Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

16

В селе много пустых домов с выбитыми окнами и поросшими чертополохом дворами. Часть хат сожжена. Это все следы Черного Ворона. Банда уничтожила все польские семьи.

Закончив отрядные дела, после полудня я вышел в поле. Хотелось уйти от запаха пожарищ, человеческих голосов, возни, шума. Ночи на марше, бессонные дни растревожили меня. Хотелось разобраться. Я перешел дорогу, опустился в пологую лощину и врезался в волны желтеющей пшеницы. Пересекаю две-три межи с огромными будяками и глажу рукой живые колосья.

Поля перерезаны убранными полосами жита. Копны рассыпным строем ползут на меня. Волнуется желтеющая пшеница, бежит она по ветру, только солнце поблескивает на ее волнистых хребтах. Нигде ни души, а страдная пора. Народ не идет в поле, исхоженное вооруженными людьми. Только на бугре маячит фигурка женщины. Блеснул бы серп на солнце, взметнулся бы тяжелый пучок колосьев! Я иду по направлению к ней. Ах, это Зося - наша партизанка... Но не серп на солнце... и не сноп в руках, а букет васильков держит она. И такой же голубой венок на маленькой головке.

Кончилась пшеница, и нива переспелой ржи между нами. Узкая, сухая... Она перерезает зелень овсов и золото пшеницы своей пепельно-желтой полосой.

- Зося!

- Цо пан хце?

Хотел спросить, кому собирает она букет, а сказал:

- Почему не жнут жито?

- Нема кому. То польске, - просто ответила Зося.

- Осыпается... - Подхожу к ней по мертвеющей ржи.

- Сыплется... Людей поубивали... Другие в город утекли. Нема кому. Люди и свое не соберут, а наше - нельзя... боятся...

Зося наклонила набок головку и провела лапкой по колосьям. Они мертво затрещали...

- Так и наше житочко там... И татко и мамуся... - махнула рукой назад, и слеза блеснула, сбегая по бледной щеке.

Зося уходит межой. Я стою среди колосьев. Ветер замер. Затих и шелест сухих стеблей.

Прислушиваюсь. Только один звук улавливает ухо: ржаные зерна с тихим стоном осыпаются на сухую, потрескавшуюся землю. Я прилег на меже. Гляжу в вышину. А между мной и небом зерна шуршат, шуршат, осыпаясь: "Гину, гину! Ратуйте, люди добрые..."

Всплыл в памяти случай, еще свежий...

Мы пересекали Кременецкие леса. Два дневных марша двигались по глубоким пескам. Пришлось менять уставших коней. На подмогу брали подводчиков из окрестных деревень. Я ехал верхом за одним из таких возов по широкому лесному тракту. С болот поднимались туманы. Не старый еще возчик, с седыми, по-казацки свисавшими вниз усами, угрюмо постегивал коней. На возу сидели человек шесть молодых ребят. Среди них я узнал и Васыля, парубка с Горыни, перешедшего к нам из подпольщиков. Хлопцы дремали. Я соскочил с усталого коня, ослабил подпруги. Сел на повозку. Ехали молча. Незаметно исчез туман. Солнце стало припекать. Колеса тихо, по-гадючьи, шипели, лошади высоко взмахивали головами, с натугой ступая в глубоком, измолотом обозом песке. Оводы роем вились над ними, жалили нестерпимо.

Возчик уставился странным взглядом в круп левого коня, словно не видел, что лошадям тяжело тянуть воз по сыпучей пепельной колее. Наконец кони остановились, тяжело поводя потными боками.

- Може б, вы, хлопцы, слезли? А то, видите... - и он повернулся к нам. Под усами блуждала усмешка. Большие усталые глаза, не моргая, смотрели куда-то вдаль.

Бойцы нехотя спрыгнули с повозки.

- Вы, пан, сидите... Один ничего, - вдруг обратился он ко мне.

Мы проехали немного молча.

Затем, снова повернувшись ко мне, он с какой-то виноватой улыбкой, стыдливо опустив ресницы, сказал:

- Не помню, когда и спал вдоволь... Каждую ночь вожу. То наших возил...

- Кого?

Он безнадежно махнул рукой.

- Они - ваши?

- Привык так говорить. Наши... - он криво улыбнулся. - Эти "наши" у меня жинку и двух детей... дивчину двенадцати лет да хлопчика... о пятом годочке...

- За шо?

- Жинка была у меня полька...

- А дети?..

- Ну, тоже... по-ихнему - нечистая кровь. Мазуры, кажуть, вы... Всех порешили.

Я соскочил с повозки и зашагал по твердой обочине прибитой дождями, поросшей подорожником. Ко мне подошел Васыль с Горыни. Похлопывая моего коня по шее, он тихо сказал:

- Добрый коник. А возница наш вам уже рассказал? Про детей и про жинку?

- Рассказал. Как они могут... детей...

- Так он же сам их и убил...

Я остановился пораженный. Возчик резко повернул к нам лицо, искаженное гримасой безумия. Подняв кулаки над головой, он прохрипел:

- Васылю-у-у... - дальше в его горле заклокотало, и он упал лицом в солому.

Мы отстали. Васыль тихо заговорил:

- Я знаю его. Он у Черного Ворона связным был. Я до вашего Швайки, по заданию Сабурова, в цих краях был. Тоже по связи работал. Он у них образованным считался. Книги про "вильне казацтво" читав. Пошел было даже на повышение... А потом вышел у них приказ: резать поляков... А у него жена Рузя. Кругом всех вырезали. Он своих на первых порах спас. Еще и сестру жены и матку к себе перевез. Это их и погубило. Думали - никто не тронет. А тут приехали эти главные. Куркульские сынки - они все по штабам сидят. "А ну, дружэ, доказывай нам, что ты щирый украинец..." И заставили: сначала жинку своими руками... А потом в раж вошли: "И детей рубай!" - говорят. А он не смог. Так они на его глазах ребятишек кончили. Он долго потом вроде сумасшедшего был, два раза его из петли вынимали. Така-то у нас тут самостийна Украина! - сказал он с горечью и презрением. - И кто ее выдумал? Не знаете?

Впереди нас тарахтела по корневищам сбитыми шинами телега. Колеса, подпрыгивая на корнях, подбрасывали голову возчика с глухим стуком.

Этот мертвый стук и сейчас перекликается в ушах с жестким шорохом ржаных стеблей.

Вспоминаю я об этом возчике и думаю свою думу.

Какой дьявол развязал эту бессмысленную резню?

Еще не отгремели в памяти выстрелы гражданской войны, еще волочили по закоулкам Европы широкую петлюровскую мотню неудавшиеся атаманы и гетманы, но уже идеологические преемники Скоропадского, Петлюры, Коновальца заварили вновь свою вражью отраву. В застенках фашистской Германии, на "кресах" панской Польши готовила ее буржуазия, подправляя смердящий этот душок парижской парфюмерией. Политический хамелеон Грушевский с бородой шамана скулил уже в 1925 году о том, что "уничтожаются старые формы техники, привычки, методы труда. Образы старого и связанные с ними верования жалобно погибают". А петлюровские молодчики, такие, как Евген Онацкий, хлебнув фашистской "культуры" Муссолини, пропагандировали по образу и подобию "дуче" галицийский фашизм. Онацкий кричал во Львове и Кракове: "История всех наций - это история бесконечного империализма, империализма святого и законного".

Он вопил: "На Восток! На Востоке находятся народы потенциально богатые... Они представляют чудесное поле экономической и интеллектуальной экспансии. Они дадут нам то, чего у нас нет..."

Так пути неудачных петлюровских атаманов сходились с дорогой ефрейтора, заварившего дьявольское варево второй мировой войны.

А пока наследник Петлюры и Коновальца - Степан Бандера - осваивал в окрестностях Берлина сложное ремесло диверсанта, шпиона и провокатора в школах, подшефных полковнику Николаи и фрау Доктор, фашиствующие типы "изучали" историю Украины.

Словно об этом выродке украинского народа пророчески писал сто лет назад Тарас Шевченко:

...Що ж ти такеэ?

Нехай скаже

Нiмець. Ми не знаэм. -

Отак-то ви навчаэтесь

У чужому краю!

Нiмець скаже: - Ви моголи.

- Моголи! моголи!

Золотого Тамерлана

Онучата голи. -

Нiмець скаже: - Ви славяни.

- Славяни! славяни!

Славних прадiдiв великих

Правнуки поганi!

На плечах немецкого фашизма, в обозе немецкой империалистической армии ворвалось на плодородные земли Украины это жадное воронье. Захватить, грабить, жрать, богатеть. Они поклялись верой и правдой действовать только так:

...Як нiмець покаже

Та до того iсторiю

Нашу нам розкаже.

Отодi ми заходимось!

Добре заходились

По нiмецкому показу

I заговорили

Так, що нiмець не второпа,

Учитель великий,

А не те, щоб простi люди.

А гвалту! а крику!

Но их предел - щуцполицайский черный мундир. Убийство евреев, поляков, угон в Германию миллионов украинских юношей и девчат, пытки комсомольцев и коммунистов в Киеве, Полтаве, Ровно, Львове, расстрелы военнопленных в лагерях - вот их дело. Виселицы и провокация - вот "слава" Степана Бандеры, верного лакея Гиммлера.

А когда глубокая народная ненависть к оккупанту созрела, дала свои плоды, тогда простые люди Западной Украины забыли старую философию "моя хата з краю" и взялись за оружие. Поруганная справедливость привела народ к советским партизанам. Из этого родника не раз уж рождался народный гнев.

Он вызвал к жизни и всенародное партизанское движение.

"Есть на свете народы, миллионы людей, которые хотят жить, сеять, любить, творить, но пока существует фашизм - уродливое, зловещее создание ненависти и зла, пока оно живо - не видать народу добра", - думалось ясно и уверенно.

Я встаю с межи и иду к селу. "Вот оно как! Это уродливое чудовище фашизма сушит плодородные поля! Это оно осиротило таких, как Зося, оно загубило Рузю и задушило ее детей. Это на кровавых руках подручных Гиммлера, всех этих бандер, кубийовичей, донцовых, малюнюков, кровь детей и женщин!"

Как через кладбище темной ночью, брел я поперек несжатой полосы жита.

Сухие стебли уже не поднимаются за моей спиной, бессильно опустив покрытые мертвой сединой пустые колосья. Они навеки поникли головами к сухой земле. Кончается и мертвая рожь и расстрелянная пшеница.

Широкие ланы ячменя, зеленого и остистого, пересекали мой путь. Я медленно шел, вдыхая запахи живого поля, поглаживая соболиную шерсть ячменей.

Тихий смех долетел с выгона. Это опять Зося... А кто же рядом? Васыль из-под Горыни. Она надевает ему на голову венок из синих васильков. Парень краснеет, увидев меня, и неловко улыбается...

Я иду мимо них в село и думаю, что скоро вернется разведка, что нам все же придется с боем прорываться через границу, что во Львове "профессор" Кубийович формирует дивизию СС "Галичина", что вся их провокация лыком шита, что все равно на этих землях будут цвести и зреть хлеба, что придет час, и закачаются на виселице и Бандера и Кубийович, и что нежные польские девчата все равно будут влюбляться в чернобровых украинцев, и что Зосина судьба будет совсем иной, чем судьба Рузи, убитой рукою отца ее детей.

17

Еще во время пребывания в Москве я узнал о крупной карательной операции фашистов в Брянском партизанском крае. На брянских партизан Гитлер бросил часть своих резервов, подтянутых к фронту, да две дивизии снял с фронта из-под Орла. Дивизии эти гитлеровское командование хитроумно замаскировало под другими номерами. Но наша разведка разгадала маневр противника, а советское командование приобщило и этот факт к ряду других, говоривших о том, что летняя битва сорок третьего года начнется именно в районе Курска и Орла.

Перелетая через фронт, я видел подготовку к крупному сражению. Я рассказал об этом Ковпаку, Рудневу и Базыме. Но все же, когда радист Вася Мошин прибежал со своей "библией" не в обычный час, сводка произвела впечатление грома среди ясного неба. Это было именно в тот день, когда мы остановились в раздумье перед границей галицийского дистрикта.

Как обычно, откашлявшись, Мошин читал:

"Вечернее сообщение от 5 июля. С утра 5 июля наши войска на Орловско-Курском и Белгородском направлениях вели упорные бои с перешедшими в наступление крупными силами пехоты и танков противника, поддержанными большим количеством авиации. Все атаки противника отбиты с большими для него потерями, и лишь в отдельных местах небольшим отрядам немцев удалось незначительно вклиниться в нашу оборону.

По предварительным данным, нашими войсками на Орловско-Курском и Белгородском направлениях за день боев подбито и уничтожено 586 немецких танков, в воздушных боях и зенитной артиллерией сбито 203 самолета противника.

Бои продолжаются".

Вася кончил. Руднев впился глазами в карту. По старой привычке Базыма держал под рукой две карты: одна - района наших действий - километровка или двухкилометровка; вторая - меньшего масштаба с нанесенными наспех карандашом обозначениями линий фронтов Руднев, лихорадочно примеряя масштаб, приказал:

- А ну, прочти еще раз!

Внимательно следя за каждым словом, мы еще раз прослушали сводку. Семен Васильевич снял фуражку.

- На фронте уже началось!

Мы тогда еще не знали, что там, за Брянскими лесами, которые мы покинули десять месяцев назад, началось грандиозное сражение, вошедшее в историю войны под названием "Битва на Курской дуге". Но сердцем и мыслью, солдатским чутьем поняли, что оно началось.

Бои на фронте интересовали нас не только в общем плане войны. Теперь и партизанские шансы на удачу возрастали. Станет ли гитлеровское командование интересоваться отрядом, маленькой песчинкой, залетевшей куда-то за тысячу километров от линии фронта? Там, на Востоке, сражались десятки отборных дивизий, вооруженных всеми видами техники. До нас уже долетали грозные названья: "тигр", "пантера", "фердинанд". Там, на фронте, шла непрекращающаяся борьба брони и снаряда. Но нас она пока не касалась.

Какую угрозу для фашистов по сравнению с грандиозной фронтовой техникой представляют наши два полковых орудия и десяток противотанковых пушек-сорокапяток?

Руднев вслух высказал наболевшее:

- Третье лето войны. Первые два были временем вынужденного отхода на фронтах. В этом году, после Сталинграда, должно быть иначе...

А Базыма рассудил:

- Пока что - наше дело шестнадцатое. Пролезть подальше, нашебаршить побольше. А там видно будет.

Руднев улыбнулся Ковпаку.

- Недальновидный у нас начштаба, старик. С такой тактикой только яблоки воровать из чужого сада...

- Да я с точки зрения отряда... А не в смысле общей стратегии. - Базыма вытер сразу вспотевший лоб.

- Оторванная от стратегии точка зрения на войне не нужна, старина. Каждый солдат в отдельности выполняет общий план... либо тормозит, задерживает выполнение его...

- Да ладно. Не так сказал, а вы уж...

Все засмеялись. Руднев повернулся к Васе Мошину.

- Следить непрерывно за сводкой. Ничего не пропускать.

Тот, козырнув, пошел к своей повозке, из-под которой тянулась на соседние сосны сеть антенн.

Теперь полагаться на путаные сведения о "дистрикте" и интуицию нельзя было. Руднев долго говорил о чем-то с Ковпаком. Вскоре он объявил нам решение командования:

- Ночью переходим границу.

- Переходим все-таки? - устало покачал головой Базыма.

- Ну конечно. Не можем же мы всерьез полагаться на разговоры местного населения.

- А "языки"? - упорствовал начштаба.

- Два контрабандиста? Из которых один безбожно заикается? Это же больше для смеху...

Базыма внимательно смотрел на комиссара

- Семен Васильевич! Я же совсем про другое. "Языки" нужны из пограничников.

- Некогда. Времени для разведки нет. А упустим время - потом намаемся. Решено. На фронте начались дела. Не можем же мы сидеть сложа руки - это преступление.

Все замолчали.

Руднев быстро ходил взад-вперед, искоса поглядывая на недовольного начштаба. Затем подошел к нему. Покачивая головой, Григорий Яковлевич трудился над картой.

- Что, не нравится, старик?

- Да чего там? Так или не так - перетакивать не будем, - вздохнул Базыма и стал готовить приказ.

Вошел Ковпак. Он был не способен долго колебаться. Он верил своему комиссару и другу, как самому себе.

- Готов приказ?

- Нет еще.

- Что так долго возитесь? Надо дать время хлопцам помозговать...

Базыма укоризненно посмотрел на командира.

- Накладут нам господа генералы за тем кордоном. Не найшов броду, не суйся...

Ковпак нахмурился.

- А ты шо предлагаешь: руки - в брюки, коли на фронте такие дела?..

Базыма стал оправдываться:

- Так это же пословица такая...

- Пословыця, пословыця... Я тоже, брат, пословыци знаю, - не унимался Ковпак.

Руднев сел и положил Базыме руку на плечо.

- Начштаба, понимать надо. Учти, друг, - ведь, именно, когда идут активные бои на фронте, и наши партизанские нападения дают наибольший эффект. Решено?

- И подписано, - сказал Ковпак, ставя свою подпись под приказом.

- История, хлопцы, не забудет ни тех, кто делал свое дело по совести, ни тех, кто выбирал работу полегче... - сказал Руднев.

Я залюбовался комиссаром. Не знаю, о чем он говорил с командиром, но я видел, как он убедил начштаба. А честнейший Григорий Яковлевич был из тех людей, которые не стесняются высказывать свои сомнения, но, будучи разубеждены, уже никогда к ним не возвращаются. Идеи командования Базыма проводил в жизнь преданно и настойчиво, как свои собственные. Только этим я объяснил себе этот необычайный среди военных разговор, когда старший по положению терпеливо "уговаривал" подчиненного там, где, казалось, достаточно одного слова приказа.

Вечером, захватив с собой контрабандистов, отряды перемахнули через границу "дистрикта". Особых препятствий на кордоне никто не чинил. Двух часовых-пограничников убили разведчики. С боковых постов раздалось по три тревожных винтовочных выстрела.

- Вот и все приключение! - смеялся Руднев.

Телефонные провода, тянувшиеся вдоль границы, мы вырубили на расстоянии нескольких километров. Не особенно торопясь, покатили дальше на юг, уже по Галичине. Различия - ни в пейзаже, ни в облике людей - на первый взгляд не было. В лавчонках - соль, мыло, керосин, спички и какие-то сигареты в длинных сотенных пачках с табаком, похожим на морскую траву, но зато в красивой упаковке. Хлопцы выкуривали зараз по десятку, этих сигарет.

- Толку чуть от этого дистрикта. Ни в голове, ни в животе, ни на душе - никакого накуру.

- Одна слеза и пакость на зубах. Эрзац.

- И к чему бы фашисту эти игрушки с границей?

Уже в лесу нагнал меня Вася Войцехович и, показывая толстый словарь, радостно сказал, немного картавя:

- Петрович! Кажется, раскусил я эту премудрость... А?

Словарь был латино-русский.

- У местного попа одолжил. Говорит - слово это происхождения греческого, а, скорее, на латынь смахивает. В этих краях немцы больше на папу римского упор делают... Вот оно, словечко мудреное... А теперь давай думать, к чему бы оно галицийскому дядьке...

В словаре значилось: distracto - разъединяю.

- Отсюда, не иначе, пошел этот самый дистрикт. Там политика кнута, а здесь пряника. И все для того, чтобы властвовать над хлебом и салом Украины, - закончил Вася свои исследования.

Я согласился с Войцеховичем и на время выкинул из головы эту "проблему".

И снова - стоянка, довольно безмятежная, без особых угроз со стороны врага. На заставах кое-где попадались заблудившиеся жандармы. Ребята подобрали одну грузовую автомашину с несколькими жандармами.

Большинство из нас в этих краях впервые. Кое-кому довелось побывать тут в тридцать девятом, когда воссоединена была Западная Украина с Советским Союзом; были и такие, которые прошли эти места с конницей Буденного еще в гражданскую; несколько стариков, и Ковпак в том числе, прошли здесь еще в первую мировую войну.

Впереди - особо интересующий нас объект - дорога Львов - Тернополь - Жмеринка. Она пересекает извилистую глубокую реку. По обе стороны моста прилепилось два небольших местечка - Волочиск и Подволочиск.

Вынув свою "стратегическую", по черной нитке железной дороги пробираюсь взглядом на восток, к фронту: туда бегут поезда - через Проскуров и Жмеринку с развилкой на Фастов и на Одессу; и дальше - под самый Курск (через Киев - Бахмач - Ворожбу) - тянется эта стальная магистраль.

Но мысль почему-то отрывается от черной нити на карте и перескакивает к далеким детским воспоминаниям. Еще в восемнадцатом году приходилось мне, мальчишке, ездить по этой дороге от Вапнярки, через Жмеринку, на Проскуров, на Дунаевцы, под Каменец-Подольск и Волочиск. Украина тогда тоже была в руках немецко-австрийских оккупантов. Помню, под Дунаевцами немцы в касках сняли нас, мирных жителей, с поезда. Двое суток держали в подвале. Тогда впервые, от немецкого часового, я услыхал непонятное слово "партизаны".

- Ферфлюхтер партизан! - бормотал кайзеровский часовой, широким штыком поддевая кофточку у женщины с ребенком на руках.

Она стояла перед ним, дрожа, как осиновый лист.

Не зная немецкого языка, я все же понял. Партизаны - это, наверное, мы - русские и украинцы; понял, что одного этого слова боится вооруженный до зубов враг. И слово это врезалось в детскую память на всю жизнь.

На Тернополь-Волочиский участок дороги я выслал несколько разведывательных групп. Конечно, в первую очередь нам требовалось лучшее место для перехода железной дороги на юг. Но партизан, кроме разведки на себя, всегда обязан вести разведку в интересах действующей армии. Поэтому интересовало меня также и то, как работает дорога. Каждому из разведчиков я ставил задачу добыть "языка".

- И не обязательно немца! Берите по возможности железнодорожников!

То ли разведчики постарались на совесть, то ли неожиданно подвезло, но уже к середине дня у штаба сидела солидная группа железнодорожников. Их было двадцать два человека. Их форменные мундиры чернели под зеленой листвой Ковпак, проходя мимо, неодобрительно кивнул головой. Затем остановился, подозвал меня и, закуривая, спросил:

- Та куды их столько? На дьявола они здалысь? Расстреливать их не будешь. Вроде наши люди. А отпустишь - наболтают...

- Да я сам не ожидал... Наволокли хлопцы. Перестарались, товарищ командир... - оправдывался я.

- Перестарались? А не знаешь хиба? Недосол на столе, а пересол... - добродушно журил меня командир, скручивая цигарку.

Я не знал, что ему ответить.

- Ну, давай, давай, допрашивай! Выпустишь их пораньше. Отправить километров за пяток на север. А там пускай добираются - кто как может.

Я вернулся к железнодорожникам. Опросив их бегло для того, чтобы выяснить, с кем имею дело, стал по одному, по два отзывать их в сторону.

Тут представлены были почти все виды железнодорожных профессий: и служба тяги, и служба пути, и служба движения. Под кустами сидели: два начальника станции, пятеро или шестеро будочников, три стрелочника и один машинист. Остальные - путевые рабочие. По национальности большинство поляки, а часть - западные украинцы. Говорили они на том западном украинском наречии, которого не только Володе Лапину, ивановскому ткачу, но, пожалуй, и многим украинцам не понять. Не понял бы и я, если бы не увлекался когда-то чтением Ивана Франко, Стефаника и Кобылянской.

Время близилось к вечеру, а допросу конца не видно. Убедившись в том, что мне не удастся допросить каждого в отдельности (да и факты стали повторяться), я созвал моих "языков" в кучу.

Теперь это был уже не разведывательный допрос, а скорее - производственное совещание железнодорожников. Только тут, во время "совещания", и выяснились многие неизвестные нам вопросы.

Дело в том, что, уже начиная с весны 1943 года, на севере, в партизанском крае, приходилось от многих диверсантов слышать странные вещи, да и самим встречаться с непонятными фактами. Уже полгода среди пущенных под откос эшелонов не было ни одного ни с военной техникой, ни с боеприпасами. Очень редко перевозились на север и войска. Что ни поезд, пущенный партизанами под откос, то либо железный лом, либо доски, сено, захудалый скот.

- Да что он, дровами воюет? - удивлялись диверсанты Сабурова, Мельникова и другие.

Почти такая же картина была и у партизан Одухи на Шепетовской дороге. Только на этом странном совещании железнодорожников мы поняли наконец хитроумную и в то же время простую тактику врага. Имея три дороги - Ковельскую, Шепетовскую и Тернопольскую, противник две из них - подверженные ударам партизан - перевел на перевозку второстепенных грузов.

Это разъяснила пустячная реплика начальника станции, щупленького, худощавого поляка в каком-то странном кепи на голове. Он на мои вопросы отвечал:

- Проше пана товажиша, наша дорога - першей клясы.

Вместе с Базымой и Рудневым мы уцепились за этот "первый класс" и все выпытали. Это значило, что артиллерию, танки и другие военные грузы немцы гонят только по Тернопольской дороге. Из сорока пар поездов, проходящих здесь ежесуточно, ни один состав не возил ни угля, ни дров, ни досок.

- А санки немцы возят по вашей дороге? - спросил Базыма.

Железнодорожники с удивлением посмотрели на него. Начальник станции изумленно переспросил:

- Проше пана, цо то ест "санки"?

Базыма жестами объяснял ему, думая, что поляк не понимает русского слова "сани".

Собеседник его рассмеялся.

- Я то понимаю, проше пана товажиша: сани - то ест сани. Но для чего их герману возить? Танки, летаки и снаряды он возит по нашей дороге.

Теперь-то я понял, что за железная дорога была перед нами!

До сегодняшнего дня мы не думали наносить крупных ударов по этой магистрали. Но обстоятельства менялись.

- Пощупать ее надо бы, - сказал я комиссару.

Ковпак и Руднев, озабоченные дальнейшими перспективами рейда, поручили это дело нам с Базымой. Я предложил взорвать мосты через Збруч у Волочиска, а для "крепости" и второй мост западнее Тернополя.

Начальник штаба долго водил пальцем по карте, скрипел пером, сдвигая на лоб очки. Затем снова сажал их на нос. Он вызывал минеров. Заглядывал в ведомости, подсчитывал наличие взрывчатки и почесывал затылок.

- Пожалуй, одного моста хватит. Волочиск далеко. Диверсионная группа может от нас оторваться. А ждать нам некогда и негде.

Он молча указал мне на южную часть Подолии, совершенно свободную от зеленой краски лесов.

- Там работы хватит.

Эх, Базыма, Базыма, если бы ты знал тогда, что самую крупную по результатам диверсию, какую доводилось когда-либо совершать отряду Ковпака, мы совершаем в эту ночь! И причем, как часто бывает на войне, не придавая делу большого значения. Подорвали только один из небольших мостов, их уже сотни взорванных осталось на нашем пути, но подорвали его на железной дороге "першей клясы" и в те часы, когда Гитлер начал наступление на Курской дуге.

А могли бы взорвать два!

18

За час до захода солнца Володя Лапин вывел всех железнодорожных "языков" на дорогу. Показав рукой на проселок, извивавшийся за ржаным полем, Володя весело крикнул:

- Тикайте, паны! И не оглядайтесь! Да прибавляйте шагу! Сейчас тут бой будет!

Отпустив их, он прилег под копной. Подождав, пока они отошли на сотню метров в сторону болота, Лапин проворчал про себя:

- Медленно идут, черти... Этак, чего доброго, колонну приметят! - и запустил вверх длинную очередь из автомата.

Те поприседали, а затем вскочили и вмиг растаяли в степи.

Колонна уже строилась. Гомон голосов, треск сучьев, крики заполнили лес, пугая слетавшихся к гнездовьям птиц. Ночь наступила как-то сразу. Солнце провалилось в огромную свинцовую тучу, надвигавшуюся с запада. Оно погасло, как гаснет кусок железа, опускаемый кузнецом в воду для закалки.

Тут же, на выходе из леса, от колонны отделился четвертый батальон и взял курс на Тернополь. Это ему была поставлена задача пощупать железную дорогу "першей клясы".

Четвертый батальон, или, как раньше он у нас назывался, "Кролевецкий партизанский отряд", только незадолго перед рейдом вошел в силу. Лишь недавно стали всерьез называть его батальоном. Отрядик этот пристал к Ковпаку еще в начале сорок второго года, но долго не мог выбиться в люди. До конца рейда за Днепр в нем не насчитывалось и ста человек... Дело не ладилось с командованием отряда. Командир его Кучерявский был человек безусловно храбрый, но в отряде его крепко не любили и бойцы и командиры: первые за излишнюю придирчивость, вторые - за ячество. Но его терпели, так как в бою он вел себя безупречно, всегда был впереди. А за это партизан многое может простить. Ведь не кто иной, как Кучерявский со своим отрядом, принял в конце под Бухчей неравный бой в критический для всего соединения момент. Там он был тяжело ранен и эвакуирован на Большую землю.

Во время отъезда раненого Кучерявского на Большую землю батальоном командовал молодой лейтенант Валя Подоляко. Начальником диверсантов-подрывников Ковпак назначил еще более молодого, только перед войной окончившего военную школу Платона Воронько.

Ребята старались, из кожи лезли и действительно поставили батальон на ноги. Но к началу Карпатского рейда вылечился и снова прибыл с Большой земли Кучерявский. По праву организатора отряда и ветерана он снова занял место комбата. Приезд Кучерявского был встречен бойцами и командирами без всякого восторга. Но он вернулся в свой отряд, имея инвалидную книжку в кармане и насквозь продырявленную в десятке мест шкуру. И то и другое давало ему право не только не возвращаться в тыл к немцам, но и вообще больше не воевать. Ну, что было делать командованию?

Ковпак и Руднев, посоветовавшись, вызвали к себе Подоляко и Воронько.

- Ну как, ребята, сработаетесь?

Лейтенант Подоляко, еще в офицерской школе приученный к военной дисциплине, и подрывник Воронько дружно ответили:

- Как будет приказано!

Итак, четвертый батальон пошел в этот рейд с Кучерявским во главе. Подоляко был назначен его заместителем, а Воронько по-прежнему оставался командиром подрывников батальона.

Так было и на сей раз. Предстояла крупная диверсия - взрыв моста на железной дороге "першей клясы". Туда пошла вся боевая часть четвертого батальона во главе с Подоляко и Платоном Воронько.

Не успел батальон оторваться от главных сил отряда, как туча накрыла поля черным рядном. В глубине ее изредка полыхала молния. Впереди черного фронта неслись серые облака. Жара сгустилась, застыла. Зашелестели колосья хлеба, залопотали что-то тревожное придорожные кусты. Пошел дождь.

Движение колонны замедлилось. По дороге уже бежали ручьи. Люди скользили, падали.

Каждая телега обросла шестью - восемью бойцами, пристроившимися к обозу. Мокрая упряжь натирала коням спины. Некованые кони скоро выбились из сил. А ливень все усиливался.

Когда колонна так растянулась, что стала разрываться на части. Валя Подоляко и Платон Воронько остановили взвод разведки. Накрывшись плащ-палаткой, по которой барабанил дождь, они фонариком осветили свои аккуратные лейтенантские планшетки. С тревогой рассчитали по карте все более и более замедлявшийся темп движения.

До цели было еще далеко. А дождь все льет и льет... Хлопцам не так страшны немцы, где-то впереди поджидающие их, - уже давно эти ребята потеряли всякий страх перед ними, - а обидно, что они опаздывают. Так недолго и до срыва задания.

Завтра ехидный Кучерявский, пощипывая бородку, доложит, нашептывая, Ковпаку: "Вот, мол, положились на молодежь... Если бы я был на месте, было бы совсем другое дело. А так..." - и разведет руками, с сожалением указывая на ребят.

И до слез обидно, что именно в эту ночь случился проклятый, не предвиденный никем дождь.

Бойцы шлепали по грязи, изредка злобно переругиваясь.

А дождь все лил... К двум часам ночи командир и начальник подрывников поняли, что если они будут двигаться вперед, то только загонят лошадей и людей. Свернув по жнивью в поле, где было много копен, Подоляко дал команду остановиться. Вмиг поле покрылось повозками. Коней разнуздали. Ездовые трудяги, не знающие ни отдыха, ни покоя, уже тащили своим коням снопы овса. Люди, наскоро протерев оружие, забрались под копны. Обогревшись и немного отдохнув, двинулись дальше. Рассвет застал четвертый батальон в пятнадцати километрах от цели.

Час-другой сна освежил людей. На только что прошедшую невзгоду все смотрели уже более весело.

Когда вдали показались телеграфные столбы железной дороги, было уже совсем светло. Только непогодой можно объяснить, что находившиеся в полукилометре от партизан немцы прозевали колонну. Хлопцы вначале думали форсировать железную дорогу в бездорожном месте. Затем, движимые каким-то озорством, решили напропалую, на галопе, без предварительной разведки и заслонов, перемахнуть через переезд под самым носом у немецкого гарнизона.

Подав команду "За мной!", Подоляко выскочил на переезд и, козырнув шагавшему невдалеке у пакгаузов часовому, крикнул какую-то тарабарщину и повлек колонну за собой.

Повозки с грохотом и тарахтением покатили через полотно. Бойцы облепили их, как мухи. В пятнистых немецких плащпалатках, с оружием разных систем, они мелькали мимо станции, и часовой сонно поглядывал на мчавшуюся ватагу вооруженных солдат. Возможно, он думал, что это по приказу областного шуцкоменданта карательный отряд спешит на уничтожение появившихся в здешних местах партизан. Свернув параллельно пути, колонна прошла по шоссе, также без всяких затруднений, еще километров пять. Ее обгоняли поезда. Один прошел навстречу. Поняв маневр командира, партизаны сдерживали друг друга, чтобы не запустить по окнам классных вагонов хорошую очередь.

Мост, который надо было взрывать, находился в селе Борки. Подробных данных о нем не имелось. Когда село было уже на виду, Подоляко придержал колонну, чтобы успели подтянуться и немного отдышаться кони. Тем временем командир подрывников Платон Воронько уже готовил взрывчатку.

Разведка доложила, что постоянного немецкого гарнизона в селе не было, но мост охранялся.

Командиры решили занять его с ходу, боем.

Переложив ящики с толом на лучшие повозки, прикрепили к минерам нескольких автоматчиков, и батальон на галопе ворвался в село. Но неожиданно движение застопорилось. Навстречу шло стадо. Бабы с удивлением смотрели на невиданное войско. Многие, уже не раз испытавшие немецкие облавы, кинулись в огороды. Мычали коровы, разгоняемые ударами плетей, и батальон рысью двинулся по кривой сельской улице. Из-за поворота блеснула река, а над нею навис виадук железнодорожного моста. Сейчас оттуда ударит очередь, а может, и скорострельная зенитка.

Кинув лошадей ординарцам, командир и начальник подрывников осторожно осматривались из-за угла хаты.

- Мост как мост. С двумя быками.

- Железный, не тронутый войной.

Но почему нет никаких следов усиленной охраны, ни окопов вокруг насыпи, ни дотов - танковых башен, применявшихся на северных дорогах немцами? Башни танков, установленные над окопом по краям насыпи, были серьезной помехой для партизан. Здесь этого нет. Не было колючей проволоки, опоясавшей подходы к мосту. Не видно было казармы для охраны.

Самый паршивенький мостишко на Ковельской дороге караулила рота, иногда батальон, а здесь, на довольно-таки важном мосту через реку Гнезна всего в четырнадцати километрах восточное областного города Тернополя не было никаких признаков сильной охраны.

- А говорили нам в штабе - дорога "першей клясы", - Недоумевал, поглядывая то на мост, то на карту, подрывник Платон Воронько.

- Странно, очень странно! - ворчал по-стариковски Подоляко, передавая бинокль своему дружку.

- Неужели фашисты со станции успели предупредить охрану?

- Может быть, она скрылась где-то в стороне?

- Да. А попробуй, сунься. Полоснут огнем, когда станем мост занимать, так, что дорогу назад не найдешь.

Но разведчики уже успели поговорить со здешними мужиками и двоих, наиболее словоохотливых, притащили с собой во двор. Командир слушал их, не веря своим ушам. Выяснилось, что мост охраняется всего-навсего тремя постовыми из местной полиции. А караулят они поодиночке!

Пока командиры уточняли эти данные, минеры уже рассчитывали заряд для подрыва.

Воронько, одетый в немецкую форму, вытащил из повозки фуражку с пышным орлом, распростершим крылья на весь околышек, и нахлобучил ее на свой чуб. Щегольская фуражка с задранным передком и огромным блестящим козырьком сразу преобразила его. Он вразвалку, как бы нехотя, пошел к насыпи, осмотрел ее. Затем подал знак подрывникам. Они тоже взобрались на насыпь. Постояли. По мосту мерно шагал взад и вперед часовой. Вдали показался поезд, шедший на Тернополь. Хлопцы пропустили его. Затем пошли к часовому. Ломая язык на немецкий манер, Воронько крикнул часовому:

- Комиссией прибываль на ваш мостишек. Проверяйт! - и пошел навстречу.

Два разведчика уже стояли по краям моста. На всякий случай они прислонились к железным балкам, держа автоматы на изготовку. До их слуха долетел лишь голос Воронько, что-то объяснявшего часовому.

Поболтав с часовым несколько минут и убедившись, что тот ничего не подозревает, Платон вернулся к насыпи. На ходу шепнул хлопцам:

- Часового не трогайте. В разговор не вступайте. К телефону не подпускайте. Если что заметите, - уложить на месте!

К минерам с таким видом, словно он главный в комиссии, деловито подошел Валя Подоляко. Только обильно струившийся из-под фуражки пот выдавал его волнение...

Спустя несколько минут к мосту подкатили две телеги, накрытые брезентом. Минеры четвертого батальона, опоясавшись шнурами, стали таскать на мост ящики.

Все тревожнее и тревожнее оглядывается на работу "комиссии" часовой. Но уже поздно. Рядом с ним стоят четыре человека. У двоих пистолеты зачем-то вынуты из кобуры и заткнуты за пояс, автоматы взведены, и хотя разговаривают они весело, но пальцы их лежат на спусковых крючках.

Часовой уже не отвечал на вопросы. Он обмяк, приуныл и тоскливо поглядывал то на реку, то на автоматы, направленные дулами в его живот. Круглое лицо его посинело. Он часто дышал, боясь хоть одним словом выдать свое волнение.

А на мосту кипела работа. Один пролет моста был опоясан ящиками. Детонирующий шнур соединял их. Когда же последний из оставшихся на мосту - Платон Воронько - зажег шнур и кивнул разведчикам, Подоляко небрежно крикнул дрожавшему часовому:

- Ну вот и добре! Комиссия кончила свою работу, Теперь - тикай!

Оцепенев, полицай не двигался.

- Ну, чего хлопаешь моргалками? Тикай! - крикнул Валя Подоляко.

И лишь когда он сам сполз на каблуках по крутой насыпи в канаву, часовой кубарем скатился на другую сторону.

Полтораста килограммов тола тряхнули мост. Земля вздрогнула, насыпь поднялась и осела вниз. Эхо взрыва пошло по реке, и сквозь басовитый его окрик взвизгнули вылетавшие в хатах стекла. Мост сдвинулся с края пролета, съехал с быков в сторону, но не рухнул. В расчетах минеры промахнулись. Мост оказался с большим запасом прочности. Только часть перебитых железных балок свисала вниз. Верхние крепления все еще держали ферму. Она прогнулась и широкой раскоряченной ижицей повисла над водой. Пришлось рвать вторично.

Лишь после второго взрыва пролет рухнул в воду.

Закончив свое дело, четвертый батальон беспрепятственно продолжал путь на юго-восток. В двадцати километрах от села Борки он должен был соединиться с отрядом.

19

Ночной дождь и грязь причинили немало хлопот не только четвертому батальону.

Головная колонна отряда тоже опоздала к железной дороге. И хотя особых происшествий при переходе не было, но все же мы не успели дойти за ночь к намеченному пункту. Рассвет заставил нас раскинуть лагерь в ближайшем лесу. Люди вымокли до нитки. Страшно хотелось спать. Прикидывая место для стоянки, ни начальник штаба, ни его помощники Войцехович и Горкунов, ни я не разглядели на промокшей карте, что лес подходит почти вплотную к кружку на карте, - к кружку, который должен обозначать город или местечко.

Короче говоря, мы расположились в трех километрах от бывшего города Скалат. Наскоро наметили круговую оборону и стали сушиться у костров. Люди тут же засыпали. Дремали измученные кони. Не спали лишь одни ездовые. Они скосили всю траву вокруг стоянки и рыскали в поисках сухого корма для лошадей. Потные кашевары стряпали незатейливую партизанскую снедь.

Я проснулся около полудня. Земля, нагретая солнцем, парила. Тело ломило. Вдали, где-то за лесом, тихо ворковал пулемет, ему вторила разболтанная пишущая машина Войцеховича.

Базыма участливо спросил меня:

- Ну как, легче? А мы думали, захворал всерьез. Ты, брат, бредил все утро. Такие речи закатывал...

Только сейчас я сообразил, что болен. На вопрос, какова обстановка, начштаба отвечал озабоченно, водя пальцем по карте.

- Это четвертый батальон приближается. Для связи с ним выслал отделение конников.

- Перехватить его на пути? - сонно спросил я начштаба.

- Ну да, надо сообщить изменение стоянки.

- Вернулись конники?

- Вернулись. Подоляко доносит: батальон выполнил задачу на ять. Взорвал мост и сейчас отходит.

Несколько длинных очередей дробно застучали на западе.

- Немцы преследуют Валентина. Прибыли к мосту на автомашинах. Похоже, что у противника есть и броневички.

Мы, ориентируясь по карте, видели: четвертый отходил лощиной, без дорог, прямо к лесу. Пулеметные очереди звучали все громче. Несколько раз солидно ударила бронебойка, и потом все затихло.

Солнце уже стояло в зените, но на кустах еще дрожали капли дождя. Лесная дорога была разбита колесами и копытами. Грязь загустела, но не подсохла.

Руднев, как всегда после отдыха, полулежал на телеге и писал карандашом в тетради. Так прошел еще один час. Жарко. Не было хорошей воды. Ее таскали из вырытых в болотах колодцев либо из луж. Напился из "копыта". Вода теплая, невкусная. Меня снова начало трясти, и я забылся. Проснулся от толчка. Базыма ткнул меня в бок. Вблизи от штаба хлопали винтовочные выстрелы. Но стреляли совсем с другой стороны, чем в полдень. Пули взвизгивали вверху. Некоторые щелкали, звонко разрываясь. Это первый признак - стреляли немцы. Руднев, спрыгнув с повозки, подбежал к Базыме:

- Какая рота держит заслон?

- Третья, Карпенки, - ответил Базыма.

- Черти. Опять проспали! - выругался Руднев. - У них же никогда толковых караулов нет.

Базыма, озабоченный, отошел от меня.

- Я ж говорил...

По лесу длинными очередями бил немецкий станкач.

По дороге промчалась сорвавшаяся с привязи лошадь. Кровавая полоска капельками ярко-красной росы блеснула по ее следу.

Пулемет все строчил по лесу. Пули чиркали и хлопали по деревьям. А с нашей стороны - ни одного выстрела.

Руднев подбежал к своей телеге, схватил автомат и плеть и устремился в лес. За ним вслед побежал и Радик.

- Дежурный! Бери с собой трех человек из комендантского взвода. Бегом за комиссаром!

Я поднялся и, разминая затекшую ногу, побрел за Семеном Васильевичем.

- Ручной пулемет захвати! - донесся одобрительный возглас Базымы.

Винтовочные выстрелы - частой дробью, а с нашей стороны - ни одного. Вражеский пулемет кончил ленту и замолк. Немцы уже подходили к самому лесу. По выстрелам можно было определить: шли они широкой цепью, захватывая не менее двух километров.

Мелькавшие между деревьев зеленые фигуры немцев двоились у меня в глазах. То они достигали опушки, то, наклонившись вперед, с винтовками наперевес, брели по жнивью. Вот уже, кажется, прошли мимо меня, прочесав кусты. Теперь позади в лесу, у штаба, щелкали их пистолетные выстрелы.

- Атака, Радя, атака, - услышал я голос комиссара рядом с собой.

Звонкий щелк затвора и голос комиссара заставили меня встряхнуться. Немецкая цепь только подходила к опушке. Затуманившееся сознание от быстрого бега и жара, минутный бред заставили остановиться. Я прислонился к дереву. Если б каплю холодной воды!

Еще миг, и цепь немцев бегом бросится к лесу. Уже отдельные солдаты добежали к опушке. А может быть, это мне почудилось? Но нет. Рев автоматов полоснул по цепи из канавы, окаймляющей панскую рощу.

Радик закричал отцу:

- Карпенко подпустил. Ну и молодчина! Папа, смотри, смотри - на выбор бьет! Ура!

- За мной! - раздался голос Карпенки невдалеке от нас.

Искусно замаскировавшиеся автоматчики третьей роты поднялись в контратаку. Они в несколько минут смяли врага.

Руднев, Радик и я выскочили на опушку.

Равнина полого уходила вниз. Автоматчики перебегали от копны к копне. Пересекая полоски еще не сжатых хлебов, они стремительно гнали оставшихся в живых фашистов вниз. Бежать им легко. Но постепенно огонь наших автоматов слабеет.

- Карпенко увлекается! У автоматчиков патроны на исходе, - взволнованно сказал Руднев.

Вырвав из блокнота листок, он на спине Радика написал записку начальнику штаба:

"Конное отделение ко мне. Повозку с автоматными патронами. Быстро! Руднев".

Карпенко азартно преследовал фашистов. Высоко держа автоматы, оберегая их от грязи и сохранившейся в хлебах росы, его орлы нажимали на врага.

Как только подошли подводы, я вскочил в одну из них на ходу. Колотилось сердце, но азарт боя влечет вперед. Комья грязи от конских копыт перелетали через повозку. Выстрелы все ближе. Пули взвизгивали высоко в небе. Мы поскакали лощиной. Но вот она изогнулась коленом. Впереди, как в сказке, выросли каменные здания, утопающие в садах.

- Третья рота в городе! - позавидовал ездовый. - Эге. Это по нас! - закричал весело он и потянул кнутом по лошадиному крупу. Кони взяли галоп.

Пулеметная очередь гулким эхом отдавалась в лощине. Мы влетели в сады вовремя. Немцы стали оказывать сопротивление.

Плохо пришлось бы роте Карпенки - как раз сейчас кончались запасные диски. Но уже заговорил пулемет комендантского взвода, сопровождавший Руднева. Десять наших автоматов поддержали третью роту. Хлопцы тем временем разбивали прикладами ящики, загребали патроны россыпью в шапки, карманы, за пазуху.

Комиссар послал Мишу Семенистого в штаб с приказом Базыме выслать еще две роты на телегах.

Я прилег на командном пункте Руднева и больше ничего не помню. Очнулся лишь тогда, когда на площади толпились партизаны.

Через дорогу, нагибаясь, выскочил помощник Карпенки - Гриша Дорофеев, ленинградец, физкультурник, циркач, лихой автоматчик, по прозвищу "артист". Он выбежал из погреба и, обнимая Карпенко, что-то весело говорил ему. Из раскрытой пасти погреба выбегали один за другим хлопцы с оттопыренными карманами. Веселые, они бросались вперед, в бой. Руднев заметил, что каждый несет с собой несколько бутылок вина.

А около погреба уже хозяйничал Павловский.

- Обоз, обоз давай! Сюда! - хрипел от ярости помпохоз.

Встретившись лицом к лицу с комиссаром, он остановился и по взбешенному взгляду Руднева все понял без слов. И сразу, без перехода с высоких нот, стал говорить спокойно, вполголоса, оправдываясь:

- Понятно. Все понятно, товарищ комиссар! Но уж больно его много. В корзинках, бутылками. И-и-эх... От самого... ну як его... пола до того самого, ну, до потолка, - рядками стоят. Невозможно удержаться. Но я с-с-ча-с это дело покончу одним махом. Можете на меня положиться, - и Павловский скрылся в щели погреба.

Через минуту мы услышали из-под земли хриплый голос помпохоза.

- Выходи! Все выходи! Сейчас подрывать буду!

Из погреба выскочили карпенковцы и, смущенно поглядывая на комиссара, отходили в сторону. Еще полминуты - и под землей глухо затарахтели длинные очереди автомата. Руднев усмехнулся:

- Расстреливает бутылки!

Указав место подошедшим командирам восьмой и четвертой рот, комиссар в сопровождении связных пошел через площадь.

Хлебнув немного вермута, я почувствовал себя лучше. Бой затихал. Только на западной окраине изредка тявкал пулемет. Пулеметчик берег патроны.

Руднев, сопровождаемый связными, подошел к старинному парку. Чугунная решетка, бронзовые барельефы львиных голов с кольцами в носу на километр тянулись вдоль шоссе.

В раскрытые ворота ползком пробирались автоматчики. Аллея простреливалась пулеметом. Перебегая от дерева к дереву, хлопцы кольцом охватывали большой белый дом с колоннами. Это под его лестницей кашлял вражеский пулемет.

Сквозь редкую поросль парка видно было, как на ослепительно белой стене дворца появлялись желтые точки. Это автоматчики Карпенки расписывались на княжеских стенах, - только известковая пыль летела по ветру. Пули взвизгивали на рикошете, им вторил звон разбитого стекла.

Вот между деревьями мелькнула шляпа Гриши Дорофеева. Перебежал к круглой клумбе. Упал. Приподнялся. Раз за разом взмахнул рукой, кидая гранаты. Одна разорвалась у самой лестницы, скрежетнула осколками по пулемету. Вторая влетела на веранду и рявкнула где-то там, в середине. Фашистские пулеметчики кончены. Звон разбитого стекла затихает в глубине коридора. Только в неожиданно наступившей тишине из дворца донесся истошный детский плач.

- Не стрелять больше! Не стрелять! - крикнул Руднев.

Пройдя через ворота, он пошел по аллее. На веранду уже вбежал Гриша Дорофеев. Как всегда, он в фетровой шляпе, модном пиджачке, еле-еле застегивающемся на его мощной груди физкультурника.

Руднев быстро взбежал по ступенькам на веранду. Хрустит битое стекло под ногами.

За верандой длинный коридор. Белые стены, голубизна дверей, высокие потолки и длинная красная дорожка по всему коридору. Двери направо распахнуты. В палатах белели пустые кровати. Партизаны, вбежавшие с Дорофеевым, лазали под ними с пистолетами в руках.

Но в палатах было пусто.

Где-то в дальней комнате громко, захлебываясь, плакал ребенок и женский голос причитал:

- Хильда... Хильда...

Руднев шагнул по коридору. Его опередил Карпенко. Прикрывая собой комиссара, отталкивая его плечом, он побежал к двери. Распахнул обе половинки и, держа гранату в руках, вскочил в палату и остановился, оглушенный визгом и криком.

Заглядывая через головы комиссара и Карпенки, мы увидели: вдоль стен стояли, лежали женщины. Посреди палаты на полу сидела бледная рыжеволосая немка. Она держала на руках надрывно орущего ребенка. Гришка-циркач свистнул удивленно.

- Последний номер программы. Родилка...

Руднев вышел вперед.

Карпенко опустил руку с гранатой, сунул ее в карман. Он только что с боем прошел три километра по грязи и мокрой ржи, пробирался под забором, сквозь колючую проволоку. Одежда висела клочьями. Немки стояли, прижавшись к стенам. Одна, с огромным животом, вдруг вскочила на кровати и, забившись в угол, громко, истерически кричала что-то по-немецки. Другая, очевидно из фольксдейчей, закричала по-русски:

- Штреляйт! Штреляйт скорее!

Руднев глядел спокойно, уверенный в своих людях.

Я слышал сквозь шум крови в ушах его слова:

- Не надо кричать. Не надо. Мы уходим. Слышите, мы уходим...

Карпенко стоял прислонившись к дверному косяку со взведенным автоматом. Плечи его мелко дрожали.

Я вспомнил: "Кто такой Карпенко? Человек, пошедший в тюрьму за товарища только потому, что у того, другого, была семья на руках". Вспомнилось и другое. В третьей роте была медсестра Наталка. Перед рейдом Наталку отправили на Большую землю. Она должна была родить Федору сына. Вспомнилось, как, проводив жену на аэродром, Карпенко, смахнув непрошеную слезу, сказал мне:

- Вы думаете, почему я такой? Ведь я без батьки рос. Вот жду сына и боюсь. Был у меня отчим. Так уж лучше не знать такой жизни. Боюсь, как бы и моему сыну без отца не расти.

- Мы уходим, слышите? - продолжал Руднев. - Если есть у вас хоть капля, одна капля совести... Когда у вас родятся дети, когда они вырастут и смогут понять эти слова: совесть и великодушие, - скажите им, что своей жизнью они обязаны советским воинам. Слышите? Скажите им это.

Карпенко, выйдя на веранду, остановился на лестнице и снял шапку. Руднев, подойдя сзади, шутя провел рукой по его непокорной шевелюре.

- Пошли, Федя!

Я вышел на улицу последним.

У ворот с чугунными львами уже строилась третья рота.

- Становись! - скомандовал Карпенко. - За мной.

Как всегда, он зашагал впереди роты, положив руки на черную сталь автомата.

По городу сновали обозники, возглавляемые Павловским. Они везли со склада сахар, консервы и всякую другую снедь. Уже высыпали на улицу мальчишки. Дымился и чадил винный погреб. Третья рота вышла из города. Кончились тротуары и мостовая. Карпенко поручил Грише Дорофееву вести роту. Сам приотстал, пошел рядом с комиссаром. Они долго шли молча. Как бы продолжая начатый разговор, комиссар задумчиво сказал:

- Не для них же, не для них мы делаем это!

Федор благодарно взглянул на Руднева.

- Понимаю, Семен Васильевич! Для себя!

Комиссар продолжал:

- Каждому солдату приходится убивать. Но советский солдат не убийца.

От роты по одному отставали бойцы - кто скрутить цигарку, кто подтянуть голенище, перемотать портянку. Они пристраивались позади, чутко прислушиваясь к тому, о чем говорил их командир с комиссаром.

И я вспомнил наш разговор с комиссаром в начале рейда насчет солдатского азарта.

Как хорошо, что среди нас есть люди, способные ему не поддаваться и владеть рассудком и волей даже в напряженные минуты боя.

20

Среди убитых ротой Карпенко фашистов был труп коменданта щуцполиции города Тернополя. Его документы, а также солдатские книжки других фашистов, дополненные показаниями пленных, открыли перед нами картину происшедшего. Узнав о подрыве железнодорожного моста партизанами, комендант Тернополя по тревоге поднял гарнизон.

Погоня, пожалуй, и перехватила бы наш батальон на марше, но грязь, препятствовавшая до этого, теперь была нам полезна. Машины буксовали, и автоколонна немцев не успела перерезать путь четвертому батальону. Но все же комендант Тернополя догнал батальон Подоляко почти у Скалата. Перестрелку между ними мы и слыхали около полудня.

Заметив, что партизаны скрылись в роще и что их не особенно много, ретивый комендант решил обойти лесок и внезапно ударить с другой стороны. Он вернулся в Скалат, поднял весь гарнизон и двинулся на лес как раз с той стороны, где заставу держал Карпенко. Дальнейшие события развивались совсем не так, как ожидали фашисты. Да и не по нашему плану.

Не напорись тернопольский комендант на третью роту, мы и не думали бы трогать городишко. Увлекшийся контратакой Карпенко захватил Скалат. Третья рота вернулась лишь перед заходом солнца.

Павловский умолял командира и комиссара задержаться хотя бы на час. Он захватил несколько грузовиков, на которых приехали немцы из Тернополя, нагрузил их сахаром, мукой, мануфактурой и гнал это добро в лес. Хозяйственное сердце старика трепетало при мысли, что все это ускользнет из его рук. Но продовольственные и вещевые склады Скалата были велики, и даже при мертвой хватке Павловского использовать их для отряда полностью мы не смогли бы. Пришлось помпохозу раздать большую часть добычи населению. Вначале брали неохотно, опасаясь, по-видимому, расправы немцев. Но лишь сгустились сумерки, все, что было в немецких складах, жители вмиг растащили по домам.

- Народ, як море, все снесет, - мрачно и завистливо заметил Павловский по этому поводу.

- А тоби що, жалко? - спросил Ковпак.

- А то как же? - удивился тот. - Когда еще так повезет? Конешно, жалко. Остались бы до ранку, я бы все чисто вывез... и сахар... и...

- Иди ты к черту со своим сахаром! Базыма, давай команду! Трогаем... Не лезь ко мне зараз со своей горилкой... Я шо сказал - не лезь!..

И голубая литровка хряснула о пень, отозвавшись по лесу жалобным звоном и тихим смешком связных. Хлопцы любили втихомолку посмеяться над интендантскими "трагедиями" Павловского.

Но Скалат остался в нашей памяти благодаря еще одной случайности.

Каким-то чудом к лету сорок третьего года там уцелело еврейское гетто. Вернее говоря, остатки его. За колючей проволокой жили евреи-ремесленники: портные, сапожники, шорники. Немцы отсрочили им смерть. Они держали этих людей на голодном пайке, они заставляли их с утра до ночи работать на себя. Свыше трехсот человек, в том числе женщин, детей, стариков, выпустили из гетто на свободу бойцы Карпенко.

Следом за третьей ротой приплелась к нам в лес большая толпа оборванных, изможденных людей.

Появление их в лагере поставило нас в тупик. Мы прекрасно понимали, что если они останутся в городе, то на следующий же день фашисты перебьют их всех. Но брать этих несчастных с собой тоже не было возможности. Мы ведь были военной единицей, совершающей сложный рейд. Сможет ли выдержать трудности похода толпа слабосильных стариков, истощенных женщин? Марш - это ведь еще самое малое испытание. Но другого выхода не было.

Ковпак приказал Павловскому выделить из обоза несколько телег для слабосильных, а здоровым маршировать за колонной.

- Шо робыть з ними дальше, подумаем за ночь.

Эту новую заботу командир и комиссар оставили до следующей стоянки.

Колонна тронулась. За ней следом брели скалатские евреи. Мы спешили. Надо было к утру зацепиться за лес. Он узкой зеленой полоской тянулся с севера на юг вдоль берегов Збруча.

Перед рассветом я задержался с разведкой. Мы догоняли колонну на трофейном "оппеле". Он часто буксовал. Пришлось изменить маршрут и выскочить на шоссе, чтобы по нему вырваться вперед и наверстать потерянное время. "Оппель" поддал газу. Колеса машины скользили по новому, построенному при Советской власти шоссе. Ритмичная, без толчков, езда навевала сон. Небо все больше светлело. С запада ползли по небу длинные бороды туч; по обочинам дороги, надвинув лохматые шапки до бровей, крепко дремали копны жита, а тяжелые от прошедшего дождя стены пшеницы задумчиво стояли по сторонам. Толпами подбегали к дороге сады и, поклонившись нам своими темно-зелеными головами, стремглав шарахались прочь, вслед за стаями воронья.

- Светло. Надо сматываться подальше от шоссейки! наклонившись из кузова ко мне в кабину, крикнул комвзвода Черемушкин.

- Ладно. Не прозевай поворот, - сказал я шоферу, ориентируясь по карте.

Мы вовремя выехали на проселочную дорогу. Еще не скрылись телеграфные столбы за буграми, как по шоссейке засновали машины. Через полчаса мы выехали на маршрут колонны, подходившей к Збручу.

Скоро Збруч! Грозная река Збруч!

О ней я слыхал еще в детстве. В четырнадцатом - пятнадцатом году название этой речки звучало, как выстрел. Там, на Збруче, в те годы шла война; оттуда к нам в село возвращались безрукие, одноглазые люди; на Збруч от нас гоняли подводы; бывалые солдаты рассказывали мальчикам, что вода в нем часто текла пополам с русской кровью. Вопреки книжным сведениям, сообщавшим, что это только небольшой пограничный приток Днестра, отделявший Россию от Австро-Венгрии, а затем Советский Союз от Польши, я до сих пор представлял себе Збруч огромной широкой многоводной рекой.

Утро было пасмурное. В колонне шли и ехали люди накрывшись с головой плащ-палатками. У кого их не было, те напяливали на головы мешки из-под муки и сахара. Мы так бы и проскочили мимо, приняв эту узенькую извилистую речушку, в которой и лодке негде развернуться, за небольшой ручеек. Но по Збручу, волей Гитлера, проходила "граница дистрикта". На пограничной заставе вспыхнула мимолетная перестрелка. Разведчики убили трех пограничников. Остальные разбежались. Обыскав помещение заставы, я нашел немецкую карту и, ориентируясь по ней, понял, что небольшая речушка в пять метров шириной, которую мы уже переехали по гнилому мостику, и есть знаменитый Збруч. Разогнав машину в овраг и полюбовавшись, как она летела по камням, мы снова переключились на пеше-колонный строй.

К полудню выглянуло солнце. Пока роты располагались в зарослях кустарника, мы с Мишей Тартаковским пошли на луг. Хотелось поближе взглянуть на Збруч. Я улыбался, глядя в мирно журчавшую по каменистому дну воду.

Казавшийся раньше во много раз больше многоводного Днестра - вот он у моих ног. И вдруг этот грозный, с кровавыми отсветами войны Збруч - всего только мутный извилистый ручей. Смешно и грустно.

Мы с Тартаковским забрались на стог сена. Не замечая моего лирического настроения, Миша вытащил из полевой сумки последние захваченные документы и рылся в них. Тут были и окровавленные немецкие "зольдатенбухи", и обязательные семейные фотографии вперемешку с порнографическими открытками, и записные книжки, и дневники. Изредка Миша пересказывал мне смысл какого-нибудь документа. Я слушал его молча, лежа на спине.

Сквозь дрему не мог отвязаться от мысли: "Неужели и тут прольется наша кровь? На берегах этой поганой речушки? Странно... и обидно..."

А тучи уже застелили полнеба. Погромыхивал гром. Гам, откуда мы пришли, бушевала гроза.

Не прошло и получаса, как хлынул дождь. Мы зарылись с головой поглубже в стог. Заснули на полчаса. Сквозь шорох разгребаемого сена доносился шум. Казалось, что колонна ковпаковцев, громыхая коваными колесами и копытами коней, мчится по шоссейке. Сняв с головы последний клок сухой травы, я замер от удивления. До самой зеленой подошвы леса с ревом мчался сплошной поток воды. Там, где еще недавно было узкое русло Збруча, вода ворочала огромные камни. Ближе к нам плыли вырванные с корнем кусты; лениво, как бы нехотя, переваливались с боку на бок стога сена. Все неслось туда, на юг, вслед побледневшей, но все еще блещущей молниями туче. Нашу копну тоже подмывало волной. Мы прыгнули в воду по пояс и выкарабкались на глинистый берег. Миша пыхтел.

- Вот чертовщина! Так и потопить могло бы. Что за история?

И тут вспомнилась мне родина, юношеские годы и быстрая река Днестр, разливающаяся дважды в год. "Как Нил!" - с гордостью говорили мне в детстве.

Именно июльское половодье там часто бывает гораздо длительнее, чем весеннее. В родной Каменке в июле Днестр выходит из берегов. Он рвет преграды, заливает сады и катит мутные воды по улицам и огородам.

- Ну, что это такое? Безобразие! - выкручивая штаны, ворчал Тартаковский.

- Это горная река, Миша! - выливая воду из сапог, успокаивал я его. - Еще немного побушует, а к вечеру снова войдет в свои берега.

Дальше