Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Ближние подступы

Прошло еще несколько дней; прежде чем фронт в Южном секторе стабилизировался на новом оборонительном рубеже.

Из рук в руки переходил Фрейденталь (Мирное) - село на полпути между Беляевкой и Дальником. А в районе села Маяки, что у Днестровского лимана, некоторым ротам чапаевцев приходилось временами занимать круговую оборону - оставаясь на своих позициях, они вели бои в окружении.

Не раз оказывались в трудном положении и эскадроны кавдивизии. Два ее полка воевали в пешем строго. Только кавполк Ф. С. Блинова оставался конным. До прорыва у [92] Кагарлыка мы считали его резервом для Восточного сектора, а затем тоже перебросили в Южный. Ночью, во время сильного воздушного налета, тысяча конников проследовала через темный город. На марше им изменяли маршрут, направляя колонну по тем улицам, где меньше бомбили.

Под утро генерал Петров встретил 5-й кавполк у развилки фронтовых дорог и, взяв у капитана Блинова планшет, написал прямо на его карте (это было в стиле Ивана Ефимовича) боевой приказ. Полку ставилась задача выбить противника из захваченного вечером селения и давалось на подготовку к атаке сорок пять минут.

Я привожу эти детали потому, что они характерны для тогдашней обстановки. Любая боевая сила, появлявшаяся в распоряжении начальника сектора, немедленно вводилась в дело, чтобы задержать наседавшего врага, а где можно - отбросить его назад.

Конники действовали главным образом ночью или на рассвете, пока не появлялась в воздухе немецкая авиация. Если за Лузановкой с трудом удавалось укрывать коней в узких лесопосадках, то в Южном секторе не было и этого - одна кукуруза. И все-таки конница, разделенная на небольшие подвижные группы, и в этих условиях была способ-па нанести врагу известный урон, совершая нападения на его тылы. В донесениях отмечались, в частности, дерзкие действия эскадрона И. И. Котенкова, старого кавалериста, воевавшего в этих местах еще в бригаде Котовского.

В Южный сектор были направлены два дивизиона бригады ПВО, батальон ВНОС, преобразованный в стрелковый (тот, что раньше нес службу за Днестром), отдельные подразделения из армейского тыла, ополченцы. Этого было, конечно, недостаточно, чтобы существенно изменить соотношение сил на направлении, где противник имел до четырех пехотных дивизий. И все же продвинуться дальше враг ио смог. После упорных боев под Фрейденталем, Маяками и Карсталем наша оборона вновь стала приобретать устойчивость.

Немало сделала для этого поддерживавшая войска сектора артиллерия (теперь, на новых рубежах, мог использоваться и огонь кораблей). Помогли штурмовки наших «ястребков». Но главное заключалось в том, что сами стрелковые части проявили настоящую стойкость.

Стойкость плюс активность - так следовало бы сказать. Потому что только отбивать вражеские атаки было еще недостаточно. Чтобы выстоять, требовалось и контратаковать самим. И мы всегда заботились о том, чтобы необходимость [93] действовать активно сознавалась командирами соединений и частей, в их штабах.

Помню один разговор с Иваном Ефимовичем Петровым - еще до назначения его в Чапаевскую дивизию,- тоже имевший отношение к установлению общих взглядов на тактику армии в сложившейся обстановке. Говорили о чем-то сугубо конкретном. Но так или иначе, все касалось основного - как не пустить врага в Одессу. И мне пришло в голову нехитрое сравнение:

- Представим, что некий Геркулес заслонил собой стену, которую ему поручено защищать. Заслонил - и стоит. А его обступили, бросают в него камни... Чем это кончится, если Геркулес будет только прикрывать стену, не нападая на врагов сам? Очевидно, тем, что рано или поздно какой-то камень угодит ему в лоб... Не таково ли в общих чертах наше положение под Одессой? Пассивность в обороне всегда бесперспективна, а в наших условиях - просто гибельна.

- Про Геркулеса это вы верно,- задумчиво произнес Иван Ефимович.- Уподобляться ему нам никак нельзя.

Я понял, что мы смотрим на важнейший вопрос одинаково. Сравнение Петрову понравилось, и он напомнил мне про тот разговор, когда приморцы дрались уже за Севастополь. Там тоже лишь боевая активность наших войск могла помешать противнику реализовать его численное превосходство.

А в Южном секторе Одесской обороны активная тактика частей, подчиненных И. Е. Петрову, обеспечила, например, быстрое окружение и уничтожение батальона из только что подтянутой сюда 14-й пехотной дивизии противника. Два других ее батальона, введенных в бой на том же участке, отступили, потеряв до половины своих солдат. Днем позже 31-й Пугачевский полк Чапаевской дивизии контратакой выбил врага из Петерсталя (Петродолинское) и ворвался в соседний Францфелъд (Надлиманское).

Оба селения были захвачены противником лишь накануне, и боевой успех сводился к восстановлению вчерашних позиций. Однако в тот момент это значило немало, и командарм Софронов от души поздравлял генерала Петрова.

Иван Ефимович воспользовался случаем, чтобы попросить подкрепление. Мы только что направили к нему несколько сот бойцов, выздоровевших после ранений. Но Петров спрашивал, не пора ли вернуть в Чапаевскую дивизию Разинский полк, остававшийся в Восточном секторе.

- И морячков хорошо бы сюда подбросить,- продолжал он.- Их там у вас, я слышал, прибавилось... [94]

Мы знали, что у Петрова фактически нет сплошной линии фронта: между подразделениями значительные промежутки, которые прикрыть нечем. На ночь там выставлялись наблюдательные посты (секреты), но они могли лишь обнаружить, а не задержать противника, если бы он внезапно туда сунулся.

Однако вернуть в дивизию Разинский полк не было пока возможности. Что касается моряков, то их у нас действительно немного прибавилось: на кораблях, присланных для усиления артиллерийской поддержки Приморской армии (пришли крейсер «Красный Крым» и два эсминца), прибыли из Севастополя два отряда морской пехоты: тысяча бойцов-добровольцев. Каждый из них по личной просьбе был послан на защиту Одессы. Это пополнение пришло очень вовремя, но отдать его целиком в части генерала Петрова мы не могли. Один из севастопольских отрядов потребовалось прямо из порта отправить в распоряжение В. Ф. Воробьева.

Почему оказались необходимыми эта и другие меры, читатель сейчас поймет. К тому времени положение в Западном секторе было уже далеко не таким, как два-три дня назад.

Прежде чем 95-я дивизия успела закрепиться на своем новом рубеже, возобновилось наступление противника и на центральном участке Одесской обороны. В нем участвовало по меньшей мере семь пехотных полков. Основной удар наносился, как и в прошлый раз, вдоль железной дороги.

И теперь врагу удалось то, чего он не смог добиться тогда. К полудню 21 августа в его руках оказалась станция Выгода.

От Выгоды до Одессы нет и тридцати километров, а запасные рубежи, прикрывающие это направление, далеко еще не были готовы. Не требовалось объяснять В. Ф. Воробьеву, что его дивизия должна остановить врага любой ценой. И надо было поддержать Западный сектор чем только можно.

- Немедленно отправляйте к Фроловичу всех оставшихся пулеметчиков,- приказал мне командарм.

Он имел в виду последнюю пульроту из ТИУР, еще не находившуюся на переднем крае. Через час в 95-ю дивизию были доставлены двадцать пять станковых пулеметов с расчетами. Оттуда сообщили, что пульроту возглавил лично начальник штадива.

Среди записей, сделанных в журнале боевых действий Приморской армии 22 августа 1941 года, есть такие: [95]

«...Пулеметная группа майора Чиннова ведет ожесточенный бой за Выгоду.

...К-р 90 сп полковник Соколов с двумя зенпульустановками выбил противника с высоты 82,8.

...К-р 95 сд бросил в стык 161-го и 90-го полков последний свой резерв - 100 человек под командованием нач. опер, отделения капитана Сахарова».

Эти скупые строки почти не нуждаются в пояснениях - настолько они красноречивы сами по себе. Если начштаба командует группой пулеметчиков, а его заместитель, начальник оперативного отделения, прикрывает с последним резервом другой участок, если командир стрелкового полка сам ведет в бой машины взвода ПВО (установленные на них счетверенные «максимы» использовались и против пехоты), то этого достаточно, чтобы представить, какой напряженный бой ведет дивизия.

Весь ее штаб и политотдел, все, без кого комдив мог обойтись на КП, находились с бойцами на переднем крае. Из поарма приехал старший батальонный комиссар Г. А. Бойко. Послать его в подразделение, как своих подчиненных, Воробьев не мог, но он просто попросил политработника, которого хорошо знал, отправиться в батальон, где резко осложнилась обстановка. Ночью мы узнали, что Бойко тяжело ранен - он вел в контратаку роту. Свой рубеж это подразделение удержало.

Контратаки пехоты и гибкое маневрирование огнем артиллерии - вот что позволяло отбивать усиливавшийся натиск врага. 95-ю дивизию поддерживали дальнобойные орудия богдановцев. А начарт Западного сектора полковник Д. И. Пискунов искусно, расчетливо использовал огневую мощь своих артиллерийских полков.

Стык двух стрелковых полков, где оборонялась группа капитана В. П. Сахарова, в решающий момент был прикрыт и массированным огнем почти всей дивизионной артиллерии. Расчеты ближайших к этому участку батарей, выкатив орудия вперед, стреляли прямой наводкой.

В распоряжение Воробьева был опять направлен бронепоезд ? 22. Четыре дня назад, во время большого боя у станции Карпово, он проходил по этой же дороге далеко за Выгоду. Теперь поезд вел огонь из района Дачной - третьей от Одессы пригородной станции...

Для пополнения стрелковых частей Западного сектора штарм мог послать в первый день нового вражеского наступления лишь отряд одесских ополченцев. Причем далеко не полностью вооруженный. [96]

«14.30. Истребительный отряд. Людей 572, штыков 100, 3 станковых пулемета» - такую запись в свое время сделал В. Ф. Воробьев.

Таким образом, в этом пополнении винтовку имел один из шестерых. Остальным предстояло получить оружие в бою.

А на следующий день прибыли из Севастополя те моряки-добровольцы, о которых я говорил. И хотя в Западном секторе становилось уже немного легче, Г. П. Софронов сразу решил, что один из двух краснофлотских отрядов пойдет в 95-ю дивизию.

Я был рад сообщить Василию Фроловичу:

- Направляем в ваше распоряжение черноморцев. Четыреста пять человек. Вооружены самозарядными винтовками, есть и пулеметы. Высылайте встречать!..

В написанных потом воспоминаниях В. Ф. Воробьев делится первыми впечатлениями о флотском пополнении:

«Вид у моряков бравый, четко держат строй. Все в бескозырках и черных бушлатах... Пробую объяснить, что воевать на суше, сидеть в окопах в морской форме, пожалуй, не очень удобно и лучше бы переодеться в красноармейскую. Но переодеваться им явно не хотелось. Высокий,» плечистый старшина ответил за всех:

- Разрешите нам, товарищ генерал, идти в бой матросами. Если придется умереть за Родину, умрем уж в тельняшках!

По рядам прошел гул одобрения, и я понял, что настаивать на переодевании не следует.

Решили с комиссаром послать весь отряд в распоряжение командира 161-го полка - на самый боевой участок. Полковнику Сереброву приказал моряков по батальонам не делить, а использовать как ударный кулак».

Полк Сереброва вел бои за восстановление позиций в районе Выгоды. Отряд моряков дружно пошел в атаку, выбил противника из одного хутора, но соединиться с батальоном, наступавшим правее, по другую сторону железной дороги (это предусматривалось для окружения закрепившихся тут неприятельских подразделений), не смог. Морякам, однако, удалось прорваться дальше во вражеские тылы. Отряд оказался отрезанным от своих и отыскался лишь на другой день.

- Притащили порядочно трофейного оружия,- передавал генерал Воробьев.- Понесли, понятно, потери. Командир ранен в руку. За партизанщину отругал, но кое-кого, очевидно, следует представить к награде...

Командовал этим отрядом майор А. С. Потапов, бывший [97] преподаватель одного из военно-морских училищ и будущий командир 79-й стрелковой бригады, прославившейся при обороне Севастополя.

В полосе 95-й дивизии разгорелись ожесточенные бои. Впервые с начала Одесской обороны они шли круглые сутки. Если до 22 августа противник, как правило, не проявлял особой активности после наступления темноты, то теперь артиллерийский обстрел и атаки не прекращались и ночью. А с рассветом над нашими рубежами появлялись десятки фашистских бомбардировщиков.

Удерживать позиции стало труднее, чем когда-либо. Бомбежки и интенсивный обстрел разрушали блиндажи и окопы, лишая бойцов укрытий. За один день 23 августа в 95-й дивизии выбыло из строя около тысячи человек. Вечером доложили, что в правофланговом 241-м полку П. Г. Новикова в трех стрелковых батальонах осталось 260 красноармейцев.

Никаких готовых резервов у нас уже не было. Штарм отправлял на фронт все, что успевали сформировать в городе из запасников старших возрастов и добровольцев. Ночью 23 августа на пополнение дивизии Воробьева был послан на машинах отряд, именовавшийся Одесским полком. Из 1300 его бойцов винтовки имела едва половина. Остальные знали, что получат на передовой оружие тех, кого они заменят в строю.

Командиры полков, батальонов, не говоря уже о политработниках, находились почти все время на переднем крае.

За три-четыре дня в 95-й дивизии были убиты или ранены все комбаты (некоторые из раненых, правда, остались в строю). 23 августа генерал Воробьев сообщил, что тяжело ранены начальник штадива майор И. И. Чиннов и командир 161-го полка полковник С. И. Серебров. Вслед за ними был отправлен в госпиталь командир 90-го полка полковник М. С. Соколов. Это он днем раньше ворвался с поставленными на машины зенитными пулеметами на высоту 82,8, захват которой противником ставил под удар левый фланг дивизии. В тот раз Соколов остался невредим, а через сутки осколок вражеского снаряда вывел его из строя.

«Наверное, потому и удалось тогда выстоять, что полками командовали такие люди, как Серебров и Соколов, что бойцов воодушевляли такие герои-политработники, как Бойко...» Эти слова принадлежат В. Ф. Воробьеву. Так писал он впоследствии, вспоминая начало третьей декады августа в Западном секторе. А в те дни перед нами вставал тревожный вопрос; кем заменить опытнейших кадровых командиров? [98]

Временно их заменяли те, кто был рядом: Чиннова - капитан Сахаров, Соколова - подполковник Опарин... И дивизия продолжала сражаться с прежним упорством...

24 августа в результате контратак, поддерживаемых точным огнем артиллерии, наши позиции на ряде участков Западного сектора немного улучшились. В ночном бою был разгромлен 14-й полк 7-й пехотной дивизии противника, пытавшийся овладеть хутором Октябрь. Наш 161-й полк захватил там несколько десятков пленных и трофеи - минометы, пулеметы, танк.

Общее положение в Западном секторе оставалось очень напряженным. Здесь, как и в Южном секторе, бои уже велись на ближних подступах к Одессе.

* * *

«А как Восточный сектор?» - может спросить читатель.

Части 13-й и 15-й румынских пехотных дивизий, которые там наступали (немецкая дивизия, находившаяся, по данным нашей разведки, во втором эшелоне, непосредственно в боях пока не участвовала), отнюдь не оставили попыток выйти на побережье поближе к Одесскому порту. В Восточном секторе можно было в любой момент ждать серьезных осложнений. И все же некоторое время обстановка там не обострялась до такой степени, как в двух других.

18 августа - на следующий день после того как моряки при поддержке пограничников восстановили свои позиции у Шицли - наступило даже короткое затишье: очевидно, противник, получивший накануне основательный удар, приводил себя в порядок. Затем бои на приморском участке возобновились, причем из рук в руки переходила уже не только деревня Шицли, но и Старая Дофиновка.

Войска Восточного сектора продолжала поддерживать артиллерия кораблей. Кроме канлодок и эсминцев Одесской базы все чаще вели огонь корабли, приходившие из Севастополя. 22 августа по неприятельским позициям у Булдинки и Свердлова били орудия крейсера «Красный Крым».

К этому времени моряки убедились, что стрельба по береговым целям не особенно эффективна, если огонь ведется по площадям, без корректировки. С кораблей начали высаживать корректировочные посты с рациями, которые располагались на наблюдательных пунктах полков или в других местах с хорошим обзором. В результате огневая поддержка с моря становилась более действенной. В дальнейшем вся система была усовершенствована: корпосты посылал на передний [99] край штаб военно-морской базы и корабли уже на подходе к Одессе получали координаты целей.

По вопросам использования корабельной артиллерии я держал контакт с капитаном 3 ранга К. И. Деревянко, ставшим, как уже говорилось, начальником штаба Одесской базы. Константин Илларионович любил знать, как оценивают каждую стрельбу в частях, поддерживаемых кораблями, и дозванивался до командиров полков, чтобы выяснить их претензии и пожелания. А с полком Осипова - сухопутным детищем военно-морской базы - ее штаб вообще имел связь напрямую.

Па первых порах после образования ООР капитан 3 ранга Деревянко был и за командира Одесской базы. Затем на эту должность прибыл контр-адмирал И. Д. Кулешов, который раньше возглавлял соседнюю военно-морскую базу - Николаевскую, захваченную теперь врагом.

Новый командир базы носил черную пилотку подводника (вероятно, в память о своей прежней службе на лодках), удлиненный матросский бушлат и сапоги, на боку - громоздкий маузер в деревянном коробе. Все это дополняла старомодная испанская бородка клином. Человек с внешностью большого оригинала оказался смелым и деятельным командиром.

На каком-нибудь другом участке советско-германского фронта тогда могли не так уж много значить те километры, на которые потеснил нас противник в Южном и Западном секторах. Но на нашем плацдарме действовал свой масштаб. Тут все время надо было считать, сколько остается от передовой до города, до порта...

Подсчитывал это, конечно, и враг. Подсчитывал и, должно быть, не переставал надеяться, что очередной натиск обеспечит ему под Одессой победу.

23 августа на участке 31-го полка Чапаевской дивизии противник предпринял «психическую» атаку. Примерно два неприятельских батальона двинулись к нашим позициям ротными колоннами, во весь рост, с оркестром... Артиллерия, минометы, пулеметы уложили не меньше половины наступавших, остальные в беспорядке бежали с поля боя. До наших окопов не дошел ни один вражеский солдат.

Получив краткое донесение об этом, я послал в Южный сектор капитана И. П. Безгинова, чтобы узнать подробности. Вернувшись, Иван Павлович доложил:

- Все точно - шли прямо как каппелевцы в фильме «Чапаев». Офицеры с шашками наголо, солдаты пьяные... [100]

Наши встретили их дружным огнем. Можно считать, что уничтожен целый батальон.

Попытка ошеломить, взять на испуг наших бойцов привела к обратным результатам. Красноармейцы расценивали «психическую» атаку как проявление отчаяния врага, не способного нас одолеть.

Вскоре противник организовал еще одну такую атаку более крупными силами. Но результат был тот же. Не подпустить марширующие по полю шеренги к нашим окопам помогли в этот раз летчики. Они имели другие цели, но, увидев, что происходит, снизились до бреющего полета и переключились на штурмовку вражеской пехоты.

Не подлежало сомнению, что потери 4-й румынской армии под Одессой очень велики. Об этом твердили все пленные. Мы имели достоверные данные об отводе противником на переформирование целых соединений. Но на смену им появлялись свежие. Не меньше чем по четыре дивизии стояло против наших 25-й и 95-й. Почти по дивизии приходилось на каждый полк, оборонявшийся в Восточном секторе...

На 20 августа 1941 года протяженность фронта Одесской обороны составляла более 80 километров. В частях, державших этот фронт, насчитывалось 34 500 бойцов и командиров. Из них автоматами были вооружены 660 человек, полуавтоматическими винтовками - 2450. Станковых пулеметов имелось 418, ручных - 703. Полевая артиллерия состояла из 303 орудий, включая противотанковые. Действующих танков числилось два, исправных самолетов - 19.

Были еще береговые батареи, были корабли, поддерживавшие армию огнем с моря, и бомбардировщики, прилетавшие время от времени из Крыма. Однако и с учетом всего этого соотношение сил оставалось крайне неблагоприятным для нас. Это побудило Военный совет ООР просить у высшего командования подкреплений. Испрашивались одна стрелковая дивизия, батальон танков и истребительный авиаполк. Но особенно рассчитывать на то, что нам дадут хоть что-то из этого, не приходилось. Как мы знали, формировалась новая армия для защиты Крыма. Общая обстановка на юге ухудшалась - враг был под Киевом, достиг низовьев Днепра.

Штаб Черноморского флота сообщал, что он готовит для отправки в Одессу новые отряды моряков. И они действительно прибывали (всего в августе прибыло шесть отрядов) и немедленно распределялись по дивизиям и полкам. Стали регулярно доставляться боеприпасы для артиллерии - и на транспортах, и на боевых кораблях. Однако положение со [101] снарядами оставалось трудным: не хватало то одного калибра, то другого. Севастополь прислал нам 6500 винтовок. Это было очень существенно, но требовалось их гораздо больше.

23 августа в журнале боевых действий появилась такая запись: «В частях армии ощущается большой недостаток винтовок, пулеметов, мин, 76-мм снарядов для полковых и дивизионных орудий, 122-мм снарядов... Обученные резервы исчерпаны полностью, необученных имеется 400 человек».

Рассказ мой дошел до 24 августа - дня, памятного серьезными событиями в Восточном секторе. Но я чувствую себя обязанным сказать сначала, как жила в конце августа сама Одесса. Это необходимо не только потому, что приморцы сражались за нее, но и потому, что сражался сам город, все теснее сливаясь в единое целое с фронтом.

Захватив Беляевку, враг не замедлил отключить водонаборную станцию «Днестр». Одесса, в которой оставалось около 300 тысяч жителей, лишилась основного источника пресной воды в разгар жаркого южного лета.

Беда с водой пришла не неожиданно - реальная опасность такого положения, в каком теперь оказался город, существовала уже три-четыре недели. От этого людям не было легче. Однако беде не дали превратиться в трагедию.

Инженерные подразделения ООР и работники коммунального хозяйства общими силами вводили в действие старые артезианские скважины и бурили в разных районах города новые. Решать жизненно важную задачу помогали коллективы предприятий, ученые, одесские старожилы, все, кто знал места, где можно быстро добраться до воды. Два артезианских колодца с большим дебитом появились, например, на территории судоремонтного завода и были подключены к водопроводной сети индустриального Ленинского района.

Понадобилось 58 скважин, расконсервированных и новых, чтобы удовлетворить минимальные потребности предприятий и обеспечить горожанам возможность получать в определенные часы воду через дворовые и уличные краны. Воду стали отпускать по карточкам. Норма - полведра на человека в сутки.

Насколько мне известно, Одесса была единственным городом, где военные обстоятельства заставили вводить карточную систему на воду. И вероятно, ни в каком другом городе коменданту не приходилось издавать приказы о том, чтобы во всех квартирах перекрыли и опечатали краны, о том, что запрещается поливка цветников. [102]

Вода нужна была также для тушения пожаров, возникавших при воздушных налетах. Для этого ее брали из моря: на спусках, ведущих к порту, соорудили подсасывающие установки, с помощью которых наполнялись специальные резервуары. Конечно, это не решало проблемы полностью, и нередко оказывалось, что заливать огонь было нечем.

Не сразу наладилось и нормированное снабжение пресной водой всех районов. Помню день, когда повара нашей штабной кухни не могли раздобыть воды для супа, а в каземате оперативного отдела опустел питьевой бачок. Потом привезли морскую воду, и врач роздал нам какие-то таблетки, чтобы ее опреснять.

- Пожалуй, даже похоже на сельтерскую... - не очень уверенно произнес Харлашкин, первым растворивший таблетку в кружке.

Но «сельтерская» выручала плохо - жажда только усиливалась. Кое-кто пробовал утолять жажду сухим вином, вспомнив, что так, кажется, делают на Кавказе. Вина в Одессе было вдоволь, однако заменить воду оно не могло.

Хуже прежней, днестровской, оказалась и вода, добывавшаяся из новых скважин. Командиры приходивших из Севастополя кораблей часто приглашали командарма и меня попить в кают-компании чайку из вкусной крымской водицы, и иногда мы позволяли себе это удовольствие, если обстановка разрешала отлучиться с КП. На больших кораблях можно было даже принять пресную ванну. Но когда заставал там ночной налет «хейнкелей» и «юнкерсов», бомбежка казалась неприятнее, чем на привычной суше.

Войск на передовой городские трудности с водой не коснулись - они, как и прежде, пользовались сельскими колодцами.

Еще до карточек на воду - с 25 августа - в Одессе была введена карточная система на продовольствие: хлеб, мясо, жиры, сахар. Учет продуктов, имевшихся на складах, показал, что наличных запасов может хватить на месяц-полтора.

Армия имела некоторые свои запасы. Начальник тыла Т. К. Коломиец (будущий командир Чапаевской дивизии) и интендант армии А. П. Ермилов сумели по-хозяйски использовать все, что застряло на разных станциях вокруг Одессы, а также в торговом порту. В период становления обороны оперативные группы наших хозяйственников не раз вывозили зерно, муку и другое продовольствие прямо из-под носа у врага. [103]

А бойцы частей, рубежи которых оказались вблизи эвакуированных уже пригородных совхозов, помогали бригадам горожан убирать оставшийся там урожай. Случалось, убирали и под обстрелом. Ночью, когда над дорогами не висели фашистские самолеты, собранное отвозили на городские базы.

Овощей, фруктов в то лето уродилось много. Да и нормированные продукты отпускались не особенно скупо: хлеба в конце августа рабочему полагалось 800 граммов в день, служащему - 600. Недостаток воды был ощутимее.

Но сильнее всего население страдало от бомбежек. Воздушные налеты давно стали каждодневными, не обходились без них и ночи.

От ударов с воздуха Одессу героически защищали батареи бригады ПВО. Но далеко не всегда имелась возможность использовать всю силу зенитного огня: снаряды береглись для крупных групповых целей.

Тем больше значил для нас истребительный полк майора Шестакова. Однако исправные самолеты там были наперечет. Комбриг Катров постоянно ломал голову над тем, как их распределить, чтобы обеспечить и штурмовку неприятельских войск, и разведку, и сопровождение бомбардировщиков, прилетавших из Крыма, и непосредственное прикрытие города, порта.

На особом учете у комбрига была четвертая эскадрилья авиаполка. «Ночники!» - уважительно говорил Катров о ее летчиках. Они еще в мирное время в совершенстве овладели техникой ночного пилотирования, что очень пригодилось, когда фашистские бомбардировщики стали появляться над Одессой не только днем. Командовал эскадрильей ночников капитан Аггей Елохин, впоследствии Герой Советского Союза. Знали эту эскадрилью и по комиссару - старшему политруку Семену Кунице, который сам был искусным воздушным бойцом и за июль - август сбил несколько вражеских самолетов.

На исходе августа скромные ВВС Одесского оборонительного района получили небольшое пополнение в виде эскадрильи И-16 под командованием капитана Ф. И. Демченко из 8-го истребительного авиаполка Черноморского флота. Прилетело из Крыма также несколько истребителей других типов и два штурмовика Ил-2. Полк Шестакова принял флотских товарищей в свою боевую семью.

Во многих случаях летчики не подпускали врага к городу. Но закрыть для него одесское небо было невозможно, И не только потому, что мы имели недостаточно самолетов [104] - слишком близко придвинулся фронт, слишком ограниченное пространство оставалось для перехвата прорывавшихся с разных направлений фашистских бомбардировщиков. Бомбы падали на город изо дня в день - и фугасные, и «зажигалки». Тушение пожаров, расчистка улиц от завалов - все это сделалось одесским бытом.

В составе МПВО действовали аварийно-спасательные команды, находившиеся на казарменном положении, в постоянной готовности. Чаще всего им приходилось спасать людей, которые, укрывшись в подвальном убежище, не могли оттуда выбраться после того, как дом рухнул.

От иного дома оставалась целая гора сыпучего известняка. И как ни спешили спасательные команды, докопаться до подвала не всегда удавалось в тот же день. Бывало и так, что помощь приходила слишком поздно.

Памятен трагический финал трудных раскопок на Ремесленной улице (ныне она носит имя Я. И. Осипова, командира 1-го морского полка), где спасатели не нашли в подвале большого здания никого в живых: десятки людей, в том числе дети, задохнулись без воздуха... Был и такой случай: на третьи сутки после того, как бомба разрушила дом, из подвала извлекли ослабевшую, но невредимую девочку. Таких историй - и с печальным концом, и со счастливым - приходилось слышать немало.

Накапливая опыт, спасательные команды учились выигрывать время. Выяснилось, что в подвал рухнувшего дома часто выгоднее пробиваться не сверху - через гору измельченного взрывом камня, а снизу - копая ход из подвала соседнего здания. Горожане оценили убежища-щели, похожие на окопы, и их стали рыть повсюду. Эти простейшие укрытия не подводили одесситов: за все время обороны люди, находившиеся в щелях, пострадали лишь два раза - от прямых попаданий бомб.

Вражеские налеты заставили жителей Одессы вспомнить про ее знаменитые катакомбы - подземные лабиринты каменоломен, откуда полтора века брали тот самый известняк, из которого строился город.

Проникнуть в катакомбы было несложно - много входов есть и на окраинах, и в центре, - и их начали постепенно обживать. Позже, когда к бомбежкам прибавился артиллерийский обстрел, в эти подземные галереи переселились десятки тысяч людей. Городским организациям пришлось даже заняться некоторым благоустройством ближайших катакомб - туда провели электричество, поставили у входов в подземелья продовольственные ларьки. [105]

В городе я бывая не часто и, когда выпадал случай пройти по улицам, присматривался к Одессе как бы заново. Баррикады стали в конце августа уже привычными. Труднее было привыкнуть к тому, что становится все больше разрушений. Одесса посуровела, стала тише (если, конечно, не рвались бомбы и не палили зенитки), но все-таки оставалась задорно-неунывающей. Я узнавал и не узнавал тот город, с которым познакомился перед войной.

Около половины его населения выехало в глубь страны. Могло эвакуироваться и больше. Моряки не раз сообщали, что некоторые транспорты возвращаются в Крым недогруженными. Одесситы всегда были известны особенной привязанностью к своему городу, и теперь она проявлялась, наверное, сильнее, чем когда-либо. Люди очень верили, что город выстоит. И помогали ему выстоять всем, чем могли.

Предприятий, изготовлявших какое-либо оружие, довоенная Одесса не имела. А те, которые было бы относительно легко приспособить для выпуска той или иной боевой техники, эвакуировались с основным оборудованием и квалифицированными кадрами. И все-таки Одесса, осажденная врагом, стала производить оружие. Бутылки с горючей смесью и ручные гранаты были лишь началом.

- Если можно делать гранаты, то наверняка можно и минометы! - говорил наш начарт Николай Кирьякович Рыжи.

Он сам побывал на многих предприятиях, а командарм Г. П. Софронов (это было еще до образования ООР) поставил вопрос о минометах, очень нам недостававших, перед председателем облисполкома Н. Т. Кальченко.

Никифор Тимофеевич Кальченко часто бывал у нас на КП. Вскоре он привез сюда группу рабочих и инженеров.

- Вот вам консультанты, - сказал Кальченко. - На них можете положиться.

Среди этих людей были, как выяснилось, и пенсионеры. Но они отлично знали, на что пригодно оставшееся на заводах оборудование, где и каких марок есть металл, знали и старых мастеров, которые в состоянии, раз надо, вернуться в трудовой строй, невзирая на годы и недуги.

Рабочие попросили показать, какое оружие нам требуется, и долго осматривали образцы минометов. Лица «консультантов», сосредоточенные и хмурые, понемногу светлели: выходило, что изготовлять «такие штуковины» в Одессе, пожалуй, можно.

Изготовление минометов наладилось быстрее, чем мы могли ожидать. Пробные были представлены на испытания [106] буквально через несколько дней. Рабочие, выполнявшие это задание, трое суток не покидали цеха. За последующие полтора месяца приморцы получили - в основном с завода имени Январского восстания - более тысячи 50-миллиметровых минометов и свыше двухсот 82-миллиметровых.

В Одессе не создавали, как потом в Севастополе и других городах, которым угрожал враг, городского комитета обороны. Но, в сущности, прообразом его была оперативная группа во главе с секретарем горкома партии Н. П. Гуревичем. Группа ведала всем, что касалось мобилизации местных ресурсов на помощь армии, - строительством укреплений, формированием истребительных батальонов, работой МПВО, поддержанием порядка в находящемся на осадном положении городе. Пока не образовался ООР, Гуревич согласовывал свои действия с командованием армии, и я часто заставал его у Софронова или Шишенина. Тут же на первых порах обсуждались вопросы, связанные с начинавшимся в Одессе производством вооружения.

Потом ответственность за выпуск военной продукции была возложена на специальную производственную группу, которую возглавил заместитель председателя облисполкома Я. М. Мизрухин. Работу ее направлял Военный совет оборонительного района. Штабу армии вникать в организацию военного производства больше не требовалось. Но мы все сильнее ощущали его размах.

К концу августа изготовление боевой техники разных видов наладили или осваивали больше двадцати одесских предприятий. С «Красного Профинтерна», с «Кинапа» и даже из мастерских, выпускавших раньше детские игрушки, приморцы получали противотанковые и противопехотные мины (помню, корпусами для некоторых партий служили консервные банки с надписями «Икра», «Халва»). Завод «Большевик», делавший прежде линолеум, поставлял взрывчатку для этих мин и для ручных гранат. Возникли было затруднения с детонаторами, но местные изобретатели сконструировали терочный запал, и это решило проблему. Суточный выпуск гранат дошел до пяти тысяч штук. По проекту военного инженера А. И. Лощенко начали изготовлять траншейные огнеметы, используя баллоны для газированной воды. Нашлось и предприятие, где освоили производство крайне необходимого войскам полевого телефонного кабеля.

Не следует думать, что организовать все это было просто. Даже в нормальных условиях, на заводе, обеспеченном надлежащей техникой, материалом и опытными кадрами, [107] переход на новый вид продукции требует немалых усилий да и времени. А одесские предприятия должны были приспособить к выпуску новых изделий оборудование, предназначенное совсем для другого, и обходиться тем сырьем, которое имелось в пределах города. Недоставало и умелых рук, в цеха пришли тысячи вчерашних домохозяек, необученных подростков. Но люди знали: их продукцию ждет фронт, придвинувшийся угрожающе близко, и делали подчас то, что, наверное, им самим показалось бы раньше невозможным.

На заводах часто бывал дивизионный комиссар Ф. Н. Воронин. Иногда он возвращался оттуда прямо к обеду или ужину и с восхищением рассказывал в столовой Военного совета, как трудятся одесские женщины, как старые мастера сутками не покидают цехов, успевая выполнять по две-три нормы и попутно обучать новичков.

По инициативе Федора Николаевича Военный совет ООР решил зачислить рабочих и работниц, изготовляющих вооружение, на красноармейский паек. А обком партии ввел на предприятиях, выпускающих боевую технику, институт военных комиссаров. Ими назначались старые коммунисты, опытные партийные работники.

Возможности предприятий, оставшихся в городе, разумеется, были не безграничны. Снабжать армию винтовками, патронами, снарядами они не могли. Но много значили и мины, гранаты, минометы. Большое значение имел наладившийся ремонт орудий. Танкоремонтные мастерские, возникшие в одном из цехов завода имени Январского восстания, продолжали понемножку возвращать в строй танки, поврежденные в самом начале войны. Там же, на «Январке», вслед за первым бронепоездом, участвовавшим уже во многих боях, стали оснащать следующие.

А однажды из заводских ворот выползли со страшным лязгом и грохотом три бронированные машины, тип которых не сумел бы определить никакой военный специалист. Это были первые одесские танки.

К их рождению причастно много изобретательных и настойчивых людей, в том числе - главный инженер «Январки» П. К. Романов. Но особенно много сделали для этого военный инженер И. А. Обедников и инженер по артиллерийским приборам из штаба военно-морской базы капитан У. Г. Коган. Это они выдвинули и обосновали предложение переоборудовать в танки обыкновенные тракторы-тягачи.

Одесская обстановка способствовала возникновению проектов самых неожиданных, подчас нереальных. Была, например, [108] идея превратить трамвайные составы в маленькие бронепоезда на случай боев на окраинах города... К предложению переделывать тракторы в танки сначала тоже отнеслись несколько недоверчиво. Но все же три машины СТЗ-НАТИ были выделены для опыта, а капитан Коган получил бумагу, предписывавшую всем организациям города содействовать ему в изыскании необходимых материалов.

Авторы проекта обязались соорудить три танка за десять дней и в этот срок уложились. Январцам, которые оснащали эти танки, помогали многие другие предприятия. В трамвайных мастерских, где нашелся хороший карусельный станок, изготовлялись детали башен. Судоремонтники и морская база предоставили листовую корабельную сталь. Ее использовали в два слоя с прокладкой из дерева или резины, и испытания, проведенные на заводе, показали, что если не от снарядов, то, во всяком случае, от осколков и пуль такое покрытие должно защитить. В башнях двух машин поставили пулеметы. Для третьей нашлась 37-миллиметровая горная пушка.

Оставалось выяснить, на что способны эти машины на поле боя, и прямо с завода их направили в Южный сектор. К трем самодельным танкам добавили один восстановленный, настоящий. Экипажи сформировали из добровольцев - знакомых с техникой красноармейцев, моряков и заводских рабочих.

Танковый взвод под командой старшего лейтенанта Н. И. Юдина возглавил одну из контратак чапаевцев за Дальником. Опережая донесение о боевом испытании машин, в штарм поступила просьба генерала Петрова оставить танки в его дивизии.

Результаты, как выяснилось, превзошли все ожидания. Противник, не видевший здесь раньше у нас никаких танков, был ошеломлен и выбит на этом участке из своих передовых окопов. Наши бойцы тут же придумали новым боевым машинам название - «На испуг», сокращенно НИ. Оно сделалось неофициальной маркой новой машины. Нельзя было не признать, что это название довольно точно характеризует ее качества: при слабом вооружении и легкой броне танк НИ имел довольно-таки устрашающий вид, а на ходу производил очень много шума.

После первого боя танки, вновь прогрохотав по улицам города, возвратились на завод для осмотра. Как и предполагалось, от осколков и пуль оставались лишь вмятины. Попавший в один из танков 45-миллиметровый снаряд пробил [109] слоеную броню навылет, не задев, к счастью, людей и двигатель. В целом машины испытание выдержали.

Военный совет ООР немедленно принял решение переделать в такие танки еще 70 тракторов. Производственной группе поручалось использовать для этого кроме завода имени Январского восстания три других предприятия. Однако на быстрое выполнение такого заказа рассчитывать было трудно.

22 августа, в день когда шли тяжелые бои почти на всем фронте Одесской обороны и в распоряжении командарма не осталось никаких резервов, обком партии принял решение: обязать секретарей городских райкомов КП(б)У направить в армию всех коммунистов и комсомольцев, способных держать в руках оружие.

Из этого не следовало, что в ряды приморцев вольется новое крупное партийное пополнение: в одесской парторганизации оставалось две с небольшим тысячи человек - немногим больше одной десятой ее довоенного состава. Сюда входили и люди преклонного возраста, а также те, кто не мог оставить свои посты в городе.

Решение обкома означало, что коммунисты Одессы посылают на фронт последний свой резерв.

- По партийной мобилизации придет около семисот человек, - сказал мне на следующий день начальник поарма Леонид Порфирьевич Бочаров. - Тут и работники горкома. Заведующего транспортным отделом Григория Лохова направляем политруком в полк Осипова.

В те дни по районам города проходили собрания партийного актива. Наши товарищи, участвовавшие в них, рассказывали, как выглядели эти собрания: большинство присутствующих - женщины, много пожилых, а мужчины до пятидесяти лет - почти все в военной форме.

На повестке дня везде стоял один вопрос: «О задачах коммунистов в обороне города». Обсуждалось, как ускорить строительство новых укреплений, как удовлетворить нужды военного производства.

В районах были созданы подчиненные городской опер-группе оперативные тройки во главе с секретарями райкомов. По кварталам, по баррикадам распределялись ополченские отряды уличных боев, личный состав которых ежедневно после работы занимался боевой учебой. Вводилась круглосуточная охрана силами населения артезианских скважин и других жизненно важных объектов.

Одессу еще не называли городом-героем - это пришло позже. Но она уже стала городом-воином, городом-фронтовиком [110] и по-солдатски готовилась к новым боевым испытаниям.

* * *

При всей напряженности обстановки в Западном и Южном секторах у штаба армии крепла уверенность, что войска удержат там новые рубежи. Хуже было в Восточном секторе - отбивать натиск врага на этом направлении не хватало сил.

Утром 24 августа танки и пехота противника, нанося основной удар вдоль балки Глубокой, вклинились между Разинским полком и пограничниками. Сюда был направлен огонь береговой артиллерии и кораблей, посланы на штурмовку истребители. Враг нес большие потери, но, не считаясь с ними, шел напролом. Восстановить положение не удавалось. Резервов у комбрига Монахова не было.

Днем в Лузановку выехал встревоженный командарм. Вернулся он быстро, еще более озабоченный. К этому времени я уже знал, что противник успел продвинуться к Корсунцам и совхозу Ильичевка. Фронт между Куяльницким и Большим Аджалыкским лиманами приблизился к морю. Восточнее, за Большим Аджалыкским, территория, остававшаяся в наших руках, протянулась по побережью узкой полосой до деревни Чебанка.

Подойдя к карте, Софронов ткнул в этот выступ пальцем:

- Надо избавляться от этого «шлейфа», - сказал он, - и все, что у нас здесь есть-моряков, караульный батальон, тираснольских связистов, - бросить на восстановление положения на участке Разинского полка. Больше людей взять неоткуда. А такой фронт, как сейчас, Монахову все равно не удержать. Если промедлим, противник просто отрежет Чебанку, и будет хуже.

Вывод, к которому пришел Софронов, я считал правильным. Отбросить врага назад от Корсунцев и Ильичевки, не пустить его к морю западнее Большого Аджалыкского лимана и особенно на мыс Е - важнее всего. Сокращение фронта Восточного сектора за счет «шлейфа», как назвал командарм чебанский выступ, высвободило бы для этого некоторые силы.

От нашего армейского резерва фактически уже ничего не осталось: два полка числившейся в нем кавдивизии, доукомплектованные моряками из севастопольских отрядов, имели теперь свои участки обороны в Южном секторе (только это позволило уплотнить боевые порядки чапаевцев). Остававшийся [111] в распоряжении штарма кавполк Блинова мы держали последние дни у стыка Южного и Западного секторов на случай внезапных осложнений в том или другом. Теперь Блинов уже получил приказ перейти в распоряжение Монахова. О том, чтобы перебросить из других секторов в Восточный еще хотя бы батальон, не могло быть и речи.

Прав был командарм и в том, что нельзя медлить: по данным разведотдела, за северными лиманами сосредоточит вались свежие неприятельские части.

Вопрос стоял, однако, не только об оставлении полоски побережья. Вблизи Чебанки находилась 412-я батарея береговой обороны - одна из двух самых новых и мощных в районе Одессы.

Батареи, строившиеся для того, чтобы не подпускать к Одессе неприятельские корабли, представляли собой фактически небольшие береговые форты: 180-миллиметровые орудия, командные пункты, силовые установки, кубрики личного состава защищены железобетоном, глубоко под землей - погреба.

Развернутая теперь в сторону суши 412-я батарея поддерживала правый фланг армии. За последнее время она так часто открывала огонь, что потребовалось заменить запасными тяжеловесные стволы орудий. Артиллеристы только что произвели эту сложную работу, справившись с ней за одну ночь.

И вот надо было решать судьбу батареи. Отводить части с выступа за Большим Аджалыкским лиманом - значило батарею взрывать... Приказ об этом мог отдать, конечно, лишь командующий оборонительным районом.

Положение в Восточном секторе обсуждалось на ночном заседании Военного совета ООР. Труднее, чем кому-либо, было, вероятно, контр-адмиралу Жукову. Ведь батарею, считавшуюся гордостью Черноморского флота, вводил в строй он.

Я не присутствовал на этом заседании - от армии там был только Г. П. Софронов. Но мне известно, что члены Военного совета взвешивали все обстоятельства, ища ответа на вопрос: нет ли другого выхода?

Приходилось думать о том, насколько велика - если не сокращать фронт Восточного сектора за счет «шлейфа» - опасность не только выхода противника на берег Одесского залива, но и прорыва его к Пересыпи. Получалось, что пора приступать к эвакуации жителей северо-восточной окраины города, которая будет затоплена в случае подрыва дамбы Куяльницкого лимана (эта мера предусматривалась как [112] крайняя - когда не останется иных средств задержать врага).

Нельзя было также не считаться с более чем реальной опасностью захвата 412-й батареи противником. 24 августа к ней уже едва не прорвались фашистские автоматчики, атаку которых с трудом отбила гранатами рота моряков. Сама батарея, предназначенная поражать дальние цели и малоуязвимая при ударах с воздуха, была почти беззащитна от врага, оказавшегося рядом. И если бы в критический момент что-нибудь помешало вывести ее из строя, противник мог, завладев нашими орудиями, направить их на Одессу.

- Тогда нам не будет никаких оправданий! - вырвалось у Жукова.

Гавриил Васильевич переборол себя. В третьем часу ночи решение было принято и подписано всеми членами Военного совета.

Но командир 412-й капитан Н. В. Зиновьев, получив приказ взорвать батарею, не хотел верить, что тут нет ошибки. Он дозвонился до командующего ООР и дважды требовал подтвердить приказ. Когда командиру пришлось объявить решение Военного совета личному совету, у артиллеристов выступили на глазах слезы. Для краснофлотцев береговой обороны такая батарея - то же, что для плавающих моряков родной корабль...

Пока наши части отводились с чебанского выступа, 412-я успела выпустить по врагу весь наличный боезапас до последнего снаряда. Моряки 1-го полка и приданные ему батальоны включались на соседних участках обороны в начатые там контратаки. На случай если противник отрежет батарею, еще ведущую огонь, к Чебанке высылались тральщики и катера.

Однако принимать артиллеристов на корабли не потребовалось. Дав последний залп и взорвав орудия, они отошли по суше. Личный состав батареи капитана Зиновьева влился в осиповский полк.

* * *

После войны в материалах Нюрнбергского процесса было опубликовано письмо Гитлера к Антонеску, где румынскому командованию давались советы насчет того, как быстрее взять Одессу. В письме, между прочим, говорится: «Главное состоит в том, чтобы приблизиться к самому побережью с северо-востока, то есть в полосе действий Вашего 5-го армейского корпуса, чтобы можно было взять под [113] сильнейший артиллерийский огонь портовые сооружения города».

Наставления эти давались несколько позже того времени, о котором я веду сейчас речь, - в начале октября. Однако, надо полагать, командование 4-й армии, осадившей Одессу, и без подсказки фюрера ставило перед собой ту же цель во всех случаях, когда пыталось прорвать нашу оборону в Восточном секторе.

В конце августа 12-километровый участок фронта между Большим Аджалыкским и Куяльницким лиманами сделался решающим. К наступавшим здесь 13-й и 15-й неприятельским пехотным дивизиям прибавились новые части. Становилось очевидным, что враг, не пробившись к городу с других направлений, переносит главный удар сюда.

Глядя на карту с последними данными обстановки, я невольно думал о том, что еще нигде под Одессой так много не зависело от того, сумеем ли мы не пустить противника дальше и оттеснить его хоть немного назад. Как ни придвинулся фронт к городу с юга и запада, от Вакаржан или Петерсталя до одесских окраин все же дальше, чем от Корсунцев или Ильичевки.

Да и не только в этом было дело. Приближение фронта к северному берегу Одесского залива, до которого оставалось несколько километров, означало, что враг заходит в тыл морскому порту, связывающему нас с Большой землей.

Чтобы отвести эту угрозу, перегруппированные части Восточного сектора поднимались в трудные контратаки. Штаб артиллерии маневрировал наличными огневыми средствами, стараясь компенсировать отсутствие 412-й батареи. Из Севастополя пришли новые эсминцы с дальнобойными 130-миллиметровыми орудиями. 25 и 26 августа правый фланг армии поддерживало по шесть-семь кораблей. До 80 самолето-вылетов делали сюда в эти дни бомбардировщики, базировавшиеся на крымские аэродромы.

Все это не оставалось безрезультатным. Продвижение противника, хотя он вводил в бой резервы, приостановилось. На отдельных участках нашим частям удалось даже несколько оттеснить его назад, улучшив свои позиции.

Из группы комбрига Монахова примчался наш направленец капитан Харлашкин. Явился возбужденный, весь в пыли - так спешил доложить подробности боев и свои соображения о положении на участках полков Восточного сектора - Разинского, пограничного и морского.

Все они сражаются геройски. Старшие командиры всюду на переднем крае. Осипов и его комиссар Митраков сами [114] водили своих краснофлотцев в контратаки: командир полка - на одном фланге, комиссар - на другом... Майор Маловский лично возглавил дерзкую вылазку пограничников во вражеские тылы, во время которой они захватили четыре легких орудия и тут же открыли из них огонь.

Но у противника огромный численный перевес. Хотя фронт Восточного сектора и сократился, сжался после ликвидации чебанского выступа, все-таки нам опять не хватало здесь бойцов.

- У разинцев в ротах некомплект до семидесяти процентов, - докладывает Харлашкин. - Этот полк обязательно надо чем-то пополнить.

Для Разинского полка предназначены два отряда моряков, только что высадившихся с транспортов «Крым» и «Армения», - около 900 штыков. Услышав об этом, Харлашкин веселеет. Но, спохватившись, начинает доказывать, что в полк Осипова люди тоже нужны позарез.

И он прав: пополнение необходимо и морскому полку. Из двухсот одесских коммунистов, мобилизованных обкомом, которых мы недавно туда послали, многие уже погибли в бою или ранены. Штаб флота отправляет в Одессу еще два небольших краснофлотских отряда. Однако я не могу обещать Харлашкину, что они обязательно попадут в морской полк: пока отряды прибудут из Севастополя, крайняя нужда в людях может возникнуть где-то еще.

Ни стрелковой дивизии, ни танкового батальона, ни полка истребителей, о которых ставил вопрос Военный совет ООР, Одессе сейчас дать не могли. Нам обещали, однако, помочь в ближайшее время оружием.

А днем позже стало известно, что Ставка выделила для Приморской армии десять маршевых батальонов с погрузкой на суда в Новороссийске. Это было первое, кроме краснофлотских отрядов, пополнение с Большой земли.

Мы принялись выяснять, когда оно начнет прибывать в Одессу. Получалось, что в лучшем случае - 30 августа. Ждать уже недолго. Но имели значение каждые сутки: армия несла большие потери, особенно ранеными, В строю оставалось около двадцати пяти тысяч человек - на девять тысяч меньше, чем неделю назад.

На берег Одесского залива, к мысу Е, удобному для обстрела города, противник еще только пытался прорваться. Но дальнобойные орудия он уже установил где-то за Большим Аджалыкским лиманом.

25 августа в 19.05 на территории порта разорвался первый фашистский снаряд. С этого дня и часа Одесса, которую [115] до тех пор враг мог лишь бомбить, оказалась под артиллерийским обстрелом.

Обстреливались порт и кварталы Пересыпи. Дальше снаряды, очевидно, не долетали. Огонь был не прицельный (наблюдать падение снарядов противник еще ниоткуда не мог) и довольно редкий - так называемый беспокоящий. Стреляла, по-видимому, одна батарея.

Но город есть город - не попасть в него нельзя. И хотя пяти- или шестидюймовый снаряд не разрушит столько, сколько крупная авиабомба, орудийный обстрел был для населения тяжелее бомбежек. После сигнала воздушной тревоги у людей, как правило, оставалось время укрыться. Снаряды же падали то там, то тут совершенно внезапно, сея на улицах смерть. Огромное напряжение создавалось в порту: при выгрузке боеприпасов один шальной снаряд мог вызвать катастрофу.

Обстрел города не был для штаба армии неожиданностью. Когда пришлось оставлять чебанский выступ, полковник Рыжи получил задание иметь в готовности средства для контрбатарейной борьбы. Однако подавить батарею, начавшую обстрел Одессы, оказалось не так просто. Орудия скрывались где-то в складках холмистой местности, и засечь их никак не удавалось. Огонь по площадям, открывавшийся и с берега, и с кораблей, результатов не давал.

Тем временем общая обстановка в Восточном секторе вновь ухудшилась. 27 августа Александровка и большая часть совхоза Ильичевка были в руках противника. На перешейке между Куяльницким и Хаджибейским лиманами шли бои за Ильинку. Из штаба сектора докладывали, что все труднее держаться на правом фланге, у Большого Аджалыкского. Непрерывно атакуя, враг, очевидно, решил любой ценой пробиться к приморскому селению Фонтанка, к мысу Е.

Правый фланг после перегруппировки держали пограничники. В полку были в последние дни большие потери. А резервный батальон полка пришлось еще раньше перебросить в Западный сектор. Но особая стойкость, присущая бойцам в зеленых фуражках, проявлялась с неослабевающей силой. И полк, сам уже не имевший резерва, продолжал служить резервом командных кадров для соседей.

Вечером 27 августа стала известна такая подробности дневных боев. На стыке пограничного и морского полков, где их воины сражались плечом к плечу, выбыл из строя командир краснофлотского батальона. И прежде чем моряки успели его заменить, подразделение - батальоном оно [116] было уже только по названию - возглавил солдат-пограничник. Произошел один из тех случаев, когда бойцы, оставшись в трудную минуту без командира, безоговорочно признают старшим смелого, решительного товарища, идут за ним и уже до конца боя ждут от него приказаний, команд.

Фамилия пограничника - Афанасьев, больше мы о нем еще ничего не знали.

- Надо поглядеть, что за орел! - сказал командарм. - Батальоном не батальоном, а взводом небось командовать сможет.

Дня через три в приказе по армии значилось: «Красноармеец Афанасьев Евгений Алексеевич, 1921 г. рождения, рабочий, член ВЛКСМ с 1936 г., образование общее - 9 классов, военного не имеет...» Рядовой Афанасьев и еще несколько бойцов и сержантов 26-го пограничного полка, проявившие на поле боя командирские качества, были произведены в младшие лейтенанты.

28 августа сообщили, что тяжело ранен майор Маловский- храбрый и деятельный командир погранполка. Его заменил комбат капитан Г. А. Рубцов. Тот самый, по фамилии которого потом, в Севастополе, полк стали называть рубцовским.

Это был день, когда новости из Восточного сектора приходили одна тревожнее другой. Как ни сдерживали наши полки натиск неприятельских дивизий, враг прорвался-таки к Фонтанке.

Рядом с ней, на мысе Е, господствующем над Одесским заливом, стояла 21-я береговая батарея. Не столь новая, как 412-я, но еще более крупного калибра - 203 миллиметра, она играла важную роль в огневой поддержке войск сектора, особенно после того, как не стало батареи у Чебанки. Теперь 21-я оказалась на пути вражеских частей, вклинившихся в нашу оборону.

Артиллеристы били по приближавшемуся противнику сперва по данным своих корректировочных постов. Затем командир батареи капитан А. И. Кузнецов уже сам видел через стереотрубу цепи фашистских солдат.

Тяжелые береговые орудия не для ближнего боя. К тому же у артиллеристов кончались снаряды. Когда наступающая пехота противника подошла к проволочному заграждению перед батареей, ее личный состав с командиром во главе вышел навстречу врагу с гранатами, присоединившись к прикрывавшему батарею стрелковому подразделению.

В это время командование ООР решало, как быть с батареей: [117] опасность захвата ее противником возрастала. Начальник штаба военно-морской базы непрерывно держал по телефону связь с командным пунктом 21-й. Оттуда отвечал краснофлотец-телефонист: командир, как и все артиллеристы, был в окопе.

- В трубке раздался вдруг невообразимый треск, - рассказывал потом начальник штаба базы. - Телефонист батареи не закончил фразы, голос его осекся. Рядом со мной стоял командир базы контр-адмирал Кулешов, и нам обоим показалось, что там все кончено. Однако трубку держу. И вдруг опять слышу голос того же телефониста: «Извините, отлучался в рукопашную...» Так буквально и сказал!

На батарею было передано приказание командующего ООР вывести орудия из строя. В создавшихся условиях другого решения быть не могло. Из порта вышли катера за личным составом 21-й.

Но катера вернулись без артиллеристов. Гранатный бой и рукопашные схватки на позиции батареи, длившиеся около тридцати минут, кончились тем, что враг был оттуда вытеснен. Отбросить его дальше помогли подоспевшие моряки из полка Осипова. Оставив для охраны поврежденных орудий и батарейного хозяйства небольшую группу краснофлотцев, капитан Кузнецов с остальными бойцами присоединился к морской пехоте.

В наградном листе на командира 21-й береговой батареи отмечалось, что его смелые и решительные действия помогли не пустить противника на мыс Е. Александр Иванович Кузнецов представлялся к ордену Красного Знамени. Награда оказалась посмертной: моряк-артиллерист погиб в сухопутном бою.

28 и 29 августа были критическими днями.

Мыс Е оставался в наших руках. Однако Фонтанку, находящуюся рядом, отбить не удавалось. И это означало, что неприятельская артиллерия, обстреливающая Одессу, может перейти на более выгодные позиции. Но еще опаснее было то, что враг приблизился к Крыжановке, откуда уже рукой подать до Пересыпи. Дальнейшее продвижение противника в Восточном секторе грозило непоправимыми последствиями для всей Одесской обороны.

В штарме малолюдно: все, без кого можно обойтись, - в войсках. На передовой и весь политотдел. Тревожно звонят телефоны. О подкреплениях части не просят - знают, что резервов нет. Просят огня, усиления артиллерийской поддержки. [118]

По этим вопросам все время держу контакт с полковником Рыжи и начальником штаба военно-морской базы Деревянко - у него корабли. Начштаба артиллерии майор Васильев послан в Восточный сектор и действует на месте.

Впервые отдан приказ поддержать правый фланг армии береговым батареям, расположенным по другую сторону Одессы, - 411-й (она такая же, какой была 412-я у Чебанки) и 39-й. Их снаряды летят через весь город. С внешнего рейда ведут огонь эсминцы и канлодки.

Утром 29-го кораблей прибавилось. Из Севастополя прибыли крейсер «Червона Украина» и приходивший уже к нам однажды лидер эсминцев «Ташкент» - новейший корабль Черноморского флота.

Если подняться из подвала наверх, с моря доносятся не отдельные залпы, а слитный орудийный гул.

Штаб базы за последнее время немало сделал для повышения точности корабельного огня по наземным целям. Теперь .по-настоящему проверяется развернутая моряками сеть корректировочных постов.

- Корпосты в Восточном секторе предупреждены, что от них может зависеть судьба Одессы, - сказал начальник штаба базы, когда мы условливались о распределении целей между кораблями.

Поддержка правого фланга армии все чаще превращается для моряков в артиллерийскую дуэль: захватив новые позиции на побережье, противник открывает оттуда огонь и по нашим кораблям. От прямого попадания снаряда уже имеет повреждения эсминец «Фрунзе», в экипаже есть раненые.

Но отогнать корабли от побережья враг не может. Некоторые командиры стараются, прикрываясь дымовыми завесами, маневрировать еще ближе к берегу, чтобы точнее бить по обстреливающим корабли батареям. Уже не одну такую батарею заставил замолчать эсминец «Незаможник» под командованием капитан-лейтенанта Н. И. Минаева.

А во второй половине дня 29 августа начштаба базы сообщил по телефону:

- Хорошая новость, товарищ полковник! Ерошенко подавил ту батарею, что обстреливала порт и Пересыпь. Возможно, даже уничтожил...

Капитан 3 ранга В. Н. Ерошенко - командир лидера «Ташкент». Встречался я с ним лишь однажды, но запомнил, наверное, благодаря его колоритной внешности: коренастый морячина с широким обветренным лицом и черными казацкими усами. [119]

Неужели он действительно разделался с той батареей? Ее ведь надо было еще и обнаружить. Однако Восточный сектор подтвердил: обнаружена и приведена к молчанию, по данным корабельного корпоста - уничтожена.

Немного позже стали известны подробности. Лидеру сперва были даны другие цели. Но вражеская батарея открыла огонь по крейсеру, а затем и по лидеру, едва корабли, выйдя из гавани, оказались в поле зрения неприятельских наблюдателей. Тогда «Ташкент» получил задание подавить батарею. Некоторое время он безрезультатно стрелял по квадрату, где предположительно находилась ее огневая позиция. Лишь потом, когда сама батарея уже пристрелялась к «Ташкенту» и становилось все труднее уклоняться от ее залпов, зоркому корабельному дальномерщику удалось засечь отсвет орудийного выстрела в складках берега. Почти одновременно и с берегового корпоста разглядели, где скрывается батарея.

Дальнейшее далось уже легче: на «Ташкенте» отличные 130-миллиметровые орудия в башенных установках и новейшие приборы управления огнем. Правда, противник пытался сбить корректировку, внезапно начав передавать на той же волне ложные данные. Однако на корпосту не растерялись- предупредили лидер, что действительны лишь поправки, предваряемые именами корабельных радистов. Вскоре пост зафиксировал накрытие цели. Было даже видно, как от орудий - разбитых или поврежденных - разбегается уцелевшая прислуга.

Лидер встретили в гавани с почетом - моряки это умеют. На рейдовом посту подняли сигнал, набранный флагами по морской азбуке: «Учитесь стрелять и вести себя под огнем у экипажа «Ташкента».

В тот день вражеские снаряды в порту больше не рвались. Но мы знали, что это ненадолго: дальнобойная батарея, которую уничтожил или только подавил лидер, под Одессой была наверняка не одна.

30 августа обстрел возобновился, а на следующий день усилился, не прекращаясь и ночью. Как потом установили, огонь вел 11-й тяжелый артиллерийский полк противника, и уже не из-за Большого Аджалыкского лимана, а из района к западу от него - ближе к городу.

Наши корабли стреляли, конечно, не только по вражеским батареям. Корректировщики направляли их огонь на скопления пехоты и танков, на дороги, по которым неприятель на машинах подвозил к фронту подкрепления. [120]

А против кораблей стала активнее действовать фашистская авиация. 30 августа бомбы, сброшенные с большой высоты, повредили красавец «Ташкент». Лидер остался на плаву и смог своим ходом уйти в Севастополь, но нуждался в длительном ремонте.

Много раз за эти дни спасала положение на различных участках Восточного сектора наша полевая артиллерия. Только она помогла остановить врага между Куяльницким, и Хаджибейским лиманами.

Здесь, на узком перешейке, противник бросил в наступление до двух свежих полков. А там держал оборону все тот же стрелковый батальон 136-го запасного полка.

Но за перешейком следили и соседи с другого берега Хаджибейского лимана - Западный сектор. Там тоже шли тяжелые бои (к ним я еще вернусь), однако начарт сектора полковник Пискунов не забывал, что огневая поддержка может понадобиться правому соседу. Во всяком случае, приказ оказать эту поддержку встретился с докладом о том, что батареи, выдвинутые на высокий западный берег Хаджибейского лимана, уже ведут огонь по наступающей на перо-шейке фашистской пехоте.

Открыли заградительный огонь и артиллеристы, занимавшие позиции на самом перешейке. Но противник, .понеся большие потери, все же смял батальон нашего запасного полка и продолжал продвигаться дальше.

На перешеек перебрасывался батальон разинцев с другой стороны Куяльницкого лимана. Однако любая помощь могла опоздать, не окажись на участке прорыва волевого, решительного командира, способного сплотить небольшие наличные силы.

Удар врага на перешейке застал там начальника штаба артиллерии майора Н. А. Васильева. Как старший, он и принял на себя командование остатками стрелкового батальона и батареями гаубичного полка.

Бой шел весь день. Но исход его, очевидно, предрешили те часы, когда майор Васильев с горсткой бойцов - слишком малочисленной, чтобы восстановить оборону от лимана до лимана, - засели в противотанковом рву за Протопоповкой и при поддержке артиллеристов сумели задержать выдыхавшегося уже противника. Прорыв к Пересыпи с этой стороны был предотвращен.

Батальон Разинского полка, взятый на перешеек, пришлось там оставить. На прежний участок разинцев перебросили два дивизиона зенитчиков.

29 августа с крейсера «Червона Украина» высадились [121] 720 краснофлотцев - последний отряд черноморских добровольцев. Мы знали, что еще много моряков просилось на фронт под Одессу. Но и тех, которые к нам прибыли, отпустить было, вероятно, не легко - ни на кораблях, ни на батареях лишних людей не бывает.

Шесть отрядов моряков, присланных под Одессу в тяжелейшие дни конца августа, разошлись по всей Приморской армии. Посланцы флота были теперь в каждом нашем полку.

В тот день, когда прибыл последний морской отряд, из Новороссийска уже шли морем первые пять тысяч бойцов маршевого пополнения, выделенного для Одессы решением Ставки.

А бои в Восточном секторе продолжались на критических рубежах, от которых отходить уже было просто некуда: за спиной - Сортировочная, дамба Куяльницкого лимана, Пересыпь... В Пересыпи, на заводе имени Красина, находился теперь штаб сектора. Почти к самому фронту можно было подъехать на городском трамвае.

Нам дорого стоило остановить вражеские дивизии, рвавшиеся к северным воротам Одессы. В 1-м батальоне полка Осипова осталось в строю 42 человека, во 2-м - 80. Так выглядел и ряд других подразделений. И все-таки удалось еще до прибытия пополнения кое-где немного оттеснить противника. Совсем чуть-чуть оттеснить, но и это имело значение.

Как я уже сказал, в Восточном секторе снова действовал один из полков кавдивизии. Вместе с моряками Осипова кавалеристы вели бои за высоту у Николаевского шоссе. Крейсер «Червона Украина», выходивший четыре дня подряд в Одесский залив, поддерживал их огнем. Эта высота врезалась в наши позиции опасным клином. Не выбив оттуда врага, трудно было удерживать и соседние участки.

Тут, сражаясь в пешем строю, сложили головы лихой комэск Иван Котенков и его комиссар Иван Петренко. Командир пал первым. Комиссар заменил его и, как рассказывали потом, несколько раз поднимал бойцов в контратаки любимым своим кличем: «Эскадрон! Вся Одесса смотрит на нас!..»

Рассчитывая удержать высоту, противник не оттянул назад, пока еще мог, несколько стоявших здесь легких орудий. После того как приморцы все-таки овладели высотой, захватив и эти пушки вместе с прислугой, выяснилось, что в окопчиках за огневой позицией батареи сидели немецкие автоматчики, державшие румын под прицелом. Так обеспечивало гитлеровское командование «стойкость» своих союзников... [122]

Пополнение с Большой земли предстояло принять в порту, подвергающемуся артиллерийскому обстрелу. Командование военно-морской базы принимало все меры, чтобы сократить возможные потери при самой высадке. Накануне моряки скрепя сердце взорвали белую башенку исторического Воронцовского маяка, которая могла служить ориентиром для наиболее близких неприятельских батарей.

А наш начальник отдела укомплектования майор Семечкин распределял и перераспределял ожидаемое пополнение по секторам, по соединениям. Изменение обстановки на участках фронта и последние данные о потерях (за 29 августа только ранеными выбыло из строя свыше 1200 человек) заставляли не раз вносить поправки в первоначальную наметку.

К утру 30 августа было окончательно решено, что из пяти тысяч новых бойцов полторы тысячи получит Восточный сектор. Остальные распределялись между Чапаевской, 95-й и кавалерийской дивизиями.

Выгрузиться маршевым батальонам удалось спокойно - обстрел порта возобновился позже. Прямо с причалов пополнение отправлялось в части, на передовую. Путь в любой сектор лежал через город, и Одесса увидела новых бойцов, прибывших ее защищать. Нетрудно представить, какое воодушевление вызывали колонны машин с красноармейцами, появившиеся на одесских улицах.

Как-то позже Василий Фролович Воробьев сказал мне:

- Не знаю, как обошлись бы, опоздай то пополнение хоть на один день...

А для Восточного сектора, тогда самого тревожного, имели значение и часы. В вечерней сводке оттуда, сообщавшей, что дневные атаки противника отбиты, добавлялось: «При участии прибывшего сегодня пополнения».

Пополнение действительно прибыло такое, что могло прямо с марша вводиться в бой: запасники, но хорошо обученные. Притом народ в основном рабочий, много коммунистов, комсомольцев.

Пора сказать, что в Восточном секторе пополнение принимала и распределяла по полкам уже не группа комбрига Монахова, а Одесская стрелковая дивизия.

О том, как недоставало на этом направлении монолитного общевойскового соединения, я уже упоминал. Прислать новую дивизию нам пока не могли. Между тем существовавшая структура управления войсками Восточного сектора все меньше оправдывала себя. Это особенно почувствовалось во время тяжелых августовских боев. И после того как выяснилось, [123] что Приморской армии выделяется довольно значительное маршевое пополнение, окончательно созрела идея, вынашивавшаяся уже давно: стрелковую дивизию для правого фланга сформировать на месте.

Решение об этом Военный совет принял в разгар боев на подступах к Пересыпи. И ждать передышки, которая будет неизвестно когда, не стали. Новая дивизия Приморской армии - Одесская, как ее сперва назвали, - рождалась в прямом смысле слова в огне.

Естественно, возник вопрос о командире. К комбригу С. Ф. Монахову, возглавлявшему сектор с начала обороны, особых претензий не было. Однако представлялось более целесообразным, учитывая опыт и личные качества, возложить командование дивизией на бывшего коменданта Тираспольского укрепрайона полковника Г. М. Коченова.

Ночью Коченова (последнее время он исполнял обязанности начальника гарнизона) пригласили на армейский КП к Г. П. Софронову. К командарму, у которого был в это время и я, зашли члены Военного совета ООР Ф. Н. Воронин и И. И. Азаров, член Военного совета армии М. Г. Кузнецов. Контр-адмирал Г. В. Жуков оставался у себя, но его мнение, совпадавшее с общим, было известно.

- Ну так как, дивизией в Восточном секторе командовать сможете? - без обиняков спросил Софронов.

ТИУР значил больше, чем дивизия. Но Коченов на вопрос не обиделся, во всяком случае не подал виду. Однако ответил осторожно:

- Пока там не дивизия, а некий конгломерат...

- Командовать нормальной дивизией всякий сумеет,- пошутил Федор Николаевич Воронин. - Ты вот покомандуй такой, какая есть!..

И, сразу же погасив улыбку, дивизионный комиссар продолжал:

- Там, между лиманами и морем, нам нужен новый укрепрайон. Пусть не по названию укрепрайон - по существу! С обыкновенной полевой фортификацией вместо дотов. Но с очень продуманной системой огня. А главное - неприступный, надежно прикрывающий Пересыпь - северные ворота города, берег Одесского залива...

Разговор был недолгим - ждали другие дела.

- Значит, согласен? - подытожил Софронов. - Тогда получай, Григорий Матвеевич, предписание и отбывай, батенька, немедля на место.

Военкомом Одесской дивизии утвердили бригадного комиссара Г. М. Аксельрода, начальником штаба - полковника [124] А. С. Захарченко. Комбриг Монахов становился вместо Коченова начальником гарнизона.

В дивизию включались в качестве стрелковых полков 26-й пограничный, 1-й морской и временно 54-й Разинский (его надлежало при первой возможности заменить каким-то другим и вернуть в Чапаевскую). Состав действительно пестрый - конгломерат, как выразился Коченов. Были в секторе и его недавние подчиненные по укрепрайону - пулеметчики, связисты, саперы.

Первые дни новая дивизия существовала скорее формально - обстановка не давала заняться необходимой перестройкой. Коченов, оставляя на КП начальника штаба, почти все время находился в полках - знакомился с людьми и местностью, руководил боями на самых ответственных участках. Это уже он обеспечивал ликвидацию клина, где кавалеристам и морякам пришлось выбивать врага с высоты у шоссе.

Полторы тысячи штыков маршевого пополнения позволили Коченову в какой-то мере подровнять полки, очень неодинаковые и по численности. В морском полку новый комдив постепенно заменил многих командиров батальонов и рот более опытными армейцами. Полезными оказались и некоторые другие перестановки людей, несколько иное распределение участков обороны, частичное переформирование подразделений. Военком Аксельрод неустанно следил, чтобы при этом везде сохранялись крепкие партийные организации с боевыми вожаками.

Полковник Коченов любил и ценил артиллерию, умел сю распорядиться. В полосе его дивизии имелись благоприятные условия для огневой поддержки войск кораблями. Но от береговой артиллерии, которой еще недавно был богат Восточный сектор, оставалась лишь подвижная батарея, принадлежавшая раньше Дунайской флотилии, - четыре орудия на тракторной тяге. И только один полевой артполк - 36 орудий - могла дать своей новой дивизии армия.

Вместе с начартом С. В. Болотовым комдив ломал голову над тем, как лучше поставить буквально каждую пушку. В конечном счете почти все орудия у него могли вести огонь в любом направлении. Много внимания было уделено также размещению на переднем крае артиллерийских наблюдателей, корабельных корпостов.

Об укрепрайоне, который нужен на правом фланге Одесской обороны, дивизионный комиссар Воронин говорил, конечно, символически. Но мне кажется, Григорий Матвеевич [125] Коченов действительно помог утвердиться в Восточном секторе кое-чему присущему укрепленным районам, где всегда считается, что обороняемый рубеж, как бы он ни выглядел, должен быть неприступной крепостью.

Дивизия, созданная из разнородных частей и маршевого пополнения и вобравшая в себя также значительные контингенты одесских ополченцев, стала показывать все большую организованность и стойкость. Через некоторое время она не уступала по боевым качествам кадровым дивизиям армии.

В начале сентября фронт в Восточном секторе стабилизировался. Мы могли сказать себе, что попытка противника ворваться в Одессу через Пересыпь отбита. Враг, правда, приблизился к городу и получил возможность обстреливать его артиллерией. Однако решающего успеха все-таки не добился и вынужден был перейти здесь к обороне, а основные удары вновь перенести на другие направления.

Вскоре мы получили телеграмму заместителя Наркома обороны Е. А. Щаденко, в которой предписывалось именовать новую дивизию 421-й стрелковой. Новые номера получили и ее полки (кроме 54-го Разинского, числившегося за Чапаевской). В составе дивизии предусматривались также 1327-й стрелковый полк и 983-й артиллерийский, которые существовали пока лишь в штатном расписании. В это же время наша кавдивизия была переименована во 2-ю кавалерийскую.

Дальше