Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В боях за Венгрию

После завершения Ясско-Кишиневской операции наша дивизия в составе 24-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта П. И. Фоменко возвратилась в свою 4-ю гвардейскую армию, которая находилась в резерве Ставки Верховного Главнокомандования.

И вот уже два месяца мы стоим близ города Луцка. Получаем пополнение и новую технику, учим людей, учимся сами.

Чудесная это была осень. Ало-золотой, с темными пятнами хвои убор лесов виднелся на окрестных холмах. Глубокий тыл, тишина, ни грохота залпов, ни пулеметной трескотни. Казалось бы, можно расслабиться, почувствовать себя в безопасности. Но такого чувства не испытывали ни офицеры, ни солдаты. Тишина таила угрозу. В лесах бродили банды бандеровцев. В начале года в этих местах от их пуль погиб выдающийся советский военачальник, командующий 1-м Украинским фронтом генерал армии Н. Ф. Ватутин. Бандеровцы вырезали целые семьи колхозников, убивали военнослужащих. В целях безопасности солдатам и офицерам вне расположения части разрешалось ходить только группами и с оружием.

Несмотря на это, дивизия жила обычной тыловой жизнью. Проводились штабные и тактические учения, солдаты-новобранцы проходили воинскую науку.

В один из погожих сентябрьских вечеров, когда я чаевничал у себя на квартире, вошел улыбающийся адъютант.

- Ты чего? - не понял я.

- Входите, - пригласил он кого-то, находившегося за дверью.

На пороге появился подполковник Михаил Дмитриевич Новиков, командир артиллерийского полка, раненный весной на подступах к Днестру. [220]

Вытянулся, козырнул:

- Прибыл после излечения в госпитале для прохождения дальнейшей службы.

Такой же, как и прежде,- скуластый, широколицый здоровяк. Я встал, обнял его:

- О службе потом, садись за стол.

Просидели до полуночи, вспоминая былое.

...Пока мы находились в резерве, наш 2-й Украинский фронт через Румынию вышел к границам Венгрии и Югославии. Южнее, по румынско-югославской границе, развернул свои войска 3-й Украинский фронт.

Наблюдая за делами своих товарищей, мы приходили, к выводу, что впереди - большая битва за Венгрию, за ее столицу Будапешт. И, скорее всего, в этой битве нам предстоит принять участие. Так оно и случилось.

Утром 20 октября, когда я просматривал какие-то ведомости, вошел начальник штаба Бисярин и подал мне приказ генерал-лейтенанта Фоменко, в котором говорилось, что 62-я гвардейская дивизия в составе 21-го стрелкового корпуса 4-й гвардейской армии перебрасывается по железной дороге в Румынию.

Прочитав приказ, я поднял взгляд на Бисярина:

- Значит, опять в бой, начштаба?

- Да, чувствую, на какое-нибудь горяченькое дельце, - ответил Бисярин и добавил с улыбкой: - Впрочем, на то мы и гвардейцы.

Поезда тогда ходили медленно, потому что разрушенные пути восстанавливались на скорую руку - лишь бы поскорее открыть движение, - и их часто приходилось чинить. Переезд в район боевых действий, в западную Румынию, занял больше двух недель. Последний эшелон выгрузился на станции Тимишоара 18 ноября. Здесь мы долго не задержались. Скрытно совершив двухсоткилометровый марш, передовые части дивизии 24 ноября заняли оборону на левом берегу Дуная, на участке западнее города Сомбор. Теперь 4-я гвардейская армия вошла в состав 3-го Украинского фронта, а командовать ею с 28 октября стал генерал армии Г. Ф. Захаров. Когда мы получили предписание занять оборону по восточному берегу Дуная, Бисярин заметил:

- Судя по всему, нам опять предстоит преодолевать крупную водную преграду.

- Да, - согласился начальник политотдела Санин,- для этого не надо быть пророком. [221]

На следующий день, после того как дивизия разместилась в готовых траншеях, сменив отведенную в тыл для пополнения часть, меня, Бисярина и Санина вызвали на командный пункт корпуса.

Генерал-лейтенант Фоменко встретил нас, как всегда, приветливо, крепко пожал руки и весело сказал:

- Ну, друзья мои, ваше время настало, с чем и поздравляю. Прошу всех к карте. Получено подтверждение, что наша армия передана Ставкой Третьему Украинскому фронту Маршала Советского Союза Ф. И. Толбухина. Противник перед Вторым и Третьим Украинскими фронтами занимает вот этот рубеж...

Коротенькая, с острым концом указка, которую Фоменко держал в руке, скользнула вдоль синей линии от Мукачево к правому берегу Тисы, затем на юг, к Дунаю. Потом опустилась до города Байя и двинулась дальше по берегу Дуная. Дойдя до города Мохач, где Дунай поворачивал на юго-восток, указка оторвалась от голубой линии и прошла на юг, к реке Драва.

- Обратите внимание, товарищи. - Фоменко опустил указку. - Часть войск Второго Украинского фронта уже вышла на подступы к Будапешту. Южнее соединения нашего фронта форсировали Дунай и овладели плацдармом. Ближайшая задача состоит в том, чтобы захватить еще несколько плацдармов, расширить их и соединить в один, то есть овладеть на правом берегу пространством, достаточным для маневрирования крупными силами. А потом - на Будапешт...

По дороге в штаб дивизии мы обсуждали услышанное от Фоменко, прикидывали, как преодолеть «дунайские волны». Перед фронтом армии противник не имел больших сил: две пехотные дивизии, из которых одна венгерская, части флотилии, подразделения пограничников и учебного полка.

- А знаете, почему немцы здесь держат мало войск? Потому что, как и на Днепре, мечтают отсидеться за широкой рекой, думают - нам не под силу с ходу форсировать ее, - предположил Санин.

Начальник политотдела был прав, но только частично. Небольшое количество войск на нашем участке объяснялось еще и тем, что несколько дивизий отсюда немецкому командованию пришлось перебросить против нашего правого соседа - 57-й армии генерал-лейтенанта М. Н. Шарохина. Прежде он командовал 37-й армией, в составе которой [222] 62-я гвардейская форсировала Днепр. Теперь армия Шарохина уже перешагнула Дунай и вышла к Будапешту.

Когда мы прибыли в расположение дивизии, я сразу прошел на свой наблюдательный пункт. Стоял конец ноября, и, хотя в Венгрии климат помягче, чем под Москвой, шинель даже на НП снимать не хотелось. Я приник к окулярам стереотрубы. Передо мною простирался левый берег Дуная, поросший кустарником. За широким Дунаем виднелся высокий правый берег.

По разведданньм, полученным от части, стоявшей тут до нас, оборона противника в инженерном отношении здесь была слабовата. Окопы и траншеи полного профиля имелись только в местах, удобных для форсирования. Там же немцы установили проволочные заграждения и минные поля. По всему правому берегу на этом участке было равномерно распределено до двухсот пятидесяти минометов и орудий.

«Оборона у противника слабовата, это верно, - думал я,- но и преимуществ немало. Позиции на высоком берегу, перед ними полуторакилометровая водная гладь, низкий противоположный берег. Немцы могут держать под обстрелом не только реку, но и подходы к ней. Форсировать мы форсируем, но во сколько жизней это обойдется, даже если преодолеем реку ночью, - вот вопрос...»

Выручил дивизию капитан Пупков. Когда его батальон расположился в окопах, он приказал наблюдателям внимательно следить за правым берегом и докладывать ему о всяком замеченном движении. Однако прошло полдня, а немцы не проявляли никаких признаков жизни. Тогда капитан, рискуя получить пулю из крупнокалиберного пулемета, приблизился к самой кромке воды и медленными шагами прошелся вдоль берега. Враг молчал. Ни выстрела, ни звука.

- Повезло вам, товарищ гвардии капитан, - сказал один из солдат, когда Пупков вернулся в траншею. - Видно, какие-то дохлые фрицы сидят на том берегу.

- Они дохлые, а мы дошлые, и это дело выясним,- весело ответил капитан.

О его решении организовать разведку на том берегу командир полка доложил мне. Получив «добро», капитан Пупков развил бурную деятельность. Посланные в разные стороны по берегу солдаты нашли старую дырявую лодку без весел. Отыскались специалисты, которые с помощью [223] тряпок и смолы заделали дыры. Из многих бойцов, пожелавших пойти в разведку, капитан отобрал четверых во главе с сержантом Ивановым (это был второй сержант Иванов, которого я узнал за годы войны).

К утру все было готово. Вместо весел приспособили лопаты. На носу лодки установили ручной пулемет.

Когда рассвело и над водой стал подниматься туман, комбат Пупков проводил отважную четверку.

Иванов сидел за пулеметом. Остальные трое гребли. Лодку сносило сильным течением, гребцы вспотели, без устали работая лопатами. Иванов понимал, что группа идет на большой риск. Скорее всего немцы и к берегу не подпустят: заметят лодку, врежут очередь. Но сержант был спокоен. Он столько раз бил фашистов, видел их поверженными, что не испытывал страха перед ними.

Вот из тумана темной глыбой стал наплывать обрывистый правый берег. Бойцы еле шевелят лопатами, чтобы нечаянным всплеском не нарушить тишину. Лодка ткнулась в песок. Ребята бесшумно вылезли из нее, вытащили наполовину из воды, чтобы не унесло.

Первым с ручным пулеметом взобрался на обрыв сержант Иванов, за ним - остальные. У самого края обрыва бруствер траншеи. Иванов чуть приподнялся, заглянул за него - в траншее пусто, - призывно махнул бойцам рукой. Перевалил через бруствер. На дне траншеи увидел кучи стреляных гильз, пулеметные ленты, пустые коробки, окурки сигарет. И все это брошено будто сию минуту. Когда все собрались, шепотом сказал:

- След-то зверя свеженький, значит, и сам где-то близко.

Решили вести разведку дальше. Прошли траншеей около километра, затем она свернула в глубину обороны, в лесок. Прошли еще метров двести - никого. Но издали, из-за леса, ветер донес немецкую речь, гул моторов. Вернулись к лодке, обсудили увиденное. Непонятное что-то. Непохоже, чтобы дисциплинированные немецкие солдаты вот так ни с того ни с сего бросили передовую, даже не выставив наблюдателей. Потом догадались: гитлеровцы, видно, были уверены, что форсировать Дунай русские осмелятся только в ночное время. Значит, в траншеях они сидят лишь ночью, а с рассветом уходят в соседнее село. Оставили траншею, наверное, как раз перед появлением разведчиков. Что же из всего этого следует? [224]

А то, что форсировать Дунай надо не ночью, а именно сейчас.

Вернувшись на левый берег, Иванов обо всем подробно доложил комбату. Когда мне сообщили о результатах разведки, я приказал немедленно форсировать Дунай сна-чала батальону Пупкова, а затем и всему полку Могилевцева. Переправлялись на понтонах, на плотах. Оба берега связал телефонный провод, и вскоре мы услышали голос Пупкова:

- Плацдарм занят. Будем держаться до подхода главных сил.

Главные силы не заставили себя долго ждать. Сутки спустя на плацдарме уже находилось две трети личного состава дивизии, действовало около сотни орудий и пулеметов. Одновременно с нами на правый берег переправилась 41-я гвардейская стрелковая дивизия генерал-майора К. П. Цветкова. В тот же день, 26 ноября, во взаимодействии с нею части 62-й гвардейской стрелковой дивизии, прорвав оборону противника, овладели городом Мохач. К вечеру подошли корабли Дунайской военной флотилии контр-адмирала Г. Н. Холостякова. На следующий день они с реки, а обе дивизии с суши атаковали город Батажок и овладели им.

Немцы спешно подтянули к району прорыва несколько эсэсовских частей, дивизионы самоходных орудий и с ходу контратаковали наши боевые порядки. Некоторым подразделениям пришлось отойти из-за нехватки артиллерии а танков. Но когда техника подошла, немцы были снова отброшены. Отдельные населенные пункты переходили из рук в руки по нескольку раз. В то время как 62-я и 41-я дивизии отбивали контратаки врага, на плацдарм переправились основные силы 4-й гвардейской армии. Под ударами бронетанковых, артиллерийских и пехотных соединений противник начал отступать. Навстречу нам вдоль Дуная двигались части 57-й армии генерал-лейтенанта М. Н. Шарохина. Вскоре наши плацдармы соединились. Немецкое командование бросило на помощь своим войскам две венгерские дивизии, но это не задержало нашего наступления.

Погода испортилась. Пошли затяжные дожди. Венгерская равнина набухла влагой, полевые дороги превратились в малопроезжие канавы, наполненные жидкой грязью. И все же дивизия наступала. Впереди шли испытанные в боях батальоны Данько, Зубалова, Пупкова. Они [225] перехватывали пути отхода гитлеровцев, били их с тыла, уничтожали или принуждали к сдаче.

В начале декабря опять отличился батальон гвардии капитана Пупкова. Его передовая рота, миновав маленькую деревушку, вышла вечером к развилке дорог. Боевое охранение наткнулось на бункер, где засел немецкий дозор. Гитлеровцы было открыли огонь, но, поняв, что их окружают, сложили оружие. Вскоре подошли главные силы батальона. Капитан Пупков тут же, на месте, допросил пленных: знал немного немецкий. Фашисты рассказали, что командир крупной отступающей колонны, у которой имелась артиллерия, послал их вперед, чтобы обезопасить путь отхода. Пупков, не мешкая, развернул батальон в боевой порядок и выслал разведку в том направлении, откуда, по словам пленных, должны были появиться отступающие. Вскоре разведчики вернулись и доложили: действительно, к перекрестку движется колонна, в темноте численность ее установить не удалось.

Через некоторое время послышался шум моторов, чавкающие шаги. Из ночной мглы черной змеей выползала колонна.

Подпустив ее достаточно близко, Пупков ракетой дал сигнал открыть огонь из всех видов оружия. Первые шеренги гитлеровцев сразу же были уничтожены. Остальные развернулись в цепь, залегли. Завязался огневой бой.

Но задерживаться у перекрестка надолго гитлеровцы не могли. Вот-вот их настигнут наши войска. По неглубокой лощине, что уходила от дороги в сторону, они двинулись в обход батальона. Шли густой толпой, быстро. Об этом сообщили Пупкову бойцы флангового прикрытия. Тотчас весь огонь минометов и артиллерии капитан приказал перенести на лощину. Потом бойцы рассказывали ему: когда в середине стиснутой склонами лощины колонны начали рваться снаряды и мины, немцы с криками кинулись кто обратно, кто по склону наверх. Тут они падали, скошенные огнем наших пулеметов.

У командира вражеской колонны остался один выход - прорваться. И гитлеровцы, строча из автоматов, густыми цепями пошли на боевые порядки батальона. Пулеметным, автоматным, артиллерийским огнем в упор расстреливали их гвардейцы. Не выдержали фашисты: сперва залегли, потом начали отходить, а вскоре в панике побежали. Роты поднялись в атаку. Гитлеровцы, поняв, что сопротивляться бесполезно, побросали оружие и подняли [226] руки. Сдались в плен триста двадцать солдат и офицеров. Батальон захватил несколько автомашин и орудий.

Бой длился с вечера до утра. Когда подошли главные силы полка, Пупков сдал штабу пленных и двинулся дальше.

Очень много работы в этот период было у разведчиков. Они входили в села и города, еще занятые врагом, вступали в бой с противником в его тылу, проявляя при этом отвагу и незаурядное воинское мастерство.

Разведчиком стал и бывший «выпускник» учебного батальона младший сержант Григорий Лавка. Я хорошо запомнил его по беседам, которые проводил с курсантами, Выл он любознательным, любил поспорить, и казался мне наивным юнцом. Случалось ему бывать в разведке, добывать «языков». Когда Григорий отличился в боях под Яссами, Кустов взял его в свое «заведование».

В начале декабря, двигаясь на северо-запад в обход Будапешта, дивизия приближалась к городу Тамаши. Требовалось найти выгоднейшие пути для охвата немецких частей, прикрывавших его. Нужен был «язык».

Семеро разведчиков во главе с младшим сержантом Григорием Лавкой с наступлением темноты отправились на это задание. Благополучно миновав немецкие позиции, пробрались в деревню. Местность незнакомая. В темноте вполне можно столкнуться с патрулем, на вопрос которого о пароле придется ответить автоматной очередью, и тогда задание не будет выполнено. Шли гуськом. Около одного дома в тусклом свете, падавшем из окон, увидели полевую кухню.

- Синько со мной, остальным оцепить дом,- шепотом приказал Григорий.

Дверь оказалась незапертой. Двое немецких солдат, находившихся в доме, вскрикнуть не успели, как уже лежали на полу со связанными руками. Заткнув им рты кляпом, Лавка и Синько вышли с ними на улицу. Разведчики уже хотели двинуться обратно, как вдруг услышали приближающиеся голоса и заметили огоньки трех папирос.

- Возьмем и этих, - шепнул разведчикам Лавка.

Вместе с двумя пленными они притаились за углом дома. Как только немцы поравнялись с ними, двое разведчиков бросились на фашистов, отработанными приемами положили их на землю и скрутили руки. [227]

Можно бы и уходить, но Лавка решил поступить иначе. Разведчик Панов неплохо владел немецким языком, и младший сержант приказал ему, пока пленные не опомнились, допросить их, попытаться узнать, много ли в деревне солдат, как лучше миновать заставы и, наконец, на всякий случай пароль.

Отвели немцев в сарай, что стоял в глубине двора, и все выяснили. Один из пленных сообщил, что в крайнем доме стоит много солдат.

- Вот что сделаем, - сказал Лавка разведчикам, - Вы с фрицами возвращайтесь тем же путем, а мы с Синь-ко устроим тут фейерверк, отвлечем внимание патрулей и часовых. Подождете нас в овраге. Только оставьте нам еще тройку гранат.

Группа с пленными скрылась в темноте. Лавка и Синько стояли, прижавшись к стене дома, прислушивались Все было тихо. Судя по времени, группа уже миновала деревню.

- Пошли, - Лавка тронул товарища за плечо.

Подкрались к указанному дому. У дверей стоял часовой. Лавка вскинул автомат и дал очередь. Часовой скатился с крыльца. Почти в ту же секунду в окна дома полетели одна за другой гранаты.

Лавка и Синько побежали прочь, прижимаясь к заборам. Отблески начавшегося пожара осветили улицу. Позади слышались крики, поднялась беспорядочная стрельба.

В условленном месте разведчики нашли своих товарищей. Пользуясь суматохой в деревне, они благополучно миновали вражеские позиции и доставили в штаб Грозова пятерых «языков» вместо одного..

Когда через сутки мы овладели деревней, то узнали. что устроенный Гришей Лавкой «фейерверк» обошелся гитлеровцам в двадцать убитых и тяжелораненых. За отважные действия в разведке Лавка получил орден Славы III степени. А к Дню Победы его грудь украшали уже девять наград.

После окончания Великой Отечественной войны Григорий Михайлович Лавка демобилизовался и вернулся к себе на родину, в Луганскую область. Работал в аппарате райкома партии, а потом коммунисты района избрали его секретарем райкома. Он окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС и заочно педагогический институг. Так же доблестно, как воевал, трудится Григорий Михайлович в мирные дни. [228]

Основываясь на показаниях «языков», захваченных разведчиками, батальоны 182-го полка совершили быстрый обходный маневр и в районе города Тамаши окружили и заставили сложить оружие вражеский артиллерийский полк. В этом бою особенно отличился вернувшийся в дивизию после ранения гвардии подполковник М. Д. Новиков. Артиллерийский полк, которым он умело командовал, в первый же час боя подавил огневые средства противника.

С ходу форсировав канал Канеш, 62-я гвардейская овладела городом Тамаши и, не останавливаясь, пошла дальше.

Нашей 4-й гвардейской армии предстояло прорвать рубеж обороны противника между озерами Балатон и Веленце, так называемую линию Маргариты. Прорыв этого рубежа позволял нам выйти к Будапешту с запада, а также развивать наступление на Братиславу и Вену. Поэтому гитлеровцы прилагали все усилия, чтобы сдержать натиск частей нашей гвардейской армии. Под городом Шимонторнья (60 километров от Будапешта, 30 - от линии обороны Балатон, Веленце) гитлеровцы в течение одного дня предприняли двенадцать контратак против нашей и соседней дивизий. Все контратаки мы отбили, сопротивление врага было сломлено. Соединения армии овладели городами Цеце и Эньинг.

Стремительное продвижение 4-й гвардейской армии ставило гитлеровские войска под угрозу окружения. Поэтому им приходилось поспешно отходить, выравнивая линию фронта, без боя оставлять венгерские города и деревни. В течение 7-8 декабря мы продвинулись вперед на 20-26 километров.

Перепуганное быстрым продвижением наших войск в обход Будапешта с юга, немецкое командование бросило против 4-й гвардейской армии две танковые дивизии и несколько пехотных соединений. На отдельных участках наши части взломали наспех созданную оборону противника, но, ослабленные непрерывными боями на стокилометровом пути, пройденном за две недели от места форсирования Дуная, не сумели добиться решающих успехов и с 10 декабря закрепились на занятых позициях.

Озера Балатон и Веленце вместе с перешейком между ними, который пересекала линия Маргариты, представляли собой выгодный оборонительный рубеж длиною сто десять [229] километров, обращенный фронтом на юго-восток. Чтобы обойти Будапешт с запада, для наших войск не оставалось иного пути, как прорваться через перешеек между озерами.

Линия Маргариты состояла из двух оборонительных полос. При этом первая полоса имела две позиции - сплошную сеть траншей на глубину до восьми километров. Вторая полоса опиралась на сильно укрепленный узел обороны - город Секешфехервар. Как выяснилось впоследствии, имелась еще и третья полоса, отстоявшая от второй на десять - пятнадцать километров.

Подступы к линии Маргариты были затруднены сетью каналов и водохранилищ, которые вследствие мягкой для здешних мест зимы не замерзли и в декабре. А это грозило разными неожиданностями. В районе Балатонфекаяр одна из наших рот выбила фашистов из траншеи. А четверть часа спустя в траншею хлынула вода, и ее пришлось покинуть. Оказывается, траншея соединялась с каналом и, отойдя, гитлеровцы открыли шлюзы.

После того как разведка установила все основные данные о немецкой обороне на перешейке, стало ясно, что с ходу ее не прорвать. Танковый корпус, который за день до того командующий армией Г. Ф. Захаров намеревался ввести в бой, остался на исходных рубежах.

Все мы понимали: долго стоять в обороне нам нельзя. Армии, подошедшие к Будапешту с востока и юго-востока, ведут кровопролитные бои. Если в ближайшие дни наши войска не выйдут в тыл будапештской группировке, немцы сумеют мобилизовать для обороны новые материальные и людские ресурсы.

Через два-три дня после занятия обороны началась перегруппировка войск. 62-ю гвардейскую дивизию командование перебросило с левого на правый фланг корпуса, и стало ясно, что нас нацеливают на оборонительный узел - город Секешфехервар.

На совещании командиров дивизий, начальников дивизионных штабов и политотделов командир 21-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант Фоменко сказал:

- Согласно решению командующего фронтом наша четвертая гвардейская армия двадцатого декабря переходит в наступление на перешейке между озерами Балатон и Веленце. Главный удар наносит наш корпус. Нам предстоит прорвать линию Маргариты на узком шестикилометровом участке и овладеть городом Секешфехервар. - Он [230] оглядел присутствующих и уже без всякой официальности продолжил: - Учитывая узость участка, огромную насыщенность его людьми и техникой, небывалую плотность огня, которую мы на нем создадим, я полагаю, выполнить задачу не составит труда. Мы ведь с вами совершали дела и потруднее...

В приподнятом настроении возвращались мы с командного пункта корпуса. Плотность огня на участке прорыва при артподготовке создавалась действительно невиданная - в шестикилометровой полосе будет действовать около тысячи двухсот орудий. Это означало: через каждые пять метров пушка. В идеале каждый залп уничтожал все живое на линии шесть километров. А сколько их, таких залпов, последует с переносом в глубину! Вал огня прокатится через линию Маргариты, нашим пехотным частям останется лишь добивать остатки обороняющихся гитлеровцев.

Пленный венгерский лейтенант впоследствии рассказывал: «Когда началась артподготовка, снаряды ложились один около другого. Позднее налетели русские самолёты. Это был сплошной ад, нельзя было высунуть носа». Да, артподготовка оправдала наши надежды.

До начала наступления оставалось меньше двух суток. Дивизию я построил в два эшелона. Был соблазн все три полка сразу бросить на прорыв, оставив в резерве один батальон, как это я сделал под Яссами, но что-то помешало мне так поступить, словно внутренний голос подсказал: осторожность сейчас не помешает.

И вот уже части первого эшелона заняли исходное положение для атаки. Артиллерия и минометы - на огневых рубежах. Новиков заранее сумел произвести пристрелку, не усиливая привычного для противника режима огня, чтобы не насторожить его.

20 декабря за несколько часов до начала наступления на мой наблюдательный пункт приехала оперативная группа офицеров из приданных корпусу авиационных полков. Их задача состояла в том, чтобы руководить действиями бомбардировщиков и штурмовиков в воздухе.

Секундная стрелка отсчитывает последние, самые томительные минуты. Сотни командиров ждут, когда же последует команда «Вперед!».

Десять часов тридцать минут. Первый раскат артиллерийского залпа... И - да простит меня читатель - опять слышал и видел я такое впервые... [231]

Выпустив по позициям противника семь с половиной тонн снарядов, пушки замолчали. Но слитный грохот взрывов в районе шестикилометровой полосы прорыва все не прекращался. Это работала авиация. Волна за волною шли штурмовики и бомбардировщики. На моем НП офицеры-авиаторы кричали в радиомикрофоны, корректируя удары каждой своей части:

- «Сокол», я «Земля!» Второй квадрат, роща...

- «Чайка», я Первый. Правее, черт! Бей по лощине, по танкам.

- Костин! Костин! Да подави ж «эрликоны». Снаряд в брюхо захотел?!

Наконец переговоры прекратились - самолеты, отбомбившись, ушли. Двинулись в атаку 182-й и 184-й полки. С НП было видно, как быстро они продвигались вперед» Разрозненные группки гитлеровцев, прикрываясь огнем уцелевших танков, поспешно отступали по направлению к Секешфехервару. А наши пехотинцы уже оставили позади первую траншею противника.

- Здорово идут! Как на учениях, - восхищенно сказал за моей спиной кто-то из офицеров штаба.

Зазуммерил телефон. Первым, как всегда, доложил Грозов:

- Первая траншея взята.

- Вижу, Михаил Трофимович. Продолжайте.

Доносит Могилевцев:

- Деремся в первой, а Зубалов - во второй.

- Очень хорошо! Будьте готовы к отражению контратак.

Могилевцева приходится предупреждать: он ломит вперед без оглядки, а точному, аккуратному, осмотрительному Грозову такие предупреждения не нужны.

Я был доволен - бой развивался нормально.

Однако последующие доклады Грозова и Могилевцева огорчили меня. Противник ввел в бой резервы - от пятисот до шестисот пехотинцев и тридцать - сорок танков. Полковник Палладий вызвал Новикова, приказал приложить все силы для отражения контратак и обеспечить продвижение наших частей. К концу дня поступили утешительные вести: контратаки отбиты, части 62-й гвардейской во взаимодействии с 69-й гвардейской дивизией прорвали оборону противника на всю глубину и подошли к западному пригороду Секешфехервара. А через десять минут опять тревожное сообщение от Грозова: двадцать [232] танков и до батальона пехоты с высот западнее города атакуют правый фланг полка. И следом донесение Могилевцева:

- Полтора десятка танков и до батальона пехоты, поддержанные артогнем, перешли в контратаку на мой левый фланг.

Ясно, немцы хотят прорваться на стыке двух полков.

- Ничего, сейчас мы их остудим, - успокоил Палладий и приказал своим пушкарям весь огонь сосредоточить на стыке полков.

Мощный артиллерийский налет разметал вражескую пехоту, несколько танков загорелось. Контратакующие отступили. Но темп наступления замедлился. Наши атаки противник встречал массированным огнем. Обойти врага не удавалось: он подтянул резервы и закрыл брешь в обороне. Таким образом, прорвав линию Маргариты, обе дивизии корпуса к ночи смогли продвинуться только на семь-восемь километров. Трудно было еще понять: успех это или неудача. Задачу мы вроде бы и выполнили - прорвали оборону гитлеровцев на всю глубину. Однако город Секешфехервар не взяли и не смогли продвинуться дальше, точно перед нами выросла новая линия обороны.

Связался с генералом Фоменко и доложил ему итоги дня. Естественно, похвал от него я не услышал.

- Что предпринимаете, чтобы выполнить задачу? - сухо осведомился командир корпуса.

- Пытаемся захватить высоты западнее города. Здесь ключ к успеху. Пригород расположен на высотах. Захватив его, мы будем хозяевами положения.

- Вот и захватите, и будьте хозяевами. И не позднее завтрашнего утра! - Фоменко в сердцах бросил телефонную трубку.

С утра оба полка первого эшелона возобновили наступление. Но во второй половине дня опять заняли оборону. Противник успел подтянуть и бросить в бой 3-ю танковую дивизию, нацелив ее в стык нашего 21-го и соседнего 20-го стрелковых корпусов. И опять концентрированным огнем артиллерии мы сумели отбить мощную контратаку и спасти положение. К вечеру гвардейцы дивизии, обходя город с севера, нащупывая слабые места в обороне, продвинулись еще на пятнадцать километров. Однако и на этот раз мой доклад не удовлетворил Фоменко.

- Когда возьмете Секешфехервар? Или вы намерены оставить захваченный фашистами город у нас в тылу? [233]

- Завтра брошу второй эшелон и возьму город, - пообещал я.

Но на войне, в бою не всегда складывается все так, как хотелось бы, ибо невозможно со стопроцентной точностью предугадать ответный ход противника.

Второй эшелон дивизии - 186-й полк Колимбета был занят ликвидацией окруженной в районе Левешберень крупной немецкой части. Я надеялся, что к утру, в крайнем случае к полудню, полк справится со своей задачей. Но мои надежды не оправдались - гитлеровцы оказывали упорное сопротивление.

Между тем немецкое командование времени зря не теряло: оно подтягивало все новые и новые дивизии к месту прорыва.

День 22 декабря, как известно, самый короткий в году. В пять часов вечера стало уже темно. Гитлеровцы с наступлением темноты обычно прекращали активные боевые действия. А тут ровно в пять часов вечера двинули на левый фланг дивизии десятки танков и самоходок при поддержке больших сил пехоты. Левый фланг дивизии был одновременно и левым флангом 182-го полка. Противник пошел в контратаку на узком участке. Пришлось перебросить туда большую часть артиллерии. Но чуть позднее немцы атаковали в центре. У полка недоставало сил для отражения контратаки. Грозов позвонил мне, сухо, официально сказал:

- Товарищ командир дивизии, я вынужден с боем отходить. Если полк не отвести, он погибнет, тогда уже некому будет задержать эту стальную лавину. А километра через полтора-два фашисты выдохнутся, и мы снова пойдем вперед.

Грозов был прав. Его отход пока лишь маневр. Теперь я должен непрерывно держать руку на пульсе боя, чтобы не упустить момента, Когда маневр может превратиться в отступление.

Едва закончил разговор с Грозовым, позвонил Могилевцев. Он доложил, что в связи с отходом 182-го полка опасается выхода противника себе в тыл и вынужден отвести свой левый фланг. Ну что же, все правильно - нельзя разрывать фронт. Ведь враг только этого и ждет, чтобы устремиться в прорыв. А тут еще эта окруженная в четырех-пяти километрах от передовой немецкая часть, с которой до сих пор не может справиться Колимбет... [234]

Я поехал на НП Грозова. Да, все было именно так, как он предполагал, - гитлеровцы выдыхались...

Когда я сообщил командиру корпуса об отходе левого фланга и частично центра дивизии, он не стал со мною разговаривать, положил трубку.

Я застыл у стола с телефонами. Может быть, мною допущена ошибка? Может, следовало дивизию строить не в два эшелона, а сразу ударить всеми тремя полками? Но что бы это дало? Вражескую часть, которую сейчас добивает 186-й полк, нам нечем было бы локализовать. А противник против трех полков двинул бы соответственно большие силы. И результат - вдвое большие потери...

Нет, эта прямолинейная тактика здесь не оправдала бы себя. Надо маневрировать - вот в чем высшая мудрость военного искусства. Иметь перевес сил в нужном месте и в нужный момент.

Зуммер телефона... Беру трубку. С трудом отключаясь от своих мыслей, стараюсь вникнуть в то, что говорят на другом конце провода. Приказывают немедленно прибыть в штаб корпуса. А до него около девяти километров. В такой напряженный момент оставлять командный пункт? Но что поделаешь - приказ.

- В машину, - сказал я адъютанту, надевая шинель.

В землянке командного пункта корпуса находились несколько человек. Среди них командующий 4-й гвардейской армией Г. Ф. Захаров, член Военного совета армии Д. Т. Шепилов, командир нашего корпуса П. И. Фоменко. Генерал армии Захаров сидел за столом, опустив голову. Губы его были плотно сжаты, и оттого под скулами обозначились желваки. Я доложился и ждал, что будет дальше. Впрочем, что будет, я знал...

- Почему дивизия не наступает? И не только не наступает, но пятится назад? - резко спросил меня командарм.

- Товарищ командующий! Дивизия отражает контратаки пехоты и танков противника. Особенно тяжело приходится сто восемьдесят второму полку. Я только что оттуда, и...

Генерал Захаров прервал меня:

- Ваша дивизия не выполняет задачу, поставленную командиром корпуса, и никакие объяснения не могут служить вам оправданием.

Меня душила обида, и в нарушение всех законов воинской субординации я прервал командующего: [235]

- Товарищ генерал армии, я головой отвечаю за людей, которые отражают сейчас контратаки противника! И своим действиям, как командир дивизии и коммунист, не ищу оправдания.

Командующий армией ничего не возразил мне. Он рассеянно барабанил пальцами по столу. Только сейчас я заметил, как осунулось его лицо, ввалились глаза и под ними появились темные круги. Да, ему, видимо, нелегко.

Вмешался член Военного совета армии Д. Т. Шепилов:

- Товарищ командующий, шестьдесят вторая гвардейская стрелковая дивизия - одна из лучших в армии. Там тридцать семь Героев Советского Союза. Мне думается, она сумеет выправить положение и выполнит поставленную перед ней задачу.

Генерал армии помолчал, насупившись, затем, не взглянув на меня, обратился к Фоменко:

- Пусть командир шестьдесят второй гвардейской дивизии произведет перегруппировку сил и в двадцать три часа перейдет в наступление. Это мое окончательное решение, и я его менять не буду.

Фоменко повернулся ко мне:

- Вам задача ясна, товарищ Мошляк, или я ее должен повторить?

И хотя я понимал, что за два часа произвести перегруппировку сил, принять решение, довести его до подчиненных и перейти в наступление почти невозможно, нр мне ничего не оставалось делать, как повторить приказ и, попросив разрешения идти, удалиться.

Выйдя из землянки на холод, я почувствовал, что щеки мои пылают, обида захлестывала меня волной, мешала сосредоточиться. В голову лезли дурацкие мысли - пустить себе пулю в лоб или выпрыгнуть из машины перед боевыми порядками полка и с криком «Ура!», как это бывало на Хасане, броситься на врага, увлекая за собою бойцов. Но я понимал, что это нервы. Надо было взять себя в руки. Пока ехали до НП, я успокоился. Ну, получил разнос - бывает...

На НП дивизии мой заместитель полковник Пырялин доложил, что отдельные подразделения 182-го полка отошли на два-три километра, но контратаки врага приостановлены, 184-й полк отразил все контратаки, перешел в наступление и продвинулся вперед на три километра...

- Что у Колимбета? - нетерпеливо спросил я. [236]

- Завершил уничтожение окруженного противника и находится в трех - пяти километрах от боевых порядков первого эшелона.

Так, 186-й полк освободился. Между полками Грозова и Могилевцева в результате продвижения последнего образовался разрыв. Здесь и следует немедленно ввести в бой полк Колимбета. Правда, делать это ночью рискованно, но выполнять поставленную командующим армией задачу надо, а времени на перегруппировку нет.

Я позвонил Колимбету и приказал ему немедленно форсированным маршем ввести полк в разрыв между 182-м и 184-м полками и развивать наступление. Грозову я никаких распоряжений не давал. Его полк измотан, понес потери, но при этом выполнил немаловажную задачу - уничтожил добрую половину брошенных против него гитлеровцев. Пусть отдохнет. А плоды его работы должны пожать Колимбет и Могилевцев.

В начале пятого от Колимбета пришла весть: ночной атакой окружен и принужден к сдаче артиллерийский полк немцев. Взято в плен 400 солдат и офицеров, 16 орудий. Подразделения, продолжая наступление, вошли в пригород Секешфехервара. Захваченные орудия уже бьют по врагу...

И сразу спало напряжение. Теперь уже стало ясно: решение оставить 186-й полк во втором эшелоне было правильным. Вот он когда пригодился, второй эшелон!

Вскоре поступил доклад от Могилевцева: ночной атакой полк уничтожил противостоящего противника, ворвался на окраину Секешфехервара. Отлично! Теперь надо быстро развивать успех, не дать противнику опомниться и навязать дивизии затяжные уличные бои. Понимавший меня с полуслова Палладий сосредоточил огонь нескольких артдивизионов перед фронтом 184-го полка.

Под утро я доложил командиру корпуса о результатах ночного наступления. Упомянул и про плененный Колимбетом немецкий артиллерийский полк.

- Отлично, товарищ Мошляк, вот так действуйте и впредь, - оживленно ответил Фоменко. - Пленных отправьте на сборный пункт корпуса, а пушки поверните против немцев...

- Уже повернуты, товарищ генерал-лейтенант.

- Ну что же, за выполнение боевой задачи большое вам спасибо. [237]

Через полчаса телефонист снова протянул мне трубку, встревоженно шепнув:

- Командующий...

- Быстров слушает.

- Иван Никонов а, - прозвучал голос генерала армии Захарова, - доброе утро! Спасибо вам за выполнение боевой задачи и умелое руководство боем дивизии. Наш с вами вчерашний громкий разговор давайте будем считать ошибочным и забудем его. Так всегда выполняйте поставленную боевую задачу. До свидания, желаю успеха...

При последующих встречах и разговорах по телефону генерал армии Захаров, даже если в моей работе случались заминки, относился ко мне всегда с большим пониманием и тактом.

...В Секешфехерваре продолжались уличные бои. Город защищали три танковые и одна пехотная дивизии немцев, а также две венгерские пехотные дивизии. Однако их части были основательно потрепаны в боях. Полки Могилевцева и Колимбета быстро продвигались к центру города. 23 декабря 1944 года Секешфехервар был освобожден.

Во вражеской обороне образовалась брешь, и наше командование тотчас ввело в нее подвижные соединения. Они успешно продвигались на север к Дунаю, громя тылы и перерезая коммуникации будапештской группировки противника.

26 декабря наши войска вышли на южный берег Дуная в районе города Эстергом. Окружение будапештской группировки противника завершилось.

Следом за подвижными соединениями, расширяя полосу прорыва, двигалась вся 4-я гвардейская армия.

Резко изменился характер ландшафта. Куда девалась равнина, пересеченная каналами? Перед нами вырастали возвышенности горно-лесистого массива Вертеш. В течение трех дней войска армии выбили противника из этого района.

* * *

Новый, 1945 год дивизия встретила в боях. От всех других этот день отличался только тем, что личному составу выдали паек по праздничной норме.

Около полудня 31 декабря меня, Санина, Бисярина и Кустова срочно вызвал командир корпуса Фоменко. Едва мы вошли в землянку, где размещался его КП, как он пригласил нас подойти к развешанной на стене карте. Там [238] уже стояли командир 41-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майор Цветков и офицеры его штаба.

Фоменко взял знакомую нам коротенькую указку и показал ею город Бичке.

- Здесь от внешнего фронта окружения противника до Будапешта кратчайшее расстояние - всего двадцать километров, - сказал он. - В районе Бичке немцы сосредоточивают ударную группировку, которой предписывается прорваться к Будапешту, деблокировать окруженные войска и отстоять город. Распоряжением командующего армией наш, двадцать первый и двадцатый гвардейские стрелковые корпуса перебрасываются в этот район и занимают жесткую оборону. Задача - не допустить прорыва противника к Будапешту.

Командир корпуса указал мне и генерал-майору Цветкову полосы обороны наших дивизий.

- Перегруппировку необходимо начать немедленно, - продолжал Фоменко. - Завтра к восьми ноль-ноль передовые части дивизий уже должны занять оборону в указанных районах. Туда же прибудут средства усиления. Вопросы есть?

Ни у меня, ни у Цветкова, ни у работников штаба вопросов не было.

Лишь только мы вернулись в штаб дивизии, я вызвал Грозова и приказал 182-му полку немедленно выступить в район Бичке и готовить там оборону. Следом двинулся полк Могилевцева, замыкающим был полк Колимбета.

Полковника Пырялина я оставил проследить за своевременным выступлением 184-го и 186-го полков, а сам с Кустовым, Саниным и Бисяриным в сопровождении группы офицеров штаба и охраны поехал вперед, чтобы заблаговременно познакомиться с полосой обороны.

Новый, 1945 год застал нас в пути. За окном машины сумрачно белела припорошенная снегом земля, заснеженные ветви деревьев навевали воспоминание о новогодней елке.

- Пора, - сказал Кустов.

Я взглянул на часы: без трех минут двенадцать. Велел шоферу остановить машину. Бисярин достал из сумки бутылку коньяку. Наполнили пластмассовые стопки, мне плеснули на донышко легкого венгерского вина. Всю жизнь в рот не брал спиртного, но, как выразился Кустов, [239] не разбивать же компанию. Начальник политотдела Санин произнес тост:

- За Новый год, товарищи! За то, чтобы он стал последним годом войны, годом нашей окончательной победы, годом полного краха фашистской Германии!

Выпили. Закусили американским беконом.

- Трогай, - сказал я шоферу.

Наступил 1945 год...

Полки 62-й гвардейской дивизии в срок вышли в назначенные районы, где требовалось создать оборону. Днем и ночью копали бойцы траншеи, устраивали пулеметные гнезда, артиллеристы оборудовали огневые позиции. Работа затруднялась тем, что противник постоянно обстреливал нас из минометов и орудий. Мерзлая земля поддавалась с трудом. А надо было торопиться. Противник вот-вот сколотит ударную группировку и двинет ее на нас. Счет шел на часы. Личный состав дивизии работал без отдыха. И все же закончить оборонительные сооружения нам не удалось.

В восемь часов утра 3 января немцы открыли по нашим позициям ураганный огонь, затем двинулись в наступление.

Опять главный удар принял на себя 182-й полк Грозова, наиболее пострадавший в предыдущих боях.

Семнадцать танков «тигр» и самоходок ринулись на позиции части. Бронебойщики и артиллеристы остановили пять танков и самоходок. И все же кое-где противнику удалось прорваться через наши боевые порядки. В траншеях завязалась рукопашная. Но силы были неравные, и подразделениям полка пришлось с боем отступать.

Позвонил Грозов.

- Товарищ Первый, пехота и танки врага прорвались к моему штабу. Занимаю круговую оборону, принимаю бой...

Как помочь Грозову? Бросить резервный батальон? В первые же часы боя? Нет, не годится. Связался с Могилевцевым:

- Что у вас?

- Противник атаковал полком пехоты с пятнадцатью танками, прорвал оборону по дороге на Бичке. Тут их Новиков накрыл, с фланга... Бежали, оставив пять танков, а уж сколько пехоты полегло, не знаю, не считал...

Звоню Новикову: [240]

- Немедленно два дивизиона к штабу сто восемьдесять второго полка - Грозов со штабом ведет бой в окружении.

Два дивизиона подоспели вовремя. Артиллеристы, с ходу развернув орудия, ударили по танкам, углубившимся в тыл, и по пехоте, окружившей штаб. Немцы, потеряв несколько машин, начали пятиться, и тут их с флангов атаковали батальоны Зубалова и Борисова. Враг поспешно отступил на исходный рубеж.

Отбил атаку и 186-й полк. Однако опыт подсказывал, что отбитая первая атака только начало настоящего боя.

И верно, в середине дня противник усилил натиск. Теперь только на один левофланговый батальон Борисова ринулись двадцать танков с пехотой. Батальону пришлось отступить на километр. Но тут гитлеровцев встретил массированным огнем противотанковый дивизион. Дальше они продвинуться не смогли. Вражеская пехота начала окапываться. К наступлению темноты немцам удалось отвоевать от пятисот до тысячи метров изрытой снарядами земли. Это стоило фашистам около тридцати боевых машин. Только перед 186-м полком дымились десять сожженных танков.

На следующий день противник возобновил атаки. Теперь на боевые порядки дивизии двинулись полсотни танков и около тысячи пехотинцев. Их поддерживали огнем не меньше десяти артиллерийских и минометных батарей. Немцы наступали клином, пытаясь рассечь дивизию надвое. Впереди, образуя острие клина, шли танки и самоходки. Они вели огонь с ходу и с коротких остановок.

Основная масса вражеских войск наступала на позиции 182-го и 184-го полков и одной на бригад 1-го гвардейского механизированного корпуса генерал-лейтенанта И. Н. Русиянова.

По всему четырехкилометровому участку фронта наша артиллерия, подведенная к боевым порядкам пехоты, завязала огневую дуэль с танками и самоходками противника. Грохот стоял невероятный. Черные облака дыма и пыли застилали поле боя. Одни только оранжевые вспышки взрывов пробивались сквозь эту завесу.

В тех боях генерал Фоменко показал себя великолепным военачальником. Он оперативно реагировал на всякое изменение обстановки, помогал артиллерийскими резервами корпуса. Начиная от меня, командира дивизии, и кончая [241] командиром взвода - все чувствовали его твердую руку. И в этот день, и в последующие выпадали тяжелые моменты. Случалось отходить, терять выгодные позиции. Однако не было случая, чтобы командир корпуса или командующий армией повышали тон. Переговоры были деловыми, лаконичными, что помогало и мне, и штабу дивизии работать с полной отдачей сил...

Во второй половине дня противник получил подкрепление. Немецкие танки и самоходки ворвались на передний край обороны 182-го полка. Под гусеницы вражеских машин полетели гранаты. Пулеметчики заставили залечь пехоту, отсекли ее от танков. В этом бою был ранен командир 2-го батальона Герой Советского Союза В. И. Данько, получивший после Ясско-Кишиневской операции звание майора. Командование батальоном принял командир роты Герой Советского Союза П. С. Шильдин. Он поднял бойцов в атаку. Немцы не выдержали натиска гвардейцев и побежали. В это время бронебойщики расправились с прорвавшимися танками.

В последующие два дня атаки продолжались. На отдельных участках обороны дивизии противнику удалось потеснить наши части, но уже чувствовалось - он выдыхается. У него больше не было средств, чтобы нанести массированный удар по всей полосе обороны дивизии.

Утро 7 января встретило нас тишиной, относительной тишиной, разумеется. Откуда-то слева доносился отдаленный гром артиллерийских залпов. Скоро стало известно: потеряв надежду прорваться к Будапешту на участке 62-й и 41-й гвардейских стрелковых дивизий, немецкое командование изменило направление главного удара. Теперь противник повел наступление южнее - в направлении села Замоль, против 20-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майора Н. И. Бирюкова. Гитлеровцам удалось потеснить части 20-го корпуса и овладеть селом. Но вскоре они были остановлены. Вторая попытка немцев соединиться с окруженной Будапештской группировкой провалилась.

В боях с дивизиями 21-го и 20-го гвардейских стрелковых корпусов противник потерял около семидесяти процентов солдат и офицеров своей ударной группировки и до восьмидесяти процентов боевой техники. Гитлеровцы перешли к обороне.

13 февраля войска 2-го и 3-го Украинских фронтов полностью ликвидировали окруженную в районе Будапешта [242] вражескую группировку и овладели столицей Венгрии.

Но немецкое командование не считало битву за Венгрию окончательно проигранной. Потерять Венгрию - значит открыть Красной Армии путь в Австрию, значит лишиться последних нефтяных источников. Сосредоточив в районе северо-западнее линии Маргариты две венгерские, немецкие общевойсковую и танковую армии, 6 марта гитлеровцы перешли в контрнаступление. За десять дней боев они прорвали две полосы обороны 3-го Украинского фронта и продвинулись на двадцать - тридцать километров. В ходе этой операции немцы вновь захватили город Секешфехервар.

4-я гвардейская армия нависла над левым флангом гитлеровской группировки. Сюда из-под Бичке был переброшен наш 21-й корпус. Мы закрепились северо-восточнее города Секешфехервар, превращенного гитлеровцами в мощный узел обороны.

Южнее нас, за озером Веленце, войска 3-го Украинского фронта вели ожесточенные оборонительные бои, а на участке 4-й гвардейской армии было тихо.

В последнее время произошли изменения в высшем командном составе армии. Вместо генерала армии Г. Ф. Захарова в командование армией вступил генерал-лейтенант Н. Д. Захватаев, командиром 21-го корпуса стал генерал-майор С. А. Козак.

Изматывая и обескровливая противника, 3-й Украинский фронт одновременно готовился к решающему наступлению, конечной целью которого было взятие столицы Австрии Вены. Если считать по прямой, то от рубежа обороны 62-й гвардейской до Вены - двести километров. Но ведь нам-то предстояло наступать не по прямой...

Когда именно начнется наступление, мы не знали, но, судя по тому, как спешно пополнялась дивизия людьми и боевой техникой, - скоро. Ясность в этот вопрос внес генерал Козак.

Вскоре после вступления в должность командира корпуса он прибыл на мой командный пункт. Генерал оказался деликатным, уравновешенным человеком. Чувствовалась в нем не только военная косточка, но и большая культура.

Выслушав доклад, командир корпуса пожал всем присутствующим руки, мягким жестом пригласил сесть и попросил [243] рассказать о противостоящем противнике, его обороне. Тут взгляды всех обратились на Кустова: он наш главный разведчик - ему и карты в руки. По профессиональной привычке все сведения о противнике Кустов держал в голове. Быстро, без запинки он доложил о численности неприятеля, о количестве его огневых средств, о глубине обороны, главных опорных пунктах, среди которых самым укрепленным был город Секешфехервар.

- Однажды мы уже брали его приступом, так что дорога нам известна, - пошутил Кустов.

Затем он обратил внимание командира корпуса на необычную деталь. Как правило, немцы держат танковые и моторизованные части в глубине обороны, сейчас они на переднем крае. По мнению Кустова, этот факт свидетельствовал о недоверчивом отношении немцев к венграм, о нежелании венгерских солдат воевать. Гитлеровцы смотрят за венграми в оба глаза. В случае если те устроят массовый переход на нашу сторону или попробуют удрать с позиций - тут их и разделают танками, самоходками, бронетранспортерами. В заключение Кустов показал генералу тщательно вычерченную на ватмане схему обороны врага, расположение его резервов, механизированных и пехотных, артиллерийских батарей и огневых точек.

- Какой давности сведения? - спросил Козак, не отрывая глаз от схемы.

- Сегодняшней давности, товарищ гвардии генерал-майор, - выпалил Кустов и добавил будничным тоном: - Мы стараемся ежедневно обновлять данные, чтобы быть в курсе замыслов противника.

- Отлично. Полагаю, эти данные нам пригодятся. Встреча с противником не за горами.

- Когда, товарищ гвардии генерал-майор, если не секрет? - решился задать вопрос Кустов.

- Сразу, как только южнее Балатона немцы перейдут к обороне. Судя по всему, это произойдет через два-три дня. У вас, Иван Никонович, полагаю, имеются наметки плана по прорыву обороны противника? - обратился ко мне генерал Козак.

- Так точно.

- Все, кроме командира дивизии и начальника политотдела, могут быть свободны.

Когда мы остались втроем, Козак весело сказал: [244]

- За таким начальником разведки вы как за каменной стеной.

- Что верно, то верно, - отозвался я и начал докладывать наметки плана операции.

* * *

Наступление началось через два дня - 16 марта. А часа за два до начала, около полудня, у меня на НП появился майор Данько. Вытянулся по стойке «смирно», как-то необычно медленно поднял правую руку к козырьку:

- Товарищ командир дивизии! Разрешите обратиться к вам, как к старшему по инстанции, поскольку от командира полка я на это разрешение получил.

Я был очень занят: уточнял порядок движения полков, график огня в связи с новыми сведениями, полученными разведкой, - но отказать такому заслуженному комбату, как Данько, я не мог.

- Слушаю вас, майор.

- Товарищ командир дивизии! Прошу вас властью старшего начальника отменить решение командира полка подполковника Грозова насчет меня.

Вглядевшись в красивое лицо Данько, я заметил, что оно бледно, а лоб покрыт капельками пота.

- Опустите руку, - сказал я, поскольку Данько все еще продолжал держать ее у козырька.

Когда майор выполнил мою просьбу, я заметил, что правая рука его от запястья до локтя подозрительно толста.

- Давно из госпиталя?

- Час назад.

- Какое же решение относительно вас принял подполковник Грозов?

- Я прибыл после излечения из госпиталя, доложил об этом командиру полка и попросил разрешения принять свой второй батальон. Он не разрешил.

- Мотивы? - спросил я, поглядывая на его руку, которую он теперь старался спрятать за спину,

- Командир полка считает, что я недостаточно здоров, хотя, как мне известно, - Данько саркастически улыбнулся, - медицинского института и даже фельдшерских курсов он не кончал.

Я решил проявить терпимость.

- И я, товарищ майор, не кончал ни медицинского [245] института, ни фельдшерских курсов, однако вижу, что на правой руке у вас гипс. А командиру батальона, сами знаете, случается и ползать, и стрелять, и действовать в рукопашной...

- Стреляю я, товарищ командир дивизии, с обеих рук навскидку, у меня оба глаза ведущие, выбиваю сорок пять из пятидесяти, хоть из пистолета, хоть из автомата... Да и рука действует. - Данько вытянул вперед раненую руку и несколько раз довольно энергично сжал пальцы в кулак, хотя было видно, что это стоило ему больших усилий. - И ползать рука не помешает, - продолжал он. - А главное, товарищ командир дивизии, Иван Никонович, видели бы вы, как меня солдаты встретили. Я ведь сперва в батальон зашел... Сержант Третьяков обнимать кинулся... Я сам чуть не заплакал, ей-богу... Солдаты обступили, руки жмут, качать было хотели... Галдят дьяволы: «В самый раз угодили, товарищ комбат, с вами мы эту фрицевскую оборону раскидаем к чертям собачьим!..» Как я их могу в такую минуту оставить?

Вот ведь хитрец... Ну что с ним поделаешь? Конечно, солдаты за ним - в огонь и в воду. Шесть орденов на груди, Золотая Звезда Героя, гвардеец что надо. С другой стороны, отменить решение командира полка - тоже не лучший выход.

- Сколько вам лет, Данько?

- Двадцать восемь.

На год меньше, чем мне было на Хасане. И понимал я его очень хорошо. И разделял его желание - вместе со своими солдатами идти в наступление...

- До атаки два часа. Успеете принять батальон, познакомиться со всеми данными?

Данько засиял, а ведь под пули и снаряды идти...

- Так точно, успею, товарищ командир дивизии!

Я позвонил Грозову.

- Слушай, Михаил Трофимович, можешь ты удовлетворить одну мою личную просьбу?

- Позволить Данько принять батальон?

Вот ведь змей, сразу догадался.

- Да. По-моему, предстоящее дело от этого выиграет.

- У него же рука в лубке, Иван Никонович. Не бережем мы офицерские кадры...

- Да он этой рукой гири поднимает. И потом следует, по-моему, учесть желание солдат идти в бой со старым, [246] испытанным командиром. Право, не упрямься, Михаил Трофимович, уважь хоть раз в жизни.

В трубке послышался смех.

- Ну ладно, раз командир дивизии просит... Не мог бы ты, Иван Никонович, дать ему трубку?

Я протянул телефонную трубку Данько. Он взял ее правой рукой, вытянулся.

- Есть... Слушаюсь, товарищ подполковник. Будет сделано.

Положил трубку, руку - к козырьку фуражки:

- Большое спасибо, товарищ командир дивизии. Разрешите идти?

- Минутку, майор. Вы, конечно, понимаете, что Грозов теперь с вас будет вдвойне спрашивать. Так что уж постарайтесь меня не подвести.

- Никак нет, не подведу, - сверкнув отчаянно смелыми глазами, отчеканил Данько.

...В течение часа гвардейские минометы - «катюши» и артиллерия армии обрабатывали вражеские позиции, постепенно перенося огонь в глубину обороны противника. На этот раз полки двинулись в атаку вскоре после начала артподготовки. Они шли под прикрытием огненного вала. Первым на передний край гитлеровцев ворвался батальон майора Данько.

Два часа спустя, овладев второй траншеей, 182-й полк вышел к пригородам Секешфехервара. Чуть позднее туда подошли и подразделения 184-го полка. Но тут наступление застопорилось. Интенсивный огонь пушек и пулеметов не позволял бойцам поднять головы.

Я приказал Грозову обойти город с севера и ударить одновременно с полком Могилевцева. Но немцы оказались предусмотрительнее, чем я думал. Севернее города, используя холмистую, лесистую местность, они создали прочную оборону. Самолеты нашей 17-й воздушной армии днем и ночью долбили позиции врага, но ослабить его сопротивление не смогли. Напротив, оно возрастало. К месту прорыва перебрасывались все новые и новые немецкие части. Такое необыкновенное упорство врага, от которого мы уже успели отвыкнуть, объяснялось тем, что Секешфехервар прикрывал тылы 6-й танковой армии СС, передовые части которой находились километрах в сорока южнее города. Захвати мы с ходу Секешфехервар, выйди к северо-восточному побережью озера Балатон, и 6-я эсэсовская армия, «краса и гордость» бронетанковых сил вермахта, оказалась [247] бы в котле. Такой котел и был задуман нашим командованием, но, по-видимому, наращивание сил в ходе прорыва происходило медленнее, чем того требовала обстановка.

Всего два часа понадобилось дивизии, чтобы прорвать оборону противника, продвинуться на шесть-семь километров и подойти к Секешфехервару. И неделя - чтобы овладеть им.

Только после того как подошла из-под Будапешта и была брошена в прорыв 6-я гвардейская танковая армия генерал-полковника А. Г. Кравченко, части дивизии начали продвигаться. 20 марта полк Грозова совместно с танкистами преодолел оборону немцев на лесистых холмах и ворвался в Секешфехервар с севера. Одновременно, вслед за танками, вошел в город и завязал уличные бои 184-й полк Могилевцева. Гитлеровцы дрались за каждую улицу, за каждый дом. Новиков приказал артиллеристам идти в боевых порядках стрелковых подразделений и бить прямой наводкой по огневым точкам и живой силе противника.

- Предупреди там Новикова, чтобы не лез поперед батьки в пекло, - сказал я Грозову, когда тот связался со мной для очередного доклада. - На дворе март, а он уже дважды был ранен именно в марте.

- Уже предупредил, - смеясь, ответил Грозов. - Но Михаил Дмитриевич теперь стал сознательным, считает, что опасаться марта - это суеверие.

В боях за город отличился командир орудийного расчета сержант Сидоров, один из бывших курсантов памятного мне учебного батальона. Он шел с орудием в боевых порядках одной из рот батальона Данько. Действуя смело и решительно, расчет Сидорова прямой наводкой подавил шесть пулеметных точек. Это дало возможность батальону Данько в течение считанных минут захватить целую улицу и выйти к центру города.

...Бой шел в каких-нибудь ста метрах от НП подполковника Грозова. Группа бойцов с помощью пушки выбивала фашистов из домов и продвигалась вдоль улицы к перекрестку. Вдруг из-за угла, ловко развернувшись на месте, выскочил «королевский тигр» - тяжелый танк, новинка немецкой военной техники. Первым же выстрелом из пушки он разнес наше орудие. Пулемет танка стрелял не переставая, не давая бойцам приблизиться на бросок гранаты. Приземистая машина мчалась по узкой улице, занимая [248] почти всю ее ширину. Люк был открыт. По-видимому, за его крышкой прятался один из танкистов с автоматом, прикрывая машину с тыла. Не раздумывая, Грозов схватил две противотанковые гранаты и выбежал из подвала, где размещался НП. Ординарец Рубцов, успевший также захватить гранату, выскочил вслед за командиром полка. Когда танк вот-вот должен был приблизиться к НП, Грозов, не выходя из-за угла дома, метнул под его гусеницы одну за другой две гранаты. То же самое сделал и Рубцов. Танк с разорванной гусеницей по инерции выскочил на площадь и развернулся. Рубцов очередью из автомата уложил прятавшегося за люком танкиста.

Все произошло так быстро, что только теперь с НП выбежали офицеры и телефонисты. Ординарец Рубцов, без слов поняв командира, вскочил на броню танка и дал в люк длинную очередь из автомата. Оставшийся в живых механик-водитель сдался в плен.

В сложившейся ситуации подполковник Грозов проявил мужество, хладнокровие, трезвый расчет, умение быстро оценивать обстановку.

23 марта город Секешфехервар был взят. Не давая врагу передышки, дивизия в тот же день двинулась дальше и к вечеру, пройдя около двадцати километров, вышла к горам Баконь. Гитлеровцы, наспех создав здесь линию траншей, попытались задержать нас.

Потеряв Секешфехервар, немецкое командование начало отвод из готовящегося котла 6-й танковой армии СС. Для быстрого развития успеха я ввел в бой второй эшелон - 186-й полк Колимбета. С утра начав атаку, полк к одиннадцати часам овладел северной частью гряды холмов. Передовому батальону майора И. Н. Шульги понадобилось только два часа,.чтобы прорваться через траншею, разгромить узел обороны, пройти еще пятнадцать километров и перекрыть пути отступления врага. Полк Могилевцева, сбив гитлеровцев с позиций, погнал их прямо на боевые порядки батальона Шульги, к которому уже подходили остальные батальоны 186-го полка во главе с его командиром. Противник заметался в кольце и вынужден был сложить оружие.

На следующий день, преодолев горы Баконь, дивизия вышла на всхолмленную равнину, где поля перемежались с лесами. В сорока пяти километрах позади остался город Секешфехервар, впереди, в двадцати километрах, находился город Папа. [249]

Взять город Папа оказалось нелегко. Настоящей обороны противник создать тут, правда, не успел, но яростно контратаковал. Части 6-й танковой армии СС, которая сумела все-таки избежать окружения, представляли для нас наибольшую опасность.

Едва полки успели кое-как окопаться, как Колимбет доложил, что его контратакуют до тридцати танков, а вскоре и Грозов сообщил, что на его полк двигаются пятнадцать танков и до пятисот гитлеровцев.

Я приказал Палладию помочь полкам Колимбета и Грозова огнем.

Таким образом, половила танковой дивизии фашистов нажимала на два полка. А вторая половина, верно, поджидала момента, когда можно будет ринуться в прорыв.

С НП, выбранного наспех, поле боя видно плохо. Не отхожу от рации, поддерживаю постоянную связь с Грозовым и Колимбетом.

Вот наконец долгожданные сообщения: сосредоточенный орудийный огонь сделал свое дело, боевые порядки фашистских танков расстроились. «Тигры», простые и «королевские», а вместе с ними «пантеры» и «фердинанды» пятятся назад. Легче стало дышать...

Но передышка длилась недолго. Теперь уже полсотни танков двигались в контратаку на полки Грозова и Могилевцева. За танками быстро шли густые цепи пехоты. Бойцы Колимбета отдыхали, если, конечно, можно назвать отдыхом работу по углублению траншей и оборудованию огневых точек.

Могилевцев упавшим голосом доложил по рации: около двадцати «тигров» и «пантер» прорвались на стыке 182-го и 184-го полков. Правда, пехоту от них удалось отсечь пулеметно-минометным огнем...

Смотрю на карту. За стыком полков длинный коридор между лесными массивами. Ясно. Танки двинутся по нему либо навстречу подходящим резервам 4-й гвардейской армии, либо, обогнув лес, ударят в тыл полка Грозова.

Вызываю по телефону командира саперного батальона майора Смирнова, который стоит как раз в лесу, по соседству с коридором.

- Смирнов, я Первый. По просеке на вас идут до двадцати немецких танков. Немедленно заминируйте коридор по всей ширине, да погуще.

Вскоре Смирнов доложил, что задание выполнено. А минут через двадцать из-за леса донеслось несколько [250] мощных взрывов. Двенадцать «тигров» в «пантер» в одно мгновение превратились в груду дымящегося металла. Остальные повернули назад.

Эсэсовская дивизия за несколько дней потеряла тридцать два танка п не продвинулась ни на шаг.

Брать город Папа нам не пришлось. Перед новым наступлением командующий 4-й армией произвел перегруппировку сил - и 62-я гвардейская стрелковая дивизия была переброшена на правый фланг армии. Нам предстояло наступать в направлении города Чорна.

После восьмидесятиминутной артподготовки дивизия прорвала немецкую оборону. Полк Колимбета, находившийся на сей раз в первом эшелоне, с ходу овладел узлами сопротивления гитлеровцев Ханта и Редк. Батальоны 184-го полка взяли в клещи узел обороны Тет. Атакованный с фронта и с тыла, Тет был оставлен противником. За день дивизия прошла двадцать километров и вышла к каналу Раба. Высланная за капал разведка донесла, что на том берегу немцы оставили лишь небольшие заслоны, основные же силы противника заняли оборону на окраинах города Чорна.

По моему приказу артиллерийский полк ударил по заслонам гитлеровцев. Под прикрытием огня наши батальоны на понтонах переправились через канал и после небольшой передышки двинулись на Чорна. Утром Кустов сообщил мне сведения, добытые разведчиками ночью: Чорна защищает полк пехоты с артиллерией. Наваливаться всей дивизией на один полк не имело смысла, и я решил одновременно ударить по городу Канувар, находившемуся в семнадцати километрах к западу от Чорпа.

Полку Колимбета было приказано совершить обходный маневр, перерезать дорогу западнее Канувара и, если разведка не обнаружит там больших сил, взять город.

К Чорна полк Могилевцева подошел, когда уже во-всю сияло солнце. Город лежал на склоне пологого холма, у подножия которого протекала неширокая речка. Из-за реки противник открыл по подразделениям полка артиллерийский огонь. Бойцы окопались.

Не мешкая, Могилевцев направил батальон Борисова в обход, города с севера. Скрытно, лощинами, по дну которых протекали ручьи, впадавшие в реку, Борисов вывел батальон к железной дороге, ведущей на Дьер. Благополучно миновав ее, по северным склонам холмов [251] батальон вышел в тыл немцам. Весь этот марш занял не больше часа.

После двенадцатиминутного артобстрела вражеских позиций батальоны Асташина с юга и Борисова с севера атаковали город. Через сорок минут Чорна был в наших руках. Гитлеровцы начали отходить по дороге на Кану-вар. Я приказал Могилевцеву энергичнее преследовать противника, не дать ему закрепиться на промежуточных рубежах. Одновременно посоветовал произвести рекогносцировку на местности, чтобы заранее наметить наивыгоднейшие пути для обходных маневров.

Колимбет сообщил по рации, что двигается медленнее, чем хотелось бы, потому что форсировал уже две реки. До намеченного пункта западнее Канувара полку оставалось пройти не меньше восемнадцати километров.

Полк Могилевцева между тем уже атаковал противника на подступах к Канувару. Немцы, используя расположенные на высотах фольварки и деревни как опорные пункты, упорно сопротивлялись. В течение трех часов, атакуя и с фронта, и с флангов, батальоны 184-го полка пытались пробиться к городу, но успеха не имели.

Наконец Колимбет сообщил, что в районе деревни Копхаза полк перерезал дорогу и всеми имеющимися средствами уничтожает отходящего из города противника.

Преследуя врага, полк Могилевцева занял Канувар и продолжал наступать, охватывая фланги противника. Немцы поняли - им грозит окружение. Побросав пушки, танки, машины, обозы, они бросились на север по бездорожью, стремясь выйти из кольца раньше, чем оно замкнется. Фланговые батальоны 186-го и 184-го полков устремились за врагом.

И командиры, и бойцы знали: в нескольких километрах к северу от деревни Копхаза проходит австро-венгерская граница, за которой лежит земля Австрии, а там и Вена...

Опустилась ночь, но батальоны обоих полков продолжали форсированным, маршем преследовать противника, уничтожать или забирать в плен его отдельные мелкие группы.

Первым вышел к границе батальон майора Шульги из 186-го полка, чуть позднее батальон Героя Советского Союза майора Зубалова из 184-го полка. [252]

К австрийской границе мы вышли несколько восточнее большого озера Нёйзидлер-Зе. Но кратчайший путь к Вене пролегал не здесь, а через венгерский город Шопрон, находящийся в двадцати километрах к западу. В результате новой перегруппировки 62-я гвардейская в последних числах марта оказалась на подступах к городу Шопрон, являвшемуся воротами в Австрию. Именно поэтому город был сильно укреплен. Окрестные деревни и фольварки немцы превратили в мощные узлы обороны. Подступы к Шопрону со всех сторон простреливались из пулеметов и орудий, на важнейших магистралях стояли танки и артиллерийские батареи.

Кроме нашего 21-го корпуса командующий армией генерал-лейтенант Н. Д. Захватаев для штурма Шопрона привлек 20-й стрелковый корпус. Перед штурмом авиация 17-й воздушной армии нанесла несколько бомбовых ударов по обороне противника, артиллерия прямой наводкой била по огневым позициям врага.

После общей артподготовки начался штурм. Наша дивизия первым эшелоном - 186-й и 184-й полки - атаковала город с востока. Полк Грозова в это время добивал врага в деревне Копхаза.

Через полчаса после начала атаки Могилевцев доложил:

- Противник ожесточенно сопротивляется, несем большие потери.

- Не бывает такого, чтобы противник всюду сопротивлялся с одинаковым упорством, - сердито сказал я. - Легче всего лезть на рожон. Подумайте о маневре. С наступлением темноты обойдите город с северо-востока, пощупайте там. Заодно отрежьте немцам пути отхода.

- Будет сделано, - обиженно буркнул в трубку Могилевцев.

Утром, часов около восьми, он доложил по рации, что вышел к северо-восточной окраине Шопрона, овладел деревней, стоящей на шоссе, и ведет разведку боем в направлении города.

- Через час, - приказал я, - по моему сигналу, начнете атаку одновременно со сто восемьдесят шестым полком.

В девять часов оба полка с двух направлений атаковали город. С юга и юго-запада поднялись в атаку и другие соединения двух корпусов. [253]

Передовые подразделения полка Могилевцева ворвались на окраину города, штурмовали улицы и дома. Атака 186-го полка, едва начавшись, захлебнулась. Колимбет в это время находился на НП 1-го батальона. Когда у самой окраины города бойцы батальона, не выдержав огня, залегли, командир 186-го полка выхватил у ординарца автомат, выскочил из окопа и во весь рост бросился вперед к залегшим цепям. Поравнявшись с солдатами, Колимбет взмахнул автоматом, зычно крикнул:

- За мно-ой! Впере-ед!

Подразделения поднялись в атаку, а вскоре батальон ворвался в город. Колимбет так и не ушел из передовых подразделений, руководил уличными боями.

На следующий день, 1 апреля, под ударами соединений армии, в том числе и нашей 62-й гвардейской дивизии, город Шопрон пал.

До столицы Австрии оставалось пятьдесят с небольшим километров. Но их надо было пройти, пройти с боями... [254]

Дальше