руку. Побелевшее место на запястье сразу же покраснело.

- Тогда слушай меня, свинья жирная. Не знаю когда, но может статься, что ты со своей жирной задницей попадешь на фронт. Против китайцев, русских или еще кого. Нам будет тогда не до смеху. В корпусе морской пехоты комики не нужны. Ясненько? И клоуны тоже, заруби это себе на носу! И подбери брюхо, пока не поздно. Пока твои потроха еще в одной упаковке! Не то вылетишь, как дерьмо в консервной банке. Усекаешь?

- Так точно, сэр! Усекаю!

- А что ты усекаешь, болван?

- Я не понял, сэр!

- Ты сказал «усекаю». Так вот я хочу знать, что же ты усекаешь?

- Сэр, вы сказали... Вы сказали, сэр, чтобы я не...

- «Вы»! «Вы»! - заорал вдруг в бешенстве Магвайр. - Ах ты, свинья поганая! Ты что же это, переспать со мной захотел, что ли?! Да я тебя, мразь, с дерьмом смешаю!

- Никак нет, сэр, - окончательно растерялся ничего не понимавший солдат. - Сэр, я не имел в виду...

- Так с какой же это стати ты меня вдруг овцой окрестил{3}, гаденыш? Совсем уж заврался, не знаешь, что бормочешь. Меня овцой зовешь, а себя, видно, бараном вообразил. Каков мерзавец! Покрыть меня захотел, мразь поганая!

- Сэр, я...

- Да что ты за скотина тут объявился? С мужиками что ли путаешься? Педик?

- Никак нет, сэр!

- А чего же тогда на своего сержанта-инструктора прицелился?

- Сэр, я и в мыслях не имел. Даже не думал, что так случится!

- Запомни, скотина, что в любом случае рекрут должен называть своего сержанта только сержантом. И никак иначе. Никаких там «вы»! Ясненько? [20]

- Так точно, сэр!

- И впредь дважды подумай, прежде чем раскрывать свой поганый рот. Да еще упаси тебя боже снова вылезти со своей похабной ухмылкой. Особенно, когда рядом твой сержант-инструктор. Ясненько?

- Так точно, сэр!

- Мы ведь тут комедиантов не жалуем. Усекаешь?

- Так точно, сэр!

- Ладненько, свинья. Подними-ка полотенце да прикрой эту свою... мелочь. А то еще отморозишь. И марш в кресло. И так вон сколько времени из-за тебя зря потеряли.

Клейн вновь обмотал вокруг бедер свое полотенце и нагнулся, чтобы поднять с полу очки.

- Я разве велел тебе хватать эти стекляшки? - рявкнул Магвайр.

- Никак нет, сэр!

- Так какого же черта ты делаешь то, что не приказано?

- Сэр, но я не вижу...

Магвайр просто задохнулся от гнева. Кровь снова бросилась ему в лицо, жилы на шее надулись, как веревки.

- Марш в кресло, будь ты проклят! - заорал он с такой силой, что парикмахер от неожиданности даже уронил ножницы.

Клейн плюхнулся в кресло. Парикмахер вопросительно поглядел на сержанта, тот молча кивнул:

- Остриги его наголо, Эдди. Под ноль. А когда кончишь, разрешишь ему поднять свои паршивые очки.

- Добро, сержант, как прикажешь.

Он начал быстро водить машинкой, умело пропахивая на голове новобранца одну полосу за другой, со лба на затылок и снова со лба. Густые черные волосы Клейна кучками падали на пол, скручиваясь, как шерсть, состригаемая с овцы.

* * *

Парикмахерские кресла не пустовали ни минуты, и очередь быстро, как бы толчками, продвигалась вперед. Убедившись, что здесь все в порядке, Магвайр отправился в душевую. Под ближайшим к двери душем в это время [21] мылся Клейн. Немного опустив голову и согнув спину, он блаженствовал, ощущая, как струйки воды сбегают между лопатками и вниз по телу. Глаза его были зажмурены.

Быстрым движением протянув руку, сержант разом крутил кран с горячей водой. У солдата аж дух захватило. Громко ойкнув, он выскочил из-под ледяной струи налетел животом на соседа, который, нагнувшись, мыл это время ноги.

- Ага, свинья, - злорадно заорал Магвайр, - попался. Теперь уж я точно знаю, что у тебя на уме, поганец.

- А ну, всем выключить душ!

Солдаты один за другим завертывали краны. В душевой воцарилась гнетущая тишина. Только чуть слышно урчали по полу струйки воды, стекавшие мыльными струйками в центральный сток. Все стояли по стойке «смирно». Один лишь Клейн пытался стереть мыло с лица.

- Не пытайся выкручиваться, свинья, - зловеще прошипел сержант. - Теперь уж тебе не отвертеться, я же своими глазами видел. Все до капельки. Мне бы сразу догадаться, что ты за птичка. Я же понимаю. Вон брюхо какое. И грудь, как у бабы...

- Сэр, это вовсе не...

- Заткнись, скотина. Скажи, черт тебя побери, спасибо, что я начальству не доложу. Не стану рапорт писать про то, что ты тут позволяешь себе вытворять. Грязная тварь! Педик несчастный! А ну, стань сюда. - Сержант показал на грязную лужу, образовавшуюся в центре душевой. - Сюда! В самую грязь! И стоять, пока все не помоются. Тогда сполоснешься. И береги тебя бог, если снова вздумаешь приставать к кому-нибудь. Ясненько?

- Сэр, честное слово, я не...

- Молчать! Марш в лужу! И стоять смирно!

Облокотившись о подоконник, Магвайр отсутствующим взглядом глядел в запотевшее окно. Он видел блестевший под палящими лучами солнца черный асфальт большого плаца, а за ним огромный бетонный монумент - пять застывших навек серых фигур на огромной железобетонной плите, устремившихся в едином порыве вперед и вверх. Пять пар рук сплелись на древке флага, с которого безжизненно свисало звездно-полосатое полотнище, блестевшее ярким пятном на фоне сизого безоблачного [22] неба. Пять парией с горы Сурибати. Пять героев прошлой войны - солдаты морской пехоты{4}.

За его спиной но мокрому кафелю душевой шлепали солдатские ноги. Магвайр не оборачивался. Уставившись в стекло, он внимательно прислушивался, как новобранцы поодиночке и группами выходили из душевой и строились в кубрике. От парикмахерских кресел все еще слышалось пощелкивание ножниц и жужжание машинки. Наконец там все затихло. Сержант выждал еще несколько минут, затем обернулся. В душевой полоскалось несколько человек. Всем им, включая и Клейна, он приказал бегом отправляться в строй. Солдаты ринулись в кубрик строиться. С тех, кто только что прибежал из душевой, все еще стекала вода, и у ног образовывались лужицы.

- Шевелись, скоты! - орал сержант. - Быстро! Быстро!

Адамчик, прибежавший одним из последних, жмурился от яркого света. Глаза щипало от попавшего мыла, по он боялся поднять руку, чтобы протереть их.

Магвайр грубо толкнул его.

- Кончай шевелиться, стадо паршивое! - крикнул он. - Скидай полотенца!

Солдаты побросали свои набедренные повязки и стояли голые, молча вытянувшись перед прохаживавшимся перед строем сержантом. За ними в открытом окне, как в раме, сияла залитая солнцем железобетонная громада - пять морских пехотинцев, водружающих знамя на горе Сурибати.

Адамчик медленно и аккуратно заполнял строка за строкой желтоватый лист почтовой бумаги.

«Дорогие мама и папа. У меня все в порядке. Мы прибыли сюда вчера утром, но весь первый день прошел в «организационных хлопотах» (здесь так говорят). Дел было очень много, вот я и не смог вам написать. Сегодня [23] наш «эс-ин» (сержант-инструктор, по-здешнему] привел »с в казарму, и мы получили винтовки и все «имущество». Теперь вот устраиваемся на новом месте.

Надеюсь, что у вас тоже все хорошо и вы не особенно волнуетесь за меня. Правда, тут некоторые парни здорово напугались с непривычки. Но мне повезло - дядя Тэдд ведь мне все рассказал про эти учебные центры и обо всем прочем, так что я знал, что должно быть, и особенно не пугался. Здесь страшно жарко. Кое-кто из парней получил тепловой удар. Мне тоже было немного не по себе. Погода здесь совсем не такая, как у нас в Огайо. Но сейчас у меня уже все нормально. Говорят, что тут быстро привыкаешь («акклиматизируешься»).

Завтра нам должны сделать прививки. Надеюсь, их будет не очень много. Во всяком случае я здесь буду только двенадцать недель, а потом, говорят, нас, может быть, отпустят домой. Так что все не так уж плохо, ведь всего двенадцать недель. Не очень много, верно ведь? На этом закончу. Надо собираться. Уже без десяти десять (по-флотски - 20. 50). Нас учат здесь жить по-флотски. К половине десятого все должны лежать по койкам. Утром мы встаем рано. Говорят, будто в 4. 30. Но вернее всего в 5. 00, точно не знаем, часы у нас отобрали. Сержант-инструктор говорит, что по воскресеньям нам разрешается ходить в гарнизонную церковь. Я (и другие католики тоже) уже получил казенный требник (здесь молитвенники дают всем по той вере, которую они указали в анкете). Так что за меня не беспокойтесь. Может быть, только лишний разочек помолитесь, чтобы у меня все было хорошо. Конечно, я и так справлюсь, но лишняя молитва не повредит. И очень прошу, пишите мне почаще. Дни тут кажутся очень длинными, даже не верится, что когда-то ты жил в другом месте и видел других людей. А с письмом все же полегче.

Пожалуйста, не волнуйтесь обо мне. Любящий вас... » Адамчик сидел на своем рундуке, перечитывая письмо. Кончик карандаша с крохотной резинкой он держал во рту, медленно перекатывая из угла в угол и размышляя, как лучше подписаться - то ли «Томми», как его всегда звали дома, то ли посолиднев - «Том».

Конечно, «Томми» привычнее. Но это хорошо было там, в Огайо. А здесь это имя казалось детским, несолидным, вроде бы мальчишеским. Но и «Том» тоже звучало [24] не очень здорово - с чего это он будет перед родителями важничать. Тем более, что никто во взводе и не увидит это письмо. Чего же тогда бояться? Он быстро подписался «Томми» и вложил письмо в конверт. Надписав адрес, он вытащил записную книжку и сверился, как пишется обратный адрес. Там значилось:

«Рядовой Томас С. Адамчик. Взвод 197, рота «А»{5}, 1-й б-н НРП, УЦМП Пэррис-Айленд, Ю. К. »

Для посвященных эти непонятные буквы означали, что рядовой Адамчик проходит службу в 197-м взводе первой роты первого батальона начальной рекрутской подготовки и что этот батальон находится в учебном центре морской пехоты Пэррис-Айленд в штате Южная Каролина.

Он с удовольствием отметил, что такой обратный адрес придавал его письму официальный, солидный вид. Все эти цифры и сокращения словно утверждали, что ты уже действительно морской пехотинец, а не просто штатский сопляк. Да и дома это тоже произведет впечатление. Родители ведь ничего не знают о военной жизни, подумают, что это что-то секретное, вроде шифра. Будут расспрашивать дядю Тома, что, мол, все это значит.

«Рядовой Томас С. Адамчик». Это ведь совсем не то, что «поганый червяк» или «двойное дерьмо». Когда видишь такое на бумаге, даже на душе полегче. Не такими ничтожными кажутся шансы благополучно пройти этот страшный курс «начальной рекрутской подготовки».

В этот момент кто-то толкнул его в бок. Адамчик знал, что рядом на соседнем рундуке сидел солдат, читавший учебное пособие, но, увлекшись письмом, забыл о нем. Сосед сам напомнил о себе:

- У тебя нет листочка бумаги? - тихонько спросил он.

- Ну, конечно, - так же шепотом ответил Адамчик. - На, вот.

- Спасибо.

- Меня зовут Адамчик. Том.

- А я Джо Уэйт. Это ведь ты тогда свалился в обморок?

Адамчик потупился, сделал вид, будто читает письмо.

- Да, - ответил он шепотом. [25]

Ему казалось, что, коль скоро тут все были новенькие, не знавшие совсем друг друга, никто не запомнил, кто это там свалился в строю. Оказалось, что это не так. Запомнили.

Уэйт принялся за свое письмо. Писал он быстро, слегка косые буквы бежали по листку одна за другой, рассказывая далекой матери о том, что у него все в порядке, и прося ее писать почаще. Он не преминул соврать, будто бы новобранцам разрешают писать письма только по воскресеньям, но что он обязательно станет писать каждую неделю. Подписавшись «Твой сын Джо», он затем добавил еще несколько строк, спросил, чем занимается брат и как идут дела в их мастерской химчистки. Затем сложил письмо.

- Не очень-то ты их балуешь, - заметил Адамчик.

- А что там писать. У тебя, кстати, конверта не найдется? С маркой.

- Забыл привезти, что ли?

- Да нет. Просто я писать письма не люблю. Вообще не собирался. А тут, оказывается, обязательно. На-ка вот. - Он протянул соседу пять центов.

- Ну, зачем ты так, - Адамчик вытащил из блокнота конверт с маркой, протянул Уэйту.

- Да бери, что такого, - настаивал тот.

- Не надо. В другой раз, может, ты мне чем-нибудь поможешь. Рассчитаемся еще.

- Как хочешь.

- А я сегодня ничего еще не ел. - Адамчику не хотелось обрывать начавшееся знакомство. Уэйт в этот момент лизнул конверт, собираясь заклеить его. С высунутым языком он уставился на соседа. Потом заклеил конверт, спросил:

- Чего это ты?

- Не знаю. Не хотелось что-то. От этого, видно, и в обморок упал.

- А сколько тебе лет, Рыжий?

- Семнадцать. Какое это имеет значение?

- Да так просто. - Уэйт снова раскрыл учебник, сел поудобнее, спиной к металлической раме, скрепляющей стоящие одна на другой его и Адамчикову койки. - В общем-то это твое дело. Только я на твоем месте не пропускал бы жратву. Так и ноги протянешь.

- Конечно, - согласился Адамчик, - какой разговор. [26]

Уэйт принялся за учебник, а Адамчик, хотя тоже раскрыл свой, не читал, только скользил глазами но строчкам, не улавливая смысла. Конечно, ему было безразлично, что сосед назвал его «Рыжий», даже, пожалуй, понравилась такая простота. Они ведь солдаты, не мальчишки. Лучше «Рыжий», чем, скажем, «Томми». Даже «Том» и то было бы не очень к месту. А «Рыжий» - это вроде по-солдатски. Адамчику казалось, что именно так - грубовато, по-казарменному - должны обращаться друг к другу настоящие морские пехотинцы. Тем более, что они совершенно незнакомые люди, впервые встретились. И приехали сюда не дружбу заводить, а учиться солдатскому ремеслу, чтобы стать настоящими парнями. Мужчинами, черт побери. Морской пехотой!

- Ты бы лучше застегнулся, Рыжий, - шепотом, не поднимая головы, сказал Уэйт. - Гляди, нарвешься, будешь тогда задницей расплачиваться.

Застегнув пуговицы, Адамчик вновь взялся за учебное пособие. Он попытался вчитаться в то, что написано, понять. Это был раздел «Взаимоотношения и дисциплина». Написано было страшно скучно, читать не хотелось, и он бесцельно листал страницы, пока не добрался до главы «История и традиции морской пехоты». Описание боев в Северной Африке, на Тараве и Иводзиме увлекло его, даже вроде бы пробудило какую-то гордость. Ну и что, если он всего лишь зеленый новобранец в учебном центре? Все равно ведь он в морской пехоте. Он член этого механизма, его винтик. И он здесь, в его нутре. Не чета тем парням, что остались за бортом и только поглядывают теперь со стороны. Ему казалось, будто все это имеет уже особое значение. Только вот не ясно еще, какое. Но имеет.

- Смир-р-на! - Это заорал солдат, сидевший ближе всех к дверям. Все повскакали с рундуков, вытянули руки по швам, застыли. Кое-кто стоял с учебником в руках, не зная, куда его деть.

Сержант Магвайр прошел на середину кубрика. Рядом с ним стоял еще один сержант-инструктор - значительно моложе, повыше ростом, но поуже в плечах. Руки со сжатыми кулаками сложены за спиной, прямой подбородок подобран. Образцовый «эс-ин», прямо с картинки.

- Представляю сержанта Мидберри, - громко крикнул Магвайр. - Сержант Мидберри - младший [27] инструктор 197-го взвода. Ваш «эм-эс-ин». Он будет помогать мне вышибать из вас гражданский дух и все такое прочее. В общем, делать из паршивых червяков настоящих морских пехотинцев. И запомните, скоты, не вздумайте артачиться. Все делать, как положено. А не то... Ясненько?

- Так точно, сэр!

- Добро! А теперь всем взять письма и поднять их вверх в правой руке. Чтобы у каждого было хотя бы по одному. Я вовсе не желаю, чтобы ваши истерички мамаши поднимали командование с постели своими дурацкими телефонными звонками - что, мол, там случилось с моим крошкой...

Он кивнул сержанту Мидберри, и тот двинулся вдоль шеренги, отбирая письма у вытянувшихся по стойке «смирно» солдат.

- У каждого письмо, - повторял он негромко. - У каждого письмо.

Но тут он, видимо, вспомнил, что перед ним не несколько одиночек, а целый взвод, семьдесят парней, и резко повысил голос:

- Каждый сдает письмо! Каждый с письмом!

Пока младший «эс-ин» обходил строй, Магвайр подошел к Адамчику. Солдат оцепенел, вытянулся, как мог, внутри у него сразу похолодело.

- Так, так, - медленно начал сержант. - Рядовой Двойное дерьмо. Тот самый паршивый червяк, что не способен четко ответить «Так точно, сэр». Не так ли, рядовой?

- Так точно, сэр, - крикнул Адамчик что было мочи.

Пот тонкой струйкой уже стекал у него между лопаток, слепой страх комком подкатывался к горлу.

Нечего теперь орать, - прикрикнул сержант. - Утром надо было стараться. А теперь чего глотку драть? Так вот запомни, Двойное дерьмо, заруби себе на носу: где бы и когда бы я к тебе теперь ни обращался, ты будешь в ответ только рычать. Ни одного слова. Только рычать. Как паршивый пес. Ясненько? Молчать! А ну, давай!

-Р-р-р!

- Дерьмо! Даже близко не похоже. Разве псы так рычат? Слушай, как надо: Гр-р-р! Гр-р-р! Гав! Гр-р-ры! Давай теперь.

-Гр-р-р... Гр-р-р... [28]

- Плохо! Злее давай, злее и громче!

- Гр-р-р... Гр-р-р... Гав! Гр-р-р!

- Вот так! Теперь, стало быть, ты знаешь, как надоговорить «Так точно, сэр»?

- Сэр! Гр-р-р! Гав! Гав!

- Здорово. Это уж дело. А теперь раскорячься. Как в сортире на стульчаке...

- Сэр...

- Молчать! Садись, как приказано, будь ты проклят! Как в сортире. Быстро, мразь!

Адамчика будто ударили. Он резко присел на корточки, расставил ноги, локти упер в колени. Магвайр крикнул:

- Рядовой Двойное дерьмо!

- Сэр! Гр-р-р... Гр-р-р... Гав! Гав!

- Отлично. Просто отлично. Так и оставайся. Красиво сидишь.

Тем временем Мидберри заканчивал сбор писем. Подойдя к койке Адамчика, он взял лежавшее на ней письмо, мельком взглянул на сидевшего на корточках солдата и прошел дальше.

У Адамчика устали ноги. Он пытался потихоньку опуститься так, чтобы ягодицы уперлись в пятки. Но боялся, что потеряет равновесие. Магвайр все еще стоял над ним, хотя вроде бы и смотрел куда-то в сторону - в дальний конец прохода между двумя рядами коек.

Адамчик мельком взглянул на сержанта. Его поразили глаза - голубые-голубые, но как будто бы размытые, выгоревшие. И в них было что-то кошачье, но самое главное, что в этих глазах ничего, решительно ничего не отражалось, в них не было жизни.

Солдат быстро отвел взгляд, опустил глаза на ярко начищенную бляху, сиявшую на сержантском ремне. От напряжения у него заболела шея, но он еще больше сжался, ожидая окрика или даже пинка за свою нескромность. Однако наказание на этот раз миновало его: возможно, сержант не заметил этого мимолетного взгляда. Адамчику стало легче. Он хорошо запомнил, как еще утром один из новобранцев нарушил запрет и поглядел в глаза сержанту. За это Магвайр заставил его отжиматься на руках до тех пор, пока бедняга не свалился без сознания.

Когда сержант-инструктор смотрит тебе в лицо, объяснял им Магвайр, ты должен стоять так, как винтовка [29] в пирамиде, и смотреть только вперед и вверх, поверх головы начальника. Ведь новобранец, добавил он, пригоден лишь для того, чтобы быть объектом постоянного контроля со стороны сержанта, с него необходимо ни на минуту не спускать глаз. Сам же он еще не дорос смотреть на других, тем более на своего сержанта-инструктора. И это одно из главных правил неписаного кодекса поведения новобранцев в период прохождения начальной рекрутской подготовки. Магвайр в первый же день предупредил взвод, что это правило будет беспощадно вбиваться рекрутам в головы. Так же, разумеется, как и другие правила. Беспощадно!

От сидения в неудобной позе ныло все тело. Боль расходилась от поясницы вниз по бедрам, уходила в ноги. В голове стучала одна мысль: сколько же еще можно выдержать эту муку? Сколько еще так сидеть? И что сделает с ним Магвайр, если он не выдержит и свалится? Воль от поясницы и бедер перешла в живот, казалось, что там вот-вот что-то лопнет, разорвется. О, господи, ну когда же конец, когда же этот изверг разрешит подняться? И чего он добивается? Чего хочет? Чтобы его считали суперменом, что ли?

Адамчик еще раз сделал попытку хоть немного переменить позу - сжал локтями колени, попытался чуть-чуть зиять нагрузку с ног. Чтобы отогнать боль, он старался заставить себя думать о чем-то другом, ну хотя бы о доме. Но никак не мог сосредоточиться, мысли все время перескакивали, в голове все смешалось - мать, отец, дом. А ноги совсем уже отказывались слушаться, предательски дрожали. «Только бы судорогой не свело, - молил солдат. - О боже, святая Мария, - он еще раз попытался отвлечься от того, что происходило, увести мысль от отказывавшихся повиноваться ног, - матерь божья, помоги мне... »

В этот момент Магвайр заметил что-то в противоположном конце казармы:

- Эй, вы там, - рявкнул он. - Вы, вон те трое. Да, да, вы самые. А ну, шаг вперед - марш!

Три новобранца разом шагнули от коек в проход. Магвайр быстро подошел к ним, уставился в упор на первого.

- Ты меня любишь, червячина? - неожиданно спросил он солдата. [30]

Новобранец растерялся, не зная, что ответить на этот вопрос.

- Ну! Тебя спрашивают, скотина!

- Так точно, сэр!

- И ты уверен?

- Так точно, сэр!

- Так, так... Что же тебе так во мне понравилось? Уж не моя ли кормовая часть, паскудник ты этакий? Ей-богу, наверно, я прав. А? Ну и ублюдок, тварь поганая. Развратная дрянь с херувимской мордой!

Почти без замаха он неожиданно сильно ударил новобранца кулаком в живот, прямо в солнечное сплетение. Даже не охнув, солдат, как подрубленный, переломился пополам. Но в тот же момент, опомнившись, снова выпрямился. Только лицо перекосилось и побелело. А Магвайр уже повернулся к его соседу:

- Ну, а ты что скажешь, червяк паршивый?

- Сэр?

- Я тебе нравлюсь?

- Никак нет, сэр.

- Так значит, ты меня ненавидишь, негодяй? Так, что ли?

- Сэр, я...

- Да или нет? Отвечай, мразь!

- Никак нет, сэр!

Уж ты бы, наверно, с удовольствием разделался со мною. На месте прикончил бы, верно?

- Никак нет, сэр!

- Не ври, тварь! Дерьмо цыплячье! Не сметь врать мне! Ты должен или любить меня, или ненавидеть! Одно из двух, и только! Понял, скотина?! Одно из двух! А ты ведь меня не любишь. Верно ведь?

- Так точно, сэр! Вернее, никак нет, сэр!

Удар справа пришелся солдату в нижнюю часть живота. От боли у него перехватило дыхание, и он застыл с открытым ртом, судорожно хватая воздух... Второй удар! Потом хлесткая пощечина, и он уже пришел в себя. Магвайр в упор смотрел ему в глаза. От отвращения у него даже приподнялась верхняя губа, открыв сжатые пожелтевшие и неровные зубы.

- Ах ты, цыплячье дерьмо. Теперь сознаешься?

- Никак нет, сэр! [31]

Сержант вдруг отвернулся от солдата, приблизился к третьему новобранцу:

- А ты что скажешь, мозгляк? Тебе я понравился? Ну-ка, ответь своему сержанту.

Солдат судорожно глотнул, весь напрягся, но ничего не ответил. Не мигая он глядел куда-то поверх головы Магвайра, ожидая удара. И не ошибся. Два мощных оперкота в живот повергли его на колени.

- Встать!

Солдат быстро поднялся на ноги, вытянулся. Магвайр обвел взглядом всех троих, приказал стать к койкам, а сам отошел на середину кубрика. Его напарник стоял у длинного, окрашенного в темно-зеленый цвет стола для чистки оружия. В руках он все еще держал пачку писем.

- Ну как, сержант, - подошел к нему Магвайр, - все херувимчики сдали свои писульки?

- Так точно, - Мидберри как-то замялся, но потом громко добавил: - Все скоты до единого сдали письма!

Магвайр посмотрел, как младший «эс-ин» положил письма на стол, и отошел. Потом повернулся снова к взводу:

- Хочу напомнить вам, мразь червячья, что это место не зря называется Пэррис-Айленд{6}. Может быть, это и не Париж, но уж относительно острова - это точно. По суше пути отсюда нет. Да и никакого другого тоже. И ни кто вам тут не поможет. Никто, зарубите себе на носу! Запомните раз и навсегда, девочки, - здесь вам не мамин дом! Ни дома, ни мамы! Только одни новобранцы. И всяк за себя! Каждый поганый червяк - за себя! Кто забудет - вылетит, как дерьмо в консервной банке. Только вонь останется! Ясненько?

- Так точно, сэр!

- И тебе. Двойное дерьмо, ясно?

- Сэр! Гр-р-р! Гав! Гав! - Адамчик мысленно поздравил себя с тем, что вопрос сержанта не застал его врасплох. Он, кажется, начинает уже осваиваться с местными обычаями.

- Значит, ясно? Ладненько. Тогда слушайте следующий урок. Сейчас я скомандую «Давай!», и у вас будет ровно пятнадцать минут, чтобы смотаться в сортир, сделать [32] там свое дело, сполоснуться и встать у койки по стойке «смирно». Пятнадцать минут и ни секундой больше! Учтите, что в душевой у нас только десять сосков, а вас тут семь десятков тепленьких душ, так что не зевайте, скоты.

Магвайр взглянул на часы, подождал, пока секундная стрелка допрыгает доверху, затем рявкнул:

- Внимание! - Помедлил еще чуть-чуть, потом гаркнул: - Давай!

Семьдесят парней судорожно начали срывать с себя обмундирование. Раздевшись донага, солдат быстро обертывался по бедрам полотенцем и сломя голову мчался, отталкивая других, сопя и ругаясь сквозь зубы, в туалет. Кубрик быстро опустел.

Магвайр уселся на краешек оружейного стола, вытащил из кармана пачку сигарет, предложил Мидберри.

- Спасибо, не хочется.

- Ну и банда, - проворчал старший «эс-ин», закуривая. Он держал в руке серебряную зажигалку с позолоченной эмблемой морской пехоты на корпусе: одноглавый орел и якорь на фоне земного шара. - Настоящая банда. Ну, да не беда. Отшлифуются еще. Не таких обламывали.

Что-то в словах, а скорее в интонации Магвайра неприятно резануло слух его собеседника. Надо было ответить, как-то среагировать. Показать Магвайру, что его помощник разделяет эту уверенность, глубоко уверен в его талантах и способностях. А главное, предан ему. Но слова не приходили. Наконец Мидберри спросил:

- Как вы думаете, сколько из них отсеется до конца обучения?

- Да около десяти процентов.

- А этот вот Адамчик? Двойное дерьмо, как вы его окрестили? Наверно, не выдержит?

- Да кто его знает. Сейчас еще рано говорить. Бывает, попадет такой недоносок, вроде и не годен ни на что, а сядешь на него, взнуздаешь как следует, глядишь, со временем и настоящим солдатом станет, еще как поскачет. Да ведь раз на раз не приходится. Поди угадай наперед. Другой вон, бывает, вроде бы и ничего парень, а как прижмешь его, надавишь посильнее, он - как дырявая шина: воздух вышел, она и сплющилась. А на круг, считая все отходы - травмы, болезни, да еще тех, у кого черепушка [33] не выдерживает, всяких там психов и придурков - как раз десять процентов и выходит. Это уж точно. Проверено.

- Вы, я вижу, запросто можете сказать, как дело пойдет?

- Да, ну. Дерьмовые все эти расчеты. Чего там наперед считать. Новый взвод - ведь он только на первый взгляд кажется новым. А на деле тут все то же, что и в прежних. Те же самые 60 - 70 паршивых скотов. А разве скотина от скотины чем-нибудь отличается? Поначалу вроде бы и не так. А как объездишь пару-тройку таких стад, так и видно, что разницы-то нет. Сам со временем убедишься, попомни мои слова.

Тем временем в кубрик один за другим начали вбегать солдаты. Когда весь взвод, за исключением нескольких опоздавших, стоял уже навытяжку у коек, Магвайр слез со стола и крикнул в сторону туалета:

- Поторопись!

В душевой сразу прекратился шум льющейся воды, и последние четыре новобранца с полотенцами, обернутыми вокруг бедер, запыхавшись вбежали в кубрик.

- Ладненько, скоты. - Магвайр прошелся вдоль вытянувшихся шеренг. - Вроде бы управились. А ведь на дворе ночь. Спать скоро. Значит, самое время помолиться на сон грядущий. - Он сделал еще несколько шагов вдоль прохода и вдруг рявкнул:

- Разобрать оружие!

Солдаты быстро расхватали винтовки, снова встали в строй и по команде «Оружие к осмотру!» взяли их на грудь - приклад вниз, прицельная планка на уровне глаз.

- А теперь повторять за мной нашу молитву, - скомандовал Магвайр. - Ну-ка дружно: это моя винтовка...

- Это моя винтовка... - дружно отозвался взвод.

- Таких, как она, много. Но эта - моя...

- Таких, как она, много. Но эта - моя...

- Это - моя жизнь...

- Это - моя жизнь...

- И я должен дорожить ею, как своей жизнью...

- И я должен доложить ею, как своей жизнью...

- Громче, мерзавцы! Шепчете, как баба на исповеди!

- И я должен дорожить ею, как своей жизнью, - орал взвод. [34]

- Не слышу! Ни черта не слышу! Ну-ка, еще раз!

- И я должен, - солдаты вопили что есть мочи, - дорожить ею, как своей жизнью...

Молитва о винтовке продолжалась. Магвайр выкрикивал фразу за фразой, и взвод, вопя во всю мощь своих глоток, повторял за ним. У многих уже сорвался голос, они хрипели и шипели, но открывали рот во всю ширь, старались, как могли.

Когда молитва была закончена, штаб-сержант приказал поставить винтовки на место и всем снова стать вдоль коек.

- Приготовиться к посадке, - крикнул он. И затем через несколько секунд: - Ложись!

Взвод мгновенно попрыгал по койкам. Те, кто спал наверху, прыгали с разбегу. Упав на постель, лежали не шевелясь. Только слышно было, как еще ныли пружинные сетки.

- Ну, нет, червяки. Так дело не пойдет. Слишком лениво. А ну... подъем. Всем стать у коек... Приготовиться к посадке... Ложись!

И вновь новобранцы, как подстегнутые, ринулись по койкам. Легли, затаились. Но сержант снова был недоволен. Шесть раз прыгали солдаты в постель, и шесть раз Магвайр возвращал их в строй:

- Кому говорят, быстрее! Вот же ленивая скотина! Быстрее!

Только на седьмой раз он решил, что необходимая быстрота достигнута, и прекратил тренировку. Солдаты, потные, с бешено колотящимися сердцами, молча лежали под одеялами, стараясь сдержать рвущееся из легких дыхание. Магвайр медленно прошелся по проходу, осмотрел лежащих, помедлил еще немного, потом кивком приказал Мидберри выключить в кубрике свет.

- Эй, вы, там, - крикнул он в темноту. - Запомните! Если какая-нибудь скотина вздумает открыть пасть - весь взвод будет до утра физподготовкой заниматься.

Помолчав еще с минуту, он круто повернулся и вышел из кубрика. Следом вышел Мидберри. Дверь несколько раз качнулась на петлях и затихла.

Некоторое время в кубрике еще царила мертвая тишина. Потом кто-то тихонько кашлянул. В другом конце послышался приглушенный вздох. Где-то заворочались, послышался скрип пружин. [35]

- У-гу-гу... - кто-то из солдат начал тихонько подвывать на алабамский манер. - У-гу-гу... Эта дяденька, - затянул ломаный голос, - очень плоха-а-я. Эта дяденька - на-а-аршивая задни-и-ца...

- Да уж, паскуда порядочная, - поддержал другой голос из темноты. - Такая мразь, что и клейма ставить негде...

- Ма-а-агвайра... Ма-а-агвайра... - тянул первый голос. - У-гу-гу... У-гу-гу...

Раздался смех, потом опять воцарилась тишина.

- Послушай-ка, Уэйт...

- Кто это?

- Это я - Рыжий.

- Чего тебе?

- Правда, он ненормальный?

- Кто?

- Да Магвайр.

- Откуда я знаю?

- Так ведь он вон что вытворяет. Он ведь садист, правда?

- Да брось ты, Рыжий. Это у него просто работа такая.

- Не знаю. - Адамчик смотрел вверх, угадывая в темноте проступавшие сквозь матрас контуры тела Уэйта. - Мне кажется, у него не все дома.

- Ты только не делай из этого проблемы. Человек делает свою работу. Вот и все. Что тут особенного.

Адамчик не ответил. Он лежал, думая о том, что очень хотел бы верить Уэйту, считающему, что сержант вовсе не садист и тем более не сумасшедший. Хотел бы, да не мог. Может быть, Уэйт сам устроен по-другому? Не так, как он. Все ведь может быть. Сам же он воспитан в ином плане. Семья, церковь и отец Матузек учили его совсем по-другому, требовали, чтобы он умел отличать добро от зла. И сейчас ему было совершенно ясно, что сержант Магвайр был олицетворением зла.

Он припомнил слова из катехизиса о том, что человеческое тело - это всего лишь сосуд для души, сосуд для доброго духа и уже только за это достойно всяческого уважения. Магвайр же своими поступками осквернял это убеждение. Он обращался с людьми хуже, чем со скотиной. Или эта дурацкая молитва о винтовке... Как он смеет превращать святое таинство молитвы в какое-то [36] посмешище! Неожиданно ему пришла в голову мысль: а исповедуется ли Магвайр кому-нибудь в том, как он обращается с новобранцами, что вытворяет в казарме. Да какая там исповедь! Смешно даже говорить. Он и в церковь-то, наверно, никогда не ходит. Какая может быть церковь для такого дикого зверя! Настоящее чудовище! Сам зверь и на других смотрит, как на животных.

Думая о Магвайре, Адамчик вдруг улыбнулся - ему показалась совершенно нелепой мысль о том, что у штаб-сержанта могут быть товарищи, друзья. Или тем более семья. Этот Магвайр скорее всего так и родился сержантом-инструктором. И всю жизнь только и занимается тем, что измывается над новобранцами в учебном центре, высмеивает их и все то, во что они верят, что свято и дорого для них.

Уэйт вдруг перегнулся через край койки, поглядел вниз:

- Ты спишь? - спросил он Адамчика.

- Нет. - Адамчик поднял лицо, поглядел туда, откуда доносился шепот. Лицо Уэйта казалось далеким мутно-белым пятном.

- Хочу спросить тебя, Рыжий. Ты что, действительно все это всерьез принимаешь? Зря ты это. Ей-богу, зря. И эту твою кличку - Двойное дерьмо тоже не принимай близко к сердцу. Тут так принято. Обычай такой. У сержантов. Он же просто старается показать нам, какой он строгий. Вот и измывается поначалу.

- Откуда ты это знаешь?

- Да мой старший брат служил в морской пехоте. В резерве был. У этих инструкторов такой закон - измываться над молодыми. Они со всеми так, не только с тобой или с кем еще.

- Может, и так. Не знаю.

Уэйт повернулся на бок, подбил поудобнее подушку, закрыл глаза. Через минуту он уже спал.

Адамчик слышал, как в кубрике похрапывали спящие, видел, что Уэйт наверху тоже уже успокоился, но сам уснуть никак не мог. «Все уже спят давным-давно, - думал он, - а я все мучаюсь. Надо тоже спать». Он убеждал себя, и в то же время старался отогнать сон, снова и снова возвращаясь мыслями к событиям дня. Эти крики, брань, оскорбления и расправы буквально выбили его из колеи. Надо было собраться с мыслями, сообразить, [37] что к чему. Для этого, казалось ему, необходимо припомнить все, что было, увидеть, в чем же он ошибся, где сделал ложный шаг. И почему все-таки все шло не так, как следовало бы? Его наставник - отец Матузек всегда учил эго перед сном вспомнить прошедший день и обязательно подумать о совершенных ошибках. Это нужно, говорил он, прежде всего для того, чтобы избежать плотского греха в постели. И Адамчик привык делать это.

Он снова подумал о шутовской молитве, придуманной Магвайром. Может быть, не стоило тогда молчать? Выступить против. Ведь надо же бороться за свои убеждения. Так его всегда учили. Да он и сам в это верил. Адамчик считал себя человеком, уровень которого был выше уровня среднего парня. Он был добропорядочным гражданином и добрым католиком. Ему даже доверяли в церковной общине прислуживать у алтаря, и он очень гордился этим, считая, что искренняя вера как-то выделяет человека из окружающих, особенно в среде приходской молодежи. А вот здесь у него не хватило храбрости выступить против Магвайра и всего устроенного им святотатства. Но что он, собственно, мог сделать? Новобранец ведь обязан повиноваться своему сержанту-инструктору. Даже уважать его, каким бы он ни был человеком. Таков служебный долг, святая обязанность солдата. Что сказали бы родители и дядя Том, особенно дядя Том, если бы его в первый же день отправили из учебного центра назад домой за то, что он отказался подчиниться приказу, выступил против законной власти? Да они просто со стыда сгорели бы за него. И не только они, а и все соседи, знакомые, друзья. Они, безусловно, решили бы, что он негодный человечишка, абсолютно не приспособлен к военной службе и поделом вылетел оттуда. «Как дерьмо в консервной банке», - вспомнил он выражение, которым любил пользоваться Магвайр.

Мысли о доме направили размышления Адамчика в новое русло, настроили его на грустный лад. Ему захотелось снова очутиться в своей комнате, где можно было закрыть дверь и даже запереться и, лежа в своей постели, спокойно размышлять, о чем захочешь.

Он задремал, но спохватился и заставил себя снова открыть глаза, чтобы все же обдумать возникавшие перед ним проблемы. Однако усталость все больше сковывала его тело, тупо болели ноги и поясница, не было никаких сил [38] думать. Ему нужна чья-то помощь, поддержка, участие. Так было всегда в его жизни. Когда же не было живого помощника пли советчика, выручал молитвенник. Но это было дома. А тут он за целый день не мог даже разочек взглянуть в него, не то что почитать внимательно, вдуматься в прочитанное.

Вспомнив о требнике, Адамчик потихоньку вытащил из-под подушки спрятанные там старые четки. «Может быть, - подумал он, - если я немножко помолюсь, станет полегче?» Он даже пообещал в душе, что постарается впредь находить в себе достаточно сил, чтобы отличать добро от зла, и, молча шевеля губами, принялся читать молитвы, перебирая время от времени горошины четок. Монотонность повторяемых одно за другим привычных слов успокоила его. Мысли отошли в глубину сознания, и он вскоре задремал.

Однако через несколько минут что-то будто подтолкнуло его, и он, проснувшись, сел в постели. Сердце билось учащенно, как в испуге. Адамчик осмотрелся впотьмах, ничего не увидел, успокоился. Он даже обрадовался, что не уснул с четками в руках - утром соседи обязательно подняли бы его на смех. А если бы об этом узнал еще и Магвайр, было бы совсем скверно. Все эти люди, что окружали его, ужасно грубы и плохо воспитаны. Их рты вечно изрыгают одно лишь сквернословие. Где им понять его. Только и могут, что насмехаться и хамить.

Уже было улегшись, он снова приподнялся на локте. Посмотрел на подсумок, что висел на специальном крючке в изголовье койки, тихонько расстегнул его и спрятал четки в одно из отделений. После этого улегся на бок и вскоре заснул спокойным сном.

3

- Сэр! - Уэйт от неожиданности даже уронил ботинок, который он чистил, сидя на рундуке у своей койки. Вскочил на ноги, вытянулся по стойке «смирно». Рядом вытянулся сразу побледневший Адамчик. У обоих крепко сжаты челюсти, глаза смотрят вперед и вверх. Как положено новобранцу.

- А тебе что надо, подонок? - рявкнул Магвайр в [39] сторону Адамчика. - Чего вскочил? Спрашивали тебя, говорю?

- Никак нет, сэр!

- Так какого же черта ты взвился? Сиди и не суй свой поганый нос, когда не спрашивают!

Адамчик поспешно опустился на рундук.

- Я еще не знаю, каков ты в мужском деле, червяк, - продолжал Магвайр, носком башмака постукивая по ботинку, который за минуту до этого чистил Уэйт. - Ну так как же?

- Сэр! - удивился Уэйт. - Я не знаю...

- Ты, верно, считаешь себя верхом совершенства?

- Никак нет, сэр!

- Ах вот как. Не считаешь. Ладненько. В таком случае слушай, недоносок паршивый, что тебе скажет твой сержант. Ты ведь толком еще не знаешь даже, как над сортирным очком правильно сидеть.

- Так точно, сэр!

- «Так точно»! А что «так точно»?

- Сэр, я не знаю еще толком, как правильно надо сидеть над сортирным очком...

- Правильно. А все потому, что ты еще не человек. Ты всего лишь рекрут сопливый, поганый червяк, сапог. А сапог - это такая дрянь, такая ничтожная пакость, что... Ну, в общем все равно, что кучка китового дерьма на дне океана. Ясненько?

- Так точно, сэр!

- Ты мне тут, подонок, не тявкай на ухо. Отвечай полностью! Что «так точно, сэр»?

- Сэр, я такое ничтожество, все равно, что куча китового дерьма на дне океана...

Магвайр поглядел через плечо на стоявшего сзади Мидберри. Улыбаясь, он продолжал носком башмака постукивать по лежащему ботинку Уэйта.

- Этот вот сапог, - бросил он напарнику, - воображает, будто бы уже все постиг. Как ты на это смотришь, сержант?

- Ишь ты какой, - отозвался Мидберри. Он подошел поближе к Уэйту, уставился на него в упор, медленно и даже как-то особенно тщательно смерил его взглядом с ног до головы. Затем, не говоря ни слова, запустил солдату руку в карман, вытащил оттуда небольшой зеленый [40] лоскуток - сантиметра три длиной, не больше. - Так ты, стало быть, ирландец{7}?- спросил он.

- Наполовину, сэр.

- А вторая твоя половина - грязная задница, - вставил с довольной ухмылкой Магвайр.

- И ты думаешь, что вправе таскать в карманах ирландский флажок? - продолжал Мидберри, размахивая перед носом солдата лоскутком. - Так или нет?

- Никак нет, сэр!

- Ты что, не знаешь, что ли, что рекруту запрещено иметь посторонние предметы? Знаешь, конечно.

- Так точно, сэр! Я просто не придал этому значения.

- Ишь ты, как запел, милашка, - вновь вступил в разговор Магвайр.

- Ну, а как насчет того, про что тебя спросили? - продолжал Мидберри. - Про то, на что ты годишься? Считаешь себя уже бойцом?

- Никак нет, сэр!

- Погоди-ка, сержант Мидберри, - повысил голос Магвайр. - По-моему, тут кое-что еще можно поправить. Конечно, этот червяк и куска дерьма еще не стоит, да только остальные ведь и того хуже. Так что, думаю, этот все же подойдет.

- Он вроде бы и ходить умеет - по линейке пройдет, не свалится, - поддержал старшего Мидберри.

- Это верно. Да и выбора особого у нас с тобой нет. - Магвайр еще раз поглядел пристально в лицо Уэйту. - В общем считай, что мы сделали...

- Не понял, сэр?

- Нам нужен командир третьего отделения. Вот мы тебя им и сделали. Назначили в общем. Ясно?

- Так точно, сэр!

- «Так точно» да «так точно». Бубнит себе, как христова корова. Сосунок несчастный. Не знает, червяк, даже, как «спасибо» сказать.

- Сэр! - Уэйт окончательно растерялся. - Благодарю вас, сэр!

Магвайр все еще в упор глядел на солдата. Выжидал.

- Сэр! - вдруг нашелся Уэйт. - Рядовой Уэйт благодарит сержанта-инструктора за назначение!

Магвайр довольно [41] осклабился:

- Гляди-ка ты, - удивился он. - Какой прыткий для червяка. Да только запомни. Если хочешь добра, будь и впредь таким прытким. И научи этому свое отделение. Все время помни, что ты теперь в ответе не только за себя, но и за них. Коль у них машинка работать не будет, с тебя спросим. Твоя задница будет в ответе. Усекаешь?

- Так точно, сэр!

- Ну, быть по сему. Валяй, служи дальше.

Сержанты двинулись по проходу между койками в дальний конец кубрика, а Уэйт медленно опустился на рундук, потом нагнулся и поднял с пола недочищенный ботинок.

- Слышь-ка, тебя вроде бы поздравить надо. Причитается с тебя, так что ли?

Уэйт поглядел на худое веснушчатое лицо Адамчика, встретился взглядом с его возбужденными ярко-голубыми глазами. Адамчик улыбался во весь рот. Он был явно рад за товарища.

- Да ну тебя, - отмахнулся тот. - Нашел тоже повод. Драй, вон, лучше ботинки...

«Ишь ты, - подумал он, - командир отделения». Теперь все эти идиоты, Адамчик и прочая шваль, будут висеть у него на шее. Что другое, а эта перспектива вовсе не улыбалась Уэйту. Он старался быть добросовестным и исполнительным, выполнять, как положено, все, что приказывает начальство. Но лезть в начальники вовсе не хотелось. Он всегда считал, что главное - не делать грубых ошибок, и тогда никто не станет обращать на тебя внимания. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы служба шла тихо и спокойно, без всяких осложнений. Тогда и жизнь будет такая, как нравится. Сам по себе. Никто не сует свой нос тебе в душу. Теперь же все пошло прахом. Раз он - командир отделения, значит, надо будет совать нос во всякую ерунду, возиться со всем этим мусором...

- Дерьмо паршивое...

- Что? - не понял Адамчик.

- Да нет, ничего. Чего ты привязался вообще-то?

Адамчик опешил.

- Что с тобой, Уэйт? Тебя что-то тревожит? Скажи. Может, я чем-нибудь помогу...

- Слушай, Рыжий. - Уэйт начинал злиться. - Я же [42] тебе сказал: драй ботинки. Значит, драй. И не лезь к другим, когда не спрашивают...

- На что же тогда друг, если ты...

- Да что ты ко мне привязался? Какой еще к черту я тебе друг! Не понял, что ли, что я теперь твой начальник? Так заруби себе это на носу и делай то, что приказано. Бери ботинки и занимайся делом. И вообще заткнись, пока не влетело. Смотри у меня! Живо к Магвайру на ковер выскочишь.

Он перевел взгляд на свою правую руку, все еще продолжавшую механически начищать ботинок. Он чувствовал у себя на спине взгляд Адамчика, взгляд, полный невысказанной обиды и непонимания. И даже ожидания, что вот-вот Уэйт обернется и скажет, что вовсе не хотел его обидеть, а просто пошутил. Однако Уэйт не обернулся. Он смотрел на свой блестящий ботинок, делая вид, будто полностью поглощен этой работой, но в то же время краешком глаза замечая, что Адамчик все же принялся за работу.

- Эй, вы, скоты!

Солдаты один за другим повскакали с рундуков, застыли у коек. В центре кубрика стоял Магвайр. Рядом с ним вытянулся чернокожий новобранец по имени Нил. По другую сторону стоял сержант Мидберри. Маленьким серебряным ножичком-брелочком он чистил ногти, делая при этом вид, будто все происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения...

- Я спрашиваю: кто из вас ненавидит ниггеров{8}? Есть такие?

Взвод настороженно молчал.

«У этого человека, - думал Адамчик, - нет за душой ничего святого. Подумать только - не стесняется так себя вести. Так говорить о черном парне, который стоит с тобою рядом и все слышит. Разве Нил виноват в том, что родился не белым? За что же издеваться над ним?»

-- Так, значит, тут у нас таких, что ненавидят ниггеров, не водится. - Магвайр обвел взглядом стоявших солдат. - Ладненько. В таком случае зарубите себе на носу, скоты. Чтобы у нас с этим делом все было в порядке. [43] А я назначаю Нила командиром первого отделения. Вопросы есть? Всем понятно?

- Так точно, сэр, - крикнул взвод.

- И мне ровным счетом наплевать, кто из вас с Юга, а кто - северянин. Здесь у нас все одинаковы. Усекли?

- Так точно, сэр!

Впервые Адамчик увидел, что Магвайр может принять чью-то сторону. Это его удивило. Не меньше удивило и назначение солдата-негра командиром отделения. Нет, он вовсе не был противником негров. Он вообще не имел ничего против цветных. Конечно, он немало слышал о них плохого, особенно от дяди и тетки, - и что негров кругом развелось, и что от этого везде только воровство и всякие беспорядки. Но там, где он жил, негров не было, ему ни разу даже не приходилось с ними всерьез сталкиваться - ни дома, ни в школе. Хотя в школе, кажется, было несколько черных. В общем, с его точки зрения, все люди были равны, негры и белые. И если его не задевают, он тоже ник го первым не тронет. Тем не менее ему было странно, что Магвайру пришло на ум назначить цветного командиром отделения, поставить его над белыми.

- Эй, вы там, - продолжал тем временем штаб-сержант. - Запомните хорошенько. У нас здесь нет ни ниггеров, ни косоглазых, ни Гансов или там всяких полячишек. Никого. Есть только одни желторотые сопляки, цыплячье дерьмо, паршивые червяки. Только они, и никого больше. Вся ваша банда, все вы вместе взятые не стоите ни дерьма. Цена вам грош, да и то в базарный день. Так что в этом вы все равны. И будете такими до тех пор, пока мы - сержанты-инструкторы - не сделаем из вас что-нибудь порядочное. Ясненько?

- Так точно, сэр!

На какое-то мгновение у Адамчика мелькнула мысль: а не ошибся ли он в Магвайре? Но она тут же улетучилась. Он понял, что штаб-сержант назначил негра командиром отделения только для того, чтобы еще больше унизить остальных, весь взвод, и Нила в том числе. Нет, он не ошибся, его мнение о Магвайре было совершенно правильным. Это действительно не человек, а настоящий зверь, грубое и бесчеловечное животное. Садист, получающий наслаждение только от того, что тиранит и унижает людей.

- Вы все тут - дерьмо, грошовые черви, - разглагольствовал [44] Магвайр. - И упаси вас бог хоть на минуту забыть об этом. Дерьмо и черви. И обращаться поэтому мы с вами будем соответственно. Пока не увидим, выйдет из вас что-нибудь подходящее или нет. Пока не убедимся, что из вас получатся настоящие морские пехотинцы. Ведь только морской пехотинец - это настоящий мужчина и человек. Слышите, скоты? Только он, и никто другой. Это - святая правда. Усекли?

- Так точно, сэр!

«Как бы там ни было, - продолжал думать про себя Адамчик, - хорошо, что меня не назначили командиром отделения». Правда, у него в общем-то и шансов не было. Но вот когда сержанты остановили свой выбор на Уэйте, ему почему-то вдруг захотелось, чтобы это был он. Теперь же, поразмыслив, понял, что, пожалуй, все, что ни случается, к лучшему. Коль скоро он не собирается бороться в открытую против Магвайра, то тогда уж лучше всего вообще поменьше сталкиваться с ним. Только в случае крайней необходимости. Что же касается того, что кое-что у него получается явно не так, как хотелось бы, то, может быть, это как раз и объясняется его внутренним несогласием с сержантом-инструктором. Не исключено ведь, что он подсознательно поступает так с самого начала потому, что сопротивляется злой воле Магвайра. Он даже где-то читал об этом - человек что-то совершает, то или иное, не ведая, почему он это делает, и лишь потом только осознает, что поступил правильно. И хотя он раньше ничего подобного не думал, Адамчик теперь был уверен, что причиной его многочисленных ошибок и неудач было не что иное, как сопротивление злой воле сержанта-злодея. Такая форма борьбы. Не очень, конечно, решительная, но что поделаешь. Тем более, что быть особо решительным ему вовсе и не хотелось.

- Ладненько, - донесся до него голос Магвайра. - А теперь... Взять оружие! - Он повернулся к своему напарнику: - У меня там кое-какая писанина еще не доделана. Займись-ка с ними по наставлению. Этак, на полчасика. А я пойду...

- Добро!

- А как закончите, пусть готовятся к отбою.

- Добро!

Магвайр вышел из кубрика. Новобранцы тем временем разобрали винтовки и вновь вытянулись двумя шеренгами [45] вдоль коек. Мидберри молча прохаживался по проходу, и это его молчание угнетало солдат. Но вот сержант вышел на середину кубрика, осмотрел строй и, положив обе руки на пояс, крикнул:

- Слушать внимательно! Запомните, что все упражнения с винтовкой делаются особо четко и резко. В это дело надо всю душу вложить. Душу и гордость за то, что служите в морской пехоте. Чтобы лихо было!

Не спеша расхаживая по проходу, он выкрикивал команды, наблюдая, как солдаты выполняют приемы, принимают то или иное положение. Ему сразу же бросилось в глаза, что слабее всего они выполняют прием перекладывания винтовки с левого плеча на правое, и он вновь и вновь повторял команду, пока звук семидесяти пар рук, перебрасывающих семьдесят винтовок, не стал сливаться в один мощный шлепок. Время от времени он подходил к кому-нибудь из солдат, делал ему замечание, показывал, в чем ошибка:

- А ну-ка, подними повыше, парень. Это тебе не буханка хлеба, а винтовка. Держи ее прямо. Прямо, говорят тебе! Вот так.

Потом шел дальше, приподнимая приклад у одного, наклоняя оружие немного в сторону у другого, поправляя тут руку, там плечо, голову, ствол, приклад.

Он даже не заметил, как пролетели эти тридцать минут. Наблюдая, как взвод готовится к отбою, Мидберри ощутил внутреннее удовлетворение. Ему ведь впервые доверили самостоятельное занятие, в первый раз разрешили самому командовать взводом. И вроде бы он неплохо справился с этим.

Когда минут через тридцать вернулся Магвайр, они вместе наблюдали, как взвод готовился к отбою, а затем отправились к себе в сержантскую (на местном жаргоне она называлась «хаткой»). Войдя в комнату, Магвайр сразу же уселся за стол и принялся заполнять какие-то желтые карточки, Мидберри же отошел к раковине. Он налил воды в оловянную кастрюльку и поставил ее на электрическую плитку.

- Как вы насчет чашечки кофе? - спросил он Магвайра.

- Да неплохо бы.

Мидберри нагнулся к шкафчику, стоявшему под окном, [46] достал оттуда две чашки, насыпал в них по ложечке быстрорастворимого кофе...

- Что-то мне показалось, - сказал вдруг Магвайр, - что пару раз ты с ними зря миндальничал. Вот хоть с этим, как его, Бутом. Он же, ей-богу, ну просто спал на ходу. А ты церемонился...

Мидберри застыл на месте. Не поворачиваясь к штаб-сержанту, он невидящим взглядом уставился в затянутое тонкой металлической сеткой окно, рука с ложкой так и повисла в воздухе. Мошкара билась о сетку, тихонько потрескивала раскаленная спираль плитки.

«Значит, все это время, - думал он, - этот тип наблюдал за мной. Шпионил. И даже не думает скрывать это. Ему просто наплевать на меня. Наплевать и все».

- Ты бы врезал как следует паре оболтусов, и все сразу же стало бы на свое место. Заставил бы повыжиматься на полу, другой раз были бы внимательнее.

Вода закипела. Мидберри налил кипяток в чашки, размешал кофе, подал Магвайру.

- Не знаю, - сказал он. - Этот Бут просто стоял неправильно. Вот я его и поправил. Показал, как надо...

- Какое твое дело, почему у него не получалось. Эта обезьяна сачковала, а ты ей объяснял, как надо стоять. Если их не проучишь, никогда потом толку не добьешься.

- Может быть, вы и правы.

Мидберри усилием воли сдержал нарастающее возмущение. Его так и подмывало спросить штаб-сержанта, какого дьявола он позволяет себе шпионить за своим помощником. Он, что же, и на полчаса ему боится взвод оставить? И он сказал бы, если бы не та странная откровенность, даже искренность, с которой Магвайр говорил о своих действиях. Все это было настолько нагло, что у Мидберри пропала всякая охота говорить о чем бы то ни было со своим начальником. Подумать только, он считает, что шпионить - это совершенно законное дело. И даже не думает скрывать это. Считает, видно, что так и надо. А может быть, действительно так и надо? Ведь старший «эс-ин» обязан учить своего помощника. А по мнению Магвайра, шпионство и недоверие как раз и являются частью учебы...

- Я тут позвонил в штаб, - как ни в чем не бывало продолжал штаб-сержант. - Просил помочь нам. Да с этими протирателями штанов разве договоришься. Сами, говорят, зашились, все люди на учете, никого отпустить [47] не можем. Только если через пару недель, не раньше. Да и то лишь какого-нибудь новичка желторотого, что вчера сержантские нашивки получил. «Может быть», - передразнил он кого-то. - Дерьмо паршивое! Повесили нам на шею семьдесят скотов, червей этих поганых, и рады. Пусть, мол, вдвоем управляются. «Может быть», черт бы вас всех побрал!

Мидберри молчал. Эта новость его здорово расстроила. Все эти дни он надеялся, что им дадут хотя бы еще одного младшего «эс-ина» и тогда ему не надо будет постоянно оставаться один на один с Магвайром. Он много слышал об этом человеке. Говорили всякое. Может, конечно, и не все правда, кто его знает. Тем не менее, ему все время было как-то не по себе. Особенно, когда приходилось оставаться с ним наедине.

- Вон во втором батальоне ни одной вакансии нет. Полный комплект. В каждом взводе по четыре «эс-ина». Да и в нашем почти везде хотя бы по три. Только нас режут. Дерьмо поганое.

- Ведь они же всегда так, - поддакнул Мидберри.

- Ты это о чем?

- Я говорю, что, мол, начальство всегда так делает. Только обещает. Все у них «может быть». На то оно и начальство, чтоб ему провалиться!

- Дерьмо поганое, - продолжал, не слушая его, Магвайр. - Ну и черт с ними. Мы тоже плевать на них хотели. Как они к нам, так и мы будем. Нечего миндальничать. Наших скотов только распусти, потом сам не рад будешь. Ты не думай, будто я тебя заставляю выше собственной задницы скакать. Просто иначе нельзя. Надо покруче гайки завинчивать. Я ведь для твоего же блага стараюсь. Взвод - это что? Дикое зверье. А ты - дрессировщик. Или ты заставишь их бояться, или они тебя. Тут середины нет. А поскольку нас всего двое, надо уж биться, не жалея сил. Каждый за двоих. Усекаешь?

- А что ж тут не понять. Только мне кажется... - попытался возразить Мидберри, но Магвайр вдруг вскочил со стула, обежал вокруг стола. Мидберри насторожился, сделал на всякий случай шаг назад, подобрался, правая рука сжалась в кулак, Магвайр ничего не заметил. Он рывком стянул через голову форменную рубашку, швырнул ее на койку и сам упал на нее лицом вниз. Сквозь изрядно поредевшие, коротко постриженные волосы [48] на макушке у него просвечивала бледно-розовая кожа, и по ней почти через всю голову к шее тянулся глубокий шрам.

- Это у меня память от моего первого в жизни взвода. - Подняв голову, он быстро взглянул на Мидберри. - Я тогда был вроде тебя. Тоже пытался корчить из себя доброго дядюшку...

- А я вовсе и не корчу. Просто я...

- Мы тогда отрабатывали приемы рукопашного боя. Все было нормально, как вдруг у одного болвана, сосунка проклятого, ему и семнадцати лет-то не было, гляжу, глаза на лоб полезли. Хватает этот гад винтовку, прямо как дубинку сграбастал, и на меня. Я и охнуть не успел, как он меня со всего маху хрясь по башке. Потом целую неделю пришлось в лазарете проваляться. - Он поднялся с койки, взял рубашку, вернулся за стол. - И поверь мне, я сейчас даже благодарен этому щенку. Ведь он мне урок дал на всю жизнь. Вовек не забуду. Кабы не он, какой-нибудь психованный розанчик наверняка меня давно уже пристукнул бы. Тут ведь таких немало попадается. Да только я теперь ученый, не боюсь. И ты тоже себе заруби на носу: единственный способ справляться с этой бандой - держать их всегда в страхе. Только страх, и ничего больше.

- Ну, не знаю, - замялся Мидберри. Он понимал, что спорить с Магвайром сейчас просто бессмысленно. Ведь на стороне старшего «эс-ина» огромный опыт. А что он мог ему противопоставить? Свои сомнения? Этим ничего не докажешь. Лучше и не пытаться.

- А ты, гляжу, еще не шибко-то разбираешься. Поэтому и учу тебя. Чтоб ты уберегся от таких вот шрамов. Соображаешь?

Он снова углубился в свои бумаги и, казалось, забыл о помощнике. Мидберри сидел на краешке койки, потягивал горячий кофе.

- Ну, а с ним-то как? - неожиданно спросил он.

- С кем это? - не понял Магвайр.

- Да с тем парнем, что вас винтовкой стукнул.

- Ах, с этим... Да ничего особенного. Рапорт я подавать не стал, черт с ним, думаю, себе дороже. В лазарете сказал, что поскользнулся в душевой. А когда вернулся во взвод, отвел этого гада в сортир да и обработал [49] его там так, что он потом пять недель с койки подняться не мог...

- Но ведь вы обязаны были доложить по команде.

- Обязан! Ишь ты! А на кой черт? Ну, отбили бы ему там задницу до костей, что толку-то?

- Положено так.

- Мало ли, что положено. Я вот не согласен. Взяли бы его за шкирку, и поминай как звали. А в этом подонке что-то было. По-моему, так: раз у парня хватило духу этак рубануть своего командира, значит, он и в деле не сдрейфит. Есть, стало быть, кишка. Закваска для морского пехотинца. А в бою это главное. Какого же дьявола отказываться нам от таких головорезов? Мы вон сколько сил вкладываем, чтобы этого добиться, а тут уже готовая скотина. Нет уж. Не согласен. Все эти наставления и приказы ни дерьма не стоят. К чертям бы их собачьим. А у «эс-ина» должен быть свой закон: нам наплевать, что и как надо делать, главное - превратить весь этот сброд, всю шваль и мразь в настоящих солдат. Бойцов, понял? Что бы ты ни делал, чем бы ни занимался, все время спрашивай себя: готовы ли они для боя? Не струсят ли? Согласен ли я теперь сидеть с ними в одном окопе и быть при этом спокойным за свою жизнь?

- Но как же...

- А ты в бою-то бывал?'

- Нет. Не пришлось.

Мидберри поднялся с койки, отнес чашку к раковине, сполоснул ее под краном. Ему вовсе не хотелось начинать с Магвайром разговор о войне. Уж лучше бы вообще не начинать этого разговора. Какой там еще бой, когда он только вчера из сержантской школы. Вон даже нашивки еще не обтерлись. Да и вообще, имеет ли он право после всего этого ставить под сомнение правильность тех методов, которыми пользуется старший «эс-ин».

Он молча поставил чашку в шкафчик. Медленно обернулся. Магвайр в упор смотрел на него.

- Хочу тебе, парень, кое-что еще сказать. Ты что думаешь, в этих рекламных афишках и плакатах так тебе все и напишут? Черта лысого! Не жди! Только мы, старые сержанты, знаем всю правду-матку. Знаешь, что такое «настоящий морской пехотинец»? Вон все кричат про него. А что это такое, ты знаешь? Я тебе скажу. Скажу правду. Это всего-навсего настоящий, обученный своему [50] делу и не боящийся его убийца. Он готов убить любого - кого прикажут и где прикажут. Любого, на кого укажет начальство. И ничего при этом не спрашивает. Ничего, ровным счетом! Никаких дурацких вопросов. Я ведь был в Корее. И все видел своими собственными глазами. На своей шкуре испытал. Так что зря болтать не буду. Да и чего болтать, когда все так именно и должно быть. Не будь мы такими, думаешь, смогли бы одолеть япошек? Держи карман шире. Только этим и спаслись. А то стояли бы сейчас на коленях перед Хирохито или перед какой другой косоглазой паскудой. Это уж точно.

- Так вон вы, оказывается, какой ветеран, - искренне удивился Мидберри. - Действительно, кому же еще знать, что надо.

Он вдруг почувствовал, что готов соглашаться теперь со всем, что говорит Магвайр. И ужасно устал от всего, что произошло за этот день. Устал и хотел отдохнуть. К тому же еще чертовски болела голова, просто разламывалась. Он ничего больше не желал слушать. Только бы добраться до койки и хоть немного поспать.

- Сдается мне, что ты и взаправду так думаешь. Как говоришь. У нас ведь тут не военная школа для маменькиных сынков. Где надо всяких пай-мальчиков учить, как быть чистенькими и аккуратненькими. И оч-чень уважительными к старшим. Мы с тобой служим в рекрутском депо Пэррис-Айленд и учим здесь ублюдков тому, как надо убивать людей. Этому и ничему другому. Так и запомни. Усекаешь?

Мидберри надел китель и пошел к двери. Подождал, не скажет ли Магвайр еще чего. Чего-нибудь такого, чтобы он после этого мог со спокойной совестью уйти к себе.

- На той неделе, в понедельник, - удержал его старший «эс-ин», - ты как следует возьмешься за взвод. Целый день один повозишься с этим мусором. А потом станем чередоваться: один день - ты, другой - я. Раз уж нас только двое, ничего не попишешь. Будем выкручиваться, как сможем.

- О'кей, - ответил Мидберри, думая про себя, что бы все это значило. Награда за уступчивость или попытка со стороны старшего как-то загладить вину, снять обиду за проявленное сегодня недоверие?

- Пойду, посплю немного.

- У-гу. [51]

Магвайр углубился в бумагу. Мидберри еще немного помедлил в дверях, глядя на его склоненную голову. Даже в слабом свете висевшей под потолком лампочки большой белый шрам был отчетливо виден. Разговор, очевидно, был окончен, и Мидберри вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

Мидберри очень удивился, что не слышал, когда «взводная мышь»{9} в первый раз будила его. Всю неделю он ждал этого своего первого самостоятельного дня работы со взводом, очень волновался, с вечера даже никак не мог уснуть - все думал, как бы чего не перепутать. И вот чуть не проспал.

Вечером, лежа на койке, он долго прислушивался к тихим шагам дневального, проходившего время от времени мимо дверей сержантской. Думал, что наверняка проснется сам. Поэтому и вздрогнул, когда вдруг в дверь кто-то негромко стукнул и приглушенный, но все же писклявый голос «взводной мыши» пропел:

- Сэр, бортовое время ноль четыре ноль три... Открыв глаза, Мидберри приподнялся на локте, поглядел на дверь.

- Сэр, бортовое время ноль...

- Входи!

Дверь тихонько приоткрылась, в образовавшемся проеме вытянулась нескладная фигура рядового Купера - тощего и малорослого новобранца с вечно бегающими, испуганными глазами.

- Сэр, рядовой Купер просит разрешения войти в сержантскую!

- Так я же тебе уже приказал войти. - Мидберри сел на койке, свесив ноги на пол. - Давай, прибирайся. И не забудь корзинку для мусора и пепельницы. Вон сколько грязи.

- Есть, сэр. Будет исполнено. Я все, сэр, в лучшем виде сделаю.

Мидберри прошел к умывальнику, наполнил раковину до половины горячей водой. Слегка помочив лицо, он выдавил [52] на ладонь немного мыльного крема из тюбика, густо намылил щеки и подбородок.

- Ты сколько раз стучал, пока я проснулся?

- Сэр! - Купер сразу повернулся лицом к сержанту, вытянул руки по швам. - Я обращался к сержанту-инструктору четыре раза. Так точно! Четыре раза, сэр!

Мидберри удивленно оглянулся.

- Ты что это, каждый раз так тянуться будешь? Ни к чему это. - Говоря, он размахивал в такт бритвой, как бы подчеркивая свои слова. - В гражданке ведь не тянулся? Или тоже так старался?

- Так точно, сэр! То есть, виноват, сэр! Не подумал.

- Ну вот и ладненько. А теперь давай-ка работай. Побыстрее!

Купер попытался изобразить на лице что-то вроде улыбки. Она получилась жалкой и совсем невеселой. Скорее это была вовсе и не улыбка, а гримаса. Как когда живот болит. Мидберри вновь отвернулся к умывальнику. Он отлично знал, что этот недотепа живет постоянно в состоянии панического страха. Это было видно по выражению его глаз, по жалкой улыбке, к месту и не к месту кривившей губы солдата, даже по тому напряжению, с которым этот парень двигался, поворачивался, стоял. И в кубрике, и на занятиях. Особенно на строевых. Когда же Магвайр, пытаясь окончательно сбить его с толку, начинал выкрикивать невпопад всякие вопросы, Купер вообще терял дар речи, заикался, путался. В общем ни на что уже не годился. Глаза его сразу наполнялись слезами, и Мидберри в эти минуты больше всего хотелось одного: чтобы день окончательного падения этого парня пришелся на дежурство Магвайра. «Пусть, что хочет, вытворяет - плачет, рыдает, кладет в штаны, разваливается на куски, - думал он, - только бы не в мое дежурство».

В кругленькое зеркальце, которым он пользовался для бритья, Мидберри видел, что Купер прибирает на столе. Даже по этой бесхитростной работе было видно, что он всего боится - он дотрагивался до любой вещи с такими предосторожностями, как будто это была мина, способная взорваться в любую секунду. Или человек, который мог неожиданно рявкнуть, накричать, ударить.

Подняв повыше голову, Мидберри тщательно выбривал волосы под подбородком. «Вот уж действительно неудобная зона», - подумал он. Но мысли его тут же вновь переключились [53] на Купера. По правде говоря, он не взял бы на себя смелость сказать, что ему нравился этот парень. Может быть, немного жаль, но не больше. Да и к этой жалости примешивалось какое-то другое, не совсем ясное чувство. Что-то вроде предубеждения. Он все время ловил себя на мысли, что даже не может себе представить, зачем это вдруг Куперу понадобилось вербоваться в морскую пехоту? Зачем вообще ему военная служба? Он же для нее совсем не годился. Ни по каким статьям не подходил. Неужели ему самому это не понятно? И что он вообще пытается доказать?

Закончив бриться, сержант натянул старенькую, но чистую и тщательно отутюженную форму. Казалось, что она вся состоит из одних только острых складочек. Бриджи и рубашка здорово выгорели, чуть не до белизны.

«Пусть я и новичок в сержантах, - подумал он про себя, - но уж по этой форме солдаты увидят, что их младший «эс-ин» повидал виды, познал кое-что из солдатской науки. Форма много им скажет, особенно на фоне их еще не обносившихся темно-зеленых комбинезонов».

Он взял в руки старый нейлоновый чулок и несколько раз провел им по начищенным до зеркального блеска носкам ботинок, затем вытащил из шкафа коричневую инструкторскую шляпу с широкими полями - «плюшевого мишку», как ее называют в учебных центрах морской пехоты, - и надел ее, надвинув слегка на глаза. Так, как принято у сержантов-инструкторов, - поля должны наполовину закрывать лицо, чтобы солдаты не видели выражения глаз начальника.

Посмотрев на себя в зеркало, висевшее на двери, Мидберри вернулся к столу. В верхнем ящике у него там лежали две длинные черные сигары, из тех, что продавались в гарнизонной лавке по 15 центов за штуку. Он их купил накануне специально для этого дня. Взяв одну из сигар, сунул ее в верхний карман рубашки.

- Купер!

Солдат в это время протирал зеркало над умывальником. Услышав окрик, он от неожиданности даже выронил из рук бумажное полотенце. Сразу весь напрягся, подобрался, будто ожидая удара.

- Есть, сэр!

- Тебе что было сказано, парень? Я же тебе не велел тянуться всякий раз, когда к тебе обращаются. [54]

- Так точно, сэр!

- Так и не тянись. Чего ты? Давай, работай.

- Есть, сэр. - Купер снова принялся протирать зеркало.

- Ты вот лучше скажи, какого рожна тебе в морской пехоте понадобилось? Чего ты тут не видал?

Солдат вновь весь напрягся, хотя и продолжал работать. Отвечая сержанту, он неловко полуобернулся к нему, весь как-то скособочился...

- Это все мой отец, сэр. Взбрело ему в голову, будто мне тут польза будет. Человеком, мол, сделают, сэр.

- Ну, а ты сам-то как думаешь?

- Я? Так точно, сэр. Я тоже так думаю. - Отвечая, он говорил все громче и громче и под конец уже почти кричал. Покончив с зеркалом, схватил тряпку и принялся изо всех сил тереть в раковине.

- С чего это ты такой весь дерганый?

- Сэр, это я просто нервный.

- Почему же?

- Не понял, сэр?

- Ну, с чего ты нервничаешь? Из-за чего?

- Да как вам сказать... сэр. Сам толком не знаю. Ведь как это бывает... - Купер приостановился, поглядел на сержанта. Глаза его были широко раскрыты, будто он хотел что-то спросить. Но он тут же спохватился и отвел их в сторону, снова принявшись чистить раковину. - Не знаю, сэр. Право, не знаю.

Купер уже однажды совершил подобную ошибку. Несколько дней тому назад, в дежурство Магвайра, отвечая на вопрос штаб-сержанта, он забыл святое правило казармы и сказал ему «вы». Расплата была скорой и беспощадной. Поэтому сейчас, поймав себя за язык, он пытался сделать вид, будто бы ничего не произошло. Мидберри заметил его оплошность и понял, что в эти секунды Купер сжался в комочек, ожидая, что же последует, какое будет наказание. В том, что наказание свершится, он, конечно, не сомневался.

- Ладно уж. Ладно. - Мидберри сделал вид, будто ничего не произошло. - Так все же, с чего ты такой нервный?

Напряжение понемногу отпускало Купера. Его узкие, опустившиеся плечи слегка распрямились, голова приподнялась. Он повернулся лицом к [55] сержанту:

- Да все это, сэр, наверно, оттого, что сержант Магвайр... Что он, сэр... Ну, оттого, как он обращается с нами... От всей этой сумятицы, сэр. Мне ведь никогда еще не приходилось такое сносить...

Глаза Купера вдруг подернулись предательской влагой, пальцы то скручивали, то отпускали мокрую тряпку.

- Когда мы сюда прибыли, сэр, я думал, что все будет в порядке. Что нас тут будут учить, и мы станем солдатами... Я хотел сказать, морскими пехотинцами. Думал, что нас научат маршировать, мы станем выполнять приказы... И все такое, сэр. Но чтобы вот так... Я даже представить себе не мог. В вербовочном бюро они нам там давали всякие брошюрки читать, так там ведь все было совсем по-другому... И отец, мой отец, сэр, он тоже ничего такого не говорил. Я хочу сказать, сэр, что если бы только сержант Магвайр не относился к нам так, будто он нас всех насмерть ненавидит... Если бы только он не ... Ну, не вел бы себя, как бешеный... А то ведь он бросается, будто готов убить тебя ... Или будто... Я говорю, «если бы он, сэр, не...

- Ну, ладно. Ладно. Хватит тебе. - Мидберри поспешил прервать этот вопль отчаяния. Он никак не ожидал, что Купер вдруг так разойдется. Прямо прорвало. - Сержант Магвайр ведь делает только то, что положено...

Он искренне верил в этот момент, что говорит правду. Конечно, Магвайр не всегда действовал строго по уставу, допускал порой вольности, которые, скажем прямо, не следовало бы допускать сержанту-инструктору. Однако что с того? Чем тут поможешь? Магвайр - старший «эс-ин», он хозяин во взводе. И опыта у него побольше. Не первый взвод на ноги ставит. Он - режиссер, и это его спектакль.

Поглядев на часы, увидел, что время поджимает. К тому же присутствие Купера начинало понемногу раздражать его. Было такое ощущение, будто засиделся у постели умирающего или неизлечимого калеки. Чувство неприязни к солдату все явственнее начинало брать верх над появившимся перед этим некоторым сочувствием. Он даже подумал, какой ему смысл впутываться в это дело. У него самого все в порядке, так стоит ли из-за какого-то неудачника ставить под удар себя? От такого решения ему стало легче, но почти в ту же минуту в душе вновь возникло чувство вины, а на смену ему вернулась неприязнь.

«Ну, какое мне дело до неприятностей этого солдата, - думал Мидберри. - Своих забот что ли не хватает. Вон какой день предстоит». Впервые с утра до вечера он будет единоличным хозяином во взводе. Мало ли оснований для волнений? А тут еще изволь вникать в переживания «взводной мыши».

- Ну, ладно, давай-ка выноси мусор, - сказал он солдату. - И быстро во взвод. Через две минуты я приду поднимать эту банду.

- Есть, сэр. - Купер подхватил мусорную корзину, собрался было бежать, но вдруг повернулся к сержанту: - Сэр, позвольте мне выразить вам... Позвольте поблагодарить... сержанта-инструктора... Отнял столько времени... Извините, сэр...

- Хватит, хватит, парень. Достаточно. И вообще давай-ка. Пошел!

С криком «так точно, сэр» Купер кинулся из сержантской. Мидберри присел на край стола, вытащил из кармана свою огромную черную сигару, сорвал с нее обертку, а затем красную бандерольку. Не спеша лизнул кончик сигары, откусил, потом зажег и пустил в потолок облако серого дыма...

«Что за народ эти новобранцы, - размышлял он. - Прямо беда с ними. Стоит самую малость отпустить вожжи, чуть-чуть дать слабину, как они уже готовы сесть тебе на голову. Не зря Магвайр говорил, что их можно держать в повиновении только страхом».

Тогда Мидберри с этим не соглашался, да в принципе и сейчас не очень-то одобрял, однако считал, что понимает, откуда у штаб-сержанта было такое мнение, и даже в какой-то мере понимал его. Взять хотя бы того же Купера. Разве он посмел бы этак вот распускать нюни перед Магвайром? Да ни за что на свете. А перед Мидберри не побоялся. Или это его «вы» в обращении к сержанту-инструктору. Магвайр за подобную вольность три шкуры с него спустил бы. А Мидберри промолчал, сделал вид, будто ничего не было. Хотя на самом деле обязан был взять его за шиворот да раз десять заставить отжиматься. Тогда знал бы, как себя вести. И сержанту не пришлось бы теперь думать, к чему приведет подобное панибратство. Завел себе дружка, ничего не скажешь! А этот-то обрадовался: «Сэр, позвольте выразить... Позвольте поблагодарить... » Черт бы его побрал со всей его благодарностью. [57] Он, видите ли, позволяет себе благодарить сержанта. За слабость, что ли? Или за то, что еще не дорос до Магвайра?

Мидберри еще раз взглянул на часы. Было двадцать три минуты пятого. А он ведь собирался поднять взвод в четыре двадцать, за десять минут до общего сигнала побудки. Чтобы быть уверенным, что никто не опоздает в строй. Не хватало еще, чтобы в первый его самостоятельный день были какие-то неполадки.

«Черт побери», - снова проворчал он, оглядывая себя в зеркало. Затем, зажав сигару в зубах, быстро направился через коридор в еще темный кубрик.

- Подъем! Быстро с коек! Давай! Давай, не задерживай!

Включив все освещение, он наблюдал, как новобранцы, чем-то напоминавшие ему вылезавших из щелей тараканов, выскакивают из-под одеял, прыгают с верхних коек, быстро становятся в строй.

Один только Адамчик сидел на койке, не понимая спросонок, где это он. Мидберри в два прыжка перемахнул через проход, схватил солдата повыше локтя и рывком сдернул с постели. Потеряв равновесие, еще не совсем проснувшийся солдат упал в проходе на четвереньки, но тут же вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

Мидберри повернулся к взводу, громко крикнул:

- Рассчитайсь!

Он ждал, перекидывая сигару из одного угла рта в другой, и по мере того, как счет приближался к нему, все явственнее ощущал, что у него в душе поднимается какая-то непонятная озлобленность. Стоявший последним рядовой Дебази крикнул:

- Семидесятый, последний!

Мидберри приказал солдатам одеться и выходить строиться на площадку.

- С винтовками, подсумками и «ночными горшками»{10}- крикнул он. - И на все пять минут. Бего-ом!

Отдав команду, он вышел из кубрика, постоял немного на металлических ступенях крыльца. На улице еще было темно. Только на востоке небо чуть-чуть посветлело, из черного стало темно-серым. Но солнце еще даже не [58] угадывалось. Тянуло прохладным ветерком с Атлантики, легкий бриз приятно холодил кожу. Он даже слегка попахивал чем-то легким, неясным - может быть, водорослями или рыбой, поди угадай.

Точно так же пахло и шесть лет тому назад, когда он, еще зеленый новобранец, стоял здесь же, в этом лагере, у крыльца казармы. Другой батальон и другой кубрик, но тот же самый запах, тот же плац, та же нудная солдатская повседневность: подъем на рассвете, неразбериха, крики, брань сержантов, построения, разводы, занятия, парады... Только теперь он стоял уже по другую сторону. Не с солдатами, а против них. И только теперь начинал понимать истинную подоплеку многого из того, что тогда казалось ему странным и необъяснимым. Почему, например, его тогдашний «эс-ин» не допускал по отношению к ним и намека на слабину, на какое бы то ни было панибратство с рекрутами. Просто, оказывается, он знал самую главную заповедь всех поколений «эс-инов» - дай солдату палец, оттяпает всю руку.

Мидберри еще раз глубоко вздохнул и задержал дыхание. «Черт бы их всех побрал, этих безмозглых тупиц, - подумал он. - Ну до чего же бестолковый народ. Не могут понять, что хорошо, что плохо. Стоит только отнестись к ним чуть-чуть по-человечески, как уже готовы растоптать тебя, верхом взобраться. Приходится ли после этого удивляться, коли иной «эс-ин» и потеряет контроль, превратится в этакого вот Магвайра. И вины тут его вовсе нет».

Он медленно выпустил воздух из груди, снова набрал полные легкие, еще раз задержал дыхание, медленно выдохнул. Успокаивался. А потом снова вернулся он мысленно к тому, что произошло утром в сержантской: «Я, пожалуй, правильно поступил, не наказав Купера. Ведь он действовал не предумышленно. Просто парень на какое-то мгновение забылся, потерял контроль над собой. Вот и все. Да к тому же, поможет ли человеку наказание, наложенное в такой обстановке? Наставит ли оно Купера на путь истинный? Вряд ли. Скорее наоборот. Бесконечными окриками и придирками его просто окончательно задергаешь, собьешь с толку. А человека или солдата все равно не сделаешь. Вон он какой ходит. Как побитая собака. Всего боится. От всего вздрагивает. А если и дальше давить, так чего доброго еще с катушек скатится. Ну его». [59]

В этот момент он вдруг вспомнил еще один недавний разговор с Магвайром:

- Черт с ними, - наставлял его старший «эс-ин». - Ну что особенного, если кто-то из этого сброда тут чокнется. Здесь ведь у нас не райские кущи. Верно? Так если кому не по нутру, мы тут при чем? Пусть на себя пеняет.

Конечно, Магвайр дело знает. И опыта ему не занимать. Тем не менее Мидберри был уверен, что сержанты-инструкторы поставлены все же не для того, чтобы давить и мордовать парней. Они должны делать из этих юнцов морских пехотинцев, а не психопатов.

А сомнения все никак не покидали его. Где же правда? И кто прав? Прав он сам или нет? Вот хотя бы в отношении того, можно давать солдатам слабину или нет. Ведь он сам еще только-только становится на ноги. Взвода толком не знает. Он к ним присматривается, а они, наверно, к нему. Что, мол, за человек этот младший «эс-ин»? Какие у него уязвимые места, слабинки? Взять хотя бы того же Купера. Кто может сказать, что он сейчас думает о своем сержанте. Не решил ли уже своей башкой, что с младшим «зс-ином» можно не церемониться. Слабак, мол. Сам, мол, еще новичок, не знает толком, как поступать.

Тем временем из казармы один за другим уже начали выскакивать новобранцы. Выбежавшим первыми Мидберри показал, где надо строиться, остальные примыкали к стоявшим. Попыхивая сигарой, он наблюдал, как постепенно образовывался строй, и вот уже весь взвод замер перед ним в молчаливом ожидании. В еще неясной предрассветной дымке тихо застывший взвод казался чем-то загадочным, даже неправдоподобным. На миг ему померещилось, что взвода вообще не было, и это он своей силой воли, своим воображением создал его.

В эту минуту над городком запела труба утренней побудки. В казармах, что вытянулись рядами вдоль дороги, зажглись огни.

- Добро, - сказал он как будто сам себе. И, набрав в легкие воздуха, крикнул: - Оружие... к осмотру!

Солдаты вскинули винтовки перед собой, замерли. Мидберри не торопясь спустился вниз с крыльца, двинулся вдоль строя. В третьем ряду стоял Адамчик. Сержант остановился перед ним, смерил [60] взглядом:

- Что, не выспался?

- Так точно, сэр!

Мидберри глубоко затянулся сигарой, потом, приблизив лицо к самому носу солдата, спокойно и сосредоточенно выпустил ему облако едкого дыма прямо в глаза. Адамчик от неожиданности сморщился, заморгал, однако головы не опустил, продолжая напряженно смотреть куда-то вперед и вверх, поверх сержантской шляпы.

Мидберри подумал: «А ведь если бы мы были не в учебном центре, а где-то в другом месте, скажем, в баре, он бы так не стоял. Не стал бы терпеть. Дело и до драки могло бы дойти. Прямо здесь, или в другом месте, попозже. Но так просто с рук не сошло бы. Тогда за право унизить другого надо было бы выдержать бой. И никакие нашивки не помогли бы. А тут вот все можно. И драться не надо. Вот что значит учебный взвод. Совсем не то, что строевая часть. А все потому, что эти парни еще не солдаты. Сборище шпаны зеленой. Молчат и пялят глаза. Да смотрят еще и не в лицо тебе, а поверх головы. Чучела какие-то, манекены. Вон как вытянулись. Хоть режь их, хоть ешь, все стерпят».

На миг ему показалось, что все это просто сон. Необходимо встряхнуться, сбросить с себя эту паутину.

- Так вот что, - крикнул он. - Чтобы это было в первый и последний раз, парень. Больше я тебя будить не намерен. Ясно?

- Так точно, сэр!

Осмотрев строй и убедившись, что прием солдатами выполнен правильно и грубых нарушений нет, Мидберри вернулся на свое место. Обвел глазами взвод. Набрал воздуха в легкие. Выдохнул.

- Хочу сказать вам, человечки, что у вас в руках не швабры, а винтовки. Оружие. Держать его следует перед грудью, строго по диагонали, на четыре дюйма от себя. А главное, чтобы при этом в груди была гордость. Настоящая гордость. Ясно?

- Так точно, сэр!

Взгляд его остановился на Купере:

- А тебе, «взводная мышь»?

- Так точно, сэр!

- Ясно, говоришь? Что-то я не вижу. Ты что, оглох, что ли?

- Никак, нет, сэр! [61]

- Так какого же черта держишь винтовку как поганую швабру?

- Сэр, я не думал...

- Кончай скулить! И запомни раз и навсегда: морской пехотинец никогда не оправдывается. Он знает только одну заповедь: повиноваться. Тебе, значит, нравится швабра. Отлично. А ну, в казарму бегом... марш! За шваброй! П-шел!

Через минуту Купер вновь уже стоял в строю. В руках, взятая к груди, как винтовка к осмотру, красовалась мокрая швабра.

- Вот так-то, - одобрил «эс-ин». Скомандовав взводу «Напра-во», он прошел в голову строя. Здесь уже стоял рядовой Бут, поднявший над головой взводный флажок. Ярко-красным по золотистому фону на нем выведено: «рота «А», 197-й взвод».

- Шагом... марш!

Взвод двинулся. Мидберри перешел на фланг и, шагая рядом, наблюдал, как семьдесят пар кованых каблуков разом бьют по асфальту, печатая шаг. Звук был четкий, слитный. Трах, трах, трах! Шаги точно ложились под счет, выкрикиваемый время от времени сержантом:

- И... раз... дру... гой... давай... ногой!

Ему нравился этот необычный подсчет, которому он научился у одного сержанта-кадровика, когда служил на базе «Двадцать девять пальм» в Калифорнии. «Гораздо лучше, - думал он, - чем обычный нудный подсчет «ать, два», которым пользуется Магвайр».

Когда он только что стал сержантом (это было в учебном центре Кэмп-Лиджен, тоже на восточном побережье), он еще боялся пользоваться этим подсчетом - каденцией. На той базе было много ребят из его старого взвода с базы «Двадцать девять пальм». Они, конечно, стали бы подначивать его, подсмеиваться, что он, мол, воображает себя уже настоящим взводным сержантом. Старым служакой.

- Давай... ногой... разок... другой! И... раз... другой... давай... ногой!

Он раз за разом повторял каденцию, стремясь выкрикивать подсчет так, чтобы слова казались естественными. В них ведь действительно было что-то немножко надуманное, даже неловкое, и он это чувствовал, однако думал, что со временем эта вычурность пройдет, солдаты привыкнут [62] и будут воспринимать ее как что-то характерное для их взвода, этакую отличительную черту.

К тому же никто ведь и не знал о его сомнениях и раздумьях. Магвайр, очевидно, решит, что для него, Мидберри, этот подсчет - привычная команда. Новобранцы же и подавно. Кто из них мог бы подумать, что идущий рядом со взводом сержант чувствует себя немного не в своей тарелке, что он волнуется. Для них он никогда не был и не будет Уэйном Мидберри, человеком, у которого есть свой дом, родители, семья, свои раздумья и заботы. Человеком, который иногда думает также и о том, какое впечатление он производит на других. Нет, для них он всего лишь сержант Мидберри, младший «эс-ин». И ничего больше. Ровным счетом ничего.

- Это ведь всего лишь небольшая любезность. - Адамчику очень не хотелось, чтобы Уэйт заставлял его упрашивать. Он хотел только одного - чтобы кто-то был всегда с ним рядом, хоть немножко дружил. А какая же это дружба, если ее приходится вымаливать.

- Не могу. Никак не могу. Вон ботинки сперва надо надраить. Потом еще винтовка не чищена. Да и отдохнуть тоже хочется. Просто отдохнуть. Понял?

Адамчик стоя заправлял только что выглаженную полевую рубашку в темно-зеленые бриджи. Уэйт сидел рядом на рундуке. Черной ваксой он начищал выходные ботинки, смотрел их на свет, поплевывал и снова махал щеткой. Одевшись, Адамчик принялся шнуровать башмак. Уэйт, как будто между прочим, сказал:

- Да и тебе не следовало бы ходить...

- Ты с ума сошел.

- Чего там, сошел. Дел же невпроворот. На башмаки свои вон погляди. Грязные же.

- Где же грязные? Нормально. Потом я их еще подчищу. А сейчас никак не могу. - Покончив со шнурками, он снова сел на рундук, опустил голову. - Мне обязательно надо. Хоть немного посидеть там, успокоиться. Даже хотя бы немного побыть одному. Не ожидать каждую минуту, что на тебя заорут. - Он вдруг резко вскинул голову. - Да чего это я тебе доказываю? Тебе-то что? [63] Небось все в порядке, ничего не волнует. Ты у нас настоящий Джон Уэйн, собственной персоной{11}.

Адамчик поднялся с рундука. Поглядел на сидящего Уэйта и, все больше злясь на себя, повторил:

- Ну, пошли же, Джо. Право же. Чего ты? Честное слово, мне вовсе не хочется идти одному из всего отделения.

Уэйт помолчал минуту, положил ботинок на пол, взял другой. Вновь принялся за работу. Потом, не поднимая головы, бросил:

- Да какого рожна мне идти туда? Я же даже не католик...

- Ну и что с того?

Уэйт опять помолчал, не спеша с ответом. Он вытащил из выреза рубашки висевшую на тонкой цепочке «собачью бирку» и протянул ее Адамчику. На металлической пластинке под рельефными буквами «КМП» и личным номером солдата, там, где должно быть выбито его вероисповедание, ничего не значилось.

- Видишь, какое дело. Магвайр очень удивится, если узнает, что я пошел. Откуда, скажет, такое быстрое обращение.

- Да он никогда и не поинтересуется...

- Может и да, а может, и нет. Кто его знает.

- Ну, пойдем же, Джо...

- Нет, не пойду. Иди один. А я, может, в другой раз...

- Ну и ладно.

Адамчик вытащил из тумбочки туалетные принадлежности и направился в умывальник. Рекруты, сидевшие по обе стороны прохода, трудились вовсю. Одни драили ботинки, другие начищали винтовки, штудировали учебники и наставления.

- Эй, ты, Двойное дерьмо! Не забудь за меня помолиться. Ладно?

Это кричал солдат по имени Филиппопе - здоровенный итальянец, командир второго отделения. Крайне наглое, распущенное и грубое, по мнению Адамчика, существо. Если не считать Магвайра, Филиппоне был самым ненавистным для него человеком во взводе. Этот парень [64] уже дважды устраивал в казарме драки, вечно ко всем приставал, и Адамчик его побаивался. Поэтому он постарался пропустить выкрик мимо ушей и молча прошел в умывальник. «Не хватало еще, - подумал он, - обращать внимание на это ничтожество».

В тот момент, когда он приблизился к двери, она неожиданно распахнулась...

- Встать! Смир-рно!

- Вольно, скоты. - Магвайр пребывал явно в хорошем настроении, - Которые там черви собираются в церковь, чтоб через десять минут стояли в строю перед казармой. Пойдут вместе с другими взводами. Одним большим божьим стадом. С надежным поводырем. Протестанты, католики и всякий прочий сорт. А вы, кисоньки, розовые носики, что остаетесь, быстро надеть рабочее платье и приготовиться к авралу. Этой казарме давно уже нужна ха-арошенькая приборочка. Так что ждать до понедельника не будем. Командиры отделений - ко мне!

Нил, Филиппоне и Уэйт подбежали к сержанту.

- Сегодня у нас будет жарко, - начал тот. - Смотрите, чтобы никто не вздумал сачковать. Пусть каждый по три пота спустит. Ясненько?

- Так точно, сэр, - дружно рявкнули командиры отделений.

- Драить так, чтобы палуба блестела, как зеркало, на окнах ни пятнышка, а в сортире такой блеск, чтобы даже моя бабка, если бы была жива, посчитала за честь посидеть там на стульчаке. Усекли?

- Так точно, сэр!

- Первому отделению - палуба. Второму - окна. Третьему - сортир. Быстро за работу!

- Есть, сэр!

- Р-разойдись!

Нил и Филиппоне резко шагнули назад, повернулись кругом и бегом бросились к своим отделениям.

- Сэр! Рядовой Уэйт просит разрешения обратиться к старшему сержанту-инструктору.

- Ну, что там еще у тебя?

- Сэр! Рядовой Уэйт просит разрешения пойти в церковь...

- А кто же за тебя будет со взводом управляться?

- Рядовой Дэнелли, сэр. Я передам ему все, что приказано. [65]

- В таком случае, котеночек, поторопись. Не то остальные ангелочки упорхнут без тебя. Давай!

- Есть, сэр!

Солдат побежал на свое место. Вслед ему по кубрику раздалось:

- Идущим в церковь построиться через восемь минут. И чтоб все было в ажуре, червяки. Если узнаю, что какая-то скотина вздумала выскочить из строя или еще что натворить, пусть на себя пеняет. Во всяком случае, молитвами этот червяк уж не отделается...

Дальше