Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

5

В сложенной из красного необожженного кирпича гарнизонной церкви было нестерпимо душно. Два металлических вентилятора, стоявшие по обе стороны алтаря, только мешали слушать капеллана, бормотавшего что-то нечленораздельное по-латыни.

Уэйт как сел на скамейку, так сразу же и задремал. Адамчик же пытался слушать священника, с трудом следя за ним по карманному молитвеннику. Наконец тот кончил бормотать и, наклонив голову, направился к пюпитру, заменявшему традиционную кафедру.

В наступившей тишине посапывание Уэйта показалось очень громким, и Адамчик осторожно подтолкнул товарища в бок.

- А?

- Не спи...

- Что такого?

Капеллан громко откашлялся:

- Братие, - обратился он к присутствующим, - сегодня мы с вами давайте вспомним второе письмо апостола Павла к святому Фоме: «... Ведь бог дал нам не только терпение, но и силу духа, любовь к ближнему и способность держать в повиновении свои чувства... »

Уэйт осторожно огляделся вокруг. Впереди на хороших скамьях сидели местные офицеры и сержанты с женами. Церковь была небольшая, и они заполнили ее почти полностью. Лишь пять задних рядов были предоставлены новобранцам. Капрал, приведший их, стоял в стороне, внимательно наблюдая за порядком.

Капеллан тем временем продолжал свою проповедь, все время повышая голос - он тщетно пытался перекричать заглушавшие его вентиляторы. [66]

- Эти мои слова о том, как надо переносить страдания и не стесняться этого, не роптать...

Взгляд Уэйта скользнул по стене, остановился на открытом окне. Там высоко над голубыми облаками, висевшими над Атлантикой, шли четыре самолета. Тонкие белые полосы, тянувшиеся за ними, постепенно расширялись и сходили на нет, как бы растворяясь в небесной голубизне. Это зрелище было таким спокойным, безмятежным, что у солдата опять смежились веки и голова безвольно упала на грудь.

- «... и во имя веры и любви к Иисусу Христу, - надрывался священник, - что завещал нам правду и дух веры... » Прошу всех встать и прочесть из Евангелия...

Адамчик больно двинул локтем в бок своего соседа.

- Проснись. Евангелие...

- Кто?

- Да вставай же ты! Ну!

Уэйт тяжело поднялся с места, уперся руками в спинку впереди стоящей скамьи и в полудреме слушал, что читал капеллан и повторяли прихожане. Наконец капеллан объявил:

- Можно сесть.

С шумом и вздохами присутствующие опустились на скамьи, снова уселись поудобнее. Уэйт тоже попытался найти прежнее положение, для удобства просунул ноги под переднюю скамью. Капеллан маленьким платочком вытер обильно выступивший на лбу пот.

- Слова, что мы только что прочитали, глубоко волнуют каждого из нас, - снова заговорил он. - Я знаю, что для многих из нас не так уж просто бывает порой должным образом увязывать общеизвестные христианские требования с нашей повседневной военной жизнью. Не только не просто, но порой даже невозможно. Многим ведь так кажется, верно? Однако позволительно спросить, а законно ли такое мнение? Справедливо ли оно в наших условиях? Запомните, братие, что в жизни не бывает ничего такого, что не стало бы возможным в конце концов. И какой настоящий морской пехотинец позволит себе усомниться в этой истине? - Капеллан изобразил на лице щедрую, искреннюю улыбку. - Да и добрый христианин тоже. Бог делает все возможным. Надо только глубоко верить в это. [67] Неважно, какие пути избирает человек. Препоны могут встретиться на любом. И их надо преодолевать, как сказал святой Павел, «с верой и любовью». Труднее всего, конечно, делать это в условиях военной службы. Здесь ведь препоны бывают самыми сложными. Думаю, что не ошибусь, если скажу: труднее всего человеку побеждать чувство неприязни и даже негодования по адресу того, кто бывает груб с ним или допускает насмешки. А такое, чего греха таить, часто бывает на военной службе. В морской пехоте не меньше, чем в армии или на флоте. На военной службе порой случается ведь, что кто-то пытается высмеивать тебя, тычет тебе в глаза твоими ошибками. И касается это не только солдат или матросов, но и офицеров. Все мы порой испытываем крайнюю неловкость от того, что...

Уэйт искоса посмотрел на Адамчика. Тот слушал так, что, казалось, боится пропустить хотя бы одно слово. Слегка наклонив вперед рыжую голову, зажав в коленях покрытые веснушками руки, он не моргая глядел на проповедника. Только временами как-то странно тер левой рукой кисть правой. Все ногти на руках у него были начисто обгрызены.

«Ишь ты, какой шибко верующий, - с неприязнью подумал Уэйт. - А чего бы ему и не быть верующим? Мальчишка ведь. Совсем сопливый. Лет на шесть, а то и на семь моложе меня».

Почувствовав на себе взгляд соседа, Адамчик оглянулся. Уэйт перевел взгляд вниз. Почему-то ему бросились в глаза ботинки товарища - рядом с его начищенными до зеркального блеска башмаками они выглядели уж очень плохо.

«Пожалуй, надо будет обязательно отчитать его за это, - подумал он. - Приказать, как только вернемся, как следует почистить. Чтобы действительно блестели. Да и винтовку его тоже надо будет проверить. За этим парнем нужен глаз да глаз. Ишь какой набожный выискался. Мечтатель несчастный. Времени и так не хватает, а он мотает его направо и налево. Выдумал еще в церковь ходить. Молитвы там всякие, размышления... А сам вон никуда не годится. Пусть только попробует еще лодыря гонять. Живо схлопочет. Не хватало еще, чтобы из-за этого церковника от Магвайра попало. Да и нечего ждать Магвайра. Слава богу, есть командир отделения. [68] Чего больше. Вот же навязался этот парень мне на голову».

- Итак, - завершал между тем капеллан, - неважно, какие трудности и неприятности нас подстерегают, неважно, что твой брат - военный может быть порой недружелюбен к тебе, станет обижать или высмеивать тебя. Мы все должны быть выше этого, должны трудиться и честно делать свое дело - быть хорошими солдатами или хорошими офицерами. И добрыми христианами. Это наш долг. А остальное неважно. Мы обязаны повиноваться командирам и начальникам. Как военнослужащие. Нои как христиане мы должны всегда помнить о долге смирения и повиновения старшим. Повиновения богу, определяющему наш земной путь, повиновения командирам, чья власть от бога. Возлюбим же всевышнего. Не будем придавать значения поступкам тех, кто по неведению или заблуждению насмехается над нами и нашими заповедями. Помните всегда слова святого Павла: «И да примем мы свою долю страданий, как добрые солдаты Христовы. Во имя отца и сына и святаго духа, аминь!»

Капеллан с чувством перекрестился и не спеша направился снова к алтарю.

Сопение Уэйта переросло в легкое похрапывание. Адамчик хотел было снова подтолкнуть его, но передумал. Он был искренне благодарен этому человеку за то, что он пошел с ним в церковь. Ему казалось, что теперь во взводе у него есть хоть один товарищ. Вот же не бросил он его, пошел с ним. И, может, со временем станет настоящим другом. Так что пусть уж пока подремлет. Зачем обижать. Дружба ведь должна расти с обеих сторон.

* * *

Служба закончилась, прихожане стали толпясь выбираться сквозь узкие двери на свежий воздух, и только новобранцы оставались на своих местах. Вот вышли последние, церковный служка, подойдя к алтарю, начал гасить свечи.

- Смир-рна! - Пять рядов новобранцев, грохнув каблуками, вскочили разом на ноги и вытянулись вдоль скамей.

- Равнение на алтарь, - заученно частил капрал. - Два первых ряда выходят вправо. Из следующего [69] ряда - в затылок последнему. Внимание! Шагом... арш! А ну, шевелись! Быстр-ра!

Солдаты поспешно двинулись на выход. Уэйт стоял позади Адамчика. Их ряд еще оставался на месте. Адамчик тихонько сказал:

- Джо...

- Ну?

- Спасибо тебе.

- Это еще за что?

- Ты знаешь. За то, что пошел.

- Да ну тебя.

Ряд двинулся на выход.

- Слышь, Рыжий...

- Чего?

А какое звание у капеллана, не знаешь?

6

- Бегом, черт вас всех подери! Бегом, скоты! Шевелись! Шевелись, говорю! Эй ты, жирная рожа! Чего чешешься? А ты, коротышка? Хочешь схлопотать? Так дождешься. В два счета получишь. А ну, трясите задницами, червяки паршивые! Шевелись! Не бойсь, не отвалятся! Бегом!

Под эту брань - сочетание строевого подсчета и отъявленной грубости - Магвайр гнал взвод по плацу. С винтовками, поднятыми на вытянутых руках над головой, в серебристых касках, сбившихся от бега набок, совершенно запыхавшиеся солдаты действительно скорее походили на стадо, нежели на воинское подразделение. Наконец сержант повернул их в сторону казармы.

- Запомните, скоты, - кричал он на бегу, - когда я подойду к крыльцу, ни одной задницы не должно торчать из дверей. Чтоб вся скотина уже была в стойле. Кого догоню на ступеньках, пусть на себя пеняет.

Подбежав к. казарме, взвод с грохотом ринулся вверх по железным ступеням. Солдаты отчаянно пихали друг друга, толкались, работали коленями и локтями. Каждый больше всего боялся оказаться последним, попасть в лапы подходившему сзади Магвайру. А он был уже в двух шагах. В невообразимой свалке, образовавшейся в дверях, люди пробивали себе дорогу, при этом винтовки и каски звенели, ударяясь друг о друга. [70] В тот момент, когда сержант ступил на дорожку, ведущую к крыльцу, клубок пробивавшихся в дверь уже почти исчез. Все солдаты успели проскочить. Зазевался один лишь Купер. Магвайр бегом подбежал к крыльцу, перемахнул через ступеньки и рывком схватил его сзади за ремень. Другой рукой он сграбастал солдата за ворот куртки, резко дернул на себя и, подняв в воздух, втащил в таком виде в кубрик.

Мидберри стоял уже там, привалившись к столу для чистки оружия. Магвайр подтащил свою жертву сюда же.

- Если бы у этих скотов, сержант Мидберри, - запыхавшись, сказал он, - была хоть капля ума, так я бы решил, что тут дело все в строевой подготовке. Мол, не любят они ее, вот и все. Но ума-то ведь нет. Значит, и любят - не любят не может быть. В чем же дело? Это же стадо коров, а не солдаты. Китайцы, наверное, и то лучше маршируют, чем это сборище дубин стоеросовых. Главное, эта мразь позволяет воображать, будто бы уже ходить научилась. И не только ходить, но даже поворотив движении выполнять. Представляешь! Ты посмотрел бы, что творилось, когда я им скомандовал: «Левое плечо вперед, марш!» Это же просто уму непостижимо. Сброд какой-то!

В этот момент Магвайр, все еще державший Купера на весу, неожиданно отпустил солдата, и тот с грохотом свалился на пол. Упав, он выронил винтовку, потом схватил ее и стоял на четвереньках, не понимая толком, что происходит.

- А ну, встать! Встать, кусок! Быстро!

Купер вскочил. Винтовку он почему-то поднял на грудь, как по команде «Оружие к осмотру». Костяшки пальцев, державшие оружие, побелели от напряжения, сам он, как мог, вытянулся и замер под взглядом сержанта.

- Ты почему уронил оружие, червяк? Отвечай!

- Сэр, я... я не знаю, сэр! Не могу знать!

- Ишь ты, дерьмо вонючее. Он, видите ли, еще и не знает. А может быть, ты боялся ушибить свои ручки? Свои беленькие, пухленькие пальчики? Косточки свои нежненькие, костяшечки?

- Так точно, сэр! Наверное, так, сэр!

- Ах, вот как. Ты, значит, так считаешь? Сколько же у тебя этих пальчиков? Сколько, спрашиваю? [71]

- Сэр, у меня десять пальцев...

- Врешь, скотина. У тебя восемь обычных пальцев и два больших. Так?

- Так точно, сэр!

- А сколько у тебя винтовок, червячина вонючая?

- Одна.

- Как ты сказал, мерзавец?!

- Сэр, у меня одна винтовка.

- Вот то-то же. Тут ты чертовски прав, червяк. Чертовски. Так вот запомни: если я еще хоть раз, хоть один самый маленький разочек увижу, что ты, подонок, посмел уронить свою винтовку, я с тобой разделаюсь. Усек?

- Так точно, сэр!

- А тебе хоть капельку известно, как должен действовать морской пехотинец? В тебе же, падаль, ни на грош ничего нет от настоящего солдата. На ломаный грош...

- Так точно, сэр!

- А выглядишь как! Глядеть противно. Ну и видик, пропади я пропадом. Морской пехотой и не пахнет. Даже для армии и то ни к черту не годен. Паршивый сосунок, а не воин. Дитятко желторотое. Тебе это ясно, червяк?

- Так точно, сэр!

- Что тебе ясно, скотина?

- Сэр, мне ясно, что я паршивый сосунок и дитятко желторотое.

- Вот именно.

Мидберри и все солдаты молча наблюдали, как Магвайр медленно обошел вокруг стоявшего навытяжку Купера, затем приблизился к нему в упор и вдруг с силой ткнул его пальцем в живот.

- Да ты ведь вылитый малютка из тех, что подбрасывают честным людям на крыльцо, - осклабился он. - Сам-то как думаешь?

- Так точно, сэр!

- Вот именно, - казалось, что это открытие привело Магвайра в преотличнейшее настроение. - Теперь мне ясно, - гоготал он, - откуда такая мерзость попадает в ваш корпус. Ее нам на крыльцо подбрасывают. Какая-то солдатина в юбке схлопотала себе ребеночка на службе, да и решила втихаря от него избавиться. Подброшу, мол, добрым людям. Этакого-то ублюдка. Вот здорово. Ты как считаешь, сержант Мидберри? [72]

Мидберри поправилась эта шутка, он утвердительно кивнул. А Магвайр все больше расходился:

- Ну и ну, - продолжал он паясничать. - Вот так дела. Ничего, видать, не поделаешь, придется усыновить подкидыша. Вы как считаете, скоты? - повернулся он к взводу. - Примем ребеночка во взвод? Усыновим ублюдка, а? Пусть будет у нас вроде полкового козла. Ха-ха-ха!

- Так точно, сэр, - отозвался взвод, подстраиваясь под настроение старшего «эс-ина».

- Но ведь крошку надо кормить. Как быть-то? Что делать, кто знает? А? Ну вот хоть ты, свинья супоросая, - сержантский палец указал на рядового Клейна. - Что скажешь?

- Сэр? - опешил тот, не понимая еще, куда клонит начальство.

- Тебя, болван, спрашивают - справишься с кормлением или нет?

- Сэр, я не понял, что имеет в виду сержант-инструктор...

- Ишь ты, дерьмо, не понял. Да ведь у тебя, жирняка, грудь, как у бабы. Такой пары в городе у шлюх не сыщешь. Это точно. Не скажешь же ты, будто в этаких мешках молока нет. Верно?

- Никак нет, сэр. Ничего нет.

- Вот беда! Прямо тогда не знаю, что и делать.

Магвайр картинно почесал в затылке, затем вызвал из строя командира первого отделения. Нил сделал три шага вперед, пристукнул каблуками, вытянулся перед штаб-сержантом:

- Сэр, рядовой Нил прибыл по вашему приказанию!

- А ну-ка, парень, бегом в сержантскую и принеси оттуда молочка. Там в холодильнике бутылочка стоит. Быстро!

- Есть, сэр, - солдат бросился выполнять приказание.

А Магвайр продолжал ломать комедию:

- Ну разве можно нашего полкового козла, да к тому же еще и новорожденного, подброшенного нам на крыльцо, оставлять без жратвы. Он же, бедненький, с голоду подохнет. А потом эти ведьмы из лиги борьбы против жестокого обращения с животными нам задницы отгрызут. Как считаете, черви?

- Так точно, сэр! [73]

Тем временем Нил вернулся в кубрик. В руках он держал бутылку со сливками.

- Поставь на стол и марш в строй, - приказал сержант.

Вытащив из брючного кармашка небольшой пакетик, он разорвал обертку и вытащил оттуда содержимое - в руках у него шуршала прозрачная пленка презерватива.

- Сержант Мидберри, - повернулся он к помощнику. - Ну-ка, дай мне ножик. Или, может быть, шило. Что есть.

Мидберри протянул брелок с ключами. На позолоченной цепочке болтался крошечный ножичек с перламутровой ручкой, Магвайр взял его, осторожно проткнул в пластике дырку, затем натянул презерватив на горлышко бутылки. Подняв над головой импровизированную соску, он зло засмеялся:

- Ну как, скоты? Теперь наша крошка-подкидыш не умрет с голоду. Мы ее сейчас как следует покормим.

Многие солдаты, забыв о запрете, громко смеялись. Магвайр не обращал внимания на это явное нарушение порядка, был слишком поглощен своей выдумкой. Подойдя к Куперу, он слегка распустил ему поясной ремень и подсунул под него бутылку, соской вверх.

- Теперь, малышка, как захочешь поесть, сразу же за бутылочку. Пососешь маленько, отдохни, потом опять пососешь. Вот и сыт, верно? Сразу веселее станет. Может быть, тогда у тебя, подонок, - он вдруг резко изменил тон, - хоть немного сил прибавится. Чтобы успевать вовремя проскакивать в дверь, протаскивать свою паршивую задницу в казарму. Не так, как в этот раз.

Сержант с нескрываемым отвращением смотрел на солдата. Казалось, он готов был раздавить его, как червяка, растоптать.

- А теперь прочь с глаз моих. П-шел вон, скотина!

- Есть, сэр! - Прижав винтовку к телу, Купер бросился что было мочи к своей койке. Лицо его пылало, бутылка булькала под ремнем.

- Ладно, девочки. - Магвайр прошелся перед строем. - Побаловались и хватит. Теперь быстро за учебники. - Он понаблюдал, как солдаты расселись по рундукам, взяли книги, начали заниматься. Потом вместе с Мидберри вышел из кубрика.

Как только за сержантами закрылась дверь, в кубрике [74] вспыхнуло веселое оживление. Большинство солдат открыто выражали радость, испытывая облегчение от того, что на этот раз не они, а кто-то другой явился очередной жертвой начальника. Так было уже не впервой. Но всего явственнее это проявлялось, когда дело касалось Купера. Считалось, что у этого парня был самый низкий шанс на выживание. Почти все солдаты, подсчитывая свои шансы на прохождение курса начальной подготовки, прежде всего брали в расчет, насколько далеко они ушли от этого неудачника. Именно поэтому, когда Купер в очередной раз становился жертвой начальства, все другие испытывали чувство облегчения - и на этот раз карательный меч упал не на их голову, шансы выжить не поколебались.

Купер в последнее время вообще превратился во взводе в незаменимое средство поддержания морального духа новобранцев. Шло время, нарастали трудности, но, как бы ни было плохо, солдаты думали: раз Купер еще держится, значит, наши шансы тем более не потеряны. Если же он, наконец, не выдержит, тоже не страшно - объявится первостатейный кандидат в те горькие десять процентов отсева, которые статистика заранее уже зачислила в разряд «плавуна» - неизбежного отхода жерновов беспощадной мельницы солдатского обучения.

Даже Адамчик, чувствовавший порой искреннюю жалость к Куперу, втайне был все же доволен, что во взводе есть этот козел отпущения. Кто знает, кому пришлось бы быть «взводной мышью», если бы не этот богом обиженный парень. Не исключено, что всего вероятнее ему - рядовому Адамчику. Их, таких кандидатов, в кубрике было несколько - Купер, Хорек, Сестра Мэри, Помойная крыса, Очкарик, Кусок и, наконец, он - Двойное дерьмо. Все они волей сержанта Магвайра были превращены в объект постоянных насмешек и издевательств. И не только с его стороны. В подразделении было немало солдат, оказавшихся настоящими мастерами по части измывательств над слабаками, унижения тех, кто не смел дать сдачи.

Среди этих подонков особо нагло и бесцеремонно вел Филиппоне. Он был просто неистощим по этой части.

Сидя на рундуке и делая вид, будто внимательно штудирует учебное пособие, Адамчик краем глаза наблюдал, [75] как этот парень задирает Хорька. Здоровенный итальянец все время пытался заглянуть Хорьку в глаза. Тот притворялся, будто ничего не замечает, несколько раз пересаживался с места на место, пытался отвернуться, прикрывал лицо учебником. Ничто не помогало. Длинный, хищный нос итальянца, как живой, продолжал лезть ему в лицо, а сидевшие вокруг дружки Филиппоне, тоже итальянцы, жившие до службы вместе с ним в одном квартале в Нью-Йорке, буквально изнывали от любопытства, ожидая, что же дальше будет.

- Хоречек, деточка, - сюсюкал Филиппоне, налезая грудью на свою жертву, - ну что же ты упрямишься. Я же хочу тебе помочь. Ты мой маленький... Малюсенький... Хоречек мой хороший... Эй, Тони, подтверди, что я правду говорю. Клянусь мадонной, правду.

- Истинную правду, парень. Истинную, - немедленно подтвердил Тони Кастальди. - Самую святую правду, разрази меня гром...

Все попытки Хорька отвязаться от приставалы были тщетны. Филиппоне все лез и лез. Наконец ему это, очевидно, надоело, и, протянув руку, он вырвал учебник из рук солдата.

- По бумажке-то всякий дурак сможет...

Хорек сделал вид, будто бы считает все это дружеской шуткой.

- Да ладно тебе, - пробормотал он, вымучивая на лице жалкое подобие улыбки и всем видом показывая, будто считает действия итальянца лишь товарищеской шуткой. - Ладно. Сдаюсь. О'кей, парень. О'кей!

Хорька звали Логаном. Свою кличку он получил за непомерно большую, вечно висящую мокрую нижнюю губу. Рядом с рундуком, на котором он сидел, стояло старое помятое ведро. Вдоль его кромки ровными темно-зелеными буквами и цифрами были написаны фамилия и личный номер этого солдата.

Как-то еще в самом начале обучения Магвайр заявил, что у этого «поганого червяка» такая отвратительная рожа, что солдаты во время строевой подготовки шарахаются от него и портят строй. Придя к такому выводу, старший «эс-ин» приказал при выходе взвода на занятия по строевой Хорьку надевать на голову это ведро и не снимать его до окончания занятий. Но Филиппоне, кажется, придумал забаву. Он выдернул у Хорька из-под подушки [76] лежавший там белый носок, расправил его, завернул верхнюю часть внутрь, так что получилось что-то вроде колбаски, и эту штуку приставил себе в пах. Дружки заржали. Поощренный этим смехом, Филиппоне начал делать похабные движения, подталкивая локтем Хорька:

- Так ты как это вытворяешь, Хоречек? Вот так? Ручкой? Верно ведь? Ну, что же ты стесняешься. Скажи своему дружочку. Скажи.

- Да хватит тебе. Хватит, - отталкивал итальянца весь красный от стыда и негодования Логан. Он чуть не плакал. Большая мокрая губа еще больше отвисла и походила на огромного розового моллюска, вылезшего из раковины. Казалось даже, будто этот моллюск живет отдельной жизнью, сам по себе, и никак не зависит от хозяина.

Филиппоне все не унимался:

- Ребята, - вдруг закричал он с деланным удивлением, - глядите, Хорек-то, оказывается, смущается. Это же надо! Весь аж залился. Во чудно! Га-га-га!

Троица ответила дружным гоготом. Сцена, по их мнению, явно удалась.

Наблюдая это издевательство, Адамчик внутренне весь кипел. У него была привычка жевать внутреннюю часть щеки, и вот сейчас он даже не заметил, что было больно. От постоянных укусов ткань во рту была дряблая, вся в волоконцах, он кусал эти кусочки собственного тела и не замечал, что делает. Сидевший же рядом Уэйт, казалось, ничего не замечал. Он весь был поглощен учебником и не обращал внимания на то, что происходило вблизи него.

Тем временем Филиппоне, чувствуя, что его действия привлекли внимание, начал обращаться уже не столько к Хорьку, сколько к окружающим:

- Я же этому дурню только помочь хочу. Вон Тони говорит, что видел, как Хорек... Ну, в общем того... Этим делом занимался...

- Да будет тебе, право... С чего ты взял, - ныл окончательно потерявший контроль Хорек. - Прошу тебя, не надо...

- О, господи, - не удержался Адамчик. - Да когда же это кончится? - Слова эти он произнес хотя и с осуждением, но не очень громко. Так, чтобы Филиппоне [77] не дай бог не услышал. Он помнил, как однажды уже было так - он вслух выразил свое неодобрение (итальянец тогда измывался над Купером). Филиппоне услышал это и тут же, оставив свою жертву, накинулся на него. Он открыто провоцировал Адамчика на драку, но тот, всячески кляня в душе свое малодушие и трусость, на стычку не пошел, а сделал вид, будто бы просто пошутил и не имеет ничего против невинных шуток четырех итальянцев. Тогда ему удалось вывернуться и остаться небитым. Однако это больно ударило по его самолюбию, и больше того - по его престижу во взводе. Он потом рассказал обо всем этом Уэйту.

- Так ты же сам напросился, - удивился тот.

- То есть как это сам?

- А не суй свой нос, куда не следует...

- Выходит, что я должен был спокойно наблюдать, как эти подонки издеваются над Купером?

- Тебе-то какая забота?

- Да черт меня побери, если я такое терпеть буду...

- Ну, как хочешь. Только тогда уж не бегай ко мне плакаться. Сам полезешь, сам и расхлебывай. А мне все это до лампочки. Моя цель - выйти отсюда одним куском. Поэтому в чужие дела я совать нос не намерен. Да и тебе не советую. Помяни мое слово.

Вспоминая теперь этот разговор, Адамчик снова украдкой поглядел на Уэйта. Да, этот выйдет целым из любой передряги. Одним куском, как он говорит. Кто-кто, а он везде выживет.

Тем временем Филиппоне и его банда продолжали издеваться над Хорьком. Теперь итальянец заставлял солдата громко повторять за ним похабную частушку. Красный, весь взлохмаченный Хорек пытался отказаться, отчаянно тряс головой, отчего мокрая нижняя губа беспомощно моталась из стороны в сторону, умолял оставить его в покое. Развеселившиеся парни и слышать об этом не хотели. Они все же заставили солдата повторить громко и слово в слово всю гадость, которой его учили, и только после этого отошли. Уже уходя, Филиппоне вдруг спросил Логана:

- А спасибо-то ты мне скажешь? За науку, а? Я ведь так старался...

- Да, да... Спасибо тебе, - еле слышно, не поднимая головы, выдавил Хорек. - Спасибо. [78]

Довольно ухмыляясь, Филиппоне отправился к себе. Кастальди и двое других двинулись следом.

Адамчик до глубины души ненавидел Филиппоне. Этот итальянец был настоящим мерзавцем, опытным и готовым на все подонком. Адамчик даже молился в душе, чтобы он провалился на зачетах. Хотя прекрасно понимал, сколь слабы, а скорее всего просто безнадежны были его мольбы. Ведь этот итальянец был жестоким бойцом. И он обладал теми качествами, о которых говорил Магвайр, когда рисовал им портрет настоящего морского пехотинца. Да, пожалуй, Филиппоне был даже чем-то похож на Магвайра, во многом повторял его. Наверно, поэтому его и командиром отделения назначили.

Он взглянул на Хорька, сидевшего на рундуке согнувшись над учебным пособием. Увидел отвисшую большую розовую губу, толстые линзы очков армейского образца, неуклюже сидевших на носу, и вдруг почувствовал что-то вроде жалости к этому парню. Захотелось помочь ему, выразить сочувствие, что ли. Но он тут же сказал себе, что помочь ничем не может, стало быть, нечего и голову ломать.

Неожиданно он поймал себя на мысли: интересно, а о чем сейчас думает сам Хорек? Да и вообще, думает он о чем-нибудь или нет? Может быть (Адамчик внушал себе это скорее для собственного успокоения), парень вовсе и не переживает то, что произошло несколько минут назад. Ведь есть же немало людей, которые ничего особенно близко к сердцу не принимают. Может, и этот парень из таких. С такой рожей, как у него, всю жизнь будешь объектом насмешек. В конце концов, как тут не привыкнуть. Не исключено, что он просто не обращает никакого внимания на то, что о нем говорят.

Придя к этому выводу, Адамчик тут же решил, что, пожалуй, плечи у Хорька опущены вовсе не так, как это бывает у людей одиноких и подавленных. Скорее, так делают искусные и терпеливые хитрецы. Вот именно, хитрецы. Недаром ведь вон сколько раз бывало, что все новобранцы переживают, злятся, а этот Хорек сидит себе как ни в чем не бывало и в ус не дует. Его, видно, ничто особенно не волнует. Ох, уж этот Хорек. Только о себе и думает, хитрюга. Ну и эгоист.

От этих мыслей Адамчику почему-то стало легко на душе. Но вечером, когда взвод вернулся с ужина и солдаты [79] занимались чисткой оружия, гнетущее ощущение вернулось снова. Филиппоне и Магвайр, Хорек, «взводная мышь», Свинья, Уэйт, он сам - рядовой Адамчик - все они перепутались, смешались у него в голове, разом кричали и бранились, толкались и плакали. Он едва не начал орать во весь голос.

- Хватит с меня, - твердил он себе шепотом. - Хватит. Больше я уже не могу. Все получил. Сполна. С меня хватит!

- Хватит? - неожиданно переспросил его сидевший рядом Уэйт. - Ты что, уж не собрался ли лапки вверх поднимать? Струсил, что ли?

- А что делать? Что? До каких же пор терпеть этого Магвайра? Смотреть, как он издевается над людьми. Как сует этому Куперу бутылку с соской, оскорбляет, бьет... Так что ли?

- Ну, а почему бы и нет?

- Тебе, видишь, почему бы и нет, а я не могу. Просто не в силах больше. Дошел до ручки. Хватит с меня...

- Да ведь с Купера-то как с гуся вода, а ты психуешь.

- О, господи... - Адамчик чуть не плакал. Он сгрыз все ногти, изжевал себе щеку, по все никак не мог успокоиться. - Ну, а этот парень... Тот, из первого отделения. Джексон, что ли?

- А что с ним? Я не знаю.

- Так вчера же его забрали. Вечером, когда спать ложились. Я посмотрел, а его койка стоит неразобранная. Спросил, что с ним, никто не знает. Говорят, куда-то его отправили.

- Может, заболел или еще что...

- Почему ж тогда ничего не сказали?

- А ты спросил бы Магвайра.

- Еще чего! Его спросишь, потом сам не рад будешь.

- Чего ж ты тогда раскипятился? Ничего не знаешь, да и парень этот тебе пришей кобыле хвост, а шуму развел, прямо куда там.

Уэйт протянул руку, взял у Адамчика банку с ружейной смазкой, отвинтил крышку и вылил немного масла себе на протирку.

- В общем-то верно, - продолжал рассуждать вслух Адамчик. - Это я про Джексона. Он ведь все время совал нос куда не следует. Хорек вон говорил, будто слышал, [80] как он ревел по ночам. Все спят, а он носом хлюпает...

- Во-во, - поддакнул сразу Уэйт. - От этого, видно, и чокнулся.

- Так ведь... - хотел возразить Адамчик, но вдруг что-то вспомнил и замолчал. Он думал, а что же они могут сделать, чем могут помочь. Конечно, во взводе творится что-то непонятное, скверное. Но разве они в силах это изменить? Нет, конечно. И от этого бессилия, этой неспособности что-либо сделать, ему стало совсем не по себе. Все тело было каким-то вялым, разбитым, ничего не хотелось делать, хоть ложись и помирай...

- Мне кажется, - неожиданно сказал он шепотом, - у нас тут все так, как у нацистов в лагерях было. Я читал про них... Это точно.

- Да ты спятил, Рыжий. Вот уж удумал, надо же. Этот Джексон сейчас, может быть, преспокойно себе домой катит, а ты тут психуешь.

- Но мне же не по себе, как ты не понимаешь. Я ведь просто извелся весь...

- А ты постарайся не думать об этом. Выбрось все из головы.

- Не могу.

- Ты, видать, всерьез брыкаться удумал. Так, что ли? Гляди, опять в обморок не грохнись.

- Ужасно смешно. - Адамчика не тронула издевка, прозвучавшая в голосе товарища. - Значит, по-твоему, мы должны молчать, а этот Магвайр пусть и дальше зверствует? Чтобы ему все с рук сходило. Так, что ли?

- Да что ему с рук сойдет? Что?

- Как что? Да все, что он с нами тут вытворяет. Все эти насмешки, издевательства, хамство. Это что, так и должно быть?

- А почему бы и нет?

Адамчик как споткнулся. Замолчал и только с укоризной поглядел на Уэйта. «Неужели ему не стыдно от этих слов?» - подумал он. Но Уэйт спокойно встретил его взгляд, глядел как ни в чем не бывало, спокойно продолжая чистить винтовку. Потом сказал:

- Я так считаю. Раз Магвайр поставлен над нами, значит, так и надо. Не нашего ума, что он делает и как. Раз делает, значит, так положено. А мы обязаны ему повиноваться, выполнять приказ и не рассуждать. Вбей себе это в башку, убеди себя, что все правильно, и самому же [81] будет легче. Хоть без толку скулить перестанешь, и то хлеб.

У Адамчика буквально кипело внутри. Больше всего его возмущали открытые намеки Уэйта на его неприспособленность, слабость, даже какую-то неполноценность. Этот здоровый парень, которому все трын-трава, постоянно подчеркивал, что считает Адамчика одним из тех слабаков, которым место в десяти процентах отсева, никчемным человечишкой, совершенно не приспособленным к жизни. В общем, маменькиным сынком, которому не место на военной службе.

Но это же вовсе не так. Не из-за слабости или неприспособленности возмущается Адамчик здешними порядками. Не потому бунтует, что сам ни на что не годен. Ерунда все это. Если бы он захотел, в два счета стал бы со всеми наравне. Что ему стоит. Но он сознательно против. Не хочет, ни за что не желает склоняться перед этим Магвайром, унижать свое достоинство перед ним. Другие пусть становятся на колени. Других он может ломать сколько хочет. Но не его. Это уж точно. Вон кругом сколько холопов, готовых принять от Магвайра все, что он ни пожелает. Одни - из-за своей глупости и ограниченности, другие - от страха, оттого, что боятся. Или вот такие, как Уэйт. Предпочитающие не вдумываться в то, что происходит, не принимать это к сердцу. Пусть, мол, все будет как будет. Такие хуже всего. Да только какое ему до них дело. Нужны они ему, что ли. Пусть поступают, как хотят. Он и без них обойдется. И без Уэйта тоже, больно нужен. Да от него проку меньше, чем от других. «Какой же я был дурак, - подумал вдруг Адамчик, - когда решил, что этот человек может быть мне другом. Да это же совершенно противоестественно. Все равно, что пытаться подружиться с каким-нибудь роботом или манекеном».

Уэйт тем временем спокойно продолжал заниматься своим делом. Он осторожно извлек ударно-спусковой механизм винтовки, разобрал его, тщательно протер и смазал все детали. Адамчик глядел на все это, и губы у него даже побелели от ненависти и отвращения.

«Надо быть совершенно слепым, - думал он, - чтобы сразу не понять, что этот человек всегда и везде будет стоять на одном: сидеть смирно, не высовываться, не ввязываться и, упаси бог, не вздумать сопротивляться. Конечно, [82] он - командир отделения, начальство. Завари я, Адамчик, какую-то кашу, первому достанется ему. Поэтому-то, наверное, и старается избежать каких бы то ни было осложнений, неприятностей. Для него ведь главное - сохранить в неприкосновенности свою шкуру».

Ну что ж, в таком случае он сделает выводы. Пусть урок пойдет ему впрок. Хватит валять дурака. Хорошо еще, что он не посвятил Уэйта в свои планы, вот было бы весело. А ведь так хотелось с кем-нибудь посоветоваться, поговорить по душам. Но он вовремя удержался. И теперь уж сохранит тайну при себе. Никому ни слова. Он знает, что надо делать, готов к этому и завтра же, как только представится случай, осуществит свой замысел.

7

Адамчик все-таки выполнил свой план. Правда, для этого пришлось пострадать. Утром, когда он попросился в церковь, Магвайр чуть не лопнул от злости. Он орал, что Адамчик - последний лодырь и сачок, пытается увильнуть от приборки. Потом принялся всячески поносить и высмеивать его, обзывая паршивым псаломщиком и капеллановым блюдолизом, а когда и это не подействовало, приказал отойти к стенке и принялся размахивать перед носом кулаками, грозясь избить поганого святошу в кровь, если он не прекратит эти свои выходки и будет портить взводу всю жизнь.

Адамчик здорово перетрусил, но все же продолжал стоять на своем и в конце концов получил разрешение сходить к капеллану.

Тогда ему казалось, что это победа и что теперь все сомнения будут разрешены, все опасения и трудности останутся позади. Однако после посещения священника настроение у него окончательно испортилось, сомнения начали еще больше терзать душу. Как он ни старался, вернувшись во взвод, взять себя в руки, на душе было просто гадко, в голове все перепуталось, и из-за этого, когда занимались строевой, он несколько раз сбился, вызывая всякий раз злобное шипение соседей и грозные окрики со стороны сержанта-инструктора. Счастье еще, что занятия в тот день проводил Мидберри. Адамчик отделался одним ночным дневальством вне очереди, чему был крайне рад - он ведь все равно по вечерам долго не [83] мог заснуть, так что дневальство было ему не в тягость.

После отбоя он медленно прохаживался между рядами двухъярусных коек, напрягая слух или вглядываясь в темноту, пытаясь представить себе, что там происходит. Потом нашел новое развлечение - ходил на цыпочках или ставя пятку одной ноги впритык к носку другой. Все это он придумывал для того, чтобы отогнать мысли, бесконечно лезшие в голову. И без этого он весь день мучился, не зная, что же теперь делать, как быть. В общем, ночью у него в душе царил такой же сумбур, как и утром. Неожиданно его внимание привлекли какие-то странные звуки. Как будто где-то скулила или тихонько подвывала собака. Он пошел на звук, включил фонарик и направил его в потолок. Отраженный свет рассеял мрак, и Адамчик увидел на ближайшей к нему койке скорчившуюся, странно дергавшуюся фигуру. Это был Хорек. Он сдал, но во сне лицо его было искажено ужасными конвульсиями, нижняя губа втянута в рот и страшно закушена, судороги непрерывно пробегали по его телу.

Адамчик наклонился к спящему и потряс его за плечо. Хорек дернулся, но не проснулся, однако дрожь прошла, он расслабился и затих.

«Что тут только не снится», - подумал Адамчик. Ему самому дня два тому назад приснилось, будто он провалился в зыбучие пески, предательская трясина тянет вниз, засасывает, он кричит, а оба сержанта и весь взвод стоят вокруг, молча наблюдают за его агонией, слушают предсмертные вопли и даже не собираются помочь.

Когда утром он вспоминал об этом кошмаре, его почему-то не оставляло ощущение, будто весь этот ночной ужас имеет свое продолжение наяву. Они стояли в строю, и вдруг Адамчику показалось, что вытянувшийся рядом с ним Уэйт является двойником того Уэйта, который ночью спокойно взирал на его муки и не сделал даже шага, чтобы вытащить товарища из зыбучих песков. Такими же людьми из ночного кошмара показались ему другие солдаты, сержант Магвайр. Да что там солдаты и сержант. Весь Пэррис-Айленд представлялся теперь ему одним страшным сном, порождением больного воображения. Казалось, что здесь нет ничего настоящего, реального, ощутимого. Один сплошной обман. Временами ему даже хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все происходящее вокруг не сон, а горькая реальность. «Как [84] было бы хорошо, - думал он, - если бы можно было вот так ущипнуть себя и проснуться уже дома в своей постели, в том привычном прежнем мире, который был единственной реальной вещью. В мире, где нормальные люди поддерживают друг с другом нормальные отношения, нормально решают вопрос о том, что человек может делать, а что нет».

Луч карманного фонарика все еще высвечивал на белом потолке неяркий, расплывчатый круг. Адамчик снова поглядел туда, где на нижней койке спал Хорек, а над ним слегка похрапывал рядовой Карузерс. Оба они были укрыты форменными одеялами грязно-зеленого цвета (как и все солдаты, в десятках, сотнях спавшие в ту ночь в этом кубрике и в десятках, сотнях других кубриков, гарнизонах и на базах морской пехоты). Посредине одеяла четко выделялись большие черные буквы: «КМП США»{12}. По углам металлической Рамы, прикрепленной строго вертикально к спинкам обеих коек и образующей вместе с ними что-то вроде ружейной пирамиды, на специальных крючках были растянуты две солдатские кожаные портупеи с подсумками тоже грязно-зеленого цвета. У каждой слева был пристегнут штык в ножнах, а посредине коробка с пакетом первой помощи. Сверху над портупеями на пирамиде лежали два покрашенных в серебристый цвет пластмассовых подшлемника, снизу же, на железной поперечине нижней койки, висели грязно-зеленые ранцы. Ремни их были тщательно свернуты, свободные концы закреплены в пряжках. Под каждым ранцем стоял темно-зеленый рундук с традиционным черным замком. Замки были огромные, и каждый с секретом, чтоб вор не забрался. Сзади за кроватью находился еще один рундук, а спереди была расставлена обувь - черные походные бутсы, спортивные тапки и надраенные до зеркального блеска выходные ботинки. Вся обувь обязательно шнуровалась до самого верха, концы шнурков убраны внутрь, чтоб не болтались. Так было положено.

Такими же одинаковыми до мельчайших деталей были обе солдатские постели. Хотя Адамчик и не видел этого в темноте, но знал, что столь же образны были все тридцать пять коечных спарок, находившихся в кубрике. [85] Стояли они в раз и навсегда установленном порядке, двумя строго параллельными рядами, точность и параллельность которых периодически проверялись сержантами с помощью специальной длинной веревки.

Адамчик выключил фонарик. Сквозь натянутые сетками окна в казарму проникал едва ощутимый поток прохладного ночного воздуха. И, немного успокоенный его приятным дуновением, солдат невольно вновь задумался: так что же он собирался сделать?

А кубрик жил своей ночной жизнью. Вокруг слышалось приглушенное дыхание спящих солдат, прерываемое время от времени то глубоким вздохом, то кашлем. Кто-то невидимый в темноте негромко похрапывал, кто-то слегка стонал. Замершему в темноте Адамчику даже показалось, будто он слышит дыхание не семи десятков спящих солдат, а одного огромного существа. Он даже представил себе, будто в кубрике сейчас никого нет, только он и это гигантское живое существо, это шумно дышащее чудовище по имени Взвод. От этой мысли Адамчику стало не по себе, будто мороз по коже пошел, он почувствовал себя полным ничтожеством, одиноким, неприкаянным пигмеем, и сразу же постарался поскорее отогнать от себя непонятно откуда появившийся страх, вернуться в реальный мир.

Больше всего, пожалуй, решил он, его угнетают здесь темнота и усталость. Прекратив бесцельное хождение по кубрику, он вышел в коридор, ведущий к сержантской. По пути заглянул в умывальную и туалет, убедился, что там никого нет, и, сдерживая дыхание, на цыпочках подкрался к страшной двери. Постоял несколько минут, прислушиваясь. В комнате слышалось тихое похрапывание, заглушаемое монотонными звуками капающей в душевой воды.

Уверившись в том, что Мидберри спит, Адамчик несколько приободрился, почувствовал себя спокойнее. Он не раз слышал от солдат, что у «эс-инов» есть привычка шпионить за дневальными, и очень боялся, как бы Мидберри не вздумал проследить, как несет вахту наказанный им новобранец.

Однако сержант, по-видимому, все же спал. Успокоившийся Адамчик пошел снова в кубрик. Там, где под потолком висела единственная на все помещение 60-ваттная дежурная лампочка, проход немного расширялся, образуя [86] что-то вроде площадки. Здесь обычно проводилась физподготовка. Чаще всего сержанты занимались здесь с новобранцами, которые в силу своего слабого развития отставали от всего взвода. Занятия эти обычно устраивались ночью и проводились по особой методе, разработанной лично Магвайром. Он считал, что таким способом можно сделать человека из любой рохли, любого слабака.

В одном углу здесь на небольшом помосте стояли параллельные брусья, в другом - окрашенная в черный цвет штанга, около которой лежали дополнительные блины. Рядом блестели сталью большие спиральные пружины с красными деревянными ручками - специальные эспандеры. Тут же был и турник. Вернее, длинная железная труба, закрепленная на двух стойках.

Часть противоположной стены представляла собой большое зеркало. Около него находился щит, на котором был нарисован в полный рост солдат морской пехоты в парадном обмундировании. Тут же на стене висела в рамке инструкция по правилам ношения формы.

Адамчик остановился, поглядел на запертую на ключ входную дверь казармы и подумал, что для того, чтобы избавиться от всего этого, ему достаточно лишь сперва отпереть эту тяжелую дверь, затем открыть наружную, раздвижную, и выйти на улицу. Как ему хотелось, чтобы это было действительно так просто - взять и выйти, закрыть за собой дверь и оставить за ней Магвайра с его постылым корпусом морской пехоты. Но за дверью было море, а он не умел плавать. Да даже если бы и умел, то все равно не решился бы (им говорили, что вокруг острова шныряет много акул). А единственный путь по суше, проходивший по дамбе, тщательно охранялся. Так что шансов у него не было никаких, и надо было смириться.

Вчера еще у него была надежда. Пусть крошечная, зыбкая, но надежда. Сегодня утром она развеялась без следа. Да, пожалуй, мысленно поправил он себя, ее и раньше-то не было. Не было надежды, нечему было и развеиваться. Вот так, пожалуй, точнее. Просто вчера он вбил себе в голову какую-то чушь, ерунду, навоображал невесть что и сам поверил в это. А пришло утро, и оказалось, что ничего не было. Ничего, кроме пустых выдумок.

Вздохнув, он подошел к дверям, отпер их, открыл настежь. Прохладный бриз с океана пробежал по лицу, пробрался за ворот рубашки, приятно лаская кожу. В воздухе [87] ударили мир и покой. Адамчик привалился к косяку раздвижной двери и стал смотреть на раскинувшийся перед казармой, казавшийся ночью необозримым плац. За плацем и за металлическим забором с колючей проволокой поверху проходило шоссе, и по нему бежали, помаргивая огоньками, машины.

Наблюдая за этими далекими светлячками, двигавшимися в темноте, Адамчик в душе проклинал всех, кто ехал на этих машинах. Они ведь не могли даже представить себе, какими были счастливцами. Считают, наверно, что все так и должно быть. А тут сиди за этой проклятой проволокой, за этим забором, которому нет ни конца, ни края. Как было бы здорово очутиться вдруг по ту его сторону. Стать снова хозяином самому себе. Мчаться куда-то в машине и ни о чем не думать. Ах, если бы он мог оказаться сейчас на месте этих счастливцев! Он опустил бы боковое стекло, и пусть ветер треплет волосы, задувает в уши, холодит за пазухой. Он включил бы на полную мощность радио и так бы мчался и мчался. Тихо покачивает машина, слегка светится зеленоватым светом приборная доска, правая рука слегка касается баранки, левая, согнутая в локте, лежит на опущенном стекле. А может быть, и не так все. Иначе. Левая небрежно держит руль, правой же он прижимает к себе девушку, и пальцы скользят по ее теплому телу. Это его девушка. И его машина. Время тоже принадлежит ему. Все без остатка. Он может ехать тогда, когда хочет, туда, куда ему заблагорассудится. Машина мчится, шины умиротворенно шуршат по асфальту, иногда лишь слегка постукивая на неровностях дороги. И с каждой секундой он уносится все дальше и дальше от этого острова и ненавистного старшего сержанта-инструктора Магвайра.

Правая нога у него затекла, и он немного повернулся, перенося вес тела на левую. В этот момент он заметил, что проносившиеся по шоссе огоньки в какой-то момент вдруг исчезали, чтобы через несколько секунд вновь появиться уже чуть правее. Он догадался сразу же, в чем причина, - где-то там в темноте между ним и шоссе находился монумент героям Иводзимы. Он ненавидел эту железобетонную громадину, ненавидел с первых дней своего пребывания на острове. Эти неестественные семиметровые фигуры с раннего утра и до позднего вечера молча взирали свысока на сотни маршировавших у их ног измученных солдат, как бы вбивая им в голову: «Старайтесь! Старайтесь вовсю, парни. И, может быть, тогда вы станете настоящими морскими пехотинцами. Такими, как мы!»

Самым отвратительным было то, что все это было обманом. Чистым обманом от начала и до конца. Сам подвиг на горе Сурибати и все, что потом из него сделали. Как-то еще давно Адамчик читал в журнале «Ридерс дайджест», что знаменитая фотография «Подъем флага США на горе Сурибати» была сделана вовсе не в боевой обстановке. Группу, поднимающую флаг, фотографы снимали гораздо позже, когда бои на острове давно уже закончились. Тогда он не поверил тому, что прочел. Но сейчас был уверен, что это правда. Ведь у него за последнее время была уже не одна возможность убедиться, что весь этот корпус морской пехоты и все, что с ним связано, представляли собой не что иное, как бесконечное нагромождение пустого бахвальства и фальши.

Почему, например, было не сделать эту группу в натуральную величину? А еще лучше сломать ее напрочь и вместо нее поставить изваяние непревзойденного штаб-сержанта Магвайра, избивающего желторотого новобранца.

То же самое и с вербовочными афишами и всякими плакатами морской пехоты, рассчитанными на молодежь. Содрать бы всех этих голубоглазых и белокурых бравых морских пехотинцев, гордо вглядывающихся в будущее, а вместо них повесить простой плакат, на котором изобразить Магвайра, натягивающего презерватив на бутылочку с молоком и собирающегося поиздеваться над рядовым Купером.

Адамчику было совершенно ясно, что все афиши, фотографии, монументы, фильмы и телепрограммы о подвигах морской пехоты представляют собой звенья огромного заговора, целью которого является обман людей, в том числе и его лично. Он ведь в свое время заглотал эту лживую наживку, клюнул на нее, как глупый окунь на червяка, и вот теперь она сидит у него внутри, вся - крючок, грузило и леска. Никто ведь не заставлял его подписывать контракт, сам полез. Захотелось, видите ли, ему тоже, как и другим, пощеголять в темно-синем парадном мундире, стать настоящим парнем, именоваться бравым морским пехотинцем. Вместо этого его обрядили в это [89] мерзкое грязно-зеленое рабочее обмундирование и окрестили Двойным дерьмом. И это еще не самое худшее. Самое худшее то, что его заставляют поверить, будто бы он к тому же еще и ублюдок, последний трус и подонок, в общем грязная тварь.

Все то, против чего он боролся в течение всего этого тяжелого дня, снова поползло ему в голову. Сумбурные, бессвязные мысли, одна невыносимее другой. Перед глазами вновь возник кабинет батальонного капеллана, того самого, у которого он был утром и который нанес последний удар по его думам и иллюзиям.

Первое, что увидел он, войдя в этот кабинет, была все та же опостылевшая фотография пятерых бравых морских пехотинцев, водружающих флаг на вершине горы Сурибати. Она висела на самом видном месте, и луч солнца играл на ее стандартной металлической рамке. Адамчику показалось, что именно она нанесла ему тогда самый сильный удар, похоронила окончательно все его иллюзии и надежды. Она уверила его в том, что только круглый дурак и непроходимый тупица может надеяться найти в этом кабинете взаимопонимание и сочувствие. Он просто попусту тратил время.

- Сэр, - тем не менее доложил он, как положено, - рядовой Адамчик просит разрешения...

- Ну, зачем же такие формальности, сын мой, - остановил его капеллан, приветливо улыбнувшись. - Садитесь, пожалуйста, рядовой... э-э...

- Адамчик, сэр!

Он сел перед окрашенным в темно-зеленый цвет металлическим столом, на блестящей крышке которого слева стояла обрезанная наполовину гильза 105-миллиметрового снаряда, служившая коробкой для писем. За спиной у капеллана на стене висело деревянное распятие с позолоченной фигуркой Христа посредине.

Капеллан удобно расположился в широком вращающемся кресле. Он слегка повернулся к своему посетителю, поставил локти на стол, всем своим видом показывая, что готов внимательно слушать. Ростом он был невелик и телосложением хлипок, и Адамчика очень удивило, что в этой тщедушной груди рождался неожиданно громкий, низкий голос.

- Так что же привело тебя, рядовой, в сию комнату? Давай, выкладывай, - пригласил его священник. - Рассказывай [90] все по порядку и помни, что здесь принято ничего не утаивать. Давай!

- Сэр... То есть я хотел сказать, святой отец... - начал Адамчик. - Я... видите ли... он замялся, не в силах найти нужные слова - не знаю, вправе ли я к вам обращаться с этим...

- Почему же это не вправе? У меня здесь все вправе говорить о своих трудностях и сомнениях. Не бойся и выкладывай...

- Я хотел сказать, святой отец... - он снова остановился. - ... Вернее, мне кажется, что я окончательно запутался...

Адамчику хотелось как можно точнее изложить капеллану все, что он думал о Магвайре и его методах, о всей системе подготовки, жертвами которой оказались он и его товарищи. О том, чем она, эта система, была, по его мнению, плоха и бесчеловечна. Но это все оказалось лишь благими намерениями. Фактически же рассказ оказался путаным, совершенно бестолковым и неубедительным. Он перескакивал с пятого на десятое и, в конце концов, так ничего толком не объяснив, оказался прав лишь в одном - доказал капеллану, что действительно полностью запутался.

Уже позже, возвращаясь к себе в казарму на джипе, за рулем которого сидел молчаливый капрал, непрерывно жевавший резинку, Адамчик вновь и вновь вспоминал все, что было, и пришел к выводу, что его замысел и надежды оказались на поверку совершеннейшей выдумкой, мыльным пузырем. И главной причиной этого, считал он, было то, что батальонный священник застал его врасплох, нарушил заранее намеченный план, запутал его. А может быть, наоборот? Может быть, беда была как раз в том, что ему самому не удалось застать врасплох капеллана? Когда еще до этой беседы он пытался представить себе, как она будет протекать, он был совершенно уверен в одном - его сообщение явится полной неожиданностью для капеллана, ошеломит его, потрясет. Может быть, даже вызовет бурю возмущения. Действительность полностью опровергла эти предположения. В течение всей беседы священник аи на йоту не отошел от того отечески-доброжелательного, но в то же время безразличного, как бы беспристрастного тона, которым он встретил солдата. Этот [91] тон обезоруживал человека. Во всяком случае Адамчика он сразу же выбил из колеи.

Он рассказывал капеллану о том, как отвратительно Магвайр обращается с Купером, Хорьком и другими солдатами, как ночью тайком от всех куда-то увезли Джексона, о безобразном высмеивании штаб-сержантом духовных человеческих ценностей и его отвратительном лексиконе. Но это ни в малейшей мере не взволновало капеллана. Выслушав солдата, он пустился в пространные рассуждения о том, что такое человеческий долг, потом еще более подробно и нудно принялся разглагольствовать об особенностях военной службы и задачах, которые призван выполнить солдат. Ведь солдат, говорил он, выполняет двойной долг - перед богом и перед государством. На нем, значит, лежит двойная ответственность... Говорил он долго и нудно, Адамчик почти не слушал его, думая только о своем. Опустив голову, он уставился куда-то в край стола и только ждал, когда же иссякнет этот поток пустых слов. Когда же священник наконец замолчал, он извинился, что отнял так много времени, сказал, что теперь отлично понимает свой долг и что, так точно, сэр, впредь постарается служить лучше и понимать больше, будет, так точно, сэр, молить у бога силу и терпение, чтобы преодолеть все трудности и испытания.

«Ведь этот же капеллан, - думал он тем временем, - набитый дурак, да и только. У него же ничего за душой нет. Ни на грош. А я тоже вылез. Вообразил, что он горой за меня встанет. Заступится. Вот уж тоже дурак, клейма ставить негде. Хорошо хоть, что Уэйт ничего про это не знает. Он уж посмеялся бы вволю, поиздевался бы надо мной. И поделом. На что же еще ты, дурак, рассчитывал? Чего ожидал? Распустил слюни и ждал, что вот сейчас же тебя под ручки нежненько возьмут и сразу же домой отправят. Со славой и почетом. Черта лысого! Не на тех напал. Этот капеллан, видать, такое же дерьмо, как и все остальные. Он же офицер и против своих никогда не выступит».

Мысль о том, как прав оказался бы Уэйт, привела Адамчика в бешенство. Его бесило, что этот парень заранее все знает, что он ни на что не реагирует и поэтому всегда находится в лучшем положении, нежели Адамчик с его переживаниями. Особенно непонятным было то, что позиция-то Уэйта была явно ошибочной, противной всем [92] догмам, и тем не менее он в конце концов всегда оказывался прав, всегда был в выигрыше.

Уже подойдя к дверям казармы, Адамчик еще раз задумался над тем, что произошло. Ну почему он ожидал, что все будет по-другому? Конечно, он воспитывался совсем не так, как Уэйт. В их семье всегда существовали очень крепкие узы, все были горой друг за друга и крепко держались вместе. А что знал этот Уэйт? Да и вообще, что может знать человек, проживший всю жизнь только для себя, никогда не знавший в жизни, что значит подумать, позаботиться о другом?

8

Конец этой недели и вся следующая прошли для Адамчика в каком-то тумане. Хотя внешне казалось, будто бы взвод постоянно живет в каких-то навечно определенных и совершенно не меняющихся рамках, где каждый день как две капли воды похож на все предыдущие, в действительности это было не так. Жизнь все время менялась, и эти перемены постепенно примиряли Адамчика с действительностью. Вместе со взводом он переходил от одного этапа обучения к другому, что-то говорил, что-то делал, хотя внутреннее сознание его как будто окаменело. И хотя такое ненормальное состояние приводило неизбежно к увеличению количества совершаемых им ошибок, наказания, следовавшие за ними, только усиливали это чувство безразличия, отрешенности и изоляции от всего окружающего.

По ночам он часами молча лежал на койке, уставившись широко открытыми глазами в темноту казармы и думая о чем-то своем. Его тело ощущало сбившийся комками грубый матрас, но ему было все равно. Сложенные в замок за голову руки упирались в холодное железо металлической пирамиды. Глубокое, спокойное дыхание спящего наверху Уэйта внушало чувство определенности, однако раздававшиеся время от времени где-то неподалеку шаги дневального порождали в то же время непонятный страх. Органы чувств самопроизвольно фиксировали все, происходящее вокруг, но сознание почти не реагировало, все проходило мимо. Казалось, он витает где-то вверху, молча взирая на страдающее в муках больное тело. А оно лишь безмолвно переносило эти муки. Загнанная [93] в глубину сознания душа полностью перестала считать себя его частью, жила собственной, независимой от него жизнью. Иногда ему даже казалось, что все его органы чувств работают только на то, чтобы каким-то способом выражать сочувствие к несчастному комку ткани, именуемому Двойным дерьмом. Иными словами, Адамчик в эти дни полностью капитулировал, скис, от былого решения вести борьбу, сопротивляться не осталось и следа. И в то же время лишь теперь, впервые за все время пребывания на острове, он почувствовал себя как будто бы в безопасности. Что бы ни вытворял этот отвратительный Магвайр, как бы он ни измывался над новобранцем по кличке Двойное дерьмо, Адамчик отныне находился вне его воли, был ему уже недоступен. Он вообще был никому недоступен.

Вечерами, в свободное время, Уэйт несколько раз делал попытку проникнуть за пределы остановившегося взора соседа по койке. Он старался встряхнуть Адамчика, разбудить его напоминаниями о долге перед семьей, стыдил за неспособность собраться с силами, запугивал. Это повторялось из вечера в вечер, но ничто не помогало. Адамчик продолжал жить в непонятном трансе.

Временами дело доходило до того, что Уэйт вдруг начинал испытывать непреоборимое желание наброситься с кулаками на эту вдруг потерявшую дар речи скотину, схватить обеими руками безвольно поникшую рыжую башку и трахнуть ее что есть силы о стенку так, чтобы искры посыпались. А с ними и дурь вылетела бы. Ему приходилось тратить немало сил, чтобы подавить в себе эту ненависть, сдержать поднимающийся глухой гнев на одуревшего соседа. Такого с Адамчиком еще никогда не бывало, и это пугало Уэйта. И когда Адамчик снова становился странным, Уэйт поспешно прекращал разговор и отходил в сторону, говоря себе, что уж больше никогда не попытается переломить этого олуха, ни за что больше не станет тратить на него время.

«Да и вообще, - убеждал он себя, - я вожусь с этим чертовым Адамчиком только потому, что он в моем отделении. Если бы не это, я к нему и близко бы не подошел. На кой он мне вообще нужен, этот придурок? В данном же случае просто приходится заботиться о чести отделения. Иначе ведь мне самому первому не поздоровится. А если Адамчика все же выгонят из морской пехоты, [94] никто не посмеет сказать, что его непосредственный командир ничего не сделал, не приложил всех сил, чтобы не допустить этого».

Адамчик же тем временем оставался глух и нем ко всему на свете. Уэйт старался избегать его, Мидберри без конца отчитывал, Магвайр трепал, как терьер крысу. Один день сменялся другим, и каждый из них - это восемнадцать часов беспрерывной гонки, пинков, крика. И бесконечные ручьи пота. Но все это шло мимо сознания Адамчика. Какое ему дело, что кого-то там оскорбляли, пихали, дергали. Ведь это же был не он, наказания обрушивались на чью-то чужую голову, от побоев страдало чужое тело.

Рядовой Клейн, по кличке Свинья, в конце концов все же не выдержал. На пятой неделе пришел ему конец. Во время сдачи зачета на выносливость он «свихнулся» и был признан негодным. Это была первая «боевая потеря» во взводе.

В спортивных трусах, майках и тапочках, насквозь промокшие от пота солдаты бежали в сомкнутом строю от плаца к казарме. Рядом со взводом рысцой трусил Магвайр, выкрикивавший время от времени подсчет, чтобы солдаты держали ногу. Новобранцы, бежавшие рядом с Клейном, чувствовали, что с парнем сегодня что-то неладно, бросали время от времени на него тревожные взгляды. Они сами не "были уверены в своих силах, боялись, что не добегут, и поэтому наблюдали, как ведет себя главный слабак, сверялись по нему, как по эталону слабости, по эталону минимальных возможностей человека в строю. Большинство из них были даже уверены, что, пока не свалился Клейн, им самим бояться нечего, они выдержат.

На круглом, пухлом лице солдата с двойным подбородком, колыхавшимся в такт бегу, внешне не видно было никаких признаков усталости или тем более страха. Наконец взвод ворвался в кубрик и тут же выстроился в две шеренги по обеим сторонам центрального прохода. Вошедший вслед за солдатами сержант Магвайр прохаживался вдоль шеренг, внимательно вглядываясь в застывшие лица:

- Запомните еще раз, скоты, - цедил он сквозь зубы. - Крепко запомните: ни одна душа не спрячется от справедливого наказания. Ни одна, поверьте мне. Справедливость [95] всегда восторжествует, это уж точненько. А я, поверьте мне, никогда не позволю ей меня опередить.

Еще не отдышавшиеся, насквозь пропотевшие, безмерно уставшие солдаты молча слушали эти угрозы.

- Зарубите себе на носу, черви поганые. На всю жизнь зарубите. Каждый получит свое. Каждый, кто заслужил. Никто не спрячется. Ясненько, скоты?

- Так точно, сэр!

- И тебе, Свинья, тоже все понятно?

- Так точно, сэр! - ответил рядовой Клейн,

- А чего ж ты тогда потом обливаешься?

- Сэр, это я...

- Нет, вы только поглядите на эту свинью супоросую, - сержант явно старался настроить взвод. - Обливается потом, как корова с двойной лоханкой, налил тут лужу, не перепрыгнуть, и еще что-то бормочет. И с чего бы это? А? Отвечай, скотина, когда спрашивают! Или, может быть, сержант к тебе просто придирается? Зазря мытарит? Ну!

- Никак нет, сэр! Только я очень старался. Изо всех сил, сэр!

- И что же из этого вышло? Ты сам-то как считаешь? Все правильно сделал? Как надо? Или нет?

- Наверно, нет, сэр...

- Это еще что за ответ? Какое к черту «наверно»? Ты что, совсем уж спятил? Толком ответить не может! Да или нет?

- Сэр, мне кажется... Я думаю, сэр...

- Молчать, мерзавец! Ишь что еще придумал! «Кажется»! «Думаю»! Ты мне брось мозги задуривать! Тебя, подонок, четко сержант спрашивает, и ты должен так же четко отвечать: сдал ты зачет на выносливость или нет. Да или нет, скотина?! Одно слово!

- Нет, сэр...

- Так чего же тогда крутить вола за хвост? Ходить вокруг да около. Ты же ни к черту не годишься! Вот и весь сказ. Верно?

- Так точно, сэр!

- Опять придуриваешься? Отвечай, мразь, как положено!

- Сэр, я ни к черту не гожусь.

- И ты не в состоянии сдать самого захудалого зачета! [96]

- Так точно, сэр.

- Опять?

- Сэр, я не в состоянии сдать самого захудалого зачета.

- Из тебя никогда ни черта не получится...

- Сэр, из меня никогда ни черта не получится...

Магвайр обернулся в сторону взвода:

- Я ведь и вам, скоты, хочу напомнить: у нас тут признается только один вариант - или из червяка получается то, что надо, или же он немедленно получает пинка под зад. Летит, как дерьмо в консервной банке. Середины нет! Ясно, мерзавцы?

- Так точно, сэр, - рявкнул взвод.

- А ну-ка, повторим: если из червяка ничего не получается, что с ним следует сделать?

- Под зад его, сэр!

- Ты слышал, Свинья?

- Так точно, сэр.

Магвайр подошел вплотную к солдату. Постоял, раскачиваясь с носка на пятку. Поглядел в упор. Потом с силой ткнул его рукой в жирный живот:

- Вон ведь какое брюхо! Ну просто студень какой-то. Куда тебе, червячина, с такой требухой в морскую пехоту? Да тебе одна дорога - в РСО. Слыхал хоть, что это за штука такая - РСО?

- Никак нет, сэр.

- Не слы-ыхал? Ишь ты какая каналья.

Магвайр еще раз ткнул Клейна в живот. Обождал несколько секунд и ткнул снова. Посильнее. Выждал мгновение и ударил с размаху, прямо в солнечное сплетение. Солдат охнул, согнулся пополам, но тут же выпрямился...

- РСО, скотина, это Рота Специального Обучения. Вот что это такое. Для всяких отбросов вроде тебя. Один взвод для жирных свиней. Другой для всяких маменькиных сынков. Слюнтяев и сосунков. Потом еще взвод для всяких придурков. У которых винтиков не хватает. Ясненько? Это для них последний шанс. И для начальства тоже - последняя попытка превратить всю эту мразь хоть в какое-то подобие мужиков, способных кое-как сдать зачет на выносливость. Выполнить норматив, что раз плюнуть пацану десяти лет от роду. Если только он не горбун, не хромой или безглазый... [97]

Произнося эту непривычно длинную для него тираду, Магвайр после каждой фразы размеренным движением руки бил Клейна в живот.

- Конечно, кто попал в РСО, тому уж поблажек ждать не приходится. Да и срок службы на острове, естественно, удлиняется. Недели на две, не меньше. А может, и побольше. Все зависит от того, как быстро червяка приведут в надлежащий вид. Некоторые подонки ухитряются высидеть там и по шесть недель.

Глаза сержанта буквально буравили солдата. Казалось, что Клейн вот-вот не выдержит и развалится, упадет к его ногам. Его всего трясло, лицо было белое как мел, только щеки пламенели, горели изнутри. Не в силах справиться с собой, солдат судорожно хватал ртом воздух, пытался вдохнуть, но не мог и с каким-то хрипом или свистом выбрасывал его обратно.

... А раз ты столько времени просидишь в РСО, - как ни в чем не бывало продолжал Магвайр, - тебе уже не догнать эту банду. Они к тому времени, гляди, уже и курс закончат. Значит, судьба тебе идти в новый взвод, все сначала начинать. С самого начала. Да тебя, Свинья, видать, все это нисколечко не беспокоит. Верно я говорю? Нисколечко! Плевать тебе на все с высокой колокольни на взвод, и на нас всех. Что скажешь, Свинья?

- Никак нет, сэр, - с хрипом выдохнул Клейн. - То есть я хотел...

Он не успел закончить фразу. Новый сильный удар сержанта застал его врасплох. Солдат судорожно раскрыл рот, с трудом перевел дыхание...

- Кончай болтать, скотина, - рявкнул Магвайр. - Уж не станешь же ты уверять, будто тебе дорога честь нашего взвода. Да кто тебе поверит? Кабы ты хоть на минуту дорожил его честью, разве дошел бы до такого? Ночами бы занимался. Сто потов пролил. На карачках ползал, а не допустил бы...

- Сэр, я старался. Так старался, сэр, - казалось, что голос солдата вот-вот оборвется. Слова застревали в горле, он захлебывался, еле говорил. На минуту остановился, хотел что-то добавить, но новый удар снова заставил охнуть. Клейн судорожно втянул воздух: - Сэр, я... Я занимался, сэр... Ночами... Так старался...

- Так почему же тогда завалил зачет? Почему?

- Сэр, но я ведь... [98]

- А я тебе скажу почему, - крикнул прямо в лицо трясущемуся солдату Магвайр и ударил его снова в живот. Клейн, потеряв контроль, закричал. Магвайр, казалось, ничего не слышал... - Скажу! Потому, что тебе здесь все до лампочки. Хаханьки и ничего больше! Вроде как тогда, в первый день, с цирюльником! Вообразил себе, тварь, будто морская пехота ему - это так, раз плюнуть. Верно ведь, червячина?

Сильный удар пришелся снова в солнечное сплетение. Клейн громко вскрикнул, упал на колени, потом с трудом поднялся на ноги, вытянулся как мог перед сержантом.

- Ну, чего молчишь, тварь жирная? Отвечай, когда спрашивают! Верно я говорю?

Магвайр смотрел в упор на солдата, ожидая ответа. Но тот молчал. Казалось, что тишина повисла где-то между ними. И в этот момент сержант увидел, как по лицу Клейна стало расползаться что-то вроде улыбки. Пораженный, буквально лишившись дара речи, он в упор глядел на новобранца. А у того улыбка расползалась все шире и шире. И вдруг он засмеялся. Смех этот был сперва едва слышным, какой-то смеющийся шепот, но через мгновение он набрал силу, разросся, перерос в хохот. Клейн хохотал во все горло. Вне себя от ярости сержант схватил солдата за грудки, так что промокшая от пота майка сразу же превратилась в грязный мокрый комок, скрученный в жгут под горлом у новобранца. Рванул его на себя. Еще раз. Еще.

- Тебе смешно, свинья паршивая, - рычал Магвайр. - Смешно! Ах ты, клоун проклятый! Паяц вонючий! Мразь подзаборная!

Хохот внезапно оборвался. Вытаращенными глазами Клейн смотрел на сержанта. Лицо его исказилось конвульсиями, рыдания рвались из горла, слезы текли по щекам, пробивая по грязи бороздки вниз, к жирному подбородку. Солдат весь съежился, сжался. Щеки ввалились, подбородок обмяк, даже живот, казалось, подтянулся и исчез. Магвайр с отвращением оттолкнул его, и солдат начал медленно оседать, будто из него вдруг выпустили весь воздух. Это впечатление усиливалось тем, что в животе у Клейна сильно урчало, булькало, эти звуки неожиданно стали громче, вонючая грязь потекла вниз по ногам. [99]

Вечером сержант объявил взводу, что с Клейном уже все в порядке. Его отправили в лазарет, и тамошний санитар, принявший его, заверил, что через пару дней он снова будет в строю. Короткая речь, с которой Магвайр обратился к взводу, явилась тем катализатором, который окончательно сформулировал решение Адамчика. Инцидент с Клейном, казалось, вернул его с небес в мир жестокой реальности. С его помощью он понял, какой жалкой и неустойчивой является эта реальность, как легко и просто она может измениться.

Адамчик отлично понимал, что и на этот раз Магвайр солгал взводу. У него не было ни малейшего сомнения в том, что с Клейном все было далеко не в полном порядке. И, скорее всего, этот парень не возвратится в строй не только через пару дней, но и вообще до конца дней своих. Это было совершенно очевидно и объясняло, почему солгал Магвайр. Он просто боялся, что могут начать расследование. Ведь если начальство дознается, как он обращается с новобранцами, ему несдобровать. Сразу станет ясно, что он вовсе не всесилен. Да, да. Правда о Клейне, если она выплывет наружу, будет означать конец Магвайра как сержанта-инструктора. Взвод освободится от ненавистного тирана. Для этого нужно совсем немного - у кого-то должно хватить пороху сказать правду. Не побояться и сказать. Человек, который не побоится, держит в руках судьбу Магвайра, его карьеру. Этим человеком, подумал Адамчик, может оказаться любой из них. Даже рядовой по кличке Двойное дерьмо. Даже он!

Эта мысль потрясла Адамчика, всколыхнула его душу. Он поклялся сам себе, что только он и никто другой должен сделать решающий шаг.

От принятого решения у него сразу поднялось настроение. Возможность нанести удар в самое сердце такого человека, как Магвайр, подорвать его непоколебимое могущество казалась редкой удачей. Потом, вспомнив о Клейне, он устыдился своего оптимизма. Однако немного спустя, тщательно все взвесив, решил поступить так, как задумал. Это казалось ему единственным разумным выходом из создавшегося положения.

Кроме того, убеждал он себя (его это очень воодушевляло), разоблачение Магвайра и его жестоких методов [100] поможет вовсе не одному ему, а всем солдатам, в том числе и Клейну. И чем больше думал он об этом, тем важнее казалось принятое решение. Ведь у него была такая благородная цель - отомстить за бедного, лишившегося рассудка Клейна.

Принимая свой план, Адамчик сознавал, что труднее всего ему будет убедить других новобранцев выступить в качестве свидетелей. Большинство солдат притворяется, будто верит в ложь, придуманную Магвайром. Им будет, наверно, неимоверно трудно преодолеть постоянно живущий в душе панический страх перед всесильным старшим «эс-ином» - человеком, способным любому заступнику Клейна уготовить печальную участь.

Как бы то ни было, Адамчик понимал, что без других свидетелей он не может рассчитывать на успех. Ему одному просто никто не поверит. Да и наивно было бы ожидать, что кто-нибудь всерьез прислушается к обвинениям со стороны солдата, входящего в те самые десять процентов естественного отсева. Нужны были свидетели.

Возвратившись в кубрик после ужина, он попытался потолковать сперва с Хорьком, Сестрой Мэри, Вонючкой и еще некоторыми новобранцами. Ни один из них не захотел даже выслушать его до конца. Все они отмахивались от его предложений, как от чумы, советовали выбросить все из головы, заткнуться и не морочить голову честным людям. Некоторые открыто смеялись ему в лицо, а здоровенный блондинистый парень из Небраски, прозванный за свой рост и невозмутимость Каменной горой, даже пригрозил «свернуть шею этому паршивому полячишке, если он не перестанет мутить воду». Не встретив ни у кого поддержки, Адамчик в конце концов пришел к Уайту.

- Ты что, серьезно это? - удивился командир отделения. - Разве можно отыскать правду в таком месте, как Пэррис-Айленд?

И посоветовал лучше не вмешиваться в эту грязь. «Делай, что приказано, и помалкивай», - сказал он. Не солдаты ведь придумали эти порядки, не им их и критиковать. Тут, куда ни сунься, хозяйничают одни «эс-ины». Воображают, будто они семи пядей во лбу. Супермены. Во всяком уж случае неровня всякому мусору, что живет по ту сторону пролива. И у них тут свои законы, которые все равно не изменить. Попытаться сделать это может только сумасшедший. Никому пользы от [101] этого не будет. Только беду накличешь.

Да и вообще, убеждал Адамчика Уэйт, есть ли смысл огород городить, затевать всю эту шумиху из-за одного человека. Тем более такого, как Клейн. Да даже если заговорят двое или трое, все равно овчинка выделки не стоит. Ведь чтобы чего-то добиться, необходимо склонить на свою сторону большинство новобранцев взвода. А разве это реально? Ведь для всей этой банды сейчас важно только одно - окончить успешно курс первоначальной подготовки, попасть в выпуск, стать кадровым морским пехотинцем. Вот что их волнует, о чем болит голова. А все остальное ерунда, блажь. Кто это станет во имя какой-то блажи рисковать своим благополучием, своей карьерой, своим будущим? Принести в жертву невесть чему тяжкие недели муштры, унижений, мучений, крови и пота? Да и самому Адамчику тоже не грех бы подумать об этом. Стоит ли игра свеч? Ведь если он заведет всю эту бодягу и проиграет, песенка его спета. Не видать тогда выпуска, как своих ушей. И все лишения, напряжение этих недель, наконец, все вынесенные оскорбления, унижения и побои (в том числе и те, которые обрушит на него Магвайр, когда узнает о фискальстве) - все окажется пустышкой, будет просто-напросто выброшено на ветер. Он вылетит («как дерьмо в консервной банке»), а здесь все останется по-прежнему.

- Но ведь кто-то же должен начать? - настаивал Адамчик.

- Ну и пусть. А тебе зачем выпендриваться? Почему этим «кто-то» должен быть обязательно ты? Думаешь, я не вижу, что у тебя на уме? Отлично вижу. Ты же вбил себе в башку, что должен обязательно стать этаким героем. Великомучеником за правду. А на самом деле все это одна только дурь и блажь. Никто даже слова доброго не скажет. Думаешь, станут восхищаться. Ах, какой благородный шаг! Ах, какое мужество! Черта лысого. Никто даже не пикнет, ни одна шавка. Получишь хорошего пинка под зад и вылетишь. Как пить дать вылетишь. На том все и закончится.

Адамчик в общем-то ожидал, что Уэйт откажется поддержать его. Еще до того, как начать разговор, он был уверен в своей неудаче. Теперь же понял, что весь его план оказался мыльным пузырем. Никто не поддержал. Даже выслушать не захотели. А одному тут ничего не добиться. [102] Одному, будь ты трижды мужественным, стену не пробить.

Вечером, когда наступило личное время, он молча забрался на рундук и сидел там, злой на всех и никому не нужный. Глядел ничего не видящим взглядом на снаряжение, висевшее на противоположной койке, и только сжимал и разжимал в бессильной злобе кулаки. В душе его снова что-то поднималось, будто закипало. Снова, как и все эти дни, его грызли сомнения. Он пытался бороться со своим настроением, подавить негодование, но ничего не получалось. И в отчаянии ломал пальцы, грыз ногти - от них и так уже почти ничего не осталось.

Снова и снова перед глазами вставала отвратительная картина недавней расправы с Клейном. Он слышал как наяву мерзкое гоготание потешавшегося взвода, злобные выкрики Магвайра, и Адамчику было стыдно за свою трусость, за то, что он так легко отступился от своего плана. Щеки его горели от внутреннего стыда - он отлично понимал, что планы его провалились прежде всего из-за собственной трусости, а не потому, что взвод не захотел поддержать его. И это был вовсе не физический страх перед возможной расплатой (хотя он, безусловно, был тесно связан со всеобъемлющим страхом перед штаб-сержантом), а просто глубочайшая уверенность в обреченности плана, его полной нереальности, в абсолютной тщетности тех замыслов, которые он лелеял. Именно поэтому он и не смог ничего возразить Уэйту, когда тот так безжалостно расправился с его планом. Больше того, многие аргументы, выдвинутые Уэйтом, в значительной мере совпадали с опасениями, которые сидели глубоко в душе самого Адамчика. Они только лишний раз подчеркнули уязвимость его замыслов. Сомнения, которые были у него раньше, теперь превратились в глубокую убежденность. Убежденность в том, что он, видимо, действительно совершенное ничтожество и слабак. Везде и во всем. Даже в мыслях и планах. Слабак, которого, как сопливого мальчишку, может положить на лопатки любой человек, в том числе и ни во что не веривший Уэйт.

Адамчику хотелось хоть раз в жизни глубоко поверить в то, что он стоит за правое дело. Почувствовать веру в доброту своих намерений. Ведь если бы удалось чего-то добиться, тогда не страшно было бы уже никакое наказание, он легко бы перенес любую несправедливость. Но [103] такая уверенность, как назло, не приходила. Вопреки этому, в душе его все явственнее усиливались давно уже засевшие там неразбериха и страж. Он все отчетливее чувствовал, что сейчас, как никогда, ему необходимо было на кого-то опереться, найти в ком-то доброго и понимающего советчика, кому можно было бы откровенно обо всем рассказать. В голову лезли все новые страхи и опасения, они требовали все новых ответов, и в конце концов он почувствовал, что окончательно запутался.

В то время как Адамчик мучился и страдал, сидевший на соседнем рундуке Уэйт буквально излучал полнейшую уверенность в своей правоте. Не сомневался в своей правоте и штаб-сержант Магвайр. Он вообще, наверное, никогда не задумывался над тем, правильно поступает или нет. Это было не в его правилах. Полное спокойствие и безмятежность светились и в глазах сержанта Мидберри. Даже капеллан выглядел абсолютно уверенным в себе человеком. В еще большей степени все это относилось к тем, кто остался дома. Уж они-то твердо знали, что им надо. Адамчику вдруг пришло на ум, что и он сам, когда жил дома, был более уверен в себе, нежели здесь, в Пэррис-Айленде. Тогда он даже подумывал о том, чтобы избрать карьеру священника, наставлять других на путь истинный. Но потом, правда, передумал. Сейчас он вряд ли мог бы сказать, почему так получилось. Может быть, только потому, что захотел насолить отцу, поступить против его воли? А может быть, из-за дяди. Чтобы доказать ему, что он и сам, если только захочет, может пробить себе дорогу, стать человеком. Тогда почему же он решил пойти в морскую пехоту? Чтобы что-то доказать самому себе? Или еще почему-то? Вот и доказал. Сидит теперь в этом проклятом учебном центре Пэррис-Айленд, отрезанный от всего и от всех, сидит и мучается. Понял, что не верит теперь ни в себя, ни во что другое. Не знает даже, что ему в конце концов надо.

Встречаясь ежедневно лицом к лицу с Магвайром, он докатился до того, что потерял веру в то, что совсем недавно считал вечным и незыблемым. Ему вдруг показалось, что его просто предали. Хотелось найти какую-то точку опоры, человека, который поддержал бы его. А вместо этого... При первом же прикосновении все буквально уходило из-под ног, рушилось, разваливалось. И его разум был совершенно беззащитен перед этим полным [104] и безнадежным крахом. В голову, окончательно сбивая с толку, лезли без конца все новые вопросы, вопросы, вопросы...

9

Уэйт сидел на рундуке, стоявшем за стойкой для снаряжения. Он забрался сюда потому, что уж больно не хотелось сидеть рядом с этим Адамчиком. Видеть его безвольно опущенные плечи, ссутулившуюся спину, поникшую рыжую голову. Даже не глядя, Уэйт знал, что обладатель этой головы сейчас снова уставился ничего не видящим взором куда-то в пространство. Ну, прямо как корова, которая, одурев от всего, ждет, когда же на нее обрушится обух мясника. «И какого только дьявола, - подумал Уэйт, - этот мальчишка полез в морскую пехоту? Ну что ему тут надо? Насмотрелся, наверно, дурак, боевиков с Джоном Уэйном и Ричардом Видмарком. Вообразил, что может стать таким же бравым воякой. А теперь вот и расплачивается за свою глупость».

По мнению Уэйта, такие люди, как Адамчик, являются лишь никчемным балластом человеческого общества. Ну какой от них прок? Сидят вечно в дурацком мире иллюзий, а как только столкнутся с реальной жизнью, сразу начинают скулить и жаловаться. Пустые людишки. Он вот совсем не такой. Взять хотя бы всю эту болтовню насчет славы и доблести морской пехоты. Адамчикам она глаза застит, тянет их в мир иллюзий, а ему все это - тьфу. Эта ерунда ему голову не заморочит. Не верил он никогда во всяких героев и храбрецов и верить не собирается. Плевать хотел на придурков, которые бесстрашно идут в атаку, размахивая звездно-полосатым флагом. Чепуха! Он человек дела и трезвого подхода и на военную службу завербовался только потому, что ему позарез нужно было уйти куда-то от своих, избавиться от их надоевшей опеки, затеряться. Только поэтому.

- Эй, Уэйт!

Солдат вскочил с рундука, вытянулся в струнку:

- Есть, сэр!

В дверях кубрика стоял сержант Мидберри:

- А ну-ка быстро в сержантскую!

«Это еще что за новости», - удивился Уэйт, бегом направляясь к двери. Он быстро пробежал по кубрику, прикидывая [105] в уме все, что произошло за день. Однако не нашел ничего, что могло бы внушать тревогу. Значит, дело не в нем. Скорее всего кто-то из отделения проштрафился. Опять небось этот чертов Адамчик. Вот же наказание. Подбежав к двери сержантской, он остановился, как положено, у косяка, трижды ударил что было силы в него кулаком и громко крикнул в закрытую дверь:

- Сэр, рядовой Уэйт просит разрешения войти в помещение сержантского состава!

- Разрешаю, - донеслось из комнаты.

Солдат толкнул дверь, сделал шаг через порог. Рука по швам, грудь вперед, подбородок резко вверх. Войдя в помещение, четко повернулся налево, щелкнул каблуками и, вытянувшись по стойке «смирно», доложил:

- Сэр, рядовой Уэйт явился по вашему приказанию!

Сержант Мидберри молча поглядел на него. Подошел к столу, взял чашку с кофе, отпил глоток, еще раз осмотрел солдата с ног до головы.

Ему правились четкость и исполнительность этого парня, нравилось, как он вошел, как доложил. Все было строго по уставу, как положено. Только не любил эти разговоры с солдатами один на один. Черт их знает, этих новичков желторотых, что там у них на уме, какие мысли в башке шевелятся. Вообразит еще, чего доброго, будто сержант в нем очень нуждается, а ты потом расхлебывай. Уэйт вроде бы не из таких. Да поди разберись. Чужая душа - потемки. Мидберри давно уже приглядывался к этому новобранцу и сейчас был уверен, что сделал правильный выбор, Уэйт не походил на тех, кто приносит неприятности.

- Послушай-ка, Уэйт, - начал Мидберри, - ты ведь спишь рядом с этим Адамчиком. Верно?

- Так точно, сэр!

- А чья койка напротив вас?

- Рядового Логана, сэр.

- Это с ним, стало быть, размещался Клейн?

- Так точно, сэр.

Мидберри не спеша выплеснул остатки кофе в раковину, сполоснул чашку, помолчал. Ему было не по себе. Странное, вроде бы даже глупое ощущение, будто он копирует одного киноактера. Того, что играет следователя в детективах. А вот с чего начать, он толком не знал. Это же вроде разговор по душам, не допрос. Значит, и говорить [106] надо проще. А с другой стороны, нельзя особенно в сторону уходить. Да и вожжи отпускать тоже опасно. Надо сделать так, чтобы получилась вроде бы случайная, ничего не значащая беседа. Да только как этого добиться?

- Скажи-ка мне, как этот Адамчик отнесся к случаю с Клейном? Ну, когда тот свихнулся.

- Нормально, сэр.

- Он говорил с тобой об этом?

- Так точно, сэр. Немного...

- И что же сказал?

- Да вроде бы, сэр, беспокоился о парне. Мне кажется, он сам перетрусил. Напугался здорово. И с тех пор вроде бы стал даже больше стараться...

- Ну что ж, это неплохо. А сам-то ты? Тебя этот случай небось тоже удивил?

- Никак нет, сэр...

- Что ж так? Ты знал что ли, что он свихнулся?

- Никак нет, сэр...

- А говоришь, не удивился?

- Да нет, сэр. Просто я об этом совсем не думал...

- Он тебе казался слабаком, этот Клейн, верно? Ну, таким, что может свихнуться, когда трудно? Я хотел сказать, что, мол, когда становится чуть-чуть потруднее, такие сразу же слабину дают...

- Не знаю, сэр. Не могу знать...

- Но ведь ты же командир отделения. А командир должен знать своих солдат. Выдержат они или нет.

- Сэр, рядовой Клейн не из моего отделения.

Мидберри вновь подошел к столу, уселся в кресло.

Глаза Уэйта неотрывно глядели куда-то поверх его головы.

- А как же в тот вечер было? Я ведь знаю, что сержант Магвайр и не думал издеваться над ним. А тот вдруг с чего-то начал реветь. Как ты думаешь, с чего бы он?

- Сэр! По-моему, все было точно так, как объяснил нам сержант-инструктор. Этот Клейн просто никуда негодный слабак. Вот и все.

Мидберри покрутил в руках карандаш, потом начал чертить на лежавшем перед ним конверте ровненькие квадратики.

- Это, наверно, оттого, что он завалил зачет на выносливость? Как ты думаешь, поэтому? [107]

- Так точно, сэр! Именно поэтому. Да и вообще из-за занятий.

- Ты, стало быть, согласен: из-за этих зачетов. Завалил их и от страху сразу в штаны наложил. Так?

- Сэр, я точно не знаю...

- Но ведь сержант Магвайр его не бил. Пальцем не тронул, верно?

- Никак нет, сэр. Я так не думаю.

- А что же ты думаешь?

- Ничего особенного, сэр...

- Что значит ничего особенного? Ударил его сержант или нет?

Уэйт не ответил. Молча он глядел в одному ему видимую точку где-то на степе. Мидберри его не торопил, все чертил свои квадратики на конверте.

- Так точно, сэр, - вдруг сказал солдат. - Ударил.

- Куда же?

- В живот, сэр.

- И не один раз?

- Так точно, сэр.

- Сильно?

- Никак нет, сэр... Сначала.

Мидберри продолжал рисовать. Маленькие квадратики сплетались с другими, побольше. Потом он отложил карандаш в сторону и поднял глаза на Уэйта. Солдат глядел вверх.

- Так, так. Однако чего это вдруг мы тут занялись Клейном? В мелочах копаться надумали. Что случилось, того уж не вернешь. А я хотел тебя спросить про Адамчика... Так, говоришь, у него дела налаживаются?

- Вроде бы да, сэр. Налаживаются понемножку. Старается... Конечно, еще не очень, но все же.

- Думаешь, он пройдет?

- Не знаю, сэр. Не уверен. Иной раз он все делает, будто во сне. Как лунатик, сэр.

- Так одерни его. Подтяни, когда надо. О'кей?

- Так точно, сэр.

- Этот-то из твоего отделения? Вот и требуй с него, как положено. Кто же будет подтягивать солдат, как не командир отделения?

- Так точно, сэр!

- Вот то-то, - сержант снова поглядел на стол, подумал. - Ну, ладно. Ступай. [108]

Уэйт сделал шаг назад. Щелкнул каблуками. Гаркнул:

- Есть, сэр! - И, круто повернувшись кругом, выскочил из комнаты.

Мидберри подошел к плитке, включил ее, поставил на нес кастрюльку с водой для кофе. Он был доволен, что поговорил с Уэйтом. Эта беседа дала ему очень много. Теперь он хорошо знал, что произошло во взводе и что думает по этому поводу солдат, у него была своя информация относительно того, что случилось. И он ее получил помимо старшего «эс-ина». Стало быть, мог составить собственное представление о случившемся. И при этом не бояться, что Магвайр станет буравить его своими глазищами, выведывать, что он думает.

Глядя на крошечные пузырьки, быстро поднимавшиеся в воде, собиравшиеся в кучки и потом разбегавшиеся к стенкам, он вдруг подумал, а не слишком ли осторожничает, не кидается ли по-глупому в крайности. Ведь Магвайр его товарищ по работе. Они составляют, так сказать, одну команду и должны доверять друг другу во всем. Какой же иначе сложится моральный климат в подразделении, если даже сержанты будут шпионить друг за другом?

Вода закипела. Обернув носовым платком ручку, Мидберри осторожно снял кастрюльку с огня.

«Климат климатом, - думал он, заваривая кофе, - а все же этому Магвайру особо доверять не стоит. Не тог это человек. Не тот». [108]

- Неужели вы не могли дать ему еще один шанс? Последний.

Мидберри сидел за столиком, покрытым красной клетчатой скатертью, в сержантской столовой. Медленно помешивая кофе, наблюдал, как сидевший напротив Магвайр подбирает с тарелки остатки запеканки. Все до последней крошечки. Собрал, положил в рот, не спеша прожевал, запивая кофе. Потом так же не спеша снял с губы прилипшую крошку, внимательно рассмотрел ее со всех сторон, щелчком сбросил в пепельницу.

- По-моему, - повторил Мидберри, - никто, кроме вас, не мог здесь решить, как быть. Это ведь ваша прерогатива. [109]

Магвайр нахмурился:

- Ты брось мне прописные истины разжевывать, - бросил он. - Без тебя отлично знаю, как и что. И вот это самое тоже.

- Что это самое?

- Да вот словечко, что ты ввернул. Чтоб ученость показать. Пр-рерогатива. Я ведь вовсе не так глуп, как кое-кому кажется.

В его словах явно звучало осуждение. И сказаны они были так, с таким открытым вызовом, что Мидберри даже удивился. Но он вовсе не собирался оправдываться или пытаться загладить свою ошибку. Просто ждал ответа на свой вопрос. Секундная стрелка на его часах обежала полный круг. Прошла целая минута, прежде чем Магвайр заговорил снова.

- А что касается этого червяка, то, конечно, мог. Чего же тут не мочь? Запросто. Да и хотелось. Не веришь? А зря. Это божья правда.

- Так почему же не решились?

- Сам не знаю. Все собирался, да не собрался. Думал, обойдется. Ты, надеюсь, не считаешь, что я все это для собственного удовольствия устроил? Кабы я сразу решил от него избавиться, к чему мне было всю эту петрушку устраивать? Тянуть волынку? Нет, брат, не хотел я. Думал, может, все же удастся из этого дерьма человека сделать. На ноги поставить. Истинная правда, хотел. Сам хотел и его старался заставить в это поверить. Больше всего старался, чтобы он этот чертов зачет на выносливость сдал...

Магвайр налил себе еще кофе, отхлебнул из чашки...

- А вам не кажется, что вы вроде бы... ну, перестарались, что ли?

- Перестарался? Ты куда это гнешь? Кто же знал, что у этого болвана шарики заскочат? Разве такое когда угадаешь? Уж не думаешь ли ты, что всякий, кто сюда приходит, обязательно должен в выпуске быть?

- Нет, конечно. Я просто спросил...

- Знаешь, сержант, что я тебе скажу? Ты, парень, со мной лучше не финти. Тебе, видно, не больно-то по нутру, как я дело веду. Ну и что из того? Я из-за этого истерик закатывать не буду. Тебе, видишь, больше по вкусу добреньким казаться, всякие там подходы использовать. Ну и пожалуйста. Кто же против? Действуй, как [110] считаешь нужным. Разве я против? Только потом уж не жалуйся. Хочешь свернуть себе шею, будь любезен, старайся. Мое дело - сторона.

- И на том спасибо.

- Твое «спасибо» мне не нужно. Только ты знай край, да не падай.

- А где он, этот край? Далеко ли?

- Не знаю. Одно только скажу, не вздумай с ними вместе против меня что-нибудь затевать. Не вздумай! У меня и без того забот хватает.

- Да я и не собираюсь...

Магвайр поднял глаза - Мидберри смотрел ему в лицо. Ему действительно показалось, что старший «эс-ин» выглядит неважно. Под глазами набрякли мешки, белки были нездорового цвета, с кровью. «Наверно, все это оттого, - подумал Мидберри, - что мы вот уже сколько времени работаем в таком некомплекте. Каждый за двоих. Может, поэтому он и сорвался, избил этого Клейна? Может, поэтому, а может, и нет. Может, здесь просто так принято? И не только в нашем взводе, но и везде. Кто его знает».

- Ты, поди, считаешь, что твой метод лучше? Я спорить не мастак. Чего там разговоры разговаривать. Считаешь, так попробуй. Валяй хоть с завтрашнего дня. Добротой и жалостью. Давай! Я буду их в бараний рог гнуть, давить. В общем формовать из глины настоящих солдат. А ты валяй, жалей их, утирай сопли, по головке гладь. Чего хмуришься? Я серьезно. Так ведь тоже делают - вроде бы во взводе два дяди: один злой, а другой добренький. Другой раз этакое даже благом оборачивается. Понимаешь, у скотов появляется вроде бы отдушина - добрая душа, которой можно поплакаться в жилетку, а она приласкает, пожалеет. Глядишь, и дело наладилось. Неплохой способ. Особенно для того, чтобы узнать, какая сволочь камень за пазухой прячет, начальству фискалить собирается или еще там что.

Мидберри опустил глаза, уставился в стоявшую перед ним пустую чашку, зачем-то помешал в ней ложечкой. «Вот же как все получается, - подумал он. - Вроде бы взял наступательный тон, даже испугался, что обидел старшего, ткнул его носом. А он вон как дело повернул. Повернул и вывернул. Ну и мастер! И как только он ухитряется все это проделывать. Сам, что хочешь, вытворяет, [111] а как влип в историю, враз поставил все с ног на голову, и опять причина, оказывается, в слабости и неопытности помощника. Сам же он ни при чем».

- Ты ведь еще совсем новичок в этом деле, - убеждал его тем временем Магвайр. - А вот поработаешь маленько, так сам убедишься, что я прав, увидишь, что лучше моего метода не найти. Это святая правда, убедишься. Пока же можно и поиграть. В доброго дядю и злого. Как, согласен?

- И то верно. Почему не попробовать...

- Вот и ладненько. - Магвайр поднялся из-за стола. - Значит, договорились. Ты, хочешь, посиди еще, а я уж потопаю. Пора скотину на плац выгонять. Застоялись, наверное. А ты меня в двадцать два ноль-ноль сменишь. Лады?

- Добро.

Мидберри подождал, пока за Магвайром закрылась дверь, потом и сам поднялся из-за стола, вышел из столовой. Неподалеку от дверей, на стоянке была припаркована его старенькая машина. Он сел за руль, дал газ. Очень хотелось хоть немного побыть одному, подумать. Машина двинулась в сторону пляжа...

Растянувшись на песке и закрыв глаза, Мидберри весь отдался приятной истоме. Горячее послеобеденное солнце медленно наполняло теплом успевшее уже устать с утра тело. Скоро на лбу и груди появились крохотные капельки пота, и вот уже он почувствовал, как пот тонкой горячей струйкой начал стекать с груди на живот.

«А может быть, - думал Мидберри, - я вовсе не годен для морской пехоты». Коль скоро они с Магвайром были антиподами, а старший «эс-ин», если судить по его послужному списку, считался образцовым морским пехотинцем, то, стало быть, он, сержант Мидберри, никак не может считаться образцом.

У него и раньше не раз возникали подобные сомнения, дело даже зашло так далеко, что в день подписания контракта на новый срок он уже почти решился подать командиру роты рапорт об увольнении. Да и после того не раз возникало чувство, что он, пожалуй, выбрал для себя не ту карьеру. Не потому, конечно, что имел что-то против корпуса морской пехоты и существующих в нем [112] порядков, а скорее всего из-за неуверенности в своей собственной пригодности к этой службе. Он отлично понимал, что при всех своих ограничениях военная служба необходима. Эту точку зрения он всегда отстаивал, когда приходилось встречаться с Биллом - мужем его сестры. Билл был проповедником в методистской церкви и напрочь отрицал необходимость военной службы как таковую. Когда Мидберри приезжал по праздникам домой, они с Биллом спорили с утра до вечера.

- ... Ну как же ты можешь, - горячился Билл, - верить в бога и в то же время работать сержантом-инструктором. Ведь ты же учишь людей убивать себе подобных. Есть ли больший грех для верующего человека, о господи!

Они сидели с Биллом за столом. Обед уже закончился, мужчины пили кофе. Сестра Мидберри - Филлис - помогала матери убирать со стола.

- Но я же вовсе не учу их убийству. Мы обучаем их только искусству защищаться, самообороне. Не исключено, что в этом деле я, может быть, и не всегда бываю добрым христианином, по, по-моему, беды в этом особой нет. Я разве спорю против того, что надо возлюбить ближнего и все такое? Ну, а если этот ближний вломится ко мне в дом, нападет на маму или Филлис? Что, так и глядеть на него с любовью? Или молиться? «Ах, братие, господь ведь завещал нам «не убий»! Так, что ли?

- Зачем же передергивать? Никто ведь так не ставит вопрос. Можно найти какие-то иные средства. Как-то по-другому...

- Да брось ты, Билл. Какие еще там средства?

- Как какие? Всякие. Может быть, попытаться убедить дурного человека. А может, и придется схватить со стены охотничье ружье да и всадить ему картечь в лоб...

- Вот так здорово! По-твоему, значит, выходит, что всадить картечь в лоб это по-христиански?

- А как же! Мы ведь не отрицаем человеческие эмоции и чувства. Все дело лишь в том, как они проявляются...

Мидберри пожал плечами.

- Да только твой пример, Уэйн, - продолжал Билл, - не совсем к месту. Ты ведь говоришь о прямом нападении. В таком деле любой вправе действовать по обстоятельствам. Возьми вон хоть апостола Петра... [113]

- Ну вот, ты уже и взялся за проповедь...

- Я? Даже и не думал,

- Как же не думал. О чем же тогда толкуешь? Всякий раз, как у нас заходит разговор и ты видишь, что тебе уже нечем крыть, ты тут же начинаешь читать мне проповеди. Приплетаешь своего апостола Петра и иже с ним...

- Да ладно уж тебе. Согласен, оставим апостола в покое. Просто я хотел сказать, что вспышка гнева в какой-то критической ситуации и спокойное, хладнокровное обучение людей убийству - это далеко не одно и то же.

Вот заладил! Да я ведь совсем о другом. Еще разговорю, представь себе, что в твой дом вломились бандиты, напали на твою семью, надо спасать ее. Что ты станешь делать?

- Не знаю. Я же тебе сказал, что не знаю. Может, схвачусь с ними. А может, и нет. Ничего наперед сказать не могу. Ничего!

- А если их будет несколько? Что ты один сделаешь? Да еще если ничему не обучен. Ни ножом, ни ружьем пользоваться не можешь. Что? Нет, милый мой, если уж заранее не научился драться, грош цена такому защитнику.

Филлис вошла в комнату, неся на подносе большой пирог с тыквой. Сильно располневшая во время беременности, она с трудом нагнулась, чтобы поставить блюдо на стол и нарезать пирог на ровные куски.

- Ух ты, красота-то какая. Да еще с тыквой, - обрадовался Мидберри. Он очень любил этот пирог.

- Ну и ладно, - примирительно отозвался проповедник. - Дело твое. Просто жаль, что ты на это всю жизнь потратишь. Всю жизнь учить людей убивать себе подобных! Не заметишь, как и сам превратишься черт знает во что. Души-то не останется, все умрет.

- Да будет уж тебе...

- Нет, верно. О душе хоть подумай.

- Ну вот, опять проповедник заговорил.

- Мальчики, - вмешалась мать, - хватит уж вам. Лучше я вам кофе подолью. - Не ожидая ответа, она наполнила чашки, пододвинула каждому тарелку с куском пирога.

- Эй, Эрл! - крикнула она в сторону кладовки, находившейся за кухней. - Пирог уже на столе. Иди! [114]

- Сейчас, - раздался голос отца. - Уж и не подождешь минутку...

- Да ведь не я одна. Все мы тебя ждем. Поторапливайся...

- А я ищу новый манок. Уток приманивать. Хотел Уэйну показать.

- Да ладно, пап. Потом покажешь. Пирог остынет.

- Ну, а если не будет войны, - снова завел разговор Билл. - Что тогда? Вот вы наготовите убийц, научите их всяким там приемам. И что же? Куда их всех тогда девать? Делать-то что, ответь мне. Они ведь больше ничего и знать не знают, как только людей убивать. А?

- Вот еще надумал. Как это «куда»? Да таким парням всегда дело найдется. Какая-нибудь Куба или еще что другое. Этот народ не пропадет...

- Ну нет уж. Ты давай-ка без политики. Политика - это дело скользкое, можно, глядишь, и брякнуться...

- Мальчики! Мальчики, хватит, - снова вмешалась мать. - Сейчас же прекратите. Чего еще удумали - за праздничным столом о политике болтать. Этого еще не хватало. Э-эрл!

Наконец появился отец. Это был невысокий, плотный, слегка сутулый мужчина. Войдя в комнату, он поднес к губам манок и резко дунул. Мать, не ожидавшая громкого крика утки, даже вздрогнула.

- С ума спятил, - напустилась она на мужа. - Чуть сердце не оборвалось. Ну-ка быстро за стол. Нашел еще время дурачиться...

Все уселись за стол. Принялись за пирог.

- Тоже еще удумали, - никак не могла успокоиться мать. - Утки и политика. И то, и другое спокойно может переждать, пока обед закончится.

... Позже, когда все в доме снова успокоилось, Филлис и Билл преподнесли Уэйну небольшой подарок к его прошедшему дню рождения - посеребренный брелок для ключей с маленьким ножичком на колечке. На блестящем лезвии было выгравировано: «У. Е. Мидберри».

- Прошу занести в протокол, - пошутил Билл, - что я считаю этот нож чисто оборонительным оружием.

- Предложение принято, - ответил ему в тон сержант.

Все засмеялись, но Мидберри все же чувствовал, что этому смеху (особенно с его стороны) не хватало искренности. [115] Однако виду не подал. Только все повторял: «О'кей, - пожимая всем руки. - О'кей, друзья».

Маленький ножичек приятно холодил ему ладонь.

Мидберри приподнялся на локте, прищурясь, поглядел на солнце. Вытащив тюбик с кремом, намазал себе нос, остатки с пальцев размазал по ноге и снова растянулся на горячем песке.

«Хорошо еще, - подумал он, - что Билли ничего не знает о Магвайре. Каково было бы тогда доказывать свою правоту, защищая морскую пехоту и царящие в ней порядки, обороняться от проповедника. Только ведь, если по правде сказать, самому не все ясно. Особенно с тех пор, как познакомился с Магвайром, узнал его методы и приемы обучения». Мидберри не раз уже ловил себя на мысли: все ли правильно устроено в этой организации, именуемой корпусом морской пехоты? Все ли здесь оправданно и необходимо?

Хотя, с другой стороны, каким же все-таки должен быть настоящий боец, солдат морской пехоты? Раз ты надел военную форму, не означает ли это, что ты автоматически отказываешься от права задавать вопросы и выражать эмоции.

Оттого ли, что он тогда так внимательно вслушивался в вопросы, которые задавал ему Билл, или оттого, что порой он и сам ставил под сомнение правильность и законность некоторых действий, но только ему далеко не все сейчас казалось необходимым. Вот, например, он не был уверен в том, что методы, которые столь усиленно практикует Магвайр, действительно помогают воспитывать из молодых новобранцев настоящих бойцов. Скорее, пожалуй, даже наоборот. Кто может поручиться, что в других условиях эти парни не стали бы более надежными солдатами?

Ему вдруг вспомнилось: раньше он считал, что, став сержантом, сразу же почувствует уверенность в своих силах. Конечно, он не знал, в чем это конкретно проявится. Но думал, что ощущение это будет волнующе приятным. А что получилось в действительности? Изменили ли хоть что-нибудь в нем сержантские нашивки? Сделали ли они его таким же надменным и непроницаемым, какими казались ему сержанты в бытность его рядовым? Конечно, нет. Он никогда всерьез и не считал, что одно только звание уже способно изменить человека. Наоборот. Он [116] знал, как «Отче наш», что никакие внешние факторы не способны сделать его другим человеком. Он будет всегда таким, какой есть. Одним и тем же. И неважно, какое у него будет звание - рядовой, сержант, штаб-сержант, может быть, даже когда-нибудь и сержант-майор{13}, он всегда останется тем же Уэйном Мидберри. Останется самим собой.

Тем не менее он никак не мог отделаться от одной мысли: почему же тогда он с таким упорством стремился получить звание, добивался этих трех нашивок? А когда эта мечта стала явью, вдруг почувствовал себя в чем-то разочарованным. Как будто какая-то часть его естества вдруг оказалась недовольна, полагая, что он мог бы достичь большего.

Все-таки, как там ни крути, он добился того, чего хотел, стал сержантом. В чем же тогда дело? Скорее всего, он просто плохо знал свою натуру. Всегда ведь кажется, что дорога из дому на работу длиннее, нежели обратный путь. Те сержанты, что обучали его, тоже, наверно, терзались такими же сомнениями. Только умело скрывали их от посторонних глаз. А сегодняшние его новобранцы, солдаты 197-го взвода, глядят на него так же, как он глядел на своих сержантов - образцовый морской пехотинец с головы до ног, да и только. А с чего бы им и думать иначе? Разве он допустил хоть малейшую ошибку? Сделал хоть один неверный шаг? Нет, конечно. Вон как он старается быть образцом, примером во всем. Его выходная форма и полевое обмундирование отутюжены всегда так, что того и гляди обрежешься о складку, ботинки надраены до зеркального блеска, снаряжение подогнано, все пряжки сияют. Каждое утро он делает гимнастику, дважды в неделю играет в гандбол, так что всегда в отличной форме, строго следит за своим весом и на занятиях по строевой или физической подготовке может на зависть новобранцам точно и четко выполнить любой прием. А сколько времени он отдает уставам, наставлениям, всяким пособиям и инструкциям! Он не только знает их все [117] назубок, но и точно выполняет, умеет применять на практике.

Конечно, у него еще не все гладко в смысле командных навыков, особенно на занятиях по строевой. Тут кое над чем еще надо поработать. Но ведь это же его первый взвод, навыки не сразу приходят, нужно время. Зато уж что касается отношений с новобранцами, то тут он, бесспорно, на высоте - за все время ни один из них не посмел пикнуть. А это - главное.

Ничего, что иногда кажется, будто он вовсе и не сержант-инструктор, а только воображает себя настоящим «эс-ином». Вроде бы роль играешь. Все это оттого, что он еще новенький. В сентябре будет уже пять лет, как он в морской пехоте, но сержантом-то стал всего лишь год тому назад. А взводным «эс-ином» - от силы шесть недель. Разве это срок! Пять лет и то немного. Большинство «эс-инов» по десять - двенадцать лет служат. А Магвайр даже пятнадцатый год разменял. К тому времени, когда и он столько намотает, все порядки и обычаи морской пехоты будут ему ближе родной матери.

Мидберри перевернулся на живот, подложил руки под голову. Он смотрел невидящими глазами в песок и все думал.

Что это на него вдруг накатило? Лезет в голову всякая ерунда. И ничем он не хуже других. Вон нашивки дали, значит, заслужил, годится на что-то. Придет время, он всем покажет. Докажет, что не зря назначила его «эс-ином». В морской пехоте все знают, кого и как отбирают в инструкторы. Только самых проверенных, надежных сержантов. Значит, он чего-нибудь да стоит. А что касается морской пехоты, так тут тоже все ясно. Плохо ли, хорошо ли, а он вот связал с ней свою судьбу, да и точка. Думай не думай, ничего теперь уж не изменишь. Значит, нечего и голову ломать. Как говорится, знай сверчок свой шесток. А философствуют пусть типы вроде Билла. Им за это деньги платят.

Как по команде, мысли сразу же перестроились, на душе стало легче. Мидберри снова перевернулся на спину, потом сел. Пляж в это время был почти пуст. Матрос-спасатель, сидевший на вышке, от нечего делать крутил транзистор. Немного подальше какая-то парочка плескалась с шумом у берега.

Ладно, решил Мидберри, пусть будет что будет. И наплевать, [118] что Магвайр о нем думает. Считает себя правым, ну и черт с ним. Каждый живет своим умом. А я буду своим. Поди докажи, чей ум лучше. Чей путь правильнее. Да и кто будет доказывать? Кому это нужно?

- Черт с ним, - неожиданно сказал он вслух, поднимаясь и потягиваясь, как после сна. - У него, наверно, свербит в одном месте. Боится, как бы я его не подсидел, вот и норовит первым напасть.

Спокойная уверенность, казалось, вошла ему в душу. И чтобы отвязаться наконец от надоевших дум и сомнений, Мидберри побежал по песку и с разбегу кинулся в прохладную синь Атлантики.

11

Голый по пояс, в одних рабочих штанах, Адамчик сидел на рундуке, быстро заполняя строчку за строчкой очередного письма к родителям. Висящие на серебряной цепочке нательный крестик и армейский медальон («собачья бирка») в такт движениям его руки скользили по груди то вправо, то влево. Грудь была тощая, без единого волоска, и цепочка бежала по ней свободно, без помех. Впервые он писал письмо на фирменной бумаге морской пехоты - белых листках стандартного размера восемь на десять дюймов, с чуть голубоватым изображением эпизода водружения флага на горе Сурибати в центре и эмблемой корпуса в левом верхнем углу.

Он сообщал, что сегодня утром успешно сдал еще один зачет - на этот раз по история и традициям морской пехоты - и оказался третьим среди шестидесяти шести сдавших новобранцев. Написал и о том, что вчера вечером сержант Мидберри водил взвод в гарнизонный солдатский клуб, где доказывали фильм «Сержант-инструктор». Это было им поощрение за успешную сдачу зачета. Потом он начал писать, как было бы здорово, если взводом командовал бы не Магвайр, а Мидберри, однако передумал и все это зачеркнул. Ведь не исключено, подумал он, что Магвайр читает солдатские письма. Так что уж лучше от греха подальше. Вместо этого он написал, что у них уже вечер, скоро отбой и поэтому он закругляется. Подписался: «Любящий вас Том». [119]

Закончив письмо, Адамчик разделся, снял даже нательный крест с медальоном, обернулся по бедрам полотенцем и вприпрыжку отправился в душевую. Здесь было уже полно народу. В душном тумане блестели мокрые тела, солдаты по двое плескались под душем, толкались, шутили между собой. Кто-то вдруг громко замычал коровой, ему ответил дружный смех. Дождавшись очереди, Адамчик быстро вскочил под струю воды, потом выскочил, намылился и, снова дождавшись очереди, надолго забрался под горячие струи. Теперь он не торопился, полоскался с удовольствием - он ведь ждал, пусть и его подождут. Потом, пробравшись через тесноту голых тел, нашел место у стенки и принялся вытираться. Он уже собирался выходить из душевой, обвязавшись опять по бедрам сырым полотенцем, как вдруг услышал, что что-то стукнуло, послышалась возня и тот же голос, что перед этим мычал коровой, прогнусавил с явной издевкой:

- Бах-бах! Тр-рах-тарра-рах! А у бедненького Ку-упер-ра опять мыльце упало в водичку! Ха-ха-ха! - Солдаты снова засмеялись. Адамчик, даже не оглянувшись, выбрался из душевой.

Закончив вечерний туалет и надев чистое белье, он почувствовал прилив бодрости. Ему даже показалось, что жизнь здесь не такая уж плохая. Вчера вон в кино ходили. Здорово! Как и воскресные посещения церкви, этот выход в кино был возможностью хоть на какое-то время избавиться от Магвайра и всего, что с ним связано. В том числе и от этого кубрика.

Там, в клубе, где темнота зала вдруг отгородила его от всех окружающих, ему на миг показалось, что он выбрался с этого ненавистного острова, вновь вернулся к прежней жизни. И даже когда закончился сеанс, погас экран и взвод возвратился в ярко освещенную казарму, чувство облегчения, даже радости, больше уж не оставляло Адамчика. Успешная сдача зачетов лишь прибавила бодрости, уверенности в своих силах. Да и сам фильм ему тоже понравился - в нем рассказывалось о новобранце, которому тоже сперва было трудновато, все у него не ладилось, но потом дело пошло на лад, и все закончилось благополучно. Даже очень благополучно.

Лежа после отбоя на койке, он вновь припоминал эпизоды этого фильма. Главным героем был не очень-то покладистый [120] парень. На первых порах у него буквально ничего не клеилось, он часто ошибался и очень из-за этого переживал. Но постепенно дела стали налаживаться, и к концу фильма он не только гордо стоял со всеми вместе на церемонии по случаю выпуска, но и был удостоен чести нести взводный вымпел. Гремел полковой оркестр, аплодировали многочисленные гости. Да и сержант-инструктор (его играл Джек Уэбб), показавшийся сперва всем не очень привлекательным типом, под конец оказался отличным парнем - внешне грубоватым и не очень вежливым, но зато справедливым и по-настоящему глубоко сердечным человеком. Его внешняя грубость объяснялась очень просто: он должен был превратить этих желторотых юнцов в настоящих мужчин, способных постоять за себя в трудную минуту, выжить в самом тяжелом бою. За суровой внешностью человека часто скрывается большое сердце.

Шагая в строю из клуба, Адамчик на какое-то мгновение даже почувствовал, как у него затуманился взор, набежала слеза,

- Эй, Джо, - шепотом позвал он лежавшего на верхней койке Уэйта (они уже улеглись, в казарме был выключен свет). - Тебе понравилась картина?

- Не знаю.

- То есть как это?

- А я спал всю дорогу.

- Ну, ты даешь!

- Правда. Устал как собака.

- А мне так здорово понравилась...

Уэйт на верхней койке тяжело перевалился с боку на бок. Пружины жалобно заскрипели.

- Ты знаешь, Рыжий, - вдруг сказал он, свесившись головой вниз, - по-моему, это все такая липа, что даже уши вянут, ей-богу. Мура сплошная, вместе с этим пижоном Джеком Уэббом. У него же вся эта муть чуть ли не из ушей лезет...

- А мне вроде показалось здорово. И этот молодой солдат. Вроде как у меня - тоже все поначалу не ладилось.

- Ладно уж тебе. Давай-ка спать лучше.

Но Адамчику не спалось. Он уселся в постели, высунул голову, пытаясь разглядеть товарища.

- Слышишь, Джо. А верно ведь, что у меня помаленьку [121] налаживается? Как думаешь, получится? Сдам я?

- Да вроде бы... Спи ты.

- Погоди минутку. Вот сегодня на зачете...

- Да угомонись же. Вот ведь привязался. Ты что хочешь, чтобы я соскочил с койки и гимн распевать принялся, что ли? Говорю, спи.

- Ну, ладно... Спокойной ночи.

Повернувшись на бок, он начал уже было засыпать, как вдруг услышал, что Уайт снова свесился к нему:

- Не такая уж все это важная штука, Рыжий, - прошептал он.

- О чем это ты? - Адамчик открыл глаза, с напряжением всматривался вверх, ожидая ответа. Но Уэйт больше ничего не сказал.

«Чудной он все же парень, - подумал Адамчик. - Никогда не знаешь наперед, что выкинет. И говорит другой раз так, что понять ничего нельзя. Истинно чудной».

Стараясь не шуметь, он протянул руку к подсумку, осторожно расстегнул его и вытащил четки. Перебирая бусинки, начал потихоньку читать молитвы - сперва в благодарность за удачный день, потом за предстоящие на следующей неделе зачеты по стрельбе.

- Господи, - шептал он, отсчитывая очередную бусинку, - помоги мне быть внимательным на стрельбище, укрепи руку, сделай так, чтобы я не провалился...

Так он и заснул. Четки лежали на груди.

Когда Адамчик начал похрапывать, Уэйт еще не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок. В последнее время с ним происходило что-то непонятное. Куда девалась прежняя легкость, собранность, подтянутость. Не было и уверенности в том, что все идет так, как надо. Он старался, как мог, избавиться от этого неприятного ощущения, говорил себе, что просто, наверно, немного устал и скоро все пройдет. Но успокоение не приходило. Даже сон пропал.

Сегодня вечером он получил письмо от Кэролин. Она писала, что не сердится на него и желает ему всего самого лучшего в жизни, успехов в его солдатской карьере. Несколько ранее пришло письмо от матери, сообщавшей, будто Кэролин уже стала забывать его и сейчас даже [122] встречается «с одним очень славным молодым человеком, который, по словам миссис Маклин, работает помощником управляющего в большом универмаге где-то в центре города».

Ну что ж, подумал Уэйт, значит, дело кончено. Ему ведь так хотелось стать свободным человеком, вот он и добился своего. Да к тому же еще и так просто.

Они с Кэролин в общем-то не были по-настоящему помолвлены. Правда, и его мать, и ее родители считали их женихом и невестой. В последние два года они часто бывали вместе, так что все думали, что они скоро поженятся.

С Кэролин его познакомил двоюродный брат. Было это на новогодней вечеринке, и с тех пор они стали регулярно встречаться. Она казалась ему симпатичной и неглупой, и ему было с ней неплохо. Кэролин увлекалась бассейном и кино. Плавание его не очень привлекало, а вот кино он тоже любил, и они другой раз даже дважды в неделю бегали на боевики. Если ничего хорошего не было в городе, они отправлялись на машине куда-нибудь в соседний городок или к загородным мотелям, где были открытые киноплощадки для автотуристов. Основной фильм они смотрели внимательно, а когда начиналась реклама или хроника, целовались. Иногда Кэролин позволяла ему, как она выражалась, некоторые вольности. Сейчас ему казалось, что она просто дразнила его, хотела подзадорить, хотя, но правде сказать, тогда его это особенно не расстраивало. Он считал, что ее неуступчивость - это признак порядочности, даже что-то вроде залога будущей преданности и прочности их отношений. Ему вовсе не нужны были легкие победы, скорее, он хотел именно определенности в их отношениях.

На нижней койке тихонько застонал во сне Адамчик. Уэйт несколько секунд вслушивался в его дыхание. Сосед успокоился.

Кэролин умела неплохо готовить. Работала она секретаршей в одной небольшой фирме, прилично зарабатывала. Если она останется работать после того, как они поженятся, и они будут откладывать ее получку, то через год, возможно, удалось бы накопить деньжат на первый взнос за дом. В общем Кэролин казалась Уэйту вполне подходящей кандидатурой в жены, и он всерьез подумывал [123] о женитьбе. Тем более что и родители, и друзья тоже считали их брак делом решенным.

Но все же что-то в их отношениях было не так, как хотелось. И Уэйт, не отказываясь от планов женитьбы на Кэролин, не спешил с решающим шагом. Все то время, что они считались (пусть и неофициально) помолвленными, он был уверен, что рано или поздно придется жениться. Но пусть это все-таки будет попозже. Поэтому-то он и не спешил с окончательным объяснением, не заводил разговора о свадьбе.

И вот теперь, хотя он и пытался уверить себя, будто Кэролин все равно не была бы счастлива с ним, что ей будет гораздо лучше с этим неизвестным помощником управляющего, он чувствовал себя в чем-то виноватым. Виноватым хотя бы в том, что позволял ей строить всякие планы на будущее, мечтать о супружеской жизни, в которой главная роль отводилась ему. А ведь он с самого начала не был уверен, что женится на ней. Да и эта неофициальная помолвка. Вправе ли он был соглашаться на нее? Конечно, он пошел на это только ради матери и Кэролин, а также из-за ее родителей - согласиться на это было проще, чем отказываться и давать всякие объяснения. Наверно, он просто такой по натуре, не способен сказать «нет». Особенно когда можно ответить «возможно» или «может быть». А может, ему все это просто только так кажется?

Точно так же получилось и с их мастерской химчистки. Взять хотя бы брата Джерри или мать. Для них в этой мастерской был весь смысл жизни, все настоящее и будущее. Она была подлинным центром их бытия. Собственно, так же, как и для отца (до тех пор, пока его сердце не отказалось работать из-за вечных перегрузок и чудовищной нервотрепки). Для Уэйта же эта мастерская была самым обычным делом, рядовой работой, не представлявшей никакого интереса для души или ума. Правда, это была работа не такая уж обременительная пли тяжелая, но все равно работа. Она спасала от необходимости ежедневно вырезать из газет объявления в разделе «Спрос и предложения» или околачивать пороги в чужих конторах. К тому же мать надеялась, что, выполняя несложные обязанности в мастерской (ему поручалось вести документацию и оформлять счета), он, может быть, в конце концов почувствует интерес к бизнесу и останется [124] в семейном деле. Уэйт не видел смысла в том, чтобы разубеждать ее. Ей хотелось верить в это, что же, пусть верит.

Мать всегда возлагала на него какие-то надежды, а фактически парню уже двадцать четыре года, а он все еще находится под материнским надзором, работает спустя рукава (ни шатко, ни валко) и не проявляет к делу никакого интереса. Да и к тому же все время тянет с женитьбой. Было совершенно очевидно, что Уэйт просто плывет по течению, безвольно тащится по жизни и, если бы не семья, давно уже превратился бы в отпетого лодыря Брату, например, это было предельно ясно, и он всячески старался это подчеркнуть. Но мать не хотела смотреть правде в глаза, и Уэйт не раз слышал, как она по этому поводу спорила с Джерри:

- Зря ты нервничаешь, - убеждала она старшего сына, - Потерпи еще немного. - Это был ее постоянный ответ на возмущенные высказывания Джерри, вечно кричавшего, что мастерская держится только на нем и без его титанических усилий давно уже пошла бы с молотка. - Потерпи, - повторяла она. - Вот Джо женится, и все сразу пойдет по-другому. Сейчас ведь его ничто не связывает, у него нет никого, о ком нужно заботиться, вот он и повесничает. Комната у него есть, покушать тоже всегда найдется, он и плывет себе по течению. И пожалуйста, перестань твердить мне, что если бы не мои бесконечные напоминания, так он вообще палец о палец не ударил бы. Я и без тебя это отлично знаю. Да только я уверена, что стоит ему жениться, стать главой семьи, а там, глядишь, и детишек завести, как все переменится. Вот увидишь. Ему будет тогда во имя чего жить и работать. И он быстро поймет, сколь важна для него наша мастерская.

- А если они с Кэролин не поженятся, тогда что?

- Как так не поженятся? С чего это ты взял? Ты же женился.

- Я! Я совсем другое дело. Мы с Джо люди разные.

- И он тоже женится. Что он, порченый, что ли? Слава богу, парень как парень. Вот увидишь, он скоро женится. Как только пора придет.

- А может, они поссорились с Кэролин? Могли ведь, как ты думаешь? [125]

- Да нет. У них все в порядке. Скоро уж поженятся. Я ведь своего Джо знаю. Точь-в-точь такой же, как его отец. Тому тоже надо было пятки поджарить, чтобы он хоть чуток пошевелился. Зато когда разойдется, никакая сила не остановит. И этот такой же, вот увидишь.

И все же Уэйт не женился. Кэролин несколько раз как бы в шутку настаивала, чтобы он назначил срок. Сперва он всячески оттягивал решение, но потом был вынужден согласиться и даже купил ей обручальное кольцо. Они отправились вместе в центр, выбрали у ювелира колечко с небольшим брильянтиком, и он заплатил двадцать долларов задатку.

В тот вечер он всячески старался показать, будто ему очень весело. На самом же деле он здорово трусил. Ведь кольцо - это уже что-то конкретное, не то что слова, от которых можно всегда отказаться. Попробуй-ка теперь открутиться. И когда они выходили из магазина, он знал, что она больше уже не станет спрашивать: когда же? Это будет делать теперь вместо нее колечко.

Проводив в тот вечер Кэролин до дому, он не поехал к себе, а отправился за город, чтобы, как он думал, немного собраться с мыслями. И в конце концов оказался в придорожной таверне. Потягивая у стойки бара пиво, он неожиданно увидел одного школьного товарища, с которым не встречался с самого выпуска. Разговорились, и тот сообщил ему, что уволился с работы и поступает в морскую пехоту.

- Это как же? - заинтересовался Уэйт.

- А вот так. Ну чего я добьюсь в этом чертовом «Шевроле»? Два раза сдавал на бригадира и оба раза провалился. Да и вообще, больно надо по восемь часов стоять с краскопультом, глядеть на эти бесконечно ползущие шасси. Да еще краской дышать, легкие портить. Этак и ноги недолго протянуть.

- И ты уже завербовался? Подписал контракт?

- Ага. Завтра утром приказано прибыть для отправки в учебный центр.

- Может, и мне с тобой махнуть? Как считаешь?

- Ишь ты какой быстрый!

- А что? Пожалуй, стоит подумать...

Неделю спустя поезд умчал Уэйта в Йемаси, штат Северная Каролина, откуда уже автобусом он прибыл в Пэррис-Айленд. У ворот учебного центра все вновь [126] прибывшие пересели на военный грузовик и несколько минут спустя оказались перед бараком для новичков, где их встретил сержант Магвайр.

«Вот ведь как все получилось, - думал Уэйт, сидя свесив ноги на своей верхней полке. - Может, оно и к лучшему». Теперь ведь все уже позади. И Кэролин пишет, что не держит на него зла. А братец и подавно без ума от радости, что избавился наконец от такой обузы. Да и мать, наверно, со временем успокоится. Может, даже поверит в то, что морская пехота делает из юнцов и несмышленышей настоящих мужчин, отнесется к тому, что он завербовался, как к еще одному обнадеживающему факту.

Уэйт спрыгнул на пол и отправился в туалет. Возвратившись, он поглядел на спящего Адамчика. Рыжий спал на спине, откинув одну руку в сторону, другая лежала на животе, сжимая пальцами маленькие четки. Крошечные черные горошины блестели в темноте. Уэйт осторожно разжал пальцы и высвободил четки. Адамчик вздохнул, но не проснулся. Уэйт повертел в руках нитку черных бус, потом, вспомнив, что каждый вечер слышал, как его сосед лазает в подсумок, расстегнул висящий за спинкой койки патронташ и сунул четки в один из кармашков. Сделав это, он быстро забрался на койку.

Уже трижды он обнаруживал, что Адамчик засыпает с четками в руках. Конечно, можно было их и не трогать, пускай кто-нибудь увидит. Филиппоне устроил бы, наверно, по этому поводу шумный розыгрыш. Но Уэйту почему-то не хотелось доводить дело до этого, и он каждый раз убирал четки, сам не зная, почему так поступает. Ведь он же ничем не был обязан этому святоше. Правда, тот был солдатом третьего отделения, и Уэйт, как командир, в определенной мере отвечал за него. Однако это вовсе не значило, будто он должен вечно думать, как бы с этим слабаком чего не случилось.

Уэйт вдруг отчетливо представил себе, что было бы, если б Адамчик неожиданно проснулся и увидел, что Уэйт вытягивает у него четки. Чего доброго, вообразил бы еще, будто тот хочет украсть их. Да и как можно ожидать от такого чистоплюя, как Адамчик, чтобы он поверил в добрые намерения кого-нибудь другого, кроме себя самого. Он только себя одного и считает порядочным человеком. А все другие, мол, так - тьфу, да и только. [127] Уэйт повернулся на бок, поудобнее подбил подушку. Да и вообще, кто он такой, этот Адамчик, черт бы его побрал. Так, сопливый мальчишка. Желторотик. Маменькин сынок бестолковый. Да еще святоша. Ханжа несчастный. Только и знает, что трястись над своей персоной. Где уж ему подумать, что и у других могут быть заботы.

12

- А ну-ка, парни, помолимся на ночь, - крикнул, входя в кубрик, сержант Мидберри. - Приготовились. А теперь громко и четко, все как один: «Это моя винтовка... »

Вытянувшись по стойке «смирно» у своих коек и подняв винтовки в положение «к осмотру», новобранцы во всю мочь орали «молитву»:

- Это моя винтовка. Таких, как она, много. Но эта - единственная. Она - моя. Моя винтовка - мой лучший друг. Это моя жизнь...

- Не слышу, - голос Мидберри перекрыл шум оравшего взвода. - Ничего не слышу! Громче, парни! А ну, еще громче!

- ... Моя винтовка ничто без меня. А я - ничто без моей винтовки...

«Вот уж примерчик так примерчик, - думал про себя Уэйт. - Образчик бескорыстного содружества. Истинно, черви поганые, да и только». Он вдруг почувствовал, что любимое ругательство Магвайра все сильнее внедряется в его лексикон, присутствует в нем даже тогда, когда он думает, разговаривает сам с собой.

- Я должен лучше всех владеть своей винтовкой, - хором выкрикивали между тем шестьдесят с лишним здоровых глоток. - И стрелять быстрее и точнее врага, который стремится убить меня. Я должен убить его раньше. Прежде, чем он выстрелит в меня. И я убью его...

Сегодня эта «молитва» казалась Уэйту почему-то длиннее, чем обычно. «Какая все же это глупость, вот такая молитва. И какими идиотами должны мы казаться со стороны - взрослые парни с винтовками в руках, орущие благим матом какие-то идиотские заклинания. Ну, прямо стадо дрессированных шимпанзе, кривляющихся по приказу дрессировщика. А тот всего-то [128] и знает, что какую-то дюжину команд: «напра-во» да «нале-во», «винтовку к осмотру» и «шагом ма-арш».

Краем глаза он взглянул на Адамчика. Тот, уставившись неподвижно куда-то перед собой, с лицом, похожим на безжизненную маску, почти в истерическом экстазе выкрикивал дурацкие слова. «Этакую чушь и с таким усердием, - подумал опять Уэйт. - Ай да церковник! И как все это только уживается в нем - господь бог и винтовка, что должна убивать!»

- Это чего же вы пары стали спускать? А? - снова вмешался сержант. - Совсем уж заглохли. Эй, Уэйт! Ты что там, на ходу спишь? А тебя, Мур, я и вовсе не слышу. А ну-ка, поддайте огоньку. Начали!

Мидберри не мог не видеть, что по сравнению с первыми неделями взвод уже здорово переменился. Сейчас, когда новобранцы маршировали на плацу, звук семидесяти пар каблуков грохотал в едином ударе. Казалось, что шагает одна лишь мощная пара ног. Да и когда пели, тоже получалось, что это ревет одна глотка, а не семьдесят. Семьдесят? Он вдруг подумал, что называет эту цифру лишь по привычке. Теперь их уже не столько. Исчезли Джексон и Клейн, вылетели Тилитс и Квин. Значит, осталось только шестьдесят шесть. Шестьдесят шесть парней, старающихся, как один. А ведь именно так и должны формироваться настоящие морские пехотинцы. Вот и выходит, что бы он ни думал и что бы ни говорил, а штаб-сержант Магвайр все-таки умеет делать из мальчишек хороших солдат. Умеет, и этого у него не отнимешь.

- У моей винтовки человеческая душа, - все еще выкрикивал взвод...

- Но-но, девочки, - остановил их Мидберри. - Что это еще за цыплячий писк?! Вас же вовсе не слышно. А ну-ка, в полный голос!

- У моей винтовки человеческая душа, - завопили, надрываясь из последних сил, новобранцы. - Такая же, как и у меня. Ведь это же моя жизнь... Я должен знать ее, как родную сестру. Знать все ее слабости, всю силу...

- Громче, парни! Громче!

- Мы должны быть всегда неразлучны, быть частью друг друга, неразрывными частями одного целого...

- А ну, поддай пару! Поддай еще! [129]

- Клянусь в этом перед богом. Моя винтовка, как и я сам, призвана защищать нашу страну. Пусть трепещут враги, пусть знают, что мы сильнее их. Ведь мы вместе - она и я - спасаем мою жизнь.

- На сегодня хватит! Достаточно? - крикнул сержант. - Быстро винтовки в пирамиды и построиться в проходе... Марш!

Солдаты разбежались к пирамидам, бегом вернулись в строй, замерли двумя шеренгами вдоль прохода...

- Приготовиться к посадке... - Мидберри оглядел кубрик и замерших в ожидании команды солдат. Вроде бы все в порядке. Выждав еще несколько секунд, он выдохнул: - По коням!

Строй в мгновенье распался. Солдаты, будто выброшенные из катапульты, прыгнули по койкам и, вытянувшись на постели, замерли. Взвод как ветром сдуло. Сержант подождал, пока перестали звенеть разом нажатые пружины, прислушался:

- Завтра утром, народы, у нас начинаются стрельбы. Мы все уйдем на стрельбище и будем там жить все эти дни. Три недели. За это время изойдете курс огневой подготовки из всех видов оружия. Главная задача - сдать зачет по стрельбе. Каждый морской пехотинец должен уметь стрелять. Это ясно как дважды два. Кто стрелять не может - нам не подходит. Одно из двух: или сдать зачет, иди пинком под зад, как дерьмо в консервной банке. Запомнили?

- Так точно, сэр!

- Тогда - спать!

Мидберри выключил освещение и вышел из кубрика. В сержантской горел свет. Магвайр стоял у плитки и кипятил воду.

- А я думал, вы уже домой ушли, - удивился Мидберри. Про себя же подумал: «Чего ему опять здесь понадобилось? Шпионит опять, что ли? Никак, видно, не хочет мне доверять. Боится даже на немного оставить меня одного со взводом».

- Вот гляди-ка... Схлопотали мы себе еще заботу, - как бы отвечая ему, сказал Магвайр. Кивком головы он показал в угол, где, вытянувшись в стружку, молча стоял рядовой по фамилии Вуд.

«Чтоб тебя черт побрал, - подумал про себя Мидберри. - И как же это я забыл про Вуда. Всех ведь вроде бы [130] перебрал. Всех до единого. А этого забыл. Но что же это все-таки значит? Новая выходка Магвайра, что ли? Еще какой-то ход? Или просто очередной прием контроля за младшим «эс-ином»? Так сказать, способ держать помощника всегда в узде. Чтобы тот знал свое место».

Мидберри чувствовал себя очень уставшим. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Магвайр хоть на минуту отпустил вожжи, сам передохнул и дал передохнуть другим. Особенно ему. Ну какого черта он не идет домой? Вечно крутится где-то поблизости. А может быть, у него жена такая рожа, что ему с ней невмоготу? Вот он и спасается в казарме. Ни черта непонятно!

- Здорово, что вы его взяли в оборот, - почти мимоходом, как ему показалось, легко и небрежно бросил он в сторону Магвайра. - Я ведь как раз собирался писать на него рапорт за самовольную отлучку...

Он внимательно наблюдал за штаб-сержантом, ожидая увидеть у того в глазах какое-то недоверие или подозрение. Взгляд Магвайра был непроницаем.

- Не в этом дело, - вдруг сказал Магвайр. - Тут дело не в самоволке. Никуда он не собирался смыться. Я уж думал уходить, а он вдруг тут как тут. Это когда ты пошел давать отбой нашему стаду. Гляжу, входит...

- Это еще зачем?

- Вот и я удивился. В чем, говорю, дело? А он и докладывает. Семейка-то наша, вишь, не без урода. У какой-то сволочи оказались больно быстрые пальчики. Сколько у тебя сперли, червяк?

- Сэр, четырнадцать долларов. Они лежали в рундуке, и он был заперт. Это я точно знаю, сэр. Хорошо помню, что запер его, когда уходил.

- Ладно, ладно. Найдем мы твои денежки. Не кисни!

Вода в кастрюльке закипела. Магвайр снял ее с огня.

- Как насчет чашечки кофе? - предложил он.

- Это можно, - согласился Мидберри и, повернувшись к Вуду, спросил: - Так кто же это, Вуд? Ты кого-нибудь подозреваешь?

- Никак нет, сэр. Они были у меня в рундуке. Заперты. Я не знаю, кто бы это мог.

Ладненько, - вмещался Магвайр. - Успеется еще. Лучше, на-ка вот, выпей кофейку. Тебе сколько насыпать? - Он бросил в чашку две ложечки быстрорастворимого [131] кофе, налил кипятку. - У нас, видать, сегодня ночь длинной будет.

- А что вы собираетесь делать?

- Так надо же найти подонка...

- Как же?

- Да уж как-нибудь надо. Попробуем, в общем. Веришь, ни одна сволочь меня так не бесит, как ворюга. Может быть, только трус поганый хуже него. Но уж ворюг-то я жуть как ненавижу. Убивал бы прямо на месте, ей-богу!

Мидберри наблюдал, как с каждой фразой лицо Магвайра все более и более ожесточалось. У него даже по щекам пятна пошли.

- Солдат всегда должен чувствовать, что рядом с ним товарищ, друг, которому доверить можно, А если этого нет, то нет и взвода. И о спайке говорить нечего. О каком-то боевом духе. Все тогда к свиньям летит. Под хвост. Такая банда разбежится в первом же бою. Уж я-то повидал такое, будь уверен. Знаю, что это значит.

Он взял с полки еще одну чашку, насыпал кофе, налил кипятку.

- Вы уже доложили об этом?

- Подонок, которому не будут доверять товарищи, - не слушая помощника, продолжал Магвайр, - ни на что уже не годен. Солдата из него не будет. Да и во взводе, если его не выгнать, тоже дело не наладишь. Такого надо гнать немедля. В три шеи...

- Я говорю, вы доложили уже об этом провост-маршалу{14}?

- Это еще на кой черт? Что я, сам что ли не справлюсь? - Магвайр вдруг повернулся к Мидберри, внимательно поглядел на него. - Мы с тобой и сами отлично справимся. Вдвоем. Зачем нам еще кто-то? Отлично справимся.

- Мидберри сел на краешек стола. «Ну уж дудки, - подумал он. - Этого я тебе ни за что не позволю. Законы для всех писаны. И для старшего «эс-ина» тоже. А если ты и на этот раз не доложишь по команде, как положено, я сам это сделаю. Как же это можно без дознания? Никому ничего не сказав. Так дело не пойдет. Дудки!» [132]

- Пей же кофе...

- Мне все-таки кажется, что следует все делать по закону. Как положено, - Мидберри говорил, не поднимая головы, с трудом подбирая слова. Он хотел все же убедить своего старшего, заставить его поверить, что тут самоуправство может только навредить. - Полиция, надо думать, свое дело все же лучше знает. Вон у них там какие спецы!

- Во-во! Пусть они и занимаются своими делами. А с этакой ерундой мы и без них отлично управимся. В два счета. Тоже мне воровство - четырнадцать зелененьких...

Мидберри спрыгнул со стола, поставил чашку.

- И все же я позвонил бы им, узнал, что они думают. - Он подвинул к себе телефон, снял трубку. - Ну что за беда, если мы с ним посоветуемся? Верно ведь?

- Вуд, - скомандовал Магвайр, - марш в кубрик. И не вздумай там болтать. Понял? Ложись в постель и помалкивай. Мы сейчас будем. П-шел!

- Есть, сэр! - солдат прошмыгнул между сержантами и бегом кинулся по коридору в кубрик.

- Так вот, сержант Мидберри. Я никому не собираюсь докладывать. И хватит болтать. Положи трубку. Пора заниматься делом. Надо же в конце концов найти вора.

Мидберри молча опустил трубку на рычаг. Он вдруг весь как-то напрягся, ему стало жарко, сердце учащенно забилось. Он знал, что не боится Магвайра и готов хоть силой доказать свою правоту. Магвайр слабее его физически, да и годами постарше, так что с ним он наверняка справится. Да и сколько же можно терпеть все эти окрики и унижения? Как он вообще смеет так им помыкать?! Что он ему, червяк какой, что ли? Новобранец зеленый? В конце концов пора поставить все на свои места. Любому терпению когда-то приходит конец. А тут вон что творится.

- Я считаю, - начал он и почувствовал, как вдруг сел у него голос, - что так... не годится. Есть же ведь порядок, и каждый военнослужащий должен ему подчиняться. А порядок гласит: любое расследование должно проводиться только провост-маршалом или его людьми...

- Здесь кто же это командует? - взорвался вдруг [133] Магвайр. - Кто здесь старший, черт меня подери? Ты или я? Я еще буду...

- К чертям собачьим! - закричал в ответ его помощник. - Закон один. И для старших, и для младших. Один, и все тут!

- Да плевать я хотел на твой закон. Все эти офицерские штучки-дрючки у меня вот где сидят. Плевать хотел, говорю...

- Но послушайте же. Выслушайте меня, пожалуйста, - Мидберри первым опомнился. Ему стало стыдно за этот взрыв, он пытался как-то убедить старшего«эс-ина». - Зачем нам лезть на рожон? Чем вам закон-то плох? Что он, мешает, что ли? Есть же порядок. Пусть следователь этим делом и занимается. А нам зачем? Лучше пошли бы да хоть выспались. Разве мы не заслужили отдыха, а? Давайте я им позвоню, и дело с концом.

Он протянул снова руку, хотел взять трубку. Мелькнувшая в воздухе рука Магвайра, как капканом, стиснула кисть. Мидберри попытался вырваться, но не смог. Рука у штаб-сержанта была как железная.

- Да ладно тебе, законник морской, - он тоже говорил спокойно. - Послушай-ка лучше меня. Что я, против закона, что ли? Да только есть два серьезных «но». Две, так сказать, причины. Во-первых, у нас нет времени. Посуди сам: если завтра с утра начнется расследование, то как же мы сможем выйти на стрельбище. Значит, весь взвод черт его знает на сколько дней вылетит из графика. И это еще не все. А теперь представь себе, что к нам припрется дознавателем какой-нибудь прыщавый лейтенантишка из тех, что только и мечтают вылезти в начальство. Этакий пинкертон-карьерист. Он же начнет тут копать сверху донизу. Полезет куда надо и не надо. Чтоб славу себе заработать. На наших костях. Ты об этом подумал? Такой мозгляк камня на камне не оставит, пока не доберется до чего-нибудь этакого. Чтоб перед начальством выслужиться. От него уж добра не жди.

Мидберри наконец смог поднять голову. Впервые взглянул Магвайру в глаза. Ему все было теперь ненавистно в этом человеке - его заплывшие, как у свиньи, глазки, хриплый, осипший голос, пожелтевшие от табака пальцы, тяжелый запах изо рта. До чего же, оказывается, он ненавидел своего начальника. Они были настоящими [134] врагами. Ничего общего, никакого взаимопонимания. Какой уж там дружный тандем, пара единомышленников. Просто враги. И ничего больше.

- А мне нечего скрывать, - бросил он. - Пусть спрашивают, что хотят. Я ведь ничего за пазухой не держу и в карманах не прячу.

Магвайр слегка ослабил свою хватку, и Мидберри высвободил руку из сжимавших ее тисков. Он подошел к окну, потом вернулся назад, потирая кисть и стараясь дышать ровно.

- Вы ведь, любезный, говоря «мы» и «нас», вовсе не имели в виду нас с вами. У вас голова только о себе болит. Только о себе и ни о ком другом. Потому что если следователь что и вынюхает, так уж только не обо мне. А вот вы можете здорово влипнуть. Это точно. Потому и крутитесь. Не так ли?

«Уж на этот-то раз, - думал Мидберри с каким-то внутренним ожесточением, - Магвайру так просто не отделаться от меня. Узнает, кем можно помыкать, а с кем лучше не связываться».

- Дерьмо, - проворчал Магвайр...

- Я ведь вам не раз говорил, что добром все это не кончится. Говорил ведь? И про то, что я против всех этих расправ, хамства, мордобоя. Верно?

- Ну, а кому еще?

- Что, еще?

- Кому, говорю, еще ты обо всем этом трепал?

- Вы поосторожнее со словами. Я ведь не такой, как вы думаете. По углам не шепчусь. А если что надо сказать, так говорю прямо. В лицо.

- Так ты никому, значит, еще не успел наболтать? Не нажаловался?

- Конечно, нет!

Впервые за этот вечер Магвайр улыбнулся.

- Но сейчас я все это говорю вам в последний раз, - повышал голос Мидберри. - В последний. Вам это ясно? Вы слышите или нет?

Магвайр покачал головой.

- Так ты, стало быть, считаешь, что тебе бояться нечего? Что ты, вроде бы, весь чистенький? Ишь ты, однако. А этого не хочешь? - Он неожиданно сделал циничный жест. - Черта лысого. Тебе, брат, тоже ведь не отвертеться. Оба гореть будем, коли что, это уж как пить [135] дать, оба. Ну что ты им скажешь? Что будто бы не знал ничего? Что, мол, ни ухом, ни рылом не ведал, что творилось во взводе? Да кого же ты этим бредом обманешь? Кто тебе поверит? Какой дурак? И ты сам, черт тебя дери, это отлично знаешь. А что до вины, так виноват ты никак не меньше моего. Одной веревочкой мы повязаны. Одной. И гореть вместе будем. Это точно.

- А я так вовсе не считаю...

- Да? Ишь ты какой шустрый. Не считает, ишь ты. А кто тебе поверит, ты об этом подумал?

- Я считаю, что, если дело дойдет до трибунала, там ведь тоже не дураки, разберутся как-нибудь. Да и я молчать не буду.

- Вон ты какой, оказывается! До трибунала! А ты уверен, что если уж действительно дело дойдет, так кто-нибудь из этих червяков поганых не покажет, что ты его избил? И не один раз? А?

- Но ведь я никого из них и пальцем не тронул...

- Ну и что? Какое это имеет значение? И кому это точно известно? Ты ведь «эс-ин», а этого уже достаточно, чтобы считать, что ты мог излупить новобранца. К тому же где это ты слыхал, чтобы вся эта мразь, сапоги несчастные, питали симпатию к нашему брату? Мы ведь для них все одним миром мазаны, все на одну колодку, враги до гроба. И коли уж они почувствуют, что могут насолить кому-то из нас, то уж, поверь, своего шанса низа что не упустят.

- За что же так?

- Как за что? Сто раз тебе твержу: за то, что мы сержанты-инструкторы, «эс-ины», враги им.

Магвайр минуту помолчал, что-то обдумывая. Мидберри тоже молчал.

- Нет, не открутиться тебе, - снова заговорил штаб-сержант. - Будет после этого рядовой Магвайр, но и рядовой Мидберри тоже будет. Как тебе это нравится? Не очень, видать. А мне и подавно. И этого, парень, я ни за что не допущу. Слишком много сил вложил я в свои нашивки. Уж поверь, так просто я их не отдам. Слышишь, джентльмен? Мистер Мидберри! Не отдам!

Мидберри снова подошел к окну, поглядел в ночную темень. Он не имел права на промедление, на раздумья. Нельзя ждать. Необходимо действовать. Надо немедленно хватать трубку и звонить. Иначе будет уже поздно. Даже [136] если Магвайр прав. Нельзя же, чтобы сержантские нашивки были важнее правды. В ярости он стукнул кулаком по подоконнику. Хоть бы он замолчал, этот Магвайр. Хотя бы на минуту.

- Ты, видно, считаешь, что тебе терять нечего, - продолжал, как бы читая его мысли, штаб-сержант. - А так ли это? Сколько лет ты уже в корпусе?

- А вы что, черт бы вас побрал, этого сами что ли не знаете? Знаете преотлично. И хватит долдонить об этом. Надоело одно и то же с утра до ночи: зеленый! неопытный! неотесанный! Меня от этого уже тошнит. Слышите?!

- Да ладно тебе, ладно, - голос Магвайра звучал примирительно, он вдруг заговорил почти дружеским тоном. - Не ершись. Сядь-ка лучше, не бегай.

Мидберри продолжал стоять у окна.

- Ну что еще? - спросил он, не поворачивая головы. - Говорите, раз начали...

- Да я про то, что вовсе не собираюсь подвести тебя под удар. Хоть парень ты в нашем деле и новый, но вроде бы справляешься неплохо. Правда, в голове у тебя еще иного всякого мусора. Насчет того, каким должен быть корпус морской пехоты. Ну, да это не беда. Пройдет со временем. А я против тебя ничего не имею. Парень ты, повторяю, неплохой, в морской пехоте будешь как разна месте. Только заруби себе на носу - идейки твои здесь вовсе не всем по вкусу приходятся. Эти все твои заскоки. Все законником хочешь быть, только по уставу действовать. Не годится нам это дело, парень. Мы ведь с тобой не начальство. Одно дело, что там начальству в голову взбредет. Понапишут там всякую муть в уставах да инструкциях. А другое дело - жизнь. В жизни ведь не все по уставу получается. И не только у нас, но и утех, кто эти уставы пишет. Конечно, любой собаке на острове известно (а уж «эс-инам» и подавно), что новобранца не то что бить, а даже пальцем тронуть нельзя. Запрещено напрочь. Так это же по инструкции. А что на самом деле? Девяносто процентов инструкторов лупят эту шваль почем зря. По башкам их, мерзавцев, да так, чтобы навек запомнили. И знаешь почему? Да потому, что без этого никак невозможно. Ей-богу!

Вон как-то в третьем батальоне решили попробовать. Чтобы, мол, солдата ни-ни. И делать все тютелька в тютельку [137] по уставу. Несколько недель эти поганые черви жили там ну просто как у Христа за пазухой. Рай, да и только - ни тебе в морду, никаких других там мер для острастки. Да и казарму для них приготовили - прямо дворец, а не казарма: и светло, и чисто, даже кондиционер поставили, чтобы жарко солдатикам, упаси бог, не было. Мол, уж ставить опыт, так на всю катушку. А что из всего этого получилось? Так знай: ничего, кроме огромной кучи дерьма. Ни один червяк из тех, что там обучались, не умел толком винтовку в руках держать, не говоря уж про стрельбу; строевая выправка - упаси бог, во сне приснится, бегать не умеют, врукопашную - мешки с дерьмом, да и только. Вот тебе и поставили опыт. Ты бы только поглядел на эту поганую кучу ублюдков во время выпускного парада на плацу. Какая-то шайка разбойников с большой дороги, да и только.

Ну, что ты скажешь? Думаешь, погладят по головке за это? Вот то-то же! Весь Пэррис-Айленд тогда за животики держался. Так ведь это на плацу. Тут и посмеяться не грех. А если они в бой пойдут, такие вояки? Что с ними там станется? Пошлют такой батальон в дело, а он и двух шагов сделать не успеет, ляжет костьми в первой же перестрелке. Да их и не жалко, черт с ними. Чем скорее от такого дерьма избавишься, тем лучше. Других ведь они за собой потянут, вот что плохо...

- Да, но кто же...

- Постой, дай закончить. Знаешь, что потом было? Начальство, как псы, накинулось на сержантов из третьего. Давай их топтать. И так, и этак. Они, мол, виноваты, что такое дерьмо подготовили. Ты понял, к чему я речь веду? Вообразил себе, будто эти пижоны в золотых галунах ничего не знают о наших делах и как мы работаем, не ведают, что сержанту для пользы дела приходится и кулаком поработать, и под зад кое-кому дать как следует. Ерунда, дружок. Все они отлично знают. И верят не хуже нашего в то, что если хочешь сделать бойца, так не стесняйся лишний раз дать ему хорошего пинка или съездить по зубам. Червякам это только на пользу. И все это преотлично знают.

Магвайр на минуту остановился. Помолчал. Потом продолжал:

- Вот так-то, друг мой дорогой. Начальству что, у него одна забота, чтобы мы этих желторотиков как следует [138] натаскали, ремеслу нашему обучили бы их. Оно и ставит нам задачу. А мы, стало быть, выполняем. Как мы это делаем - их не касается. Это - наша забота. Начальство ведь всегда должно оставаться в стороне, чистеньким должно быть. Оно вроде бы не велит дубасить эту скотину, таскаться с ней день и ночь по грязи, гонять как Сидорову козу. Оно в чистеньких перчаточках прохаживается в сторонке. Да требует, чтобы все было в лучшем виде. Ну, а уж мы стараемся. Жмем, что есть сил. Всем известно, что ради этого нам другой раз приходится про инструкции забывать, на уставы смотреть сквозь пальцы. Все знают, да только шума не поднимают. Если только какой гад уж очень громко запищит. А пока все тихо, никто не пошевелится. Это, брат, хоть и неписаный, но железный закон.

Зато когда наружу что-нибудь вылезет, тогда сразу все по-другому начинается. Особенно если на стороне вдруг станет известно, кто-нибудь чужой пронюхает. Узнает, что какой-то «эс-ин» дал солдату под зад, и давай орать на всю епархию. Тут уж вони не оберешься. А нам всем уж во как (Магвайр провел ребром ладони но горлу) достанется. Начальству тут уж деться некуда. Оно и давай все на сержантов валить. Расписывает в газетах, какое это все, оказывается, безобразие, от него все, мол, утаили, но теперь-то уж меры будут приняты самые решительные и ничего подобного больше никогда не повторится. Да еще для пущей важности какого-нибудь беднягу сержанта в козлы отпущения определят, все шишки на него свалят, он, видите ли, один во всем виноват. Уж такие-то, брат, спектакли разыгрывают, такие комедии. Цирк, да и только. Смеху не оберешься. И все, главное, довольны. Кроме «эс-инов», разумеется, тем-то уж не до смеху. Они только пинки да подзатыльники хватают со всех сторон - от чужих и от своих. Только держись.

Магвайр подошел к столу, аккуратно положил трубку телефона на рычаг. Мидберри стоял, привалившись спиной к подоконнику. Руки скрестил на груди и спокойно наблюдал, что делает старший. Он отлично понимал, что теперь уже никуда не позвонит и ничего больше не предпримет. Все шло нормально до тех пор, пока Магвайр не вцепился ему в руку. Сила, с которой штаб-сержант схватил его, не только удивила Мидберри, по и поколебала [139] его решимость. Эта сила и дикий блеск в его глазах. Сквозь охватившие его в тот момент возмущение и даже ненависть Мидберри вдруг почувствовал в груди спазм чисто животного страха. Ему показалось, что сержантская неожиданно превратилась в страшную западню. В голове промелькнуло: «А что вообще может выкинуть этот безумец, что можно ждать от него буквально в следующее мгновение?» Ведь Магвайр, кажется, уже закусил удила, просто сдурел, того и гляди кинется как зверь. И не просто в драку, а в смертельную схватку. Поэтому Мидберри и не полез на рожон, стал его слушать. Пусть, мол, успокоится немного. Но чем дольше он его слушал, тем все больше и больше чувствовал, как покидает его былая решимость. Магвайр сперва запугал его, потом посеял в душе сомнения и, в конце концов, вроде бы даже убедил в своей правоте.

Мидберри взял чашку с кофе, отхлебнул немного, ждал, что же дальше будет.

- Ты думаешь, мне очень уж нравится трепать себе нервы, мотать кишки с этими чертовыми новобранцами? - после минутного молчания снова заговорил Магвайр. - А что прикажешь делать? Такая уж паша работа.

Мидберри допил кофе, но все еще держал чашку в ладонях, чувствуя, как постепенно уходит тепло.

- Еще хочешь?

Он покачал головой.

- У нас с тобой одна задача, - продолжал штаб-сержант. - Значит, и делать ее надо совместно. И без того уж эти начальнички в золотых галунах жрут нас поедом. Так стоит ли еще и самим друг другу глотки рвать? Ну, что скажешь?

- Что?

- Я говорю, на кой черт нам рисковать нашивками из-за какой-то ерунды? Ставить себя под удар. Тем более что мы и сами все в лучшем виде сделаем. Черт побери! Да если мы с тобой дружно возьмемся, рука об руку, кто устоит против нас? Какой уж там, к свиньям, провост-маршал со своей шарагой! Ну, пошли, что ли? - Магвайр открыл дверь в коридор. - Ты займись вещмешками, а я рундуки проверю. Согласен?

- А потом что?

- Да ничего. Найдем, что надо, и порядок. А потом, как-нибудь в другой раз, этот подонок обязательно проштрафится [140] снова - только уже при свидетелях. И мы его спишем, как не пригодного к службе. Только и делов. Они вышли из комнаты.

- А если не отыщем? - спросил Мидберри шедшего впереди Магвайра.

- Как так не отыщем? Обязательно отыщем. Иначе и быть не может. У меня он не выкрутится...

- Так ведь вор, возможно, уже куда-нибудь сплавил добычу.

- А куда он мог-то? Никуда ему не деться. В кубрике деньги, вот увидишь...

- Мог ведь за ужином кому-либо передать потихоньку. Дружки-то, наверно, есть...

- Вряд ли. Когда эти подонки идут на такой риск из-за монеты, трудно ожидать, что они с добычей расстанутся.

- Но может быть, он просто струсил?

- Да нет, увидишь, тут эти зелененькие. Как пить дать найдем.

Обогнав старшего «эс-ина», Мидберри взялся за ручку двери.

- Но ведь деньги-то не меченные, - вдруг сказал он, загораживая собой вход. - Как же доказать, что именно эти украдены у Вуда?

- Проще простого... При вербовке все они получили задаток. По тридцать долларов. Так? За все это время мы их в магазин выводили только один раз. И только в тот раз они могли что-то потратить. Стало быть, ежели у какого червяка окажется в кармане больше тридцати, он, выходит, и вор.

- А вдруг он не признается?

- Так у него же деньги. Откуда? В казарме ведь не заработаешь!

- Ну... может, в карты выиграл. Или еще там как...

- Играть на деньги запрещено. Это мы им сто раз твердили, они знают. Так что вряд ли на это кто решится. Неизвестно, за что больше влетит. Опасно рисковать...

Магвайр сделал движение, чтобы пройти в дверь. Мидберри смотрел ему в глаза:

- Подождите минутку... Но все же, как быть, если мы не найдем деньги? Найти ведь вора обязательно надо.

- Слушай, мы зря теряем время... [141]

Толкнув дверь, Магвайр вошел в кубрик. Не включая света, громко скомандовал:

- Быстро поднимайтесь, черви! Скачи на палубу! Живо! Всем подъем!

Проснувшись будто от неожиданного удара, Адамчик сперва подумал, что уже наступило утро. Однако в кубрике было темно, в темноте слышалось только напряженное дыхание быстро одевавшихся солдат. Они натыкались друг на друга, теряли равновесие, ругались. Весь этот шум покрывал голос Магвайра.

Подавив неожиданно подступившую к горлу тошноту, ничего еще толком не понимая, Адамчик сидел в постели, тщетно вглядываясь в окружающую темень. Неожиданно он почувствовал, что держит в руках четки, и, сунув их под подушку, соскочил с койки.

«Может, война началась, - подумал он, одеваясь. - Наверное, кто-то вторгся или бомбежка была. О, господи! - Его трясло. Неужели же теперь все начнется? И мне придется воевать». Эта мысль вызвала прилив безудержного страха. А он как на грех еще не очень внимательно вел себя на занятиях по тактике. И на стрельбище они еще не были. Вот же невезение! Он даже стрелять не умеет. Не могли подождать, пока они хоть отстрелялись бы. До чего же все это нечестно!

- Прежде всего, - говорил тем временем, обращаясь к взводу, Магвайр (свет в кубрике еще не горел), - быстро навесить одеяла на все окна. Каждый червяк отвечает за то окно, что у него за койкой. А вы там, скоты, на шкентеле, быстро закрыть входную дверь. Ну-ка, шевелись! Живо! И чтоб все было как положено! Проверю. И тогда уж на себя пеняйте! Ясненько? Давай!

Адамчик с Узйтом молча, но быстро трудились у своего окна. «Наверно, воздушный налет, - думал Адамчик. - Но кто же это решился налететь? Кто враг? Русские? Китайцы? Да и у Кастро, говорят, есть самолеты». Он все пытался убедить себя, что это учебная тревога, а не настоящая война. И бояться вовсе нечего. С чего это он так струсил? На учениях же не убивают... Но только если командуют, оборвал он себя, не такие типы, как Магвайр. Да, кстати, если это учебная тревога, почему же не слышно воя сирен? Нет, Магвайр определенно что-то затевает. С ума, наверно, сошел. Или, может, пьяный? Вот и приперся ночью во взвод людей ни за что, ни про [142] что мурыжить. У них тут действительно идет война. Все время идет, не прекращаясь ни на минуту. Война между новобранцами и штаб-сержантом. Сержант - их самый злейший враг. Вон и сейчас. Как орет! Сколько зла в его голосе. Ничего вроде бы и не видно, да только голос вон какой. Все выдает.

От одного этого голоса у Адамчика по телу ползли мурашки...

Тем временем Магвайр сходил в сержантскую и вернулся с карманным фонарем. Включив его, он пошел от окна к окну, проверяя, плотно ли пригнаны одеяла. Закончив осмотр и убедившись, что все в порядке, приказал Мидберри включить верхний свет.

- Так вот какие дела, червяки, - обратился он к взводу. Солдаты, не понимая спросонок, что происходит, жмурились и моргали от яркого света. - Окна у нас задраены как следует. Вроде бы все с этим в порядке. А теперь слушай приказ: всем быстро отпереть рундуки, взять вещмешки и построиться у коек. Шевелись, стадо! А ты, Нил, чего там не видел у окна? Давай быстро, тряси черной задницей. Да поживей! И чтоб я никого у окон не видел. Ясненько?

Солдаты врассыпную бросились выполнять приказание. В поднявшейся сумятице Магвайр отправил Вуда в сержантскую, велев ему не показывать оттуда носа, пока не позовут. Новобранцы между тем быстро похватали вещмешки и выстроились вдоль коек, вытянувшись и глядя поверх голов начальства. Магвайр откашлялся, прошелся вдоль строя:

- Хочу вас порадовать, скоты. Во взводе завелся вор. Кто-то из вас решил прибрать к рукам чужие денежки - четырнадцать долларов. И мы с сержантом Мидберри намерены найти их. Не важно, сколько для этого потребуется времени и к каким мерам придется прибегнуть. Это, повторяю, не важно. Да только деньги мы найдем, будьте уж покойны. Поэтому советую тому, кто их увел, учесть это. Не надейся, подонок, что тебе это с рук сойдет. Для твоего же блага и чтобы взвод не мурыжить, лучше сразу сознайся, и дело с концом.

Он замолчал, снова прошелся вдоль строя, вглядываясь в одно за другим напряженные лица солдат...

- Верно говорю! Лучше добром сознайся. Тебе же лучше будет. А уж когда найдем, пеняй на себя... [143] Сержант снова замолчал, огляделся. Солдаты стояли как вкопанные.

- Ну, быть по сему. Ладненько. Так и запишем. - И, подойдя к Мидберри, спокойно сказал: - Что ж, начнем, стало быть...

13

Взвод стоял смирно. Неподвижные лица солдат не выражали ни недоумения, пи возмущения, одно безразличие. Магвайр и Мидберри не спеша проводили обыск.

Сперва они внимательно осмотрели все кошельки и бумажники, но, как и думал Магвайр, ничего там не нашли. Затем осмотрели койки. Одеяла, простыни летели одно за другим на пол, за ними туда же отправлялись содранные с подушек наволочки, полотенца и все прочее. Под одной из подушек Магвайр обнаружил порнографическую открытку, у Адамчика нашел четки. Открытку спрятал в карман, а четками так ловко швырнул в Адамчика, что они наделись ему прямо на шею и висели там, болтаясь, как черные бусы, вместе с «собачьей биркой» и нательным крестом.

- Это тебе, Двойное дерьмо, как раз к твоей постной роже. Кр-расота, да и только. Прямо херувимчик!

Адамчик молча глядел поверх головы сержанта. Стоял не шелохнувшись, только зубы стиснул изо всех сил. Да чувствовал, как кровь заливает лицо. А сержант не унимался:

- Такой святоша, как ты, уж, конечно, но позволит прикарманить себе чужие денежки. Верно ведь?

- Так точно, сэр!

- А может быть, ты знаешь, кто может себе это позволить, а?

- Никак нет, сэр!

Ответив сержанту, Адамчик тут же подумал, а не сказать ли ему, что это, скорее всего, дело рук Филиппоне или Уэйта. Как просто, оказывается, подставить под удар любого недруга, сунуть его в петлю. Пусть потом выкручивается. Но он промолчал. Нужны же хоть какие-то доказательства. А не докажешь, так сам сгоришь без дыма.

- Ладненько, червяки паршивые. Стойте дальше, раз нравится. - Он подошел к Адамчику: - А ты, святоша, [144] помолись, чтобы мы побыстрее нашли ворюгу. За себя молись и за всю банду тоже. Ты вроде здорово умеешь этими бусами пользоваться. Давай, стало быть, работай! Моли бога за наш успех. Валяй!

Адамчик не ответил. Тело его будто окаменело. Плотно сжатые губы побелели от напряжения, лицо превратилось в маску негодования и отвращения. Он все время старался глядеть то на верхнюю часть стены, то на потолок. Только бы, упаси бог, не встретиться с глазами Магвайра. «Свинья, - повторял он все время про себя. - Глупая, подлая, мерзкая свинья! Свинья! Свинья!»

Однако штаб-сержант не думал отходить от него. Двумя пальцами он пребольно ухватил Адамчика за щеку, с силой повернул к себе лицо. От этого неожиданного резкого движения у солдата растянуло рот, а голова как-то неловко свернулась на плечо.

- Ты что же это, оглох, Двойное дерьмо? Иль онемел? Подонок паршивый! А? - Он еще сильнее дернул солдата за щеку. - Слышишь? Тебя, мразь, спрашивают!

- Никак нет, сэр, - еле выдавил из себя Адамчик.

- Я тебе приказал молиться или нет?

- Так точно, сэр!

- Так точно, говоришь?

- Так точно, сэр!

Магвайр снова дернул на себя его голову, почти уперся носом в лицо солдату:

- И не думай, червячина поганая, что со мной можно в бирюльки играть. Не думай! - Его голос опустился до шипящего хрипа: - Даже и пытаться не смей! В муку сотру! Чуешь?

- Так точно, сэр!

- Думаешь, уселся своей задницей на святую кобылу, так я до тебя уж и не доберусь? Черта лысого, червячина! Куда бы ты ни залез, от моего пинка не увернешься. Помни об этом всегда. Каждую минуту помни!

- Так точно, сэр, - Адамчик еле отвечал. Лицо у него совсем перекосилось, рот был растянут, щека нестерпимо болела. Он все время пытался сглотнуть набегавшую слюну, но никак не мог, и она текла изо рта на подбородок, капала на пол...

- Ты ничтожество, мразь, пыль... Понятно?

- Так точно, сэр!

- Ворона на куче дерьма... [145]

- Так точно, сэр!

Поганый червяк, подонок, скотина.

- Так точно, сэр!

В этот момент, не отпуская щеку Адамчика, Магвайр с силой ударил его в зубы. От неожиданного удара голова солдата резко дернулась назад, и он больно ударился о железную спинку кровати. Магвайр опустил руку, глядя в упор в лицо солдата:

- Меня давно уже просто тошнит от твоих вечных стонов и псалмов, - прошипел он сквозь зубы. - Просто блевать хочется от всего этого святого дерьма. Тебе это известно, червяк набожный?

- Так точно, сэр!

- Ежели у тебя хоть капелька мозгов в башке есть, должен же ты, черт тебя подери, скотина, понять, что мы для твоего же блага стараемся. Не для себя, а только для тебя, понятно?

- Так точно, сэр!

- Так чего ж ты тогда кочевряжишься? Не набираешься уму-разуму? Ведь это же полезнее, чем псалмы гнусавить.

- Так точно, сэр!

- Вот видишь. Когда в бой пойдешь, там уж не до молитв будет. Не до всяких этих дурацких бусинок. Они тебя от пуль не закроют. Твоя защита и спасение - оружие да умение. Только это, и ничто другое. Небось тогда вспомнишь, Двойное дерьмо, какая счастливая звезда привела тебя к сержанту Магвайру, к этой старой перечнице, будь он неладен. Уготовала тебе судьба стать по его милости настоящим морским пехотинцем. Не раз вспомнишь, вот увидишь.

- Так точно, сэр!

Магвайр отошел к следующей койке, а Адамчик все стоял как оглушенный. Щека горела, внутри что-то пульсировало, во рту чувствовался вкус крови. Но он боялся даже переступить с ноги на ногу, все стоял навытяжку, а четки болтались на шее, как бусы у девушки. «О, боже, - думал он, - если бы эти четки вдруг превратились в проволоку, я сорвал бы ее ж задушил этого ненавистного мерзавца, оторвал бы ему голову, заткнул глотку, чтобы оттуда не несло, как из помойки, не изрыгалось бы все это ужасное богохульство. Раз и навсегда покончил бы с этой мразью. А может быть, [146] лучше утащить патрон на стрельбище? Вот тогда уж можно будет посчитаться по-настоящему».

Он живо представил себе, как вытянется это свиное рыло, когда увидит направленное на него дуло винтовки. Прямо в лоб! Тогда он запоет, наверно, по-другому. Глаза на лоб со страху полезут. Станет клясться, что никогда больше же будет называть его Двойным дерьмом или еще там как-то. Будет ползать на карачках, визжать, извиваться, как уж, о пощаде молить.

Адамчик вдруг почувствовал, что от напряжения ужасно разболелась спина и ноги стали как деревянные. От желудка к горлу подкатывалась тошнота, ему казалось, что он вот-вот опять грохнется в обморок. Этого нельзя было допустить. Ни в коем случае. Свались он теперь, все будет кончено, он превратится навечно в объект насмешек и издевательств. Да и кто знает, как к этому отнесется Магвайр. Что он еще выкинет.

Новый пароксизм леденящего страха охватил Адамчика. Этот приступ был настолько сильным, что даже заглушил чувство ненависти к штаб-сержанту, исчезло все то негодование, которое лишь несколько секунд назад переполняло грудь. Какой же он дурак, если воображает, что сможет хоть чем-то отомстить сержанту. Даже если бы ему и удалось притащить со стрельбища боевой патрон, тот обязательно в последний момент заклинится у него в винтовке. А случись такое невероятное событие, что ему удастся набраться мужества и выстрелить, он наверняка промахнется. А Магвайр? Смешно даже подумать, что он может испугаться такого мозгляка и труса, как Адамчик. Попробуй, выстрели в него. Он ведь пулю в воздухе поймает и даже не поморщится. Да что там говорить! Адамчику была совершенно ясно, что он никогда в жизни не осмелится украсть патрон на стрельбище, не говоря уж о том, чтобы притащить его тайком в казарму. Сама мысль об этом была самым настоящим бахвальством, только и всего. Размечтался, болван, как сопливый мальчишка, раскуражился. Коли ты такой уж храбрый, так вон штык висит на спинке койки. Всего лишь шаг сделать. Возьми да и двинь им Магвайру под ребро. Иль промеж лопаток. Что, не осмеливаешься? Кишка тонка? Вот то-то и оно. Ведь сержант может услышать, как ты пошевелился. Что тогда? Где тебе уж с ним совладать? И думать не смей. Похрабрее тебя парни [147] и то его боятся как огня. Не тебе чета. Этот Магвайр все равно что вон монумент с горы Сурибати - твердый и монолитный. Не человек, а камень. До него пальцем дотронуться и то страшно. Можешь его бояться, можешь ненавидеть, но выступить в открытую, напасть - и думать не смей. Никогда! Твой единственный удел теперь - изо всех сил стараться делать так, чтобы ни в коем случае не стать ему поперек дороги. Это твое единственное спасение. Только это, и больше ничего!

Покончив тем временем с койками, Магвайр и Мидберри начали обыскивать рундуки и вещмешки. Мидберри переходил от одного рундука к другому, опускался у каждого на корточки и внимательно просматривал все содержимое.

- Не забудь просмотреть все письма, - крикнул ему Магвайр.

Мидберри тут же вернулся к первому рундуку и приказал стоявшему рядом хозяину предъявить всю корреспонденцию. Взяв письма в руки, он вытащил из конвертов все, что там было, развернул листки, тщательно посмотрел, не осталось ли чего внутри. Лишь убедившись, что денег нет, отдал письма и перешел к следующему рундуку.

Магвайр в это время потрошил вещмешки. Он брал их по одному за нижние углы, приподнимал на уровень груди и, резко встряхнув, выбрасывал на пол все содержимое. Затем садился на корточки и внимательно перетряхивал вещь за вещью, засовывая руки в носки, в карманы, тщательно прощупывая подкладку и углы. Он даже разворачивал пакетики с лезвиями для бритья, открывал коробочки с иголками и нитками. Все просмотренные вещи отшвыривались в сторону, они летели куда попало - на пол, под койку, на рундуки. По кучам валявшегося в беспорядке барахла можно было точно определить, где осмотр уже был проведен, а где еще нет.

С начала обыска прошло уже три часа. Были разворошены койки, вышвырнуто все из вещмешков, опустошены рундуки. Новобранцы еще держались на ногах. Кое-кто потихоньку менял положение, пытался незаметно привалиться к спинке койки. Магвайр остановился покурить, Мидберри сел рядом на стол для чистки оружия. [148]

- Парни здорово устали уже, - потихоньку сказал Мидберри. - Сколько времени на ногах. Может, разрешить им присесть?

Магвайр медленно покачал головой.

- Этого еще не хватало. Разреши им только, так уж наверняка денег не найдешь. Думаешь, вор что, железный? У него ведь тоже, поди, ходули затекать начали. А дай этому червячине отдохнуть, все наши труды кошке под хвост.

- Но остальные-то при чем?

- Как так, остальные?

- Они же не виноваты в том, что кто-то...

- И что же ты предлагаешь? - перебил Магвайр. - Разделить эту банду на две группы? Одну посадить отдыхать, а про другую думать, что этот подонок с ловкими лапками именно там, в этой группе? Так, что ли? - Магвайр медленно разминал сигарету. - Нет уж, дудки. Пока не отыщем ворюгу, виноватыми считаются все. - Он отошел от стола и, повысив голос, крикнул: - Учтите, скоты, что эта бодяга может затянуться. Может так получиться, что и всю ночь проискать придется. И вы, черви, всю ночь вот так простоите, коли та мразь не отыщется. Как вам это?

Он прохаживался между рядами стоявших в молчании солдат. Потом остановился:

- Скажу честно, не хотел бы я очутиться сейчас в его штанах. Особенно когда вся банда узнает, из-за кого ей пришлось этак вот страдать всю ночь, не спать, стоять как истуканы. А завтра ведь нам на стрельбище топать. Не забыли?

Магвайр неожиданно вдруг обернулся и схватил за шиворот новобранца, стоявшего у него за спиной:

- Ах ты, подлюга! - заорал он что есть мочи. - Думал, я не услышу, мразь? Заскулил, как паршивая собачонка...

- Сэр, я не виноват, - испугался солдат. - Я нечаянно, сэр. Ногу очень свело. Больно очень...

- И сейчас больно, подонок? Больно? А ну, брюхом на палубу! Стать на все четыре! Живо!

Солдат поспешно опустился на четвереньки, вытянулся, как мог.

- Вой, скотина! Да погромче! Новобранец послушно завыл во все горло. [149]

- Вот это здорово! Ну прямо как псина. А теперь ползи, как собака. До сортира и обратно. И выть всю дорогу по-собачьи. Вот как сейчас. Чтобы всем слышно было. П-шел, псина паршивая!

Он внимательно посмотрел, как солдат зашлепал на четвереньках из кубрика, потом обернулся ко взводу:

- А вам всем, черви паршивые, быстро раздеться. Догола! Ясненько? Нечего пастью мух ловить. Скидывай все на пол. Шевелись, бараны!

Наблюдая, как солдаты раздеваются, он подошел к Куперу:

- Ты чего чешешься, дерьмо безмозглое? Чего еще ждешь? Особого приглашения, что ли? Все скидай, сказано. И рубаху, и штаны. Ясно?

- Что вы собираетесь делать? - испуганно спросил Мидберри.

- Да не волнуйся ты зазря. Со мной все в порядке. А если сомневаешься, так можешь завтра проверить - жена и дети. В общем, не хуже других. Вот так-то.

Мидберри промолчал. Он давно уже понял, что не в состоянии противодействовать этому человеку, не в силах помешать ему творить все, что бы он ни пожелал. Тогда, вечером, он мог еще вызвать провост-маршала, как-то вмешаться. Но эта последняя возможность была безнадежно упущена. Теперь, наверно, лучше уже не вмешиваться, предоставить событиям развиваться своим путем. Будь что будет. Он стал соучастником преступления, в лучшем случае бесстрастным наблюдателем. Даже если он вмешается, все равно ничего не изменится. И помочь никому тоже нельзя. Разве только самому себе. Хоть немного вернуть веру в свои силы. Да только к чему все это.

Новобранцы уже стояли вдоль прохода в чем мать родила. Адамчик выделялся из общего строя молочно-белым цветом кожи. Только шея и лицо его пылали от стыда, да волосы в свете лампы казались ярко-оранжевыми. Высокий и худой, он вытянулся по стойке «смирно», высоко поднял подбородок и немигающими глазами уставился куда-то поверх голов солдат, на невидимую точку стены. Тройное ожерелье из четок, нательного креста и «собачьей бирки» все еще болталось на тощей груди. Казалось, что в кубрик попал какой-то туземец, пробравшийся сюда из самых диких мест. [150]

«Что же теперь взбрело на ум этому деспоту? - думал он. - Что он еще решил вытворить?» Его страшно угнетала собственная обнаженность и беспомощность. Казалось даже, что, сняв одежду, он окончательно лишился остатков храбрости, стал совершенно беззащитным. Теперь между ним и Магвайром не было даже видимости преграды, и штаб-сержант мог позволить себе любую выходку, мог делать все, что ему заблагорассудится.

«Но почему же, - удивлялся в душе Адамчик, - не вмешается сержант Мидберри? Почему он не остановит старшего «эс-ина»? Или офицеры, где они?» Краем глаза он глядел на других солдат. Две ровные шеренги обнаженных тел. Среди них есть немало парней здоровее и сильнее Магвайра. Взять вон хоть того же Мистера Чистюлю или Филиппоне. Им-то чего бояться? Конечно, новобранцев надо учить уму-разуму. Не все ведь одинаково понимают, что хорошо, а что нет. Но разве это значит, что их можно подвергать таким издевательствам и даже пыткам? Почему же ни один не осмелится подать жалобу по команде, обратиться к командиру роты или батальона? А может быть, в прошлый раз, когда капитан из штаба проводил опрос, кто-нибудь и пожаловался? Танком от Магвайра.

Стоявший рядом с Адамчиком Уэйт спокойно ждал, когда Магвайр приступит к личному обыску. Тело его тоже ныло от усталости, но он старался не думать об этом, усилием воли заставлял сознание полностью отключиться от всего происходящего. Даже в глазах его застыла отрешенность. Какой толк думать о том, что может случиться, если... Только хуже еще. Ему казалось, что такой способ был самым действенным, чтобы сносить выходки Магвайра. Принимай все так, как есть, и старайся не думать о последствиях. Живи сегодняшним днем, сегодняшней минутой. Без всякого будущего. Так легче...

Солдат, ползавший на четвереньках в туалет, возвратился в кубрик. Когда он добрался до своего рундука, Магвайр приказал ему встать и раздеться. Затем велел снова стать на четвереньки и повторить прежний маршрут - из кубрика в сортир и обратно. Только теперь голышом. Адамчик и Уэйт смотрели, как солдат послушно двинулся снова в сторону туалета. Блестевшие в свете лампы его ягодицы мерно двигались из стороны в сторону. [151]

Зрелище было настолько циничным и отвратительным, что Адамчику опять стало нехорошо. Он чувствовал, что в любую минуту может грохнуться наземь. В голове все смешалось, к горлу подкатился комок. Тщетно он пытался остановить надвигавшееся, делая глубокие вдохи и выдохи, глотая слюну, задерживая дыхание. Тошнота становилась невыносимой.

- Ну, ладно, скоты, - оглядев строй, крикнул Магвайр. - Два шага вперед... марш! Кру-гом! А теперь всем стать пошире и быстро нагнуться вперед. Вот так! Пониже! Взяться руками за лодыжки и... стоять! Стоять, говорю! - Он оглядел две шеренги уродливо согнутых солдатских фигур и усмехнулся. - Жаль вот, Клейна нет. Ему бы точно понравилось. - Повернулся к Мидберри: - Эта свинячья рожа разинула бы пасть от уха до уха. Вот смеху было бы!

Мидберри пропустил циничную шутку мимо ушей:

- Мне кажется, - заметил он, - что Вуд наврал нам все про кражу. Поди, сидит там себе преспокойненько да посмеивается. Может быть, даже и сам деньги спрятал, а на других сваливает.

Ухмылка сбежала с лица Магвайра. Глаза вновь налились кровью, под ними четко взбухли синие мешки. От бесчисленных сигарет на нижней губе образовалось неприятное пятно сероватого цвета.

«Когда он только спит, черт его побери? - подумал Мидберри. - Вечно в казарме, все время на службе». Но вслух сказал:

- По-моему, зря мы все это затеяли. Особенно, если Вуд все наврал.

- Что же, может быть и так, - отозвался Магвайр.

- Тогда почему бы вам не пойти поспать немного? - Мидберри сделал попытку воспользоваться вроде было явившимся шансом. - А я тем временем проверю, как они тут все приберут, а потом уложу их. А утром...

- Ишь ты как, - перебил его Магвайр. Вытащив из пачки новую сигарету, он разминал ее в пальцах...

- Что вы сказали?

- Сказал, что, пожалуй, ты дело предлагаешь. Может, действительно, эта скотина все наврала. А ну-ка, давай его сюда! Надо разобраться все же. Может, и впрямь не украли. Сам потерял, а решил, что сперли.

Мимо них на четвереньках прополз воющий по-собачьи [152] новобранец. Магвайр свистнул, солдат замолчал, остановился в ожидании новой команды.

- А ну, марш в сержантскую! Скажешь Вуду (он там сидит), чтобы бежал немедля сюда. Понятно, псина? - Солдат с трудом поднялся на ноги. Магвайр побагровел: - Это кто же тебе встать разрешил, мразь поганая? Я тебе командовал? Ах ты, дрянь! Живо на четвереньки и марш в сержантскую! Давай, парняга. П-шел!

Солдат запрыгал из кубрика. Мидберри заметил, что там, где он только что стоял, на полу были хорошо видны пятна крови. Даже небольшая лужица набежала в одном месте. Видимо, солдат разодрал о шершавые бетонные плиты в туалете колени и ладони. Он молча взглянул на Магвайра и неожиданно подумал: «А есть ли какой-нибудь способ исправить этого человека, кроме как пристрелить его?»

- Чего это ты на меня уставился? - удивился штаб-сержант. - Дырки во мне ищешь, что ли? Не ищи. Зря ты это. Я ведь хорошо знаю, что делаю.

- Не сомневаюсь, - ответил Мидберри. Круто повернувшись, он направился в дальний конец кубрика, к запасному выходу. Проходя мимо солдат, он старался не глядеть на их согнутые в унизительном поклоне, блестевшие от пота тела.

«Почему же они молчат? Почему не возмутятся, не закричат, не взбунтуются, наконец?» Тогда бы и ему было легче выступить против старшего «эс-ина». Никто не посмел бы сказать, будто он действует из личных побуждений, из неприязни к Магвайру.

Подойдя к двери, он хотел было выглянуть наружу, но увидел, что она, как и окна, плотно зашторена одеялами. Протянул руку, собираясь отогнуть уголок... и не осмелился. Еще, чего доброго, дежурная служба заметит свет и припрется проверить, в чем тут дело. Правда, это могло бы тогда положить конец затянувшейся сыщицкой авантюре Магвайра... Мидберри осторожно посмотрел через плечо. Старший «эс-ин» внимательно наблюдал за ним. «Пожалуй, не стоит, - решил Мидберри. - Тогда, в сержантской, мы были один на один, я говорил ему все в глаза и спор был честным. А сейчас может получиться, будто я исподтишка действую, вроде бы подсидеть его хочу. Так не годится. Даже ради прекращения всего [153] этого безобразия. Потом никому не докажешь, что там у меня на уме было».

Подтащив один из рундуков поближе к двери, Мидберри закрыл крышку и уселся на нем, как на стуле. Во всю длину кубрика застыли в неестественной позе голые солдатские тела. Ноги раздвинуты, головы опущены между ног: головы - в сторону коек, спины - в проход.

«И эти парни, - с горечью подумал сержант, - должны вскоре стать настоящими солдатами, мужчинами, бойцами. Ну и бойцы! С самого начала приучены прежде всего к тому, чтобы безропотно сносить любые унижения, глумление, издевательства. Да какой же истинно уважающий себя мужчина потерпел бы все это! Что удерживает этих здоровых парней от того, чтобы дать отпор издевающемуся над ними сержанту? Неужели все дело только в том, чтобы, упаси бог, не остаться за бортом выпуска? Или же они боятся какого-то другого наказания? Может быть, полковой тюрьмы? Неужели они не в состоянии сообразить, что, если дело дойдет до расследования, Магвайру влетит гораздо больше, чем им. Нет, главное, очевидно, все же в страхе. Просто каждый очень запуган, очень боится Магвайра. Но еще больше, чем его, боится, что в случае каких-либо осложнений неминуемо окажется в одиночестве, будет предан товарищами, брошен ими на съедение начальству. Вот, пожалуй, где действительно собака зарыта - никто никому не доверяет, в каждом видит прежде всего врага. Но ведь это же чудовищно! Шестьдесят шесть здоровых парней боятся одного садиста с налитым пивом жирным брюхом. Прямо как львы в цирке. Хлюпик-дрессировщик щелкает бичом, и они послушно прыгают сквозь обруч. Да, с такой публикой, пожалуй, лучше уж не связываться». Мидберри был сейчас глубоко убежден, что, попытайся он выступить против Магвайра, наверняка останется в одиночестве - никто из солдат не поддержит его, никто не станет на его сторону.

Воющий по-собачьи новобранец вполз в дверь и двинулся дальше, подвывая, вдоль прохода, а вбежавший в кубрик Вуд вытянулся перед штаб-сержантом.

- Так сколько у тебя пропало?

- Сэр, четырнадцать долларов.

- Ты уверен?

- Так точно, сэр! Они были у меня в рундуке... [154]

- И когда же ты хватился? Когда заметил пропажу?

- Сэр, я полез туда сразу же после ужина. Гляжу, а их нет...

Магвайр поглядел в противоположный конец кубрика на сидящего там помощника. Подумал, затем вновь повернулся к Вуду:

- А ты, парень, случайно, не вздумал вола вертеть?

- Никак нет, сэр!

- Не потерял ли ты эти денежки где-нибудь еще, а?

- Никак нет, сэр, они все время были в рундуке, Я совершенно уверен, сэр, что их...

- Ладно! Заткнись. Коль так уверен.

- Так точно, сэр!

- Знаешь, в Корее мы, случалось, захватывали этих гуков. Ух, и хитрюги же, скажу я тебе. Прямо жуть какие хитрые. Особенно в смысле того, как получше что-нибудь спрятать. Приходилось другой раз лазать в такие места, что ты и не поверишь. Особенно если у них какие-нибудь там бумаги важные были или еще что. Они их в рот запихнут, а то между ног зажмут. Прямо диву давались, что за хитрецы.

Глаза Вуда непроизвольно скосились в сторону низко согнувшихся солдатских шеренг...

- Вот я и говорю, - делая вид, будто ничего не замечает, продолжал штаб-сержант, - что рты я у них уже проверил. Там пусто...

- Сэр! - в ужасе отшатнулся солдат.

- Ты чего это взвился? Надо же в конце концов кончать с этим делом. Сам же заварил кашу, тебе и завершать. Ищи свои денежки. Еще горяченькие...

- Сэр!

- Давай, давай, червяк. Нечего сопли распускать. Ты теперь по этому делу за старшего. Действуй!

- Но, сэр, я...

- Так ты, выходит, не шибко-то хочешь отыскать свои денежки? Трепал тут, трепал, а теперь в кусты? Ах ты, мразь паршивая! Уж не вообразил ли, будто мы с сержантом Мидберри этак вот, за здорово живешь, проишачили всю ночь, и все зазря? Отвечай, скотина!

- Никак нет, сэр! Только я...

- Так тогда пошевеливайся. Не стой на месте, как ворона на куче дерьма! А то смотри, психану, тогда уж не поздоровится. Ясненько? П-шел! [155]

Вуд неуверенно двинулся к дальнему концу кубрика, туда, где сидел Мидберри. Остановившись у первого согнувшегося в неприглядном поклоне солдата, он несколько секунд колебался, потом поглядел на поднятую несколько вверх нижнюю часть спины, шагнул ко второму, третьему. Когда он собирался сделать еще один шаг, Магвайр крикнул, чтобы тот вернулся к нему.

- Ты что же это из себя тут строишь, червячина поганая, - заорал он, когда солдат подбежал и вытянулся. - Видали чистоплюя? Ты, мразь, заглядывай как следует. В самую глубь. Чтоб уж никакого сомнения не оставалось. И руками пользуйся, авось не отвалятся.

- Сэр! - Вуд остолбенело уставился на сержанта. - Сэр, я...

Магвайр не дал ему договорить. Мгновенно вытянув руку, он цепко схватил Вуда за ухо, рванул на себя. Глаза у него снова налились кровью, в горле хрипело и булькало, как у свиньи, когда она давится:

- Ты что же это еще удумал, мразь? Неповиновение? Невыполнение приказа? Так, что ли, тебя понимать?

- Никак нет, сэр! Ни в коем случае! Я только...

- Ах, вон как, - сразу же успокоился Магвайр. - Тогда другое дело. Давай! Действуй, как приказано.

Вуд подошел к тому солдату, у которого застал его окрик сержанта, наклонился. Но Магвайр остановил его:

- Это еще что такое? Сначала начинай, с первого. Давай!

«О, господи», - чуть ли не вслух простонал Мидберри. Он не мог поднять глаз от надраенного добела пола. Какое-то мгновение ему казалось, что Вуд собирается позвать его на помощь. Если бы только он решился. Мидберри внутренне уже был готов, ждал только знака, хотя бы намека на призыв. Но Вуд не решился. Сейчас он молча двигался между шеренгами согнувшихся солдат, беспрекословно подчинявшихся еще одной отвратительной выходке Магвайра. А тот в это время шагал рядом с Вудом, подгоняя солдата, покрикивая на него и требуя:

- Гляди получше, черт паршивый! Нечего морду воротить, раз сам кашу заварил. Ищи вот теперь, подонок!

Адамчик слышал, как Вуд с Магвайром все ближе и ближе подходят к нему. Безотчетный страх, как тисками, сжал ему желудок, холодный пот покрыл тело... [156] Он знал, что теперь-то уж ему не миновать обморока и позора, который потом ожидает. Знал, но ничего не мог поделать. Тщетно пытался сжимать и распускать мышцы живота, задерживать дыхание, стискивать челюсти. Кислая слюна заполняла рот, желудок просто вывертывало, и в тот момент, когда голос Магвайра прозвучал где-то над ним, у Адамчика начался приступ безудержной рвоты. Он обрызгал кровать, загадил пол, попало и на стоявшего рядом Уэйта.

- Чтобы ты провалился, - крикнул тот, пытаясь отскочить в сторону. Это движение не ускользнуло от глаз Магвайра. Развернувшись, он наотмашь ударил Уэйта по затылку. И одновременно с этим движением нога сержанта с силой двинула Адамчика.

- Стоять, скоты! Я вам попрыгаю!

Уэйт остановился, снова нагнулся. Рядом, держась из последних сил, стоял полузадохшийся Адамчик.

- Ну ты и подонок, Двойное дерьмо, - голос штаб-сержанта звучал чуть ли не добродушно. - С тобой, сучье мясо, и впрямь не соскучишься...

Адамчик не шевелился. Голова его безвольно висела почти что между ног, во рту было омерзительно, горло как наждаком ободрали. Страшно болело то место, по которому пришелся удар Магвайра. Там что-то дергалось, пульсировало. Адамчик боялся, нет ли перелома - таким страшным был удар.

«Да, будет теперь всяким горлопанам лишний повод языки почесать, - с горечью думал солдат. - Раззвонят по всему лагерю. Особенно если меня теперь вышибут отсюда с разбитой задницей». Как же он в эти минуты ненавидел Магвайра. Как ненавидел взвод, казарму, весь этот Пэррис-Айленд и морскую пехоту с ее чудовищной системой подавления людей.

- Сэр, - с трудом выдавил он, - рядовой Адамчик просит разрешения у сержанта-инструктора...

- Заткнись, мразь вонючая! Заткнись и стой, как приказано. И не вздумай еще раз разевать свою поганую глотку. Ясненько?

- Так точно, сэр!

- Да. Вот уж, истинно, подарочек нам. А ну-ка, Вуд, проверь его. Может, денежки тут? - И он, довольный собой, захихикал. [157]

Адамчик уже ничего не чувствовал. Слезы заливали лицо, бежали по вискам и на лоб, капали на грязный иол. Ему казалось, что еще немного - и с ним случится то же, что и с Клейном. Больше не было сил. Есть же предел любому терпению. Где же правда? Почему он должен вечно страдать от несправедливости, издевательств и насмешек? То Магвайр, то Филиппоне, то еще какой-нибудь негодяй. Какие же после этого у него шансы попасть в выпуск? Когда он всем ненавистен, всеми презираем и гоним!

От этих горьких мыслей слезы бежали еще сильнее, рыдания, подступавшие к горлу, были безудержнее. Потеряв контроль, солдат всхлипывал громче и громче, захлебываясь слезами и слюной.

- Вот уж навязали сопливое дерьмо на мою голову, - услышал он над ухом голос Уэйта. - Совсем слюни распустил, слабак несчастный. Какого же ты черта не сидел тогда дома? У маменьки под юбкой? Чтоб тебя разорвало, сосунок паршивый. В солдаты, вишь, полез. А ну, заткнись сейчас же! Заткнись, говорю!

Тем временем Вуд осмотрел весь взвод. Магвайр останавливал для проверки даже парня, ползавшего по-собачьи. А тот представлял собой поистине жалкое зрелище - колени разбиты в кровь, каждое движение давалось с превеликим трудом, и там, где он проползал, на полу оставались красные пятна.

Деньги же так и не отыскались.

- Так, значит, скоты, никто не желает признаться, - снова обратился к взводу старший «эс-ин». - Ладненько. Так и запишем. - Подняв руки к поясу, он вдруг расстегнул пряжку и снял широкий сержантский ремень. Отпустив зажим, передвинул тяжелую медную бляху до самого конца, затем передал ремень Вуду. - На-ка, держи, - И он показал солдату, как следует обернуть свободный конец вокруг кисти, чтобы ремень превратился в оружие. - А теперь начинай с первого отделения. Давай!

- Но, сэр...

Вскочив с рундука, Мидберри быстро двинулся по проходу в сторону Магвайра. Он еще не знал, что сделает, не решил, как лучше поступить, но был уверен, что на этот раз уж не отступит. Ни за что! Однако его неотступно преследовала мысль, что он не имеет права вот так, [158] ни с того ни с сего, обрушиться на своего старшего. Даже не предупредив его, не дав возможности что-то сделать в ответ. Да и вообще, вправе ли он выступать против старшего «эс-ина», хозяина подразделения, на глазах у подчиненных? Ведь это же мятеж! Эта страшная мысль заставила его остановиться. Круто повернувшись, он пошел к двери.

- Сержант Мидберри!

- Мне надо позвонить, - Мидберри резко толкнул дверь, чуть ли не бегом бросился в сержантскую. Войдя, прошел к окну, пошарил за радиатором и вытащил оттуда новенькую полицейскую резиновую дубинку. Взяв оружие в руки, повернулся лицом к двери, ожидая Магвайра.

Старший сержант-инструктор вошел, пнув дверь ногой. Он первым делом поглядел на телефон, стоявший на письменном столе, затем обвел удивленным взором комнату. Взгляд его остановился на Мидберри, опустился на дубинку, вновь поднялся на помощника. Мидберри в упор смотрел ему в глаза.

- Эта ерунда тянется уже четыре часа. - Мидберри чувствовал, как он весь напрягся. - А мы так ничего и не добились. Я уверен, что мы и вообще ничего не найдем. Пустое дело - денег нет.

- Рано или поздно...

- И мне кажется, что Вуд все-таки не врет...

- Да ну его, дерьмо паршивое...

- Если бы он врал, мы бы почувствовали это. Скорее всего, он просто потерял деньги, а сам думает, что их у него украли...

Магвайр вытащил из кармана измятую пачку, отыскал в ней последнюю сигарету, сунул в рот. Пачку смял в комок и бросил в мусорную корзину. Закурил.

- Ну и что же?

- Надо кончать волынку. Последим пару дней, понаблюдаем. Может, что и всплывет...

- Я что-то не пойму, кто у нас тут решает - ты или я.

- Решаете вы. Но ведь мы уже толковали с вами об этом. Разговор шел об обыске, ж я согласился. Однако сейчас уже ясно, что он ничего не дал. Так зачем же упорствовать? Может быть, теперь-то вы послушаетесь меня?

Магвайр зевнул.

- Мы же с вами работаем в паре, - продолжал Мидберри. - И вроде бы похоже, что сработались. Разве это не значит, что мы должны прислушиваться друг к другу?

- Ладно. Считай, что убедил. Пусть на этот раз уж будет по-твоему.

- Спасибо, - ответил Мидберри и в тот же миг понял, что совершил ошибку.

- А эта штуковина, - Магвайр кивнул на дубинку, - тебе все равно не помогла бы. Это уж будь уверен. Знаю, что говорю.

Мидберри передернул плечами.

- Меня ведь и не такие пытались брать на пушку, - продолжал штаб-сержант. - Да ничего у них не вышло. А в общем ладно уж. Иди, уложи их спать. Хватит на сегодня. А я пошел домой. Пока.

За Магвайром давно уже закрылась дверь, а Мидберри все еще молча глядел ему вслед. Положив конец дубинки на открытую ладонь, он тихонько прихлопывал ею, прислушивался. И только когда убедился, что штаб-сержант уехал, убрал дубинку на место.

Лишь теперь он почувствовал, как тяжело досталась ему эта долгая ночь. Понимал, что вроде бы впервые одержал верх, заставил Магвайра почувствовать силу чужой решимости. Даже это глупое «спасибо» и то, что Магвайр уехал, притворившись, будто бы устал, не могли умалить его пусть небольшую, но все же победу. Ведь ему вынужден был уступить один из самых образцовых морских пехотинцев. «Так кто же из нас все-таки трус?» - с торжеством подумал Мидберри.

Он прошел в кубрик.

- О'кей, парни, - крикнул он настороженно смотревшим на него солдатам, - быстро одеться, прибрать все и по койкам. Давай живее! Еще часок, пожалуй, можно будет соснуть, коль поторопитесь. Раз-зойдись!

Все то время, пока солдаты разбирали вещи и распихивали их по вещмешкам и рундукам, он сидел на краю стола для чистки оружия и громко объяснял им основные правила поведения на стрельбище. Даже пару раз пошутил. Солдаты уважительно посмеивались в ответ. Работали они быстро и старательно, в поведении их не было ничего враждебного, и сержанту вдруг подумалось, что, кажется, впервые за все время он сумел по-настоящему взять взвод в свои руки. [160]

14

Когда Мидберри зашел на следующий день в лазарет, дежурный санитар сообщил ему, что у рядового Дитара сильно разбиты колени, в раны попала инфекция и его, очевидно, придется госпитализировать недели на две, не меньше. Выйдя из комнаты дежурного санитара, сержант не пошел к выходу из лазарета, а тихонько прошмыгнул по прохладному коридору в самый конец, туда, где находились палаты. У полуоткрытой двери он остановился и заглянул в комнату. Дитар, тот самый новобранец, что в памятную ночь ползал, воя по-собачьи, из кубрика в туалет и обратно, лежал, как принц, на белой госпитальной койке. Ноги его, замотанные бинтами, были вытянуты поверх чистой простыни, в руках он держал какой-то комикс.

Направляясь в лазарет, Мидберри собирался обязательно проведать солдата, поговорить с ним, выразить сочувствие. Сейчас же это намерение показалось ему просто нелепым. Что он скажет Дитару? И поймет ли тот его? К тому же Мидберри был в штатском, он чувствовал себя не совсем в своей тарелке и даже не был уверен, узнает ли его Дитар без сержантских нашивок. В ту ночь, когда новобранец ползал по казарме на четвереньках, Мидберри был рядом. И молчаливо наблюдал за расправой. Имеет ли он моральное право теперь выражать пострадавшему свое сочувствие? К тому же по милости сержантов Дитар на две недели выбыл из строя, отстанет по всем дисциплинам от своего взвода и, конечно, не сможет уже готовиться к выпуску вместе с ним. Так что у этого человека действительно не было никаких оснований желать встречи с младшим «эс-ином» 197-го взвода.

Выйдя на улицу и направляясь к стоявшей неподалеку старенькой машине, Мидберри снова задумался о том, правильно ли он поступил, приняв приглашение на обед у Магвайров. Это приглашение, надо признать, было для него полнейшей неожиданностью. Еще более непонятным было то, что он не отказался. И вот теперь он направлялся в самый дальний конец гарнизона, туда, где жили сержанты с семьями.

- Это моя жена придумала, - говорил тогда Магвайр. - Заявила мне, будто ей очень жаль тебя. Ну, что ты все время по столовым да кафе должен мотаться... [131]

- Да ну, что вы... Нормально...

- А она здорово стряпает. С чего бы еще я наел себе такое брюхо? К тому же стадо наше сейчас на стрельбище, делать нам с тобой особенно нечего... Заходив воскресенье... Ладно?

- Спасибо.

Магвайр нарисовал план, рассказал, как добраться, написал адрес...

- Так что-нибудь в тринадцать ноль-ноль. Добро?

- Добро. - Мидберри положил бумажку в карман. - В воскресенье.

Вею дорогу к Магвайрам он думал о том, что ему все же следовало отказаться от приглашения. Любые внеслужебные отношения с этим человеком, а тем более возможность перейти с ним на приятельскую ногу, неизбежно приведут к нежелательным последствиям и даже осложнениям. Он думал также, стоит ли рассказывать Магвайру о Дитаре. И еще пытался представить, что знает жена штаб-сержанта о его служебных делах.

В его воображении даже разыгралась целая сцена.

- А у Дитара-то сильное нагноение, - будто бы говорит он, сидя за обеденным столом. - Колени распухли, все воспалилось. - Он даже вообразил, что произносит эту фразу в тот момент, когда безликая жена Магвайра передает ему блюдо с картофелем. - Наверно, пролежит несколько недель, не меньше...

- Какой ужас, - всплеснет руками женщина. - Отчего же это у него?

Мидберри ничего не отвечает. Он кладет себе картофель на тарелку, передает блюдо Магвайру, спокойно глядя при этом в его голубые глаза. Потом поворачивается к хозяйке:

Дитару пришлось полночи ползать на четвереньках по казарме. Он был наказан. А бетонный пол в туалете очень шершавый и грубый. Вот он и ободрал себе колени.

- Какой ужас, - женщина снова всплескивает руками. Она глядит вопросительно на мужа. - За что же его так наказали? Что он сделал?

- Видишь ли, - начинает было Магвайр, но Мидберри перебивает его:

- Он завыл...

- Что? [162]

- Завыл, говорю. Они три часа стояли в строю по команде «Смирно», у него затекла нога, а может, судорога свела, и он от боли начал тихонько подвывать. Конечно, плохо, что так уж получилось. Я имею в виду его колени. Но, с другой стороны, этих желторотых надо же как-то приучать к порядку, учить дисциплине... - Он глядит на Магвайра и видит, как тот усиленно пытается отвести взгляд от уставившейся на него жены. - Таким способом или по-другому, но как-то надо...

«Да, - размышлял он, - Магвайр наверняка убил бы его на месте за такие дела. А может, и не убил. Ведь может же быть, что его жена и ухом не поведет. Тем более, если Магвайр уже давно рассказал ей про всю эту передрягу. И даже похвалился, как он разделался с этим Дитаром. Да и она сама неизвестно еще, что за человек. Может, ей все это даже нравится, и она с удовольствием слушает подобные истории. Зря что ли вышла замуж за этого типа».

Размышляя обо всем этом, Мидберри тем не менее внимательно следил за маршрутом, ведя машину точно по плану, который он разложил на соседнем сиденье. Самое главное, это считать повороты, а он их считал точно и пока что вроде бы не заблудился.

«И все же, - продолжал он думать об этом странном приглашении, - мне следовало отказаться. А коль уж согласился, так зачем было переться в лазарет? Что теперь сказать Магвайру? Как вести себя у него в гостях? Весело болтать, развлекать хозяев и в то же время думать: а вот Дитар по вашей вине оказался на госпитальной койке? Засел же этот Дитар у меня в голове. Я ведь лично ничего плохого этому новобранцу не сделал. Вина моя в том, что мог помочь парню, а не решился».

Включил приемник, послушал одну программу, потом другую, передавали какую-то пьесу, бренчало банджо. Он выключил радио.

«Как же все-таки быть с этим чертовым Дитаром? Конечно, если бы не я, парню пришлось бы совсем плохо. Кто знает, что бы еще придумал Магвайр. Он ведь совсем уже было закусил удила». И все же Мидберри чувствовал себя виновным. Хотя, с другой стороны, стоило ли уж так раздувать этот инцидент? В конце концов, что тут особенного? Ну, ободрал солдат коленки. Не умер же он от этого. И калекой тоже не стал. Через пару недель выпишется, [163] зачислят его в какой-нибудь другой взвод, где нет Магвайра, и он спокойно закончит курс обучения. Так что, если взглянуть на вопрос с точки зрения интересов новобранца, то ему, пожалуй, даже повезло.

Без пяти минут час Мидберри подъехал к месту. Вокруг посыпанной мелким гравием площадки ровными рядами стояли двухкомнатные трайлеры, которые командование базы предоставляло внаем семейным сержантам. Некоторые даже имели навесы. В конце первого ряда, перед одним из трайлеров на столбе прибит почтовый ящик, на котором черным по желтому выведено «Дж. Магвайр». Буквы написаны от руки, неровно. Мидберри притормозил, поставил машину около трайлера, вышел.

- Давай сюда, Уэйн, - Магвайр стоял в дверях. Мидберри удивился, что штаб-сержант назвал его по имени, и подумал, вытирая ноги у деревянного порожка, как бы среагировал хозяин, назови и он его запросто - Джимми (так называли Магвайра приятели, сержанты из других взводов). «Джимми? А почему бы и не попробовать? Ведь они же оба сержанты. Что с того, что Магвайр старше по званию? Здесь же они не на службе».

- Заходи, - Магвайр протянул руку, провел гостя в комнатку. Он был одет в светлые застиранные джинсы и голубую трикотажную рубашку. Здоровенное брюхо сильно выпирало из-под ремня. В форме это так в глаза не бросалось.

Пригласив гостя сесть, Магвайр сразу же предупредил:

- Придется пару минут подождать... Может, пока пивка? Или кофе?

- Пивка бы неплохо...

- Так давай. - Хозяин быстро собрал лежавшие на небольшой кушетке какие-то журналы, поднял с пола несколько валявшихся там комиксов и вышел в соседнюю комнату.

Мидберри чувствовал себя немножко не в своей тарелке. Особенно корил себя за то, что надел галстук. Достаточно было бы и белой рубашки. Он прислушался. Хозяин разговаривал в кухне с женой. Быстро сняв галстук, сунул его в карман.

Комната, в которой он сидел, была небольшая, но чистенькая. У одной стены стояла кушетка, над ней по [164] диагонали висели три картинки в рамочках - на белом фоне розы, фиалки и лилии. В дальнем углу стоял столик на колесах, на нем переносной телевизор, на нижней полочке - сборники телепрограмм, журналы, несколько детских книжек с картинками. Мидберри взял одну из них, полистал. Обложка и страницы были разрисованы красным и желтым фломастерами. Сержант грустно улыбнулся. Он, кажется, действительно представлял себе Магвайра этаким чудовищем, страшным монстром, у которого дома чуть ли не абажуры из кожи новобранцев. Вся обстановка в казарме, все напряжение тамошней жизни создали у него однобокое представление о штаб-сержанте. Но вот он попал к этому человеку в дом, в маленький домик на колесах, стоявший в дальнем углу острова. Увидел эти книжки с картинками, эти цветочки на стене и понял, что есть и другая сторона жизни старшего «эс-ина».

- Смешная книжонка, - сказал он вошедшему Магвайру.

- Возьми с собой, если не дочитал, - пошутил тот в ответ.

- И то верно. - Мидберри бросил книжку на полочку, поднялся, встряхнул плечами, сразу стало легкой просто. Даже захотелось сказать хозяину что-нибудь приятное, только слов подходящих не мог отыскать.

Магвайр протянул ему бутылку и стакан, сам сел на кушетку.

- У вас две девочки, верно?

- Ага. Девчонки, - ответил тот. - Все до мальчишки никак не докопаем. Хоть я вроде и стараюсь изо всех сил. - Он засмеялся. - Но вот сейчас Дотти говорит, что уж на этот раз мальчишка будет точно. Небось у них там приметы какие-то есть. У женщин, значит, раз знают.

- Вон оно как. Тогда желаю удачи.

- Джим, - позвал с кухни женский голос. - Включи телевизор, девочки уже поели. Пусть они, пока мы будем за столом, мультики поглядят.

- Добро. - Магвайр подошел к приемнику, включил программу.

«Да, толстоват он все же, - подумал Мидберри. - Наверно, быстро вес набирает. А сколько ему, интересно, лет? Лет сорок или около этого. Сорок лет, двое детей и третий на подходе. Жена вроде бы им командует. А на [165] службе - некомплект сержантов во взводе, работа с утра до ночи, вечная перспектива новых и новых переездов и почти никаких шансов на повышение».

Магвайр молча уставился в телевизор. Там какой-то комик огромной ложкой ел из банки шпинат. Шла рекламная передача.

Из кухни в комнату вбежала девчушка лет трех. У нее были гладко причесанные каштановые волосики, а на верхней губе еще виднелись остатки молока. Девочка испуганно поглядела на чужого мужчину, резко повернулась и, чуть не упав, бросилась к отцу. Обхватила худенькими ручками его за ногу, прижалась, но в этот момент увидела на экране забавного карлика и завизжала от восторга.

- Ну, а теперь вы заходите, - позвала с кухни жена.

- Пошли, - сразу оживился Магвайр. - Поедим...

* * *

Вечером, возвращаясь к себе в общежитие, Мидберри выбрал дальнюю дорогу, кружившую вдоль берега. Солнце уже пускалось в океан, ставшая вдруг рубиново-красной вода была похожа на кровь. Тянувший с океана бриз нес долгожданную вечернюю прохладу.

«Так что ж с того, - думал он, - что Магвайр стал «эс-ином», штаб-сержантом морской пехоты. Ведь он только выполняет свой долг. Как любой работяга. Разница только в том, что он ходит в военной форме, в рубашке защитного цвета, а не в белой или голубой. Обычный трудяга вкалывающий с утра до ночи ради того, чтобы в семье всегда был к завтраку кусок бекона».

Думая о Магвайре, он ощущал какую-то вину перед ним. И в то же время у него как будто гора с плеч упала. Он понял, что Магвайр лично ему ничем не угрожает. Угроза была, оказывается, мнимой, ее породило воображение, чувство собственной неустроенности. Неуверенность в себе явилась причиной ощущения надвигавшейся опасности, он боялся, что не справится с обязанностями сержанта-инструктора, и из-за этого каждое справедливое замечание старшего воспринимал превратно, думал, что тот ему не доверяет, шпионит за ним. Но теперь с этим покончено. Никаких страхов и опасений. Все внимание только службе. Работать без оглядки и поменьше никому не нужных вопросов и сомнений! [166] Показался поворот, за которым была казарма - общежитие сержантов-холостяков. Однако он решил поехать прямо, чтобы еще немного побыть в одиночестве, спокойно подумать...

На следующей неделе они должны принять взвод со стрельбища. А еще через три недели - уже выпуск, и после этого они с Магвайром получат снова семьдесят разномастных парней, которых им предстоит превратить во взвод морской пехоты.

Да, всего лишь три недели с небольшим, и все будет кончено. Самый трудный период уже позади. И для новобранцев, и для него самого. Сейчас Мидберри казалось, что он уже отлично знает и понимает Магвайра. Конечно, этот человек опасен, но тем не менее он человек, его можно и понять, и как-то направлять. Ночь обыска и то, как она закончилась, доказали это. К тому же он понимал, что после той ночи Магвайр проникся к нему определенным уважением. А это, безусловно, позволит и впредь хоть немного контролировать его действия.

И все же одна мысль продолжала беспокоить Мидберри: видимо, и в будущем он будет вмешиваться в его действия только в критический момент. Но ведь такая тактика означает лишь постоянное пассивное ожидание. Мидберри опять будет вынужден стоять в стороне и наблюдать, как Магвайр расправляется с новобранцами. И тем самым, стало быть, будет являться соучастником избиений, издевательств над солдатами и прочих безобразий. Иными словами, будет в не меньшей мере, чем штаб-сержант, виновен во всем этом. Как будто бы сам избивает солдат. «Не это ли, - спросил он сам себя, - удержало меня от посещения больного Дитара?»

Магвайр пугал, что, мол, если начнется следствие а дело дойдет до суда, виновными будут признаны они оба. А вот если бы спросить мужа сестры, проповедника, так тот, наверно, пошел бы даже дальше: он сказал бы, что Мидберри виновен в большей мере, нежели Магвайр. Не исключено, что он, пожалуй, и прав, этот проповедник.

Так что же ему в таком случае делать? Донести на Магвайра, нафискалить начальству, что ли? Он уже думал об этом, одно время даже считал, что просто обязан сделать этот шаг. Сейчас эта уверенность несколько поослабла. Ведь начальство разделается с одним Магвайром, а система сохранится. Всем известно, что в их учебном [167] центре (да и в других тоже) полным-полно «эс-инов», избивающих новобранцев, считающих издевательства над солдатами основной формой обучения. Разве можно полностью изжить эту практику? И даже если бы он пошел на это (а он знал наверняка, что не пойдет), пользы все равно не будет. Тем более, что он был уверен: если бы начальство действительно хотело положить конец произволу сержантов, избиениям и издевательствам над солдатами, оно давным-давно решило бы уже эту проблему. Без его помощи.

Какой же еще у него был выход? Подать в отставку, наверняка сказал бы Билл. Ему легко так говорить. Всю жизнь только тем и занимается, что дает ерундовые советы, в которых смысла ни на грош. Отставка. А что она даст? Что решит? И кому от этого будет прок? Уйди он в отставку, Магвайру это только руки еще больше развяжет, позволит совсем беспрепятственно тиранить новобранцев. Конечно, и отставка тоже выход, да только не для него, он на это не пойдет.

Устав от этой бесконечной череды вопросов, на которые не находилось ответов, Мидберри попытался выбросить все из головы. Стал внимательно глядеть на дорогу, на все окружающее. Мимо проносились аллейки, проезды, повороты. То тут, то там виднелись казармы, учебные корпуса, штабные здания из красного кирпича. Газоны, зеленевшие перед ними, были все как вылизанные - ни бумажки. Вдоль дороги, как солдаты в строю, высились стройные пальмы.

Как ни старался Мидберри, но мысли его неудержимо бежали назад, в их взводную казарму. Он снова видел, как Магвайр выворачивает руки Куперу, в бешенстве душит Адамчика, бьет ногой в живот Клейна. Перед его глазами стоял Дитар, лежащий с забинтованными ногами на госпитальной койке. Что же все-таки это значит? Если штаб-сержант Магвайр не чудовище и не монстр, если он просто работяга, честно старающийся как можно лучше выполнить свои обязанности, если он не виноват во всем том, что творится, кто же тогда виноват? Кто должен нести ответственность за происходящее? Может быть, сама служба и вся эта система? Или же золотые фуражки, начальство, командование? Те самые золотые фуражки, что пишут и утверждают уставы и инструкции и требуют потом их неукоснительного выполнения? А может быть, [168] виноват весь корпус морской пехоты со всеми его порядками, вся эта система? Ведь если бы не было ее, не было бы ни золотых фуражек, ни «эс-инов», ни чудовищ вроде Магвайра.

Мидберри даже засмеялся от этой мысли и громко закричал в опущенное боковое стекло:

- Э-гей! Слушайте все! Я, Уэйн Мидберри из Лимы, штат Огайо, двадцати шести лет, сержант почти с шестью годами выслуги, заявляю, что вся эта система порочна с начала и до конца. Весь наш корпус морской пехоты идет не в ногу, и только, только один я - в ногу. Но прав все же я, а корпусу следует поскорее взять ногу. Так я приказываю... - И вновь захохотал во все горло, довольный собой.

Да, такое бывает не часто. Чтобы какой-то там сержантишка вздумал выступить против целого корпуса, против всех его порядков, обычаев и традиций, всего того, что складывалось в течение многих десятилетий. Мидберри давал себе отчет, что он, конечно, далеко не гений. Однако, думал он, и не такой уж тупица, чтобы не понимать, что он, простой сержант, знает о жизни корпуса гораздо больше, нежели его командующий, все генералы и прочее начальство, сидящие на верху служебной лестницы, возглавляющие эту огромную машину более двухсот лет ее существования.

Солнце скрылось за горизонтом, и на остров быстро опустилась ночь. Он включил фары, потом притормозил, развернул машину и помчался назад, домой.

15

Удобно уложив винтовку на сгибе руки, Адамчик осторожно подкрутил небольшой винт прицела. Прорезь чуть-чуть подвинулась вбок и, щелкнув, стала на место. С помощью второго винта, установленного на противоположной стороне, он немного опустил ее, совместив установку с нулем. Еще раз тщательно сверил все с записями в форменном зеленом блокноте, лежащем перед ним на крышке рундука. После этого, прижавшись ухом к прицелу, медленно начал вращать винт наводки, считая еле слышные щелчки - один, два, три влево, один, два вверх. Теперь оружие было установлено на истинный нуль. Взяв винтовку обеими руками, [169] он приложил приклад к плечу, плотно прижался к нему щекой, поглядел через прицел на мушку. В прорези виднелась спина Филиппоне - широкие плечи и чуть пониже их впадина между лопатками были точно на мушке.

«Ба-бах!» Он мысленно сделал выстрел, опустил винтовку и взглянул на Уэйта.

- Порядок? - спросил тот.

- Я прицел устанавливал...

- Опять?

- У-гу. Хочу, чтобы все было в порядке...

Уэйт взял масленку, немного ветоши.

- А ты свою уже почистил? - спросил он Адамчика.

- Да нет еще...

- Тогда поторопись...

- Сделаю, не беспокойся.

- А кто беспокоится? Я, что ли? Теперь я за тебя спокоен...

Адамчик лишь кивнул головой. Сегодня он показал им всем, как надо стрелять. Утром они сдавали зачет по стрельбе. Этим завершилась неделя обучения на стрельбище. И он не только сдал, но и выполнил норматив отличного стрелка. Всего трех очков не хватило до снайпера. Разом всем утер нос. Даже Филиппоне. А Уэйт еле-еле в зачет попал, чуть было не провалился.

- Здорово, оказывается, у тебя это дело получается, - продолжал между тем Уэйт. - Сдается, ты прямо родился для стрельбы. Ей-богу!

Адамчик пожал плечами. Ему была приятна эта похвала, однако он старался не подавать виду. Уэйт вернулся к себе на рундук.

«Родился для стрельбы», - подумал Адамчик. А что, может, и верно? Не зря же инструктор по стрелковому делу говорил, что предпочитает иметь дело с теми, кто никогда не держал раньше оружия в руках. Лучше учить с азов, повторял он, чем переучивать. Не надо, по крайней мере, отучать от вредных привычек. Многие парни стреляют в детстве в лесу по банкам, а потом мучайся с ними.

С ним-то инструктор действительно начал с самых азов. В тот первый день, когда они стреляли боевыми патронами, его просто трясло от волнения. Он был уверен, что не попадет в мишень, да к тому же еще очень [170] боялся отдачи. Поэтому, делая первый выстрел, зажмурился, сильно дернул спуск, и пуля пошла далеко в сторону. Инструктор был уже тут как тут. Он стал орать что есть мочи, грозил, что если «этот паршивец» будет трусить, то сразу схлопочет от него на полную катушку. «Отдачи боишься, трус желтобрюхий? - орал он. - А пинка под зад не боишься? Живо получишь! Только зажмуришься еще раз, такого схлопочешь, что враз про отдачу думать перестанешь». И это, видно, подействовало. Второй выстрел он сделал спокойно, тщательно прицелившись и не дергая за спусковой крючок. Ему понравилось. Приклад ласково прилегал к щеке, от винтовки приятно пахло нагретой ружейной смазкой. Отстреляв первую серию, он, к своему удивлению, вдруг почувствовал, что все страхи неожиданно рассеялись, а когда показали результаты, был приятно удивлен - они стреляли на 200 ярдов{15} и из восьми выстрелов у него было два поражения. Это было совсем неплохо.

Потом стреляли второе упражнение - на 500 ярдов из положения сидя. Даже в оптический прицел мишень была едва различима - чуть-чуть виднелись ее голова и плечи. Удобно подогнав ремни, Адамчик поплотнее прижал винтовку к плечу - так плотно, что даже рука занемела. Внимательно навел на цель и, затаивая каждый раз дыхание, начал посылать пулю за пулей, ощущая при каждом выстреле приятные толчки приклада в плечо. Отстрелявшись, перевел дыхание и стал ждать результата. Глядя на вытянувшуюся перед ним полосу пожухлой травы, он думал, что же покажет сидящий за песчаным бруствером контролер - белый флажок («в яблочко»), красный («попадание») или же красную отмашку, что значило: все пули ушли «в молоко». К его удивлению и радости, белый флажок поднимался и опускался восемь раз, а затем еще дважды показывался красный. Инструктор даже похлопал его по плечу, отчего Адамчик, только что поднявшийся и снявший с руки ремень, почувствовал настоящий прилив сил, не известную ему ранее решимость.

Теперь уже ему казалось, что от его выстрелов не уйдет ни одна цель, он поразит любую - хоть близкую, хоть дальнюю. Очень уж он был сейчас в себе уверен. [171] Закрепив лоскут ветоши на шомполе, он начал протирать ствол, гоняя шомпол резкими движениями вверх и вниз. Нагар был очень сильным, и, хотя он несколько раз сменил тряпки, дело двигалось медленно. Положив винтовку на рундук, он поднялся с места.

- Ты куда? - спросил Уэйт.

- Пойду возьму протирку для щелочи.

- Захвати и на мою долю.

- Добро. - Адамчик направился к столу для чистки оружия, на котором были разложены десятки разобранных затворов, спусковых механизмом, магазинов, лежали шомпола, ветошь, жестянки с маслом и щелочью.

Как и все солдаты в этом душном кубрике, он был без рубашки и майки. Если не считать цепочки с «собачьей биркой», грудь его была голой. Он весь блестел от пота. Адамчик давно уже не носил нательного креста, потеряв его на стрельбище, скорее всего, тогда, когда стрелял свою памятную очередь из положения сидя на 500 ярдов.

Теперь, направляясь к столу для чистки оружия, он чувствовал что-то вроде превосходства над другими солдатами. Вон какой боец - голый по пояс, рабочие штаны спустились на бедра, «собачья бирка» мерно покачивается на груди. Рядом с ней на цепочке болтается беленький ключик - от коробки с полевым пайком. На стрельбище горячей пищи не было, и им раз в день привозили сухой полевой паек в запаянных коробках. К каждой коробке сбоку был прикреплен такой ключик, и в первый же день все они, повинуясь традиции, прицепили эти ключики рядом с «собачьей биркой». Это был сувенир со стрельбища, память о днях службы в поле и в то же время напоминание - они уже прощаются с жизнью новобранцев, становятся бывалыми солдатами, настоящими бойцами.

Когда Адамчик подошел к оружейному столу, там стоял солдат по фамилии Фоли, прозванный Мистер Нокаут. Ворча что-то под нос, он рылся в лежащем здесь ящике с принадлежностями для чистки оружия. Это был здоровый парень с широченной грудью и мощными бицепсами, напоминающими канаты. Он заслужил прозвище. Адамчик рядом с ним чувствовал себя особенно тощим и хилым. Поэтому, подойдя к здоровяку, он попытался незаметно для того напрячь бицепс, чтобы сравнить мускулатуру. Сравнение было явно не в его пользу. «Жалкий слабак», - подумал [172] про себя Адамчик, снова переводя взгляд на Фоли. Тот продолжал рыться в ящике.

- Провались он пропадом, этот затворный ершик, зараза, - бурчал Мистер Нокаут, поминутно хмуря свой широкий лоб, отчего его густые брови, сросшиеся в одну широкую полосу над глазами, двигались наподобие огромной жирной гусеницы, непонятно каким образом забравшейся солдату на лицо. - Паршивая зараза, сожрали его, что ли?

В этот момент он заметил Адамчика.

- Ты не брал? - резко бросил он ему.

- Нет, нет, - перепугался Адамчик. - Я только протирку для щелочи ищу. Мне ершика не надо.

- Протирку? Да вот же она, - и Фоли бросил ее солдату. Протирка была старая, грязная до невозможности и вся вытертая, на ней почти не осталось щетины. Но Адамчик, не говоря ни слова, сразу же взял ее.

- А еще одной там нет? - подобострастно поблагодарив обозленного здоровяка, спросил он робко. - Мне бы еще одну надо...

- У-гу, - проворчал скорее всего сам себе Фоли. Не обращая внимания на просьбу Адамчика, он снова забрался обеими руками в ящик и начал с шумом рыться в его содержимом. Адамчик немного подождал, ничего больше не дождался и вернулся на место.

- Принес? - спросил его Уэйт. Адамчик молча показал ему протирку.

- Одна только осталась. Последняя. Все там перерыли, но больше нет. А тебе тоже надо?

- Да чего уж там. Давай сам сперва. А я пока спусковой механизм разберу и почищу.

- Как хочешь. - Адамчик снова уселся на рундуке. Он навернул протирку на шомпол, потом снова повернулся к Уэйту: - Зря отказываешься, другой там все равно нет.

«Наплевать на него, - подумал он, вставляя шомпол в ствол винтовки. Он хотел с силой прогнать его до конца, но протирка была настолько изношена, что легко проскочила по стволу и со стуком вылетела в затворную коробку. - Такой протиркой, чтоб ее черт побрал, ничего не сделаешь толком. А все этот подонок, Мистер Нокаут. Сперва он, а потом еще Уэйт. Строит из себя обиженного. Делает вид, будто не верит, что там действительно [173] больше протирки не было. Чем так вот губы дуть, пошел бы сам да взял. Что я ему, мальчик на побегушках? Думает, поди, что я Мистера Нокаута испугался. А сам? Тоже, наверно, струсил бы второй раз спросить. С этой дубиной стоеросовой лучше промолчать лишний раз, спокойнее будет».

Ему вдруг припомнилось, как пару лет назад, когда ему исполнилось шестнадцать, он прослышал о заочном курсе некоего Джо Бомоно, обещавшего любому парню в короткий срок развить отличную мускулатуру. Заинтересовавшись, он послал деньги и долго, почти все лето, ждал, ежедневно бегая на почту, пока наконец не получил большой коричневый пакет с самоучителем мистера Бомоно. Книгу он спрятал в верхнем ящике комода, под старыми кальсонами, решив, что пока ничего не скажет ни родителям, ни товарищам в школе. Он мечтал сделать им всем сюрприз, превратившись под руководством пособия в короткий срок в настоящего атлета. Курс был рассчитан на шесть недель и обещал настоящие чудеса. Особенно впечатляла обложка, на которой был изображен сам мистер Джо Бомоно, непринужденно разрывающий цепи на своей могучей груди.

Уроки были расписаны по дням и детально иллюстрировались всякими схемами, а также фотографиями мускулистых мужчин, одетых в черные или леопардовые трусики и приветливо улыбавшихся читателю. В конце каждого урока помещались особые указания Джо Бомоно, скрепленные (очевидно, для пущей важности) каждый раз его подписью. В начале курса, в конце третьей недели, а также в конце всего шестинедельного периода обучения необходимо было тщательно сверить свои данные с данными, помещенными в контрольных таблицах. Помнится, заполняя первую таблицу, Адамчик ужасно расстроился по поводу своих жалких показателей - рост метр восемьдесят, а вес всего семьдесят кило. Да и другие данные не лучше - объем бицепса чуть-чуть больше двадцати пяти сантиметров, груди - около семидесяти пяти сантиметров в спокойном состоянии и семидесяти семи с половиной при вдохе. Правда, он немного успокоился, прочитав тут же пояснение, в котором говорилось, что низкие первоначальные данные не должны смущать владельца самоучителя - каким бы тощим и слабым он сейчас ни был, уверял Джо Бомоно, к концу курса все [174] изменится, как по волшебству. Главное - верить в успех и строго выполнять все предписания. И тогда через шесть недель ты - новый человек. Вера в себя и сила воли - вот слагаемые успеха. Очень важна также, уверял мистер Бомоно, ежедневная разминка - перед тем, как начинать урок, необходимо сделать десять глубоких вдохов, каждый раз при этом громко выкрикивая на выдохе: «Я побеждаю! Я побеждаю! Я побеждаю!» Воля и решимость играли, видимо, решающую роль в этом курсе.

Адамчик сразу же постарался тогда внушить себе, что у него есть эти качества. Каждое утро, когда родители еще спали, он торопливо вытаскивал самоучитель из-под кальсон и начинал упражнения. «Я побеждаю», - повторял он раз за разом свистящим шепотом, ужасно боясь при этом разбудить спящих в соседней комнате отца и мать. Упражнения, которые оказывались ему не под силу, он отчеркивал красным карандашом и давал себе каждый раз слово обязательно выполнить их немного погодя, когда наберутся силы.

Он снова и снова прогонял вдоль ствола облезлую протирку. Монотонные движения руки были похожи на те вдохи и выдохи, и он, как тогда, начал в такт повторять: «Я побеждаю! Я побеждаю! Я побеждаю!»

Сейчас это уже походило на правду. Он был почти уверен в себе. А тогда он курса так и не закончил. Бросил все к чертям собачьим после трех недель мучений. И не потому, что ему не хватило веры в себя и силы воли - ему ужасно хотелось стать сильным. А лишь из-за полного отсутствия хотя бы малейшего прогресса. День за днем число упражнений, отмеченных красным карандашом, росло и росло. Скоро их уже стало больше, чем выполненных, и как-то вдруг оказалось, что у него просто-напросто нет сил, чтобы стать сильным.

Зато теперь все по-другому. Конечно, он не стал Мистером Нокаутом или Джо Бомоно; таким, как они, он никогда не будет, но он все же немного набрал вес и был уже в состоянии пробежать утром до завтрака традиционные две мили солдатского кросса, не задыхаясь и не ловя в изнеможении воздух ртом, как рыба, выброшенная на песок. А это уже кое-что значило. К тому же зачем ему гнаться за Мистером Нокаутом? Парень действительно здоров как бык, бугай настоящий, да зато непроходимо глуп, к тому же и стрелять не умеет - зачет [175] по стрельбе так и не сдал, как ни старался. Вот и выходит, что хоть мускулатура у него и могучая, а выпуск-то ему не больно светит. Адамчик же физическими данными, конечно, не блещет, но все тесты по общему развитию сдал неплохо, был третьим во взводе на зачете по истории и традициям морской пехоты и вот, пожалуйста, по стрельбе оказался в первой семерке. Нет, он определенно чего-то уже добился. Пусть Магвайр и Мидберри, Уэйт или Филиппоне этого пока и не замечают, но сам-то он чувствует, что успех налицо, дело идет на лад.

В эту ночь, когда скомандовали отбой, он долго не мог заснуть. Лежал на койке с открытыми глазами и думал, медленно перебирая по привычке четки. Правое плечо еще ныло от приклада, все тело требовало отдыха, но только что принятый душ и чистое белье, а главное, сознание того, что самый страшный зачет уже сдан, вселяли надежду на благополучный исход всего испытания. И к тому же этого всего он добился сам, своими собственными силами, без чьей-то помощи. Конечно, он каждый вечер молился богу, даже на стрельбище не расставался с четками, но все-таки не бог же на самом деле направил в цель все его пули. Нет, чудес не бывает. Он сам все сделал, своими силами.

При этой мысли Адамчик даже улыбнулся от удовольствия. Молитвы, конечно, помогают, сказал он мысленно себе, да только если ты сам чего-то стоишь, можешь что-то толковое сделать. А он вот смог!

Он свернул четки в шарик и тихонько спрятал их на старое место - в подсумок. Глубоко вдыхая воздух, почти физически чувствовал, как усталость постепенно уходит из тела, уступая место блаженной истоме...

Дальше