Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Первый фронтовой

К Ржеву подошли на малой высоте я с ходу произвели посадку. А вот найти место для своих десяти самолетов оказалось не просто. На громадной площади аэродрома буквально яблоку негде упасть. Каких только машин здесь не было! Почти до самой посадочной полосы были разбросаны кургузые «ишачки» -истребители И-16, курносые, но очень симпатичные «чайки». А рядом с ними - самолеты новейших конструкций - бомбардировщики Пе-2, истребители МиГ-1 и ЛаГГ-3, штурмовики Ил-2. Вся эта пестрая, открытая любому взору авиатехника придавала фронтовому аэродрому вид какой-то авиационной выставки безмятежного мирного времени. Прямо на открытой поляне разместились полевая кухня и столовая - времянка, имеющая всего около десятка маленьких столиков для летного и технического состава. Всех кормили по одной норме, и никому не было известно, кто не успел к обеду или к ужину.

Позже мы поняли, что собранные на ржевскую базу в короткие сроки части и подразделения ждали готовности своих полевых аэродромов для рассредоточения.

Став в длинную очередь за обедом, мы после короткого обсуждения «экипажных» проблем занялись каждый своим делом. Штурман Николай Аргунов с помощью навигационной линейки прикидывал углы прицеливания для сброса бомб с различных высот, воздушный стрелок-радист Игорь Копейкин читал инструкцию по эксплуатации скорострельного пулемета (ШКАС), у меня в руках было наставление по производству полетов. Но я не видел ни одной буквы. Мысли уносили меня то в детские годы, то в авиационное училище, то в напряженные, наполненные тревогой и непрерывными учениями предвоенные месяцы, когда мы овладевали полетами в облаках и ночью, учились наносить точные бомбовые удары с больших высот. Снова и снова, уже в который раз, вспоминал, с какими случаями при боевых действиях в районе реки Халхин-Гол встречались мои однополчане. Радовался тому, что они снова рядом и мы вместе нанесем первый бомбовый удар по врагу.

Садимся за столик. К нашему экипажу присоединяется старший лейтенант Виктор Ушаков. Ему, конечно, проще: за его плечами три десятка боевых вылетов в районе реки Халхин-Гол. У него боевой опыт, он награжден орденом Красного Знамени. Это мой командир. Невысокого роста, всегда удивительно спокойный и рассудительный. Я ни разу не видел Ушакова возбужденным или разгневанным, но сегодня он, видимо, о чем-то переживает. Прерывистый голос выдает его состояние. Я догадываюсь, что волнуется он за нас, за тех, кто пойдет с ним в первый бой.

Над аэродромом время от времени на высоте двух-трех тысяч метров пролетали одиночные «юнкерсы», видимо разведчики. Редкие разрывы снарядов наших зениток среднего калибра не преграждали путь вражеским самолетам, а, казалось, лишь напоминали о своем существовании. Каждый из нас виденное оценивал по-своему: одни называли это беспорядком, другие оправдывали командование, не желавшее раскрыть систему ПВО.

Однако мы прилетели сюда не для того, чтобы наводить порядок. На это нас никто не уполномочивал, да, откровенно говоря, порой брало сомнение: правильно ли мы понимаем фронтовые условия? Быть может, практика боевых действий в данной войне внесла свои коррективы и паши представления изрядно устарели? Словом, немного понервничав, перешли к своим делам - к изучению линии фронта и аэродромной сети противника.

Ночевать пришлось прямо под самолетами, что уже вошло в привычку. А в полночь где-то неподалеку загремели взрывы бомб, застучали скорострельные зенитки, черноту неба рассекли лучи прожекторов. Пролетавший над аэродромом вражеский разведчик попал в перекрестие зенитных прожекторов, но резкими разворотами с крутым снижением вырвался из слепящего плена и растаял во мраке.

Постепенно затихла канонада, угасли прожектора. Лишь время от времени то с одной, то с другой стороны в небо взлетали разноцветные сигнальные ракеты. Что еще что за иллюминация?

- Немецкие диверсанты обозначают наш аэродром, - лаконично пояснил летчик в кожаном реглане, устроившийся на ночлег рядом с нашей стоянкой под боком своей «пешки». - Помяните мое слово, - добавил он, скручивая козью ножку, - врежет фриц по этому муравейнику, а нам ни взлететь, ни убежать.

Но налета на аэродром в течение ночи не было.

На рассвете потянуло сыростью, звезды поблекли, а затем и вовсе растворились в светлеющем небе. Низкие редкие облака начали уплотняться и густой пеленой опустились на рощи и вершины холмов. Сразу после завтрака получили боевую задачу: нанести бомбовый удар по скоплению вражеских войск северо-восточнее Смоленска. Значит, этот древний русский город уже окружен вражескими войсками? Да, ничего не скажешь, каждый день - сюрприз.

Для бомбардировки целей в непосредственной близости от своих войск нужно точно знать расположение тех и других, линию фронта. Но таких сведений нам никто дать не смог. Удалось только разыскать на карте несколько характерных ориентиров, ограничивающих район бомбометания до приемлемых пределов. В подобной неразберихе и это уже кое-что.

Получаем последние указания командира полка, опробуем двигатели, проверяем вооружение и сидим «на приколе», ожидая приемлемой для взлета погоды. Положение несколько трагикомическое: мы, группа особого назначения, ночники и, как теперь говорят, всепогодные, вынуждены ждать, когда облачность поднимется на сотню-другую метров. Ничего, однако, не поделаешь - наш самолет не приспособлен для слепых полетов группами, в такую погоду можно и дров наломать.

Часам к десяти видимость несколько улучшилась, облака приподнялись, а кое-где сквозь «окна» стали робко пробиваться лучи солнца. Подана команда на вылет. Мое место в боевом порядке эскадрильи - левый ведомый в правом звене. Справа от меня лейтенант Степан Браушкин.

Со Степаном Браушкиным мы вместе поступили в авиационное училище, один и тот же инструктор Бородкин давал нам путевку в небо, на одном самолете выполняли первые самостоятельные полеты. Малоразговорчивый и на первый взгляд даже суховатый, Браушкин отличался особой душевностью во взаимоотношениях с людьми. Быть вместе с таким товарищем - радость. А во главе эскадрильи - сам командир полка со штурманом старшим лейтенантом Осиновым. Мы хорошо знали боевой путь того и другого. Иван Семенович Полбин в боях с японскими захватчиками в Монголии в 1939 году командовал эскадрильей. Это было единственное боевое подразделение, которое не имело потерь. Тогда же, в 1939 году, Иван Семенович был удостоен высшей правительственной награды - ордена Ленина, о нем слагались легенды, и каждый из нас гордился своим командиром, старался во всем подражать ему.

У штурмана полка старшего лейтенанта А. В. Осипова тоже немалый боевой опыт, он награжден орденом Красного Знамени. Заместителем командира группы назначен капитан Пасхин, командир пашей первой эскадрильи.

Вот и пришел час сурового испытания, к которому готовился, кажется, всю сознательную жизнь. Самочувствие какое-то непонятное: торжественная приподнятость сдерживается неизвестностью. Хотя я совсем не знаю, как там в бою на самом деле. Вдруг подведу?

Беру себя в руки, заставляю думать, что задача, в сущности, не из трудных, главное - не отрываться от ведущего и по его сигналу сбросить бомбы. И все. От ведомого в таком полете ничего больше не требуется.

В небо взлетает зеленая ракета. Быстро запускаю моторы, подаю машину немного вперед, чтобы показать ведущему, что готов к полету. Справа на повышенной скорости рулит самолет Полбина, почти вплотную за ним Пасхин, комиссар эскадрильи Итунин... А вот и машина Виктора Ушакова с хвостовым номером «2». Отпускаю тормоза и пристраиваюсь за своим ведущим. И. С. Полбин подождал, пока все выстроятся на старте, и дал газ. Дружно взревели моторы, и вот уже вся эскадрилья несется по цветастому ковру аэродрома. Едва оторвались от земли, как уперлись в нижнюю кромку облаков. Некоторые экипажи нерасчетливо врезались в них, и пришлось снизиться чуть ли не до бреющего, чтобы избежать входа всей группы в облака. Это сразу усложнило полет, заставило с предельным вниманием следить за близкой землей и нависающей облачностью. И еще - удерживать свое место в строю.

Пока разворачивались на исход шли пункт маршрут,», подошли и пристроились еще две девятки СБ - вторая и третья эскадрильи. И псе это происходило на крайне малой высоте. Наконец полковая колонна в сборе.

Известная сложность пилотирования на малой высоте требовала немалого морального и физического напряжения, которое как-то сгладило остроту ощущений при полете к цели. А когда облачность вдруг оборвалась и ведущий увлек колонну на высоту, времени для размышлений уже не было: до Смоленска оставались считанные минуты полета.

Высота 1500 метров. Бешеный бег земли замедлился, и я огляделся. Слева по курсу увидел большой город, окутанный густыми клубами дыма, а скоро почувствовал терпкий запах гари. Это горел Смоленск. Меня охватило какое-то незнакомое ранее чувство - острая смесь боли и ярости, желание немедленно сделать что-то такое, чтобы никогда больше не пылали наши города и враг не топтал нашу землю. Руки еще крепче сжали штурвал. Сейчас на фашистов обрушится возмездие...

В этот момент от самолета 'Ушакова вправо потянулась огненная трасса. Поворачиваю голову и вижу на расстоянии 150-200 метров тощий серый самолет с черными крестами в желтых кругах на крыльях - «Мессершмптт-109». До сих пор этого стервятника я встречал только на картинках, изображающих силуэты вражеских самолетов. В натуре «мессер» выглядел не таким уж грозным. Хорошо было бы полоснуть по нему из ШКАСа, по я безоружен, мое оружие - весь самолет, весь экипаж. Надо полагать, что фашистом займется Игорь Копейкин. А мне отвлекаться нельзя: Аргунов уже открыл бомболюки, просит плотнее прижаться к ведущему. Сейчас штурман - главная фигура на самолете, от него зависит меткость бомбометания, даже если оно выполняется по сигналу ведущего. Поэтому подхожу к двойке Ушакова настолько близко, что вижу, как командир звена поднимает руку с оттопыренным большим пальцем - все, мол, идет как надо. На «двойке» тоже открыты бомболюки, чувствую, что вот-вот начнем бомбить, но взглянуть вниз не могу: все внимание - выдерживанию строя.

Сколько уже летал на полигон, насмотрелся вроде бы, как падают бомбы, однако этот момент всегда волнует. Ведь в нем - весь смысл подготовки экипажей бомбардировочной авиации, в нем, как в фокусе, сконцентрировано все их мастерство, воля, настойчивость. Какие бы трудности ни преодолел экипаж, чтобы пробиться к цели, усилия его окажутся безрезультатными, если он не сумел хорошо распорядиться своим главным оружием - не накрыл врага бомбами.

Из люков ведущего самолета посыпались тупорылые бомбы и, покачиваясь, устремились к земле. В ту же секунду вздрогнула и начала «вспухать» моя машина, освобожденная от смертоносного груза. Немного отжимаю штурвал от себя, сохраняя место в строю. Левый разворот. Уходим от цели, которой я так и не видел.

Теперь можно немного расслабиться, отдохнуть от изнурительного полета в плотном строю. Справа и выше засверкали разрывы зенитных снарядов. Наблюдая за ними, я не сразу заметил, что отстал от группы. Придется догонять. Досылаю секторы газа вперед до упора, перевожу винты на малый шаг. Но и группа, видно, идет на большой скорости. Расстояние между нею и мной заметно увеличивается. С недоумением наблюдаю, как над головой проплывают, обгоняя нас, замыкающие эскадрильи полка. Ничего не могу понять. Если судить по показаниям приборов, по надрывному гулу, по напряженной дрожи машины, моторы работают на предельном режиме. А скорости почему-то нет. Что за наваждение? Может быть, в самолет попал снаряд, покорежил обшивку или повредил управление? Вроде бы нет: ветераны рассказывали, как воспринимаются попадания пуль и осколков в машину.

Продолжаю мучительно искать причину странного явления, с грустью осматриваю воздушное пространство. И вдруг... справа сзади выплывает, кажется тот же самый, худой «мессер» и начинает пристраиваться в хвост нашего СБ. А нас прикрыть некому. Резко перевожу самолет в глубокий вираж. Не ожидавший такого маневра, истребитель проскакивает мимо. Пока он делает новый заход, стараюсь хотя бы немного приблизиться к своей группе. Моторы ревут как бешеные.

Крутым виражом со снижением уклоняюсь еще от одной атаки. Слышу, как бьет по врагу из пулемета Игорь Копейкин.

Внезапно истребитель исчез. Может быть, у фашиста кончились боеприпасы? Или он решил ударить по нас снизу? Приказываю усилить осмотрительность и начинаю резкое снижение. Наконец пересекли линию фронта. Уже над своей территорией с большим трудом догнал группу и пристроился к ведущему.

Да, дорого могла обойтись моя оплошность. Вроде бы и «зевнул» самую малость, а нарушил святую заповедь бомбардировщиков - держаться строем, не выходить из боевого порядка.

Вот и Ржев. Все здесь как будто без изменений. Садимся. Первый боевой вылет завершен. Выбираюсь из кабины на выбитую траву и... столбенею: створки бомболюков широко раскрыты. Так вот в чем дело! После бомбометания штурман забыл их закрыть. Они-то и съедали значительную часть скорости! Рядом со мной замерли Аргунов и Копейкин. Они тоже начинают понимать, что чудом остались живы. Когда Полбин собрал летный состав на разбор, наш экипаж не участвовал в оживленной беседе, не разделял радости остальных за благополучное боевое крещение. Нам было о чем поговорить между собой.

Командир полка, видимо, уловил наше настроение. Действия группы он разобрал детально, а о возможных последствиях отставания от строя сказал лишь в общих чертах. Было видно, что боевой летчик щадил самолюбие необстрелянного еще экипажа, делал скидку на отсутствие у нас опыта.

Зато разговор в экипаже получился крутым. Я указал Аргунову, что в полете он не только допустил ошибку, но и проявил полную беспечность. Он ничем не помог мне, не выяснил даже причину падения скорости. Но от дисциплинарного взыскания я воздержался. Ведь никто из нас до этого не нюхал пороха.

Прошла неделя. Полк рассредоточился по полевым аэродромам и продолжал боевые действия. Наша 1-я эскадрилья перебазировалась на площадку возле деревни.

Удача нас пока не оставляла. И цели поражали и потерь не несли. Сказывались хорошая выучка и слетанность экипажей, а также опыт командиров. Но мы понимали, что так долго продолжаться не может, поскольку мы выполняем боевые задачи без истребительного прикрытия. И вот первая утрата: из разведки не вернулся экипаж орденоносца старшего лейтенанта Ивана Сачкова. За пои последовала гибель экипажа лейтенанта Николая Николаева от прямого попадания в самолет вражеского зенитного снаряда.

Да, наши потери продолжали угрожающе расти. Когда эскадрилья поднималась в воздух, в строю вместе с резервными оказывалась пятерка или, в лучшем случае, семерка самолетов. Осиротевший технический состав распределяли между оставшимися экипажами. В конце июня, например, мою машину обслуживал уже тройной комплект техников и механиков. Это была невиданная и горькая роскошь, постоянно напоминавшая о тех, кого уже нет с нами.

В последних числах июля к нам впервые приехала группа артистов. Всем разрешили покинуть самолеты и послушать концерт. На импровизированную сцену вышел конферансье. Но едва успел он представить зрителям участников концертной бригады, как из штаба прибежал посыльный, и вся наша эскадрилья во главе с командиром немедленно покинула «зал».

На аэродроме нам доставили боевую задачу: нанести удар по скоплению вражеских войск и техники в районе Ильино, хорошо защищенном с земли и с воздуха. Полет предстоял дальний и опасный: истребительного прикрытия мы снова не получали. Рассчитывать можно было лить на тактическое мастерство командира, подготовку н слетанность экипажей, а также на... везение.

Недавно эскадрилья пополнилась звеном старшего лейтенанта Давыдова, прибывшим из какой-то части. Поэтому теперь в воздухе снова собралась девятка самолетов. Пасхин ведет нас «хитрым» маршрутом, меняя курс и высоту полота. Линию фронта прошли на высоте 2500 метров и значительно севернее цели для удара по пей с тыла. Затем снизились до бреющего. Под нами была земля Белоруссии. С малой высоты местность хорошо просматривалась. Изредка попадались населенные пункты.

13 район Ильино мы вышли на высоте 10-15 метров. Но где же колонны пехоты, танков, автомашин? Нет и предполагавшегося зенитного огня, нет истребителей. Открывшаяся перед нами картина оказалась исключительно мирной. В небольшом озере купались сотни вражеских солдат и офицеров. Многие загорали на берегу. Но мы заметили и боевую технику, укрытую неподалеку.

Нас явно не ждали. Длинная пулеметная очередь полоснула по берегу. Это открыл огонь Королев - опытный стрелок-радист экипажа Виктора Ушакова, За ним ударили по врагу остальные восемь ШКАСов.

А вот и главная цель! Под кронами больших деревьев сгрудились автомашины. Мы наскочили на них так неожиданно для себя, что штурман ведущей машины П.М. Николаев не успел сбросить ни одной бомбы.

Пасхин решил повторить заход и немедленно начал разворот. При выполнении маневра наше звено оказалось внешним, и мы вынуждены были увеличить высоту до 50 метров. Все остальные, в том числе и комэск, тоже несколько «приподнялись над землей», видимо для лучшего слежения за целью при прицеливании.

Но момент для внезапного удара был упущен. Против нас ощетинились не только зенитки, но буквально все огневые точки врага. Перед самолетами встала плотная завеса огня. Мы видели, как врезался в нее и сразу же загорелся самолет капитана Пасхина. Пламя быстро охватило всю правую плоскость. Бензобаки могли вот-вот взорваться. Но командир не стал ждать трагической развязки. Он качнул машину с крыла на крыло - сигнал «Атакую!» - и перевел ее в крутое пике. Грохнул взрыв. В гуще вражеской техники вспыхнул огромный костер.

Не стало Александра Архиповича Пасхина - сердечного человека, мужественного бойца, отличного педагога. Скольких летчиков, в том числе и меня, обучил он полетам в облаках и в ночном небе! Сколько раз в предвоенное время он, окрыленный новой идеей, по душам говорил с нами и на занятиях и в часы отдыха об особенностях предстоящих боев в небе, о качествах, необходимых для достижения победы! Только потом, понюхав пороху, мы по-настоящему поняли, как правы были Пасхии и Полбин. Потрясенный гибелью командира эскадрильи, я до хруста в суставах сжал штурвал и, несмотря на бушевавший вокруг огонь, удерживал СБ на боевом курсе до тех пор, пока Аргунов полностью отбомбился.

Снова летим на бреющем - теперь уже домой. Вдруг из плотного боевого порядка «выпал» и начал быстро отставать самолет Сергея Щербакова. Неужели и его подбили! Без разрешения ведущего покидаю место в группе и пристраиваюсь к машине Сергея. Знаю, что штурман у него неопытен и, может быть, ему понадобится лидер или какая-либо другая помощь. Подхожу почти вплотную и внимательно рассматриваю самолет Щербакова. Левый мотор дымит, по умеренно, бывает хуже. А вот зияющие рваныо дыры в крыле - это уже посерьезнее. С такой аэродинамикой можно всего ожидать в полете и особенно на посадке.

Иду с Сергеем крыло в крыло. Он видит меня, пытается улыбнуться. Очень трудно ему сейчас: управление машиной стало тяжелым, она вяло реагирует на отклонение рулей, и это при одном работающем моторе. А ведь идем у самой земли, над территорией, занятой оккупантами, где вынужденная посадка равносильна смерти.

Группа ушла далеко вперед, ее уже едва видно. А мы в паре с Щербаковым на предельно малой скорости держим курс к линии фронта. Скорее бы перескочить ее. Там легче, там внизу - свои. И если покалеченную машину придется сажать, будешь думать только о том, где и как лучше это сделать.

Чтобы не выскакивать вперед, я выпустил посадочные щитки, приспособился к своему тихоходному «ведущему» н даже получил возможность посматривать по сторонам. Только теперь разглядел, что и на плоскостях моего самолета светятся неровные строчки пулевых пробоин. Оказывается, в горячке боя можно даже не почувствовать, как пулеметные очереди прошивают металл обшивки машины.

Наконец преодолеваем на бреющем линию фронта. Почти все опасности остаются позади, можно набрать высоту и следовать на свой аэродром. С трудом «наскребаем» 50-70 метров, и тут же меткая очередь нашего зенитного пулемета оставляет еще один след на правом крыле моего СБ. Крою в душе разгильдяев-зенитчиков, которые не могут отличить своего самолета от вражеского. Неужели не видят опознавательных знаков? Немедленно даю зеленую ракету - сигнал «Я - свой», но на всякий случай опять ныряем поближе к спасительной земле и выходим из зоны обстрела. Нет, надо срочно отыскать ближайший аэродром для посадки Щербакова.

Видимо, недаром говорят, что на ловца и зверь бежит. Небольшой доворот вправо по команде штурмана, и мы замечаем посадочную полосу, несколько наших истребителей на стоянках. Сергей осторожно входит в круг, делает один разворот, другой, снижается... Я виражу над летным полем, пока не убеждаюсь, что напарник благополучно приземлился. Потом покачиваю самолет с крыла на крыло и ложусь на курс к своему аэродрому.

Даже не думал, что после всего пережитого выйдет такая мягкая и точная посадка. Машина, теряя скорость, катится по стерне... И вдруг самолет заваливается на правое крыло, чертит им землю и резко разворачивается. Раздается душераздирающий скрежет, непередаваемый хруст ломающихся стальных подкосов шасси и... тишина. Ошарашенный неожиданным финалом, сижу в кабине, не в силах шевельнуть даже пальцем, а в голове одна мысль - придется ходить в «безлошадных», и в такое время, когда для остановки и разгрома зарвавшегося врага нужны каждая бомба, каждая пуля.

Подняв самолет на козелки, мы сразу определили, что в воздухе был перебит подкос правой стойки шасси. Он и подвел. Посмотрев на мое унылое лицо, старший инженер полка Авсеев пообещал отремонтировать самолет к вечеру. Но я-то уже не был новичком в авиации, сам осмотрел повреждения и пришел к выводу, что неделя, как минимум, для меня пропала, а разумный и опытный инженер просто хотел успокоить нас. В душе я был благодарен ему и за это. Не принесло утешения и дружеское участие прилетевшего к нам комиссара нашей 46-й бомбардировочной авиационной дивизии полкового комиссара Ехичева. Ведь моя побитая машина уже заняла место в так называемом «железном ряду» на краю аэродрома!

Вечером состоялось партийное собрание. Решались два вопроса: прием в партию и обсуждение первых итогов боевых действий эскадрильи. Собранием руководил комиссар полка батальонный комиссар Барышев. Ограниченность времени и суровые условия войны наложили свой отпечаток на выступления коммунистов. Были они предельно краткими и осмысленными. Прием в партию прошел быстро. Каждый вступающий боевыми делами уже доказал свою принадлежность к бойцам переднего края обороны нашей страны и, следовательно, решал ту задачу, которая была главной для партии в данное время.

По второму вопросу высказались почти все коммунисты. Выступления были краткими, содержали конкретные замечания и рекомендации. Виктор Ушаков обратил внимание на необходимость шире практиковать полеты на предельно малых высотах, учитывая, что нас не прикрывают истребители. Григорий Ганрик предложил свою помощь вновь прибывшим экипажам.

Я коснулся вопросов взаимодействия в экипаже, обратил внимание на то, что детальную ориентировку в полете нужно нести не только штурману, по и летчику. Решение было краткое: все силы и знания - на разгром врага.

Следующее утро застало меня в раздумьях: что же теперь делать? Отсыпаться и регулярно ходить в столовую, когда твои товарищи улетают в бой? Сама мысль об этом казалась невыносимой. Но ведь резервных самолетов у нас нет, значит, надо набираться терпения и ждать. А час спустя, еще не вполне веря неожиданной удаче, держал я и руке доверенность на получение новой машины. Мне дьявольски повезло. Быстро (пока не передумали!) разыскал летчика связного У-2 и чуть ли не за руку потащил его в кабину. Буквально через несколько минут «кукурузник» был уже в воздухе. Сели на полевом аэродроме, неподалеку от Калинина. Вместе с летчиком У-2 я уже к обеду принял вполне исправный СБ и к вечеру перегнал его на свой аэродром.

В воздухе пытался представить ликование экипажа при виде нового самолета. Но аэродром встретил гнетущей тишиной. Здесь я узнал, что с боевого задания не вернулся майор И.С. Полбин. Возглавляемая им группа наносила удар по железнодорожному узлу Пустошка, что неподалеку от моих родных мест. Там в кипении боя, видимо, и подстерег командира вражеский снаряд. Да, черными оказались для полка эти два последних дня. Не стало Пасхина, а теперь вот не возвратился Полбин...

Иван Семенович был человеком особенным. Все в нем вызывало чувство уважения, симпатии. В предвоенное время он не только учил пас, по и нередко проводил с нами досуг. Особенно запомнились игры в городки «с подсветом». В темноте, когда фигуры различались уже плохо, кто-то из «нейтральных» освещал площадку электрическим фонариком.

И.С. Полбин был, как я уже говорил, неутомимым учителем летного дела. Во время полетов полка он частенько находился у посадочных знаков и внимательно наблюдал за приземлением самолетов. Заметив отклонения от нормативов, он детально разбирал их причины, а с отстающими проводил специальные занятия. Вот почему у нас не было слабых летчиков. Для становления их командир не жалел ни сил, ни труда, ни времени...

И вот его не стало. Кто теперь поведет нас в бой? Кому доверят судьбу полбинского полка?

Пока мы находились под впечатлением невеселых событий, пришел приказ о перелете эскадрильи на аэродром, расположенный неподалеку от линии фронта. Там базировались наши истребители, в основном И-16. Машина эта уже устарела и, конечно, уступала вражеским истребителям. Но летчики любили своих «ишачков», выжимали из них даже то, на что, вероятно, не рассчитывал даже сам конструктор этих когда-то лучших в мире истребителей - Н. Поликарпов.

Наша задача в общих чертах была следующей. Эскадрилья перелетает на ближайший к фронту оперативный аэродром и ведет боевые действия при ограниченном количестве обслуживающего технического состава из расчета один техник на два самолета и один механик-оружейник на звено. Следовательно, основную долю подготовки самолетов к вылетам должны были взять на себя летные экипажи.

Рано утром эскадрилья поднялась в воздух. Я возглавил первое звено. Полет проходил спокойно, словно в мирные дни. Давненько так не было, когда ничто тебе не угрожает, когда не ждешь с минуты на минуту атак истребителей или зенитного огня. В безмятежном настроении подлетаем к аэродрому и тут только замечаем, что над ним идет отчаянный воздушный бой. «Мессерам» было явно не до нас, поэтому эскадрилья благополучно приземлилась. Заруливая машину к лесу, увидел, как задымил и, разваливаясь в воздухе, устремился к земле вражеский самолет. У других фашистов не выдержали нервы, и они дружно бросились наутек. Вот вам и «ишачок»!

После посадки быстро замаскировали самолеты и приступили к подвеске бомб. А уже час спустя эскадрилья вылетела для нанесения удара по скоплению войск противника юго-западнее Великих Лук. Вел нас в бой Виктор Ушаков.

Прикрытия истребителями не было» поэтому для скрытности выхода на цель летели на малой высоте и над малонаселенной местностью. Стояла жаркая безоблачная погода. Под нами проносились то изрытая взрывами земля, то горящие села. Похоже было на то, что четко выраженная линия фронта здесь вообще отсутствовала.

Незадолго до вылета истребители сообщили, что наша 22-я общевойсковая армия ведет сейчас бои в окружении. Потому и распалась линия фронта на отдельные очаги. Вскоре мы это на себе почувствовали. То и дело наши низко летящие самолеты фашисты осыпали градом огня из всех видов оружия. Хорошо, что наш ведущий каким-то шестым чувством угадывал границы «горячих» участков и, маневрируя, вел группу по замысловатой кривой. Благодаря ему мы без потерь прорвались к цели, точно отбомбились и благополучно вернулись на свою базу.

На очередной вылет нам вместо бомб подвезли снаряды, мешки с сухарями и хлебом для сбрасывания своим окруженным войскам. Не сразу приспособились мы к укладке такого «нестандартного боекомплекта» в бомболюки. Сухари в безобразных, с точки зрения аэродинамики, мешках подвешивали на наружные бомбодержатели. Самолеты сразу теряли свой строгий боевой вид и наталкивали на мысль о недостаточной организованности. Страдала и столь тщательно соблюдаемая в обычных условиях центровка, тем более что каждый старался нагрузить как можно больше. Мы, например, в своем экипаже придумали такой вариант загрузки: под крылья подвешивали по мешку снарядов и по два мешка сухарей, а бомболюки просто закрывали и через узкий лаз «по заглушку» набивали бомбоотсек буханками хлеба. Самолет с трудом отрывался от земли на самой границе аэродрома и нехотя, на критической скорости перетягивал через лес. После нескольких таких вылетов все мы смертельно устали, но продолжали упорно сбрасывать боеприпасы и продукты своим наземным войскам, попавшим в беду. Сейчас им позарез нужны были и хлеб и снаряды.

Только закончили полет - и снова за работу. Игорь Копейкин загружает бомболюки хлебом, Николай Аргунов проверяет замки подкрыльных бомбодержателей, а Кузьмин - новый техник самолета, - сняв капоты, наскоро осматривает моторы. Я заворачиваю снаряды в мешковину, туго перевязываю их шпагатом, придаю упаковке максимально обтекаемую форму. Жара, духота. Работаем в одних трусах, время от времени обливаемся холодной водой.

Наконец все упаковано, подвешено, загружено. Только сейчас замечаю, что от леса на аэродром уже падают длинные тени, солнце клонится к горизонту. Быстро натягиваю комбинезон и бегу докладывать Ушакову, что экипаж и самолет к пятому по счету вылету готовы. Комэск не скрывает восхищения нашей расторопностью. Когда о готовности доложили все экипажи, Ушаков уточнил боевой порядок. Мне приказано лететь правым ведомым в его звене и быть готовым при необходимости возглавить группу. Слева в ведущем звене должен идти комиссар полка. Левое звено в строю «клин» поведет старший лейтенант Павлюк, правое - старший лейтенант Гаврик. Ждать никого не будем, кто не успеет к вылету, останется на земле.

Едва добежал до своего самолета, как командир уже запустил моторы.

- Запуск! - подаю команду Кузьмину, а сам быстро надеваю парашют. Выруливаю машину на полосу и без остановки взлетаю. Впереди, примерно в километре, смутно вижу самолет Ушакова. Что-то уж очень неважная видимость! Ах, да - ведь сейчас сумерки! Значит, полет будет ночным. Плохо! На моем самолете нет посадочной фары, даже не подвешены подкрыльные пирофакелы, на случай посадки без прожекторов. А то, что я уже три месяца не летал ночью, мне и в голову не пришло. Но как же без подсветки садиться на неподготовленный к ночным полетам аэродром? Впрочем, теперь уже все равно - на землю быстро опускается ночь. Догоняю командира, ориентируюсь главным образом по языкам выхлопов из патрубков двигателей его самолета. Стоило занять свое место в строю, как сразу стало легче: такой командир, как Ушаков, знает, что делает. С ним не пропадешь!

Едва настроился на бодрый лад, как слышу вдруг плаксивый такой голос Аргунова. Будто говорит не боевой штурман, а черт знает кто. Смысл его слов и того хуже:

- Товарищ командир! Я ночью никогда не летал. Поэтому карту откладываю в сторону и ориентироваться не буду.

Я онемел от неожиданности. Хочу ответить, а нужных слов подобрать не могу. Как же так? Заместитель командира группы не будет знать, где он летит! Значит, в нужный момент он (то есть я) не сможет заменить ведущего и, больше того, не найдет своего аэродрома. Но ведь он не один в воздухе, за ним пойдут другие экипажи. Что их ждет, если ведущий слеп? Последствия представить нетрудно, даже при самом бедном воображении.

С трудом подавляю в себе эмоции, обдумываю создавшуюся ситуацию. В конце концов штурман действительно не виноват в том, что не летал ночью. И разве я как командир не должен был подумать об этом раньше? Однако раз уж так получилось, надо что-то предпринимать. Что же именно? Вернуться домой, пока сумерки не слишком густые? Но это значит - не доставить войскам драгоценный груз, поставить их в еще более тяжелое положение. И вообще немыслимо возвратиться на исправном самолете, не выполнив боевого задания. Этому даже трудно подобрать название. Пожалуй, единственный выход - самому вести ориентировку. Так и решаю.

Немного отхожу в сторону, беру в правую руку карту и держу ее вместе со штурвалом. Ориентироваться в наступившей темноте, сохраняя одновременно место встрою, очень трудно. Главная надежда все же на командира и его опытного штурмана Ивана Сомова - эти с пути не собьются. Да и ничего с ними не случится, чего это вздумалось мне представить себя в роли ведущего? Ночью вражеские истребители отдыхают, а зенитчики стреляют больше для успокоения совести.

Как раз в этот момент в стороне засверкали разрывы зенитных снарядов. Самолет слегка тряхнуло. Шальной снаряд. Бывает. Сейчас проскочим зону огня и снова станет тихо... Вдруг какая-то неведомая сила выбросила меня вперед. Убираю наполовину газ и в это время вижу, как машина комиссара полка А. Д. Барышева с большим креном и со снижением отворачивает влево, а моя - теряет скорость. Самолет Ушакова снова выходит вперед. Похоже, что мы уже на боевом курсе, но Аргунов после того злосчастного монолога все еще молчит, словно в рот воды набрал. Сомов открывает бомболюки, сбрасывает груз. Чувствую, как освобождается от мешков и наш самолет. Ага, значит, Аргунов все же взял себя в руки, вспомнил, что отправился не на прогулку. Спасибо, как говорится, и на этом.

Пилотировать облегченный самолет намного проще, но в сгустившейся темноте карту пришлось отложить, все равно на ней не видно надписей. Осматриваюсь по сторонам: ведомых звеньев в строю нет, видно, действуют самостоятельно. Теперь, когда задание выполнено, начинаю разбираться в обстановке, проверяю показания приборов. Скорость мала. Неужели опять не закрыты створки бомболюков? Нет, с люками порядок! Присматриваюсь к ведущему и вижу, что идет он с правым креном. Значит, самолет Ушакова поврежден, потерял скорость, а вместе с ним и я, его ведомый. Так и есть: сектора газа у меня наполовину убраны, скорость едва 160 километров в час. Это небезопасно, тем более в строю, да еще ночью. Надо бы возвращаться поодиночке, но где он, свой аэродром? И где мы сами сейчас? Нет, теперь мы связаны с самолетом Ушакова одной ниточкой - ведь у нас практически на двоих лишь один штурман, знающий обратный маршрут полета.

Но недаром народная мудрость гласит, что где тонко, там и рвется. После бомбометания миновало уже полчаса, по расчету времени пора нам садиться на своем аэродроме, а его как не бывало. Ведущий то и дело меняет курс, хотя сейчас это маневрирование не вызывается боевой необходимостью. Что-то похоже на потерю ориентировки. Делаем еще один вираж, а внизу - ни огонька. Теперь почти не остается сомнений в том, что Сомов заблудился. В таких случаях положено ведомому выходить вперед и лидировать группу в пункт посадки. Наверное, Ушаков ломает сейчас голову, почему мы не выполняем этого общеизвестного требования? На всякий случай запрашиваю Аргунова о месте самолета, но его молчание гасит последние искорки надежды. Дальнейшее начинает вырисовываться в довольно мрачных тонах.

Продолжаем беспорядочно и, главное, бесцельно виражировать то влево, то вправо над беспроглядно черной землей. Все тело сковывает усталость - ведь сегодня это пятый вылет! Мы уже три часа в воздухе вместо расчетных полутора. Похоже, что будем так крутиться, пока не кончится в баках бензин.

В это время из-за горизонта появился краешек желтоватого диска. Сначала я не обратил на это внимания. Но вот луна, постепенно белея, оторвалась от горизонта и под нами, словно на негативе, «проявилась» земля, матовым серебром засветились водоемы. С высоты 1000 метров я увидел несколько продолговатых озер, вытянувшихся, словно по команде, с севера на юг. Ориентир подходящий! Прошу Аргунова развернуть карту, зажечь, вопреки правилам маскировки, подсветку кабины и доложить, в каком районе есть похожие озера. Проходит минута, полторы... Что-то долго копается штурман в своих картах. Наконец слышу доклад: такие водоемы нигде не обозначены. Не может этого быть! Впрочем, чего только не бывает, особенно в нашем положении. Приходится бросать этот многообещавший ориентир и искать чего-нибудь получше.

А время идет. Мы в воздухе уже более четырех часов. Горючего остается на 30-40 минут. Пора принимать какое-то решение: прыгать или сажать самолет? Решаю так: когда ситуация станет критической, прикажу штурману и стрелку покинуть машину, а сам постараюсь посадить ее на какое-нибудь поле. Пусть сяду на «живот», но все-таки спасу драгоценный боевой самолет. Лучше, конечно, если первым приземлится Виктор Ушаков - на его СБ есть фара. В случае удачи он разжег бы пару костров в створе посадочной полосы. Жаль все-таки, что нельзя поговорить с ведущим, посоветоваться, как и что делать дальше.

И тут, как это бывает в сказках со счастливым концом, километрах в десяти от нас прямо по курсу полыхнул луч зенитного прожектора. Поколебался из стороны в сторону и неподвижно уставился в зенит, словно колонна, подпирающая небесный свод. Ушаков качнул крыльями, помигал навигационными огнями - дескать, садись - и пропустил мою машину вперед. Быстро прикидываю высоту полета, расстояние до прожектора, рядом с которым, без сомнения, должен быть аэродром, и начинаю снижение. Нет, мы не ошиблись: с высоты 40-50 метров различаю тусклую цепочку фонарей «летучая мышь», обозначающих место приземления. Доворачиваю самолет вдоль огней, и внезапно сознание мое обжигает мысль: а что, если этот аэродром вражеский? Ведь мы только в начале обратного маршрута выдерживали курс на свою территорию, а затем беспорядочно рыскали из стороны в сторону и полностью потеряли ориентировку.

Рука машинально потянулась к секторам газа, чтобы добавить обороты моторам и уйти подальше от опасного места. Но короткий взгляд на бензочасы убедил меня, что полет неотвратимо близится к финалу - стрелка прибора стояла почти на нуле, горючего оставались считанные литры. Выбора нет - остался только риск. Ну, а уж если рисковать, то до конца!

Убираю шасси, даю газ и ухожу на второй круг над самым прожектором, положившим свой слепящий луч вдоль посадочной полосы. Высоту не набираю, держу машину в нескольких метрах от земли, ищу хоть малейший признак, определяющий наличие аэродрома. И в ту секунду, когда луч посадочного прожектора, тревожно мигнув, погас, а до границы летного поля осталось совсем немного, какая-то проходившая по аэродрому автомашина на секунду высветила фарой приткнувшийся к опушке леса СБ. Наши! Энергично кручу штурвал влево, двумя глубокими разворотами над самой землей захожу в створ посадочной полосы, выпускаю шасси, щитки... И вот уже машина плавно катится по земле. Открываю колпак, и в кабину врываются пряный аромат разнотравья, прохлада августовской ночи. Чуть ли не вплотную за мной, тоже с бреющего, сажает самолет Виктор Ушаков. Еще на пробеге, на полосе, умолкают двигатели его машины - бензин выработан до последней капли. А я рулю на стоянку, которую указывает мне мигающий свет электрического фонарика. Заруливаю на отведенное место, разворачиваю самолет, и тут же, чихнув раз-другой, глохнут двигатели. Значит, у моего СБ баки пусты. Смотрю на часы: общее время пребывания в воздухе 5 часов 10 минут. Теперь остается только выяснить, в каком районе и на какой аэродром мы приземлились, быстро заправить самолет и с рассветом перелететь к месту базирования своей эскадрильи.

А встречавший меня техник уже подложил под колеса колодки и идет ко мне. В темноте все люди одинаковы, однако мне почудилось что-то знакомое. И, когда он забрался на крыло, я не поверил своим глазам: это был Кузьмин! Значит, приземлились мы все же на своем аэродроме. Чего только не бывает в жизни!

Жду привычных вопросов о выполнении боевой задачи, работе матчасти. А Кузьмин на самого себя не похож: весь светится радостью (с чего бы это?), кричит: «Командир вернулся!» Ничего не пойму, ну вернулся я, так зачем же об этом мне-то сообщать, да еще в таком возбужденном тоне? Моторы ведь не работают, можно говорить даже шепотом.

- В чем дело? - тоже кричу технику, заражаясь его возбуждением. - Что у вас тут произошло?

- Да командир, говорю, вернулся - майор Полбин Иван Семенович!

Вот это новость! Куда девались оковы усталости? Пулей выскакиваю из кабины и бегу в штабную землянку. Слышу, как вдогонку Кузьмин кричит, что командир ждет моего доклада. Это уже лишнее, затем и бегу. А может, и не затем, а просто, чтобы убедиться лично, не напутал ли чего-нибудь мой техник.

Дверь в землянку открыта настежь, но все равно в ней душно и дымно. За грубым дощатым столом, склонившись над полетной картой, сидит майор Полбин. Такой, как всегда, только лицо немного осунулось и в глазах затаилась тревога. Увидев меня, Иван Семенович встал, пожал руку и сразу спросил, где остальные экипажи эскадрильи?

К ответу на такой вопрос я, естественно, не был готов. Коротко доложил о том, как протекал полет от взлета до посадки.

- Может быть, другие экипажи знают об этом лучше, - закончил я свой явно неубедительный доклад. По лицу командира пробежала тень.

- Дело в том, - сказал он, - что, кроме вас с Ушаковым, никто на базу не вернулся. Да и вас мы, откровенно говоря, уже не ждали - без бензина летают только птицы, а у вас, по расчетам, его уже не было.

Вошел Ушаков. Командир так же внимательно выслушал и его, хотя доклад Виктора был как две капли воды похож на мой. Потом наступила пауза. Полбин сидел в глубокой задумчивости, нервно постукивая пальцами по крышке стола. Он рассеянно взглянул на принесенную ему офицером штаба какую-то бумагу, и вдруг лицо его осветилось знакомой улыбкой:

- Сели! - воскликнул он. - Все остальные экипажи благополучно приземлились на запасных аэродромах. Ну а теперь, - обратился он к нам, - идите отдыхать, и поскорее, чтобы завтра в воздухе не задремали. Вижу, что хотите узнать, каким образом я воскрес и снова оказался здесь, но об этом - в другой раз. Чтобы не мучились бессонницей, скажу, что из района Пустошки, где меня сбили, добрался сюда с комфортом, на моторной дрезине. А теперь - спать!

Так закончился для меня и экипажа наш первый ночной боевой вылет, давший повод для серьезных раздумий и выводов. Вопреки напутствию командира полка, заснул я только под утро и тут же был разбужен дежурным, передавшим приказание прибыть на КП. Здесь экипажу была поставлена задача на разведку районов базирования авиации противника. Полет должен быть выполнен на полный радиус с последующей посадкой на полевом аэродроме Ериш, под Ржевом.

Безоблачное небо над головой не предвещало ничего хорошего: на дальнем пути в глубокий тыл противника одинокий самолет будет весьма соблазнительной целью для каждого встречного немецкого истребителя. Но в данный момент исправным был лишь мой СБ, а поставленную задачу требовалось решить во что бы то ни стало.

Было в этом вылете и что-то радостное для меня: маршрут пересекал хорошо знакомые с детства места. В частности, предстояло сфотографировать Идрицкий аэродром, на котором я мальчишкой увидел первый раз в жизни «настоящий» самолет.

Виктор Ушаков с досадой взглянул на свой обставленный стремянками бомбардировщик, вокруг которого сновали авиационные механики, посоветовал весь полет выполнить на предельно малой высоте, обходя населенные пункты, а фотографировать с горки, после чего сразу же снова прижиматься к земле. Действительно, только правильно выбранные маршрут и профиль обеспечивали какую-то надежду на успешный дневной полет одиночного самолета в глубокий тыл врага.

Вопреки принятым разведчиками правилам, я все же приказал оружейникам подвесить бомбы на всякий случай и по готовности взлетел. Исходный пункт маршрута - Хижицкие озера. От них веду машину в десяти километрах южнее железнодорожного перегона Великие Луки - Себеж. Между Себежем и Идрицей выполняю разворот на новый курс и с каким-то непередаваемым волнением осматриваю пролетаемую местность. Здесь мною исхожены все тропы, знакома каждая лесная дорожка. Но сейчас сверху ничего не могу узнать, все выглядит иначе. Да и время оставило свой след: другие ребятишки протоптали новые тропы, по этой земле с боями прошли целые армии, где-то на ней сейчас пролегают тайные партизанские пути.

Очень хочется взглянуть на станцию и поселок, по это не входит в мое задание, да и рисковать я не имею права ни экипажем, ни теми еще не добытыми разведывательными данными, которых ждет командование. Поэтому вновь разворачиваюсь и выхожу на Люлинское озеро. С опушки прибрежного леса по самолету ударили малокалиберные зенитные орудия, прикрывавшие железную дорогу. Прав был Ушаков, когда советовал держаться подальше от станций и городов. Даже такой «мирный объект», как склад сена, оказался нашпигованным вражескими автомашинами. К встрече с нами здесь явно не были готовы, лишь несколько коротких автоматных очередей сопроводило наш самолет.

Вот и аэродром. Круто набираю высоту и веду машину прямо через центр летного поля. «Улов» неважный: на дальней стоянке только три вражеских самолета, да и те, кажется, неисправные. Все же проходим над ними и включаем аэрофотоаппарат - ведь командованию нужны объективные данные. Штурман сразу же дает новый курс - на Витебск, где расположен наш очередной объект разведки, но я приказываю приготовиться к бомбометанию и разворачиваюсь к сенному складу.

Враг уже опомнился. С небольшой высоты вижу, как навстречу нам брызжут сотни автоматных и пулеметных очередей. Некоторые бьют трассирующими пулями.

Бомболюки открыты. Фашисты бросаются врассыпную, но поздно - бомбы пошли серией. Делаю нечто вроде боевого разворота и наблюдаю, как горят грузовики, как мечутся в дыму и пламени ошалевшие от страха захватчики. Жаль, что больше нечем их угостить, да и времени нет - надо выполнять основное задание! Аргунов дает уточненный курс, и мы продолжаем полет в тылу врага.

Когда вернулись на свой аэродром, здесь уже собрались все экипажи, которые участвовали в ночном вылете. Быстро сдаем отснятую пленку, маскируем самолет и торопимся к командному пункту, где приказано собраться личному составу. Начальник штаба полка капитан Фомин зачитал приказ командующего фронтом, в котором отмечалось, что противник измотан, не способен уже вести наступательные операции или оказывать серьезное сопротивление. Поэтому войскам фронта приказано перейти в решительное наступление.

Наконец-то! Радостную весть встречаем громким «ура». Вот он - долгожданный праздник на нашей улице. Теперь и задачи у нас будут иными: не сдерживать волны вражеских полчищ, а помогать продвижению наших сухопутных войск, громить опорные пункты противника, его резервы, расчищать путь пехоте. Никого в те радостные минуты не смутил слишком резкий поворот событий - реальных и ожидаемых. Ведь .мы этого ждали со дня на день, неудачи расценивали как недоступные нашему пониманию, может быть, тонкие оперативные ходы высокого командования, которое расчетливо готовит неожиданный и всесокрушающий удар по врагу. Я лично уже мысленно рисовал захватывающую дух картину: на рассвете вместе с нами в небо поднимаются многие сотни незаметно сосредоточенных на полевых аэродромах новейших советских боевых самолетов. На позиции врага обрушивается лавина бомб, снарядов, пуль. И вот уже в прорыв введены наши танковые и стрелковые части. Над полем боя проносятся краснозвездные бомбардировщики, штурмовики, истребители. Враг в панике бежит, теряя боевую технику, неся неисчислимые потери.

С таким настроением экипажи готовились к вылету, особенно тщательно проверяли исправность моторов, системы управления, приборное и прицельное оборудование. Со стоянок ушли затемно радостно-возбужденные и спали беспокойно - не прозевать бы сигнал подъема, не опоздать бы к вылету...

Взлетели девяткой едва забрезжил рассвет. Вел группу командир полка майор Полбин. И от этого казалось, что ничего до сих пор не произошло, что только сейчас все начинается, и именно так, как должно быть. Вот и задание подходящее: нанести удар по позициям противника в интересах наступления наших войск. Видимо, мы шли первыми, так как у линии фронта нас атаковали не связанные боем вражеские истребители. Но девятка - это не одиночный самолет, да и опыт отражения атак истребителей мы уже имели. ШКАС хотя и не пушка, но скорострельность у него 1800 выстрелов в минуту. Враг хорошо знал об этом и не лез под огонь сразу нескольких пулеметов.

Остальное было до обидного похожим на предыдущие «рядовые» вылеты: прорвались сквозь заслон истребителей и зенитного огня, высыпали бомбы точно по цели и без потерь вернулись домой. А ведь, наверное, именно такой итог полета нужно считать классическим, когда, несмотря на вражеское противодействие, задача выполнена до конца, а в самолетах нет ни одной пробоины.

К обеду кучевка уплотнилась, на горизонте появились густые облака. Обычно в таких случаях говорят: погода испортилась. Мы же смотрели на это другими глазами: без прикрытия истребителей куда безопаснее чувствуешь себя, если неподалеку спасительная облачность, в которую можно пырнуть, когда атаки стервятников слишком назойливы. При уходе самолетов в облака прекращали стрельбу и вражеские зенитчики. Так что мы до конца использовали желанное ненастье, и к вечеру наиболее подготовленные экипажи сделали по шесть боевых вылетов. А когда нам объявили о том, что стрелковый корпус, наступление которого обеспечивал наш полк, продвинулся на 10-15 километров, каждый чувствовал, что в этом успехе есть и его вклад.

Приподнятое настроение летного состава оказалось как нельзя кстати. Заслуженный, в общем-то, отдых пришлось отложить, как у нас шутили, «на послевоенное время». Сразу после ужина последовал приказ: одиночными экипажами в течение всей ночи наносить по врагу так называемые «беспокоящие удары», не давая ему возможности отдыхать и перегруппировывать силы. По расчетам, на экипаж приходилось 2-3 вылета. Нам достались все три - в начале, в середине и в конце ночи. И хотя у меня самого от усталости слипались глаза, я больше волновался о состоянии штурмана Аргунова, сделал ли он для себя выводы из результатов первого ночного полета, готов ли к решению поставленной задачи? Николай заверил, что готов, что многое понял и теперь может летать даже с завязанными глазами.

Первые два вылета прошли без помех. Каждого из нас вдохновляла мысль, что изнуряющие удары авиации по противнику позволят нашим войскам утром отбросить врага еще дальше. Однако произошло непредвиденное. Уточняя мне цель перед третьим вылетом, представитель штаба обвел красным карандашом район, занимаемый нашим стрелковым корпусом.

- Вы ошиблись, - заметил я. - Это исходный район наступления, там корпус был вчера, а сейчас он продвинулся далеко на запад.

Но начальник штаба полка капитан Василий Николаевич Фомин, до этого молча слушавший нашу беседу, подтвердил, что, встретив очень сильное сопротивление гитлеровцев, корпус отступил на «заранее подготовленные рубежи». Что это означало, каждому из нас уже хорошо было известно.

Вот теперь-то я почувствовал такую усталость, что, казалось, пальцем шевельнуть больше не могу. Да и «беспокоящие» удары, вероятно, потеряли всякий смысл. Надо отдохнуть и потом начинать все сначала. Но отмены вылета не последовало, и мы - снова в воздухе. Задание выполнено. На обратном маршруте полета, чтобы не заснуть, до крови кусаю губы, пою все, что в голову придет, время от времени мотаю головой. Только бы не задремать, не выпустить из рук штурвал! А приборная доска плывет перед глазами, туманом обволакивает горизонт, над которым уже встает багровая полоса рассвета. Осталось совсем немного до посадки, теперь, наверное, дотяну... Но нет, сознание постепенно растворяется, уступая место животворному сну.

Сильный удар по голове не сразу выводит меня из оцепенения. Неужели уже подъем, когда так хочется спать? И почему удар? С трудом открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь, что происходит? Мелькают, кружатся какие-то мутные пятна, полосы, пронзительно звенит какая-то струна... И вдруг сразу все стало на места: самолет, опустив нос, круто снижается в левой спирали. Я вишу на привязных ремнях, упершись головой в переплет колпака кабины. А может быть, это и есть настоящий сон, такое, помнится, уже приходилось видеть курсантом после первых полетов. Но я уже понимаю, что это не сон, а явь: за бортом гудит ураганный ветер, стрелка высотомера быстро крутится влево, разматывая клубок высоты. Хватаю штурвал, с трудом дотягиваюсь ногами до педалей, убираю газ. Разогнавшаяся до предельной скорости машина плохо слушается рулей, сопротивляется. А земля все ближе... Интересно, что думают обо всем этом члены экипажа? Впрочем, это сейчас не столь уж важно - они тоже устали и могут дремать. Самолет наконец прекратил вращение, идет по прямой с набором высоты, постепенно уменьшая скорость. Как можно спокойнее запрашиваю:

- Штурман! Курс и удаление до аэродрома?

А минут через десять вылезаю из кабины, с наслаждением валюсь на траву прямо под крылом самолета и словно проваливаюсь в черную бездну.

Дальше