Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Путешествие в молодость

Вспомнилось детство. Впечатления этой поры самые яркие. Они отложились в сознании прочно, как следы на камне. Перед мысленным взором четко вставали одна картина за другой. Вот глухая ярославская деревенька Комарове, где я родился, маленькая, всего в одну улицу. Опоясывает Комарове мелководная Чернуха, теряющаяся в заросших травой болотах. Впритык к деревне - лоскутные наделы крестьян. А за рекой, сколько хватал глаз, - графская земля.

Рос я, как и все наши деревенские ребятишки, в нужде и голоде. До шести лет бегал без порток, зиму просиживал на печке, а как приходила весна, вырывался на волю и до темна пропадал на улице, у реки.

В шесть лет мать сочла, что одной рубашки, хотя она и длинная, уже мало. Вынула из сундука кусок полотна домашнего тканья и сказала:

- Выкрою тебе портки. Но ты смотри береги их. Изорвешь - других не будет.

Через день посконные штаны были готовы. Шились они на вырост. Запас аккуратно подрублен. На пояске красовалась пуговица. Через плечо наискось перекинута подтяжка.

Я важно пошел по деревне, показывая обнову. Совсем как взрослый.

Возле колодца сидели мои друзья. Они копали ямки и месили в них грязь, лепили «пироги» и пекли их на солнце. Увидев меня, удивленно разинули рты. Штаны рассматривали долго, с завистью. Наконец Митька Кован, ровесник мой, первый пришел в себя и пробормотал:

- А мне мамка тоже скоро такие сошьет...

Я направился к речке. Ребята последовали за мной. На Чернухе увидели Серегу Белова. Он стоял по колено в воде и что-то высматривал. Вдруг Сергей присел и резким [38] движением рук выплеснул на песок пригоршню воды вместе с несколькими мелкими рыбками.

Только после этого он взглянул в нашу сторону. Увидев на мне новые портки, Сергей долго не сводил с них глаз. Затем сказал:

- А я рыбы наловил. Кошке отдам.

Я усмехнулся.

- Тоже улов!.. Кошке на зуб положить нечего...

- Так я ж еще ловить буду! Отойдите подальше, а то рыба боится.

Все отошли. Ребята уселись на траве, а я, чтобы не запачкать обнову, остался стоять.

Прошло минут десять - пятнадцать. Мальки не появлялись. Белов махнул рукой и вышел на берег.

- Испужалась вас и разбежалась, - объяснил он и сел рядом. - Вот если бы решето было, тогда во сколько можно натаскать.

- А я видал, как пескарей штанами ловили, - промолвил Митька Кован.

- И штанами хорошо ловить, - согласился Серега. Все посмотрели в мою сторону. Я отвернулся.

- А ну, Колька, давай попробуем! - крикнул вдруг Митька Кован. Я испугался.

- Мне ловить не хочется, - ответил я. - Да и рыбы тут нету, только портки намочу зря.

- Он боится, что испачкает, - сказал кто-то из ребят.

- Не дрейфь, - проговорил Серега. - Вода чистая. Высохнут и такие же будут.

- Давай попробуем! - приставал Митька.

- Не хочу, - рассердился я. - Сказал - не хочу, и все! Будут у тебя свои штаны, тогда и лови сколько влезет.

- Да ты матери боишься, - язвил Митька.

- Ничего я не боюсь.

- Боишься, боишься! - запел Митька.

Ребята захихикали. Я вскипел и бросился на Митьку. Тот вскочил и отбежал в сторону, продолжая выкрикивать обидные слова.

Я разозлился.

- Захочу - буду ловить!..

И начал стягивать штаны. Серега с завидной [39] готовностью помог перевязать холоши с концов. Затем мы взяли портки за поясок, залезли в воду и побрели против течения. Остальные ребята загоняли рыбу. Пройдя шагов двадцать, выволокли свою снасть на песок. Кроме воды, в ней ничего не было.

- Нужно ближе к берегу, где водоросли, - авторитетно заметил Сергей. - Рыба вся там.

Прошли ближе к берегу. Но снова впустую.

- Хватит! - не выдержал я. - Никакой тут рыбы нету.

- А была, - сокрушенно вздохнул Серега. Я вышел на чистую воду и стал полоскать штаны. Потом вместе с Беловым мы выкрутили их и положили на траву сушиться. Когда они подсохли, взглянул - и похолодел: портки были серого цвета, а концы холош - зеленые.

День закончился розгами...

Наступил 1905-й год. После январских событий в Петербурге и в нашей глухомани началось брожение. И из окрестных деревень приходили вести одна другой тревожнее: то господский дом сожгли, то усадьбу разгромили, а то и помещика избили...

Управляющий имением нашего барина немец Курт вызвал своего доверенного человека Федора Спипына и велел ему следить за рабочими. Однажды тот прибежал к Курту и доложил:

- Господин управляющий, батраки собираются в застольной, что-то замышляют...

Помещение столовой было наполнено народом. Среди общего гомона выделялся голос Никифора Климова.

- Если хозяин не согласится с нами, не будем работать. Посмотрим, что он тогда запоет!

- Пустим «петуха»! - закричал Митька. - Тогда он будет сговорчивее.

- Устроить пожар всегда успеем, - ответил Никифор. - Сначала попробуем без этого решить. Бегите за управляющим!

Курт явился. Лицо бледное, но вид решительный и грозный. Сразу установилась напряженная тишина.

- В чем дело? Я вас слушаю. - Немец старался быть как можно спокойней. [40]

- Дело такое, - вышел вперед Никифор, - дальше работать за такую плату мы не будем.

- В таком случае я вас не держу. Можете убираться на все четыре стороны.

Мужики зашумели. К управляющему подскочил Митька:

- Ты слыхал, что мужик сделал с одним таким строптивым, как ты? Не слыхал? Так я тебе расскажу. Привязал миленького к кровати, а дом поджег. Так и предстал он пред господом богом в поджаренном виде. Не хочешь ли и ты таким же манером отправиться к праотцам?

Сжав кулаки, Курт прохрипел:

- Прочь с дороги, шантрапа поганая!

Растолкав сгрудившихся вокруг него рабочих, управляющий выскочил во двор.

Все умолкли. А Митька, выругавшись, бросился за Куртом. Настиг его на крыльце дома, схватил за сюртук. Немец круто развернулся и ударил Митьку в живот. Парень ойкнул и рухнул на деревянные ступеньки. Курт скрылся за дубовой дверью, щелкнул запорами...

Рабочие высыпали во двор. Теперь уже никакая сила не могла их остановить. Вооружась кто чем, они начали все крушить. Сначала разбили продовольственный склад, столовую, затем принялись за хозяйственный инвентарь. Шум, треск, грохот от тяжелых ударов мешались с разъяренными криками «Бей!», «Ломай!»...

Увлеченные этим занятием, люди не заметили, как с другой стороны дома осторожно отворилась дверь, и из нее вышел Курт. Перемахнув через забор, он скрылся в поповском доме. Несколько мужиков налегли на парадную. Она трещала, но не поддавалась.

- А что с ней возиться! - крикнул Митька. - Тащи солому!..

Несколько человек бросились к конюшням, и вскоре вязки сена были свалены по углам дома. Еще минута - и языки пламени поползли по стенам...

Наша семья в это время собиралась ужинать. Узнав, что загорелось барское имение, мы кинулись на улицу. Я глазам своим не верил: добротный дом полыхал, как факел. Вот с треском и шумом рухнуло чердачное перекрытие, и тысячи искр столбом поднялись к небу. На мгновение пламя как будто притихло, но затем вспыхнуло с новой силой. [41]

Сбежавшиеся на пожар сгрудились во дворе и как зачарованные смотрели на разбушевавшуюся стихию.

- Ишь как полыхает, - проговорил мой отец. - Прямо небесам жарко...

- Говорят, когда лес на стройку заготавливали, барин сам каждое бревнышко осматривал. Подбирал одно к другому. Хотел, чтобы сотни лет дом стоял, - отозвался мужик из Ивановского.

- И выстоял бы, если не беда такая, - вставила какая-то баба.

- Не беда, а справедливая кара за наши муки, - ответил ей Никифор Климов. - Много тут нашего пота и крови...

Сзади к толпе незаметно подошел поп. Прислушавшись к разговорам, он затем протолкался вперед и напустился на людей.

- Не совестно вам стоять, рты разинув, когда добро пропадает? Эй! - окликнул он оказавшегося тут же звонаря. - Беги в церковь, ударь в колокол!

- Пусть пропадает, - ответил ему один из батраков. - Пожалел копейку, теперь большего лишится.

- Грех зариться на чужое добро! - повысил голос отец Петр. - Забыли божью заповедь, богоотступники! Настигнет вас кара небесная!

- Оставь свои заповеди себе, - заметил ему Никифор. - Знаем, зачем ты нам и детям нашим их вдалбливаешь. Что поп, что помещик - одним лыком шиты. Все норовите за счет мужика прожить. Вот и стоите друг за дружку. А что касается кары небесной, то нас ею не запугаешь. Наше житье не слаще.

- Вольнодумствуешь, Никифор! - взвизгнул отец Петр. - Давно я замечаю, что отравленные зерна сеешь ты в пастве моей. Гляди, как бы гнев божий не настиг тебя.

- Ты чего тут раскудахтался! - подскочил к нему Митька. - Хочешь, чтоб я бороду твою поганую каленой головешкой подтравил? Проваливай, пока не поздно, долгополый!

- Опомнись, несчастный! - замахал на него руками отец Петр и, подобрав полы, скрылся в толпе.

- Накличет он беду на наши головы, - сказал мой отец. - Где появится эта старая ворона, там добра не жди. [42]

Кое-кто, испугавшись слов служителя культа, потихоньку ушел.

Огонь между тем делал свое дело. Он перекинулся на флигель, затем на сарай. В этом разрушении люди видели акт возмездия за свои долголетние муки. Кто-то поджег и мельницу на Кудаше. Горящие балки, падая в воду, шипели, вверх поднимались клубы пара.

Мы, мальчишки, носились по двору как очумелые. Схватив горящую головню, я помчался к скирдам соломы и бросил огонь под одну из них.

Перекрывая крики людей, треск горящего дерева, в клетке отчаянно ревел медведь. Кто-то сжалился над ним и отвел к конюшне. Лошади, и без того встревоженные пожаром, почуяв зверя, совсем взбесились. Разбив дощатые ворота, они вырвались на волю и разбежались по полю. Мужики бросились их ловить. Но тут раздался крик:

- Амбар с хлебом загорелся!..

Все метнулись туда. Зачем пропадать зерну? Баграми начали растаскивать горящие бревна. Принесли мешки, торбы. Бабы насыпали в подолы, в платки.

К утру огонь унялся. На месте господской усадьбы остались лишь дымящиеся развалины. Люди разошлись по домам и стали выжидать, что теперь будет. Хмельная бесшабашность сменилась тревогой. Мужики заговаривали о случившемся нехотя, бросали опасливые взгляды в сторону Ивановского, предчувствуя беду.

Прошли день, ночь, потом еще день и ночь. Никто в деревне не появлялся. И жизнь начала было входить в обычное свое русло. На третий день отец собрался на мельницу, я попросился поехать вместе с ним. Запрягли лошадь, отец взвалил на повозку мешок ржи, и мы отправились в Торонково, где обычно мололи зерно наши комаровские мужики.

Там уже стояло до десятка подвод. Часть из них была разгружена, другие ждали очереди. Мельник Кондрат Сытин, угрюмый, взлохмаченный мужик, указывал, куда тащить мешки.

Крестьяне, сгрудившись в стороне от телег, курили, о чем-то беседовали. Отец, сдав свой мешок, подошел к ним. Я тоже.

Ефим Табаков, по прозвищу Гусар, рассказывал:

- У нашего барина еще с деда-прадеда повелось [43] держать в усадьбе медведя. Сейчас он ручной, а прежде за палача служил. Держали его впроголодь. Проштрафится кто, не угодит барину или кому там из его семьи, вталкивали беднягу в клетку. Там ему и конец...

Я слушал затаив дыхание. Слова Ефима Табакова вызывали в моем воображении страшные картины.

Семидесятилетний дед Евсей из Ивановского подтвердил:

- Да, наш барин грозный. Едет четверкой по селу, так все встречные должны падать ниц. А холуй, стоящий на задке кареты, для острастки плетью по спинам прохаживается. А когда мне было лет шесть или семь, помню такой случай. Собрали на господский двор всех деревенских ребятишек. Вышел управляющий и сказал: «Слушайте, чертенята! Наш барин и благодетель решил развести сад. Так вот, чтобы вы не воровали груш и яблок, мы вас сейчас выпорем». Двое дворовых притащили длинную скамейку. На ней каждому из нас кучер всыпал по пятнадцати хлыстов ниже спины. На следующий день барин уехал. О своей затее он скоро забыл и сад так и не посадил. Зато мы о нем до сих пор помним.

К мельнице приближалась еще одна повозка. В ней лежало два мешка с зерном. Лошадью правил здоровенный мужик Василий. В деревне давно уже забыли его фамилию, все звали его Берендеем. Жил он на отшибе, имел самую бедную избу, одну десятину земли, жену и четверых детей мал-мала меньше. Своего хлеба ему никогда не хватало. Даже бедняки о нем говорили: «Не везучий». И правда, словно какой-то рок висел над Василием. Забредут ли волки зимой в деревню - обязательно побывают в берендеевском хлеву, случится ли недород - больше всех пострадает Василий, нападет ли какая хворь - дольше всех задержится в его избе. Единственно, чем судьба одарила его, так это огромной, почти нечеловеческой силой. О нем легенды ходили. Говорили, например, когда прошлым летом прибежал мальчишка и сообщил, что на лугу, наевшись какой-то дурной травы, сдохла его корова, он так грохнул кулачищем по столу - из всех окон посыпались стекла. Затем пошел на луг, взвалил коровью тушу на плечи и принес домой...

Мужики окружили подъехавшую подводу, поздоровались с Василием. Ефим Табаков, похлопывая берендеева коня по шее, произнес: [44]

- Добрый конь. Такого у нас ни в одном дворе не сыщешь.

- Добрый, да не мой, - ответил Берендей, спрыгивая с воза. - Одолжил на время в усадьбе. Вот свезу домой муку и отведу назад.

- Ты отведешь, другой подберет, - заметил дед Евсей.

- Пускай, - ответил Берендей, легко беря под каждую руку по мешку. - Еще неизвестно, чем все это обернется.

Все притихли и молча глядели, как Василий свободно, словно с пустыми руками, пошел к мельнице.

Навстречу Берендею вышел мельник, поглядел на не' го, покачал головой. А тот отнес мешки и вернулся к крестьянам.

- Видал я силачей на своем веку, а такого, как ты, впервой встречаю, - сказал Берендею дед Евсей.

- Таким уж получился, - развел руками Василий. - Когда было восемь лет, я уже двухпудовые кули таскал.

- А сейчас пудов тридцать небось потянешь?

- Тридцать не пробовал, а двадцать утащу, - улыбаясь ответил Берендей.

- Ну это ты уж загнул, - усомнился мой отец. - Двадцать не осилить.

- А это можно проверить, - вмешался в разговор подошедший мельник. - Вон лежит «баба» дочти на дороге. В ней чуть поболее двадцати пудов. Как забивали в прошлом году сваи, так и бросили. Позавчера один мужик в темноте зацепился возом, так и телегу поломал и сам покалечился.

Берендей осмотрел «бабу», попробовал руками и обратился к мельнику:

- Тащи четверть водки, доставлю, куда укажешь.

Тот побежал к сараю, через минуту вернулся с бутылкой и кружкой. Берендей вылил половину в кружку, выпил, утерся рукавом и подошел к «бабе». Обхватил ее руками, долго не шевелился, собираясь с силами, а затем стал медленно разгибаться. От напряжения лицо его покраснело, на лбу вздулись толстые жилы, рот скривился. Глыба сдвинулась с места. Берендей поднял ношу, при' жал к себе и вразвалку зашагал к сараю.

- Ну и черт! - выдохнул дед Евсей и осклабился. Я восхищенно глядел на дядю Василия, а он, освободившись [45] от тяжести, перевел дух, вытер вспотевший лоб и снова приложился к бутылке...

Вечером все вместе возвращались домой. Наших, комаровских, набралось подвод десять. Мы ехали рядом с Ефимом Табаковым. Говорили о наступающей весне, о хозяйстве. Затем перешли на волнующую всех тему.

- Сказывал мне вчера Никифор Климов, - начал Табаков, - что слыхал он, будто в Петербурге сильное волнение и недовольство. Особенно среди фабричных. А царь вроде бы приказал стрелять в людей, когда они к нему с жалобами пришли. Тыщи на улицах перебито.

- Как же это? - спросил его отец. - Может, врет Никифор? За что бы это государю своих-то бить!

- Не знаю, - отвечал Ефим. - Только Никифор говорит, что было такое. И будто после этого в Петербурге, Москве и других городах большие бунты. А крестьяне по деревням имения жгут и землю делят.

- Ну, мы тоже делов натворили, - отозвался отец.

- А скоро и землю поделим, - добавил Ефим Табаков. - Пусть только снег сойдет.

- Дай-то бог, чтобы и на нашу улицу праздник пришел, - вздохнул дед Евсей. - Да только боязно что-то, как бы все это плохо не кончилось.

Я слушал взрослых и задумывался: как же так? Когда война с кем-то и солдаты гибнут - мне понятно. А чтобы в людей стреляли в нашей же столице, да еще по приказу самого царя, которого называют батюшкой, - это не укладывалось в сознании.

Апрель пришел с южными ветрами и теплым запахом пробуждающейся земли. Под напором солнечных лучей сотнями веселых ручейков уходил с полей снег. Мелководная и вялая, всегда пересыхающая летом Чернуха ожила, вышла из своего узенького русла и покатила пенящейся мутной волной в Кудашу. Лед на Кудаше темнел, вздымался, появились синие проталины. А в один из дней Кудаша взломала ледовый панцирь. Наступила беспокойная пора для деревенских рыболовов.

Я тоже готовился к рыбалке. Сидел посреди избы и плел вершу. Когда она была готова, взял под мышку и направился к Кудаше. По дороге ко мне пристали Серега Белов и другие ребята. Выбрали место. Но тут вышла [46] заковыка: чтобы установить вершу в половодье, нужна лодка. Я стоял и думал, как выйти из такого затруднения. Перекинули через реку жерди, перешли на противоположный берег. Серега что-то заметил, кричит:

- Глядите, наши в поле вышли! Землю, наверно, делить будут!

Бежим туда. Но скоро останавливаемся в недоумении.

- Это не наши, - говорит Митька Кован. - Чужаки какие-то...

- А что они там делают? Пошли поглядим, - предложил я.

Десятка два не известных нам мужиков ходили по полю и меряли землю.

- Вон тот, в фуражке с околышем, больно знакомый, - говорит Никита. - Где я его видел? А, вспомнил! Он из Сицкарей! Прошлым летом отец у него работал. И остальные, наверно, сицкарские.

- А чего они тут забыли? Надо сказать нашим, - подал я мысль.

Понеслись домой.

Весть о том, что по полю кто-то с саженью ходит, быстро разнеслась по деревне. Взбудораженные мужики и бабы двинулись за околицу. Некоторые прихватили колья.

Увидев приближающихся комаровских крестьян, сицкарские собрались в кучу и застыли в ожидании.

- Здорово, добрые люди, - поприветствовал их Ефим Табаков. - Зачем пожаловали в наши места?

- Здоров, коли не шутишь, - ответил мужик в фуражке с околышем. - А пришли мы сюда, чтобы землю себе тут нарезать.

- А разве вокруг Сицкарей ее нету? Или вам своей мало?

- Мы не вашу режем, - выкрикнул кто-то из сицкарских. - Раньше она была барской, а сейчас вроде ничейная.

- Вот что, други, - угрожающе сказал Берендей, - убирайтесь-ка домой подобру-поздорову.

- Не пугай нас, мы пуганые. И сдачи можем дать.

- А я говорю, уносите ноги! - вскипел Берендей. Схватив двух мужиков в охапку, он потащил их к повозке. Уложив в нее барахтавшихся крестьян, Василий сильно стеганул лошадь кнутом. [47]

Митрофан Филиппин крикнул:

- Бей их!

Подскочив к сицкарским, он ударил одного из них колом по голове. Тот упал, из рассеченного лба брызнула кровь. Молодой парень из сицкарей бросился на Митрофана и сбил его с ног. Началась драка. Бились кулаками, палками, чем попало. Раненный в голову мужик выбрался из свалки и, зажимая ладонью рану, шатаясь, побрел к ручью. Я за ним: мне было жалко его. Щупленький, в залатанной одежонке, он шел медленно. Сквозь темные узловатые пальцы проступала кровь. Я помог ему умыться.

Тут появился Никифор Климов. Размахивая руками и крича, он бежал к дерущимся.

- Перестаньте, ироды! Что вы, рехнулись все? Стойте!..

Но его никто не слышал. Никифор оторвал от своей рубахи чистую полоску, протянул раненому.

- На, перевяжи лоб и быстрей домой.

Я помог пострадавшему добраться до подводы. Драка уже затихала. Ее участники, изрядно помятые, отплевывались и приводили себя в порядок. Никифор Климов, глядя на них, качал головой:

- Эх, дети вы неразумные! Не то чтобы сообща против барина стоять, так сами еще друг дружку лупите. Деретесь за шкуру неубитого медведя, а не подумали о том, что барин еще может вернуться. Давайте-ка все вместе подумаем, как дальше быть.

Долго судили-рядили. Наконец договорились и на следующий день барскую землю разделили. Отец тоже получил свою часть.

- Ну, Колька, теперь заживем! - весело сказал он вечером. - Осенью часть урожая продадим, одежу вам с Митькой куплю, в школу пойдете, не хуже других будете.

- Дай бог, чтобы все обошлось благополучно, - вздохнула мать и перекрестилась.

Весна в том году выдалась теплой, и мужики старались пораньше управиться с полевыми работами. И мы с отцом обработали свой надел. Отсеялись быстро.

- Если только уродит, - говорили крестьяне, - будем в этом году с хлебом.

У всех настроение было приподнятое, никто и не подозревал, что скоро разразится беда. [48]

А она стояла уже у порога. Весть о ней первый принес Петр Кирсанов. Вернулся из города и поведал, что встретил там управляющего Курта.

- Иду улицей, вдруг из одного дома выходит господин. Что-то знакомое мне в нем показалось. Присмотрелся - узнал. А он тоже меня заметил и поманил пальцем. Я подошел. «Ты, кажется, из Ивановского?» Нет, говорю, господин управляющий, я из Комарова. А он мне: «Ну, это все равно. Там передай мужикам, что я скоро вернусь, и не дай бог, чтобы в имении чего-нибудь недоставало!»

Мужики приуныли. Через несколько дней мальчишки сообщили, что в имении появились казаки. На другой день в нашу деревню прибыли урядник и пристав с отрядом. С ними управляющий, сельский староста и поп. Велели всем собраться в центре села. Казаки окружили собравшихся со всех сторон.

- Во избежание лишних репрессий, - заявил урядник, - я требую, чтобы вы сами указали лиц, принимавших активное участие в поджоге и грабеже имения. В противном случае будет наказана вся деревня!

Крестьяне молчали.

- Значит, нет виноватых? Или вы не хотите их назвать?

Снова никто не проронил ни звука.

- Хорошо. Тогда я сам их найду. Митрофан Егоров есть?

Митьки не было.

- Нету? От нас далеко не убежит. Никифор Климов?

Никифор вышел из толпы. Два казака схватили его под руки и отвели в сторону. В толпе раздался женский крик.

- Калина Николай! - прогремел неожиданно голос урядника.

Я испуганно прижался к отцу и замер.

- Где Николай Калина? - повторил урядник.

- Да он ребенок еще, - сказал Ефим Табаков.

Урядник вопросительно взглянул на управляющего, тот подошел к нему и вполголоса сказал:

- Это точно. Но отец Петр видел, как он бегал с головешкой и жег скирды. Думаю, что надо наказать, чтобы другим отрокам неповадно было.

Урядник сделал недовольную мину, но все же приказал взять меня.

Однако я вовремя сбежал. [49]

Схватили еще нескольких мужиков, в том числе и Берендея.

Односельчане потом рассказывали, что урядник тогда объявил:

- За вредные для нашего отечества действия и агитацию Никифор Климов и Митрофан Егоров предстанут перед судом! Остальные подвергнутся порке плетьми. Наказание виновных будет произведено сегодня же публично. Для возмещения понесенных убытков в пользу имения у всех крестьян изымается пригодный инвентарь, домашняя утварь и другое. Земля, незаконно захваченная и обработанная вами, возвращается имению вместе с будущим урожаем...

Брат мой Дмитрий, Сережка Белов и я долго бродили по лесу, скрываясь от казаков и полиции. На ночь решили сделать шалаш. Место для него выбрали на берегу речки Беруля. Когда он был готов, мы почувствовали, как пусты наши желудки. Полезли в воду и стали фуражками ловить пескарей. Митька сказал: «Я, пацаны, сбегаю домой за хлебом и картошкой».

Мы с Сережкой согласились с таким предложением. Наломав прутьев, сплели вершу. Нам попадались и щучки, но в основном ловились пескари.

Под огромной елью вбили колья, укрепили на них перекладину, развели костер. Дело было к вечеру. Через некоторое время прибежал Митька с котелком и запасом продовольствия. Втроем начали варить уху. Когда сели есть, Митька рассказал, как пробирался домой.

- Сначала шел вдоль Чернухи, потом огородами проскочил до амбара; там немного полежал, осматриваясь и прислушиваясь. На нашем краю деревни было тихо. Шум доносился из другого конца. Я пополз к дому. Мать спросила: «Где вы пропадаете?» Я рассказал. Она быстро снарядила торбу, и вот я здесь.

Когда поели, настроение у нас поднялось. Но тут стал накрапывать дождик, превратившийся вскоре в ливень. Шалаш не спасал. Ночевать решили в риге. Отправились туда, как только стемнело, захватив с собой оставшуюся рыбу, котелок и сухие дрова.

Рано утром я пошел домой. В деревне продолжалась экзекуция. Попутно казаки тащили из крестьянских изб все, что им нравилось. Во многих дворах стоял женский плач и причитания. [50]

Расспросив, где мы устроились, отец сказал:

- Сидите пока там. Не показывайтесь никому на глаза.

На следующий день каратели уехали, и мы вернулись под родной кров.

Весна была в разгаре.

В деревне собрался сход, чтобы выбрать пастуха и подпаска. Постоянно у нас пас скот глухонемой Илюша, здоровенный мужчина лет сорока пяти. В помощники к нему определили меня. Дома отец сказал мне:

- С Илюшей ты поладишь, он мужик хороший, обижать не будет...

В семье у нас никогда не ели досыта, поэтому избавление от лишнего рта - подспорье само по себе. А тут еще и кое-какой заработок.

И вот каждое утро выходил я из избы и, играя на дудке, шел по улице. Хозяева выгоняли из дворов скот, у кого какой был. Коров пасли в лесу, а овец на поле.

Кормились мы по дворам: сегодня у одной хозяйки, завтра у другой. За одну корову полагалось кормить пастуха один день, за две - два. За овец - тоже по количеству голов. Давали нам кто что мог.

Отец с Димкой работали в имении, в лесу, пилили дрова. Часто с ними ходила и мать. Тогда мне поручали трехлетнюю сестренку Нюшу. Я брал ее с собой на пастбище.

Сестренки постарше тоже трудились. Сначала в няньках, потом на прядильной фабрике Игопина, на станции Волга. Туда же устроился и брат Дмитрий.

Пастушил я два года. После этого меня определили к двоюродному брату учиться ремеслу - крыть дранкой крыши. Кровельщики - народ вольный: как хозяин к нам, так и мы к нему. Скупому, который плохо кормил, ставили в князек горлышко от бутылки. При ветре оно гудело и свистело, пугая жильцов.

В те годы в наших краях редко можно было найти грамотного мужчину, а женщину и подавно. Не умели ни читать, ни писать и мои родители, сестры. Но они уже понимали, что учиться необходимо.

И вот меня и брата Дмитрия послали в школу.

Школа находилась от нас в четырех верстах, в [51] непогоду и сильные морозы мы сидели дома: не во что было одеться.

Учился я охотно и хорошо, труднее доставалась грамота брату. На пустой желудок она не каждому шла.

Прозанимались мы всего три зимы. На большее у родителей не хватило сил.

Снова пришлось наниматься на работу.

В Рыбинске на мельнице Тройских работал муж моей старшей сестры Сергей Попенышев. К нему-то я и направился. Но принимали на мельницу с тринадцати лет, а мне было всего двенадцать. Спасибо дьякону Скворцову: за небольшую мзду он приписал один год, и меня взяли подметальщиком. Мельница была трехэтажной. Я один мел все полы, протирал машины, бегал, куда кто пошлет. Работать приходилось не шесть и даже не восемь часов в день, а двенадцать и больше.

Жалованья получал три рубля в месяц, харчи - хозяйские. Кормили так: на завтрак - каша, на ужин - хлеб и кипяток. В обед на стол ставили кастрюлю с какой-нибудь похлебкой на десять человек. На второе немного солонины и опять кашу.

Голодными мы, конечно, не были, а на одежку денег не хватало. Приходилось подрабатывать.

Как исполнилось четырнадцать лет, я списался с дядей Павлом, работавшим в Петербурге официантом в ресторане. И вот в 1911 году оказался в столице. Дядя устроил меня кухонным рабочим. В мои обязанности входило колоть и носить дрова, чистить картошку, мыть котлы и посуду. Это занимало все мое время с утра до вечера. Иногда приходилось обслуживать извозчиков, приезжавших в ресторан выпить водки или согреться «парой чаю». От пьяных нередко получал затрещины, а то и кнута. Отсюда очень скоро ушел в чайную на Большой Охте, где питались в основном мастеровые. Там пристроился официантом. Но эта работа мне была не по душе. Хотелось поступить на Путиловский завод. Но осуществить это желание не удавалось. Пришлось пойти учеником в частную слесарную мастерскую на Забалканском проспекте. Попал к горькому пьянице Морозу. Научиться чему-либо у него было немыслимо. Поэтому я расстался с ним.

Выжидать, пока подвернется место на каком-нибудь промышленном предприятии, не позволяли средства. Снова довелось наниматься сначала швейцаром в гостиницу [52] на Суворовском проспекте, потом официантом в ресторан на Визенбергекой улице.

В Петербурге в это время усилилась волна забастовок. Обстановка с каждым днем накалялась. Ресторан закрылся.

Отправился на заработки в Петергоф. Добыв денег, поехал на родину. Дома по-прежнему жилось тяжело, хозяйство небольшое, бедное. Мы с отцом ходили заготовлять дрова, платили по сорок копеек за сажень. Труд невероятно тяжелый. А силы чем подкрепляли? Черный хлеб, картошка да похлебка. Весной 1915 года я решил организовать артель кровельщиков. Но она просуществовала всего семнадцать дней: люди в. ней собрались случайные, нечестные. Получив расчет и не отдав причитавшейся мне доли, они сбежали, и я вынужден был пристать к грузчикам. Потом стал пожарником, молотобойцем...

В мае 1916 года меня призвали в армию.

Медицинская комиссия рекомендовала во флот. Но мне очень хотелось попасть в Петроград, в лейб-гвардии драгунский кавалерийский полк, где уже служил в чине вахмистра мой двоюродный брат Иван Калинин. Я любил коней, и, к великой радости, просьбу мою удовлетворили, зачислив в команду 9-го запасного кавалерийского полка.

В 1916-1917 годах в России особенно бурно росло революционное движение. Широкие народные массы были недовольны политикой царского правительства. Империалистическая война с Германией всем надоела. В письмах с фронта брат Дмитрий писал: «Дорогой браток, хорошо, что ты попал в конницу. Обучать вас будут долго. А там, глядишь, что-нибудь и изменится. На фронт не спеши, у нас здесь очень худо. Патронов нет, харчи - одни сухари да рыба полугнилая, и то не каждый день. Обмундирование износилось, а нового не выдают. Зимой холодище, а весной в окопах сидим в грязи по колено. Я целый месяц болел, простыл сильно. А чуть поправился - снова в окопы загнали».

В Петрограде у меня были знакомые среди рабочих Путиловского завода. Я часто встречался с ними. От них узнавал о настроениях трудового люда Питера, политическом положении в стране. Стал задумываться над несправедливостью жизни. Почему, например, мои родители и вообще все бедные крестьяне должны весь свой век гнуть [53] спину на барина? Ради чего брат Дмитрий и ему подобные кормят вшей в окопах, идут под пули?

В начале 1917 года недовольство существующими порядками стало проявляться и в нашем полку. Голод, давно свирепствовавший в Петрограде, коснулся армии. Нам по нескольку дней подряд не выдавали хлеба. Кавалеристы сначала робко, потом все сильней начинали роптать, возмущаться. В казармах пошли разговоры о тяжелой доле солдат, рабочих и крестьян. В полку появились большевистские пропагандисты.

В феврале 1917 года, особенно во второй половине его, напряжение в Питере дошло до предела. От путиловцев я узнал, что рабочие этого завода-гиганта с 18 февраля начали забастовку. На улицах проводились митинги.

Ходили слухи, что правительство Николая II вооружает полицию пулеметами. Во дворах и подъездах главных улиц накапливаются жандармские и казачьи отряды, на крышах зданий сооружаются огневые точки. Все это еще больше накаляло атмосферу.

23 февраля, помню, это был четверг, тысячи рабочих и работниц заполнили главную магистраль Петрограда - Невский проспект. Шли с наспех написанными лозунгами и плакатами: «Долой войну!», «Долой царя и помещиков!», «Даешь хлеба!», «Даешь восьмичасовой рабочий день!». Город бурлил.

Конечно, в то время мне, рядовому солдату, трудно было разобраться в сложившейся обстановке, определить свое место в надвигающихся событиях. Классовое чутье нам, солдатам, подсказывало, что мы должны быть только на стороне рабочих и крестьян. Но многих из нас еще сковывала боязнь нарушить присягу.

Мой однополчанин Аксенов как-то спросил меня:

- Что ты будешь делать, Николай, если офицер прикажет открыть огонь по народу?

Вопрос этот для меня был настолько необычным и неожиданным, что я сразу даже опешил. Долго думал, пока наконец не ответил:

- В безоружных стрелять не пристало.

- Верно. Ведь народ - это же и мы с тобой... Аксенов оживился и стал объяснять, почему простой люд недоволен существовавшими порядками, что толкает его на борьбу с царизмом. [54]

Активную революционную пропаганду развернули среди солдат Петроградского гарнизона большевики. Они распространяли прокламации, листовки, воззвания, проводили беседы. Под их влиянием наша команда твердо решила: в братьев рабочих не стрелять.

В ночь на 25 февраля нас вдруг подняли по тревоге, выстроили на плацу.

К нам подъехал корнет Аненков, поздоровался. Ему ответили всего несколько человек.

Аненков повторил приветствие. И опять отозвались не все. Здороваться в третий раз корнет не стал.

Нас повели к Дворцовой площади. Она уже была запружена войсками, в основном казаками, конной жандармерией и городовыми. Все чего-то напряженно ждали.

Вскоре показалась группа офицеров во главе с командующим Петроградским военным округом генерал-лейтенантом Хабаловым. Он грузно поднялся на наскоро сколоченную трибуну.

Нет нужды пересказывать его речь, рассчитанную на то, чтобы одурачить нас надоевшими демагогическими фразами. Закончил генерал свое выступление призывом быть верным царю, отечеству и воинской присяге.

В предутренней тишине голос командующего звучал резко и зловеще, особенно тогда, когда требовал стрелять по «смутьянам» и «бунтовщикам». Мы-то уже знали, что эти «бунтовщики» - лучшие представители рабочею класса, революционеры.

Когда Хабалов смолк, по площади прокатилась волна недовольного ропота.

Несмотря на это, нам стали раздавать патроны. Получая их, мы еще раз договорились между собой: в людей не целить.

- Стрелять вверх! - эта фраза облетела все ряды.

Нас перестроили в шеренги по шесть всадников и вывели на Невский проспект.

Тут мы увидели огромную колонну, двигавшуюся со стороны Николаевского (ныне Московского) вокзала. Среди демонстрантов были женщины и подростки. Над идущими виднелись щиты и транспаранты с лозунгами:

«Долой войну!», «Долой самодержавие!», «Хлеба!» и «За восьмичасовой рабочий день!».

До моего слуха донеслась команда:

- Шашки вон! Пики к бою! Шагом марш!.. [55]

Это на демонстрантов-то!.. В наших рядах произошло замешательство, но через некоторое время шеренги все же двинулись вперед.

Неожиданно с чердаков ударили пулеметы. Люди стали ложиться на мостовую, очевидно, им показалось, что в них стреляли мы. Они посылали нам проклятия.

В это время один из кавалеристов учебной команды выскочил на брусчатку. Перед ним расступились. Никого не трогая, всадник помчался по образовавшемуся живому коридору на противоположную сторону площади. Один за другим остальные двинулись за ним. Вокруг нас раздались крики «Ура!», «Слава солдатам!».

Когда оказались у Николаевского вокзала, на душе стало легче. Правда, мы не без тревоги подумывали о том, что же делать дальше.

По Литовской улице, по направлению к Невскому проспекту, шла другая колонна рабочих. Конная жандармерия и городовые попытались остановить ее. Врезавшись в толпу, они начали направо и налево стегать людей плетками, бить клинками. Раздались крики и стоны. Мы не выдержали. Наш взвод, как по команде, бросился на жандармов. Произошла короткая, но жаркая схватка. Жандармам и городовым ничего не оставалось делать, как повернуть вспять!

Вместе с демонстрантами мы направились на Знаменскую площадь. Там начался митинг.

На душе у меня, да и у товарищей тоже, как-то и торжественно и тревожно.

Когда стемнело, вернулись в казарму, собрались в конюшнях и стали обсуждать случившееся за день. Каждый делился впечатлениями и высказывал предположения о возможных последствиях. Ожидали чего-то тяжелого. Но как бы там ни было, решили в случае чего защищаться до последнего.

Офицеры не появлялись. Договорились выбрать своих командиров. Начальником команды стал прапорщик Драгайцев. Это был пожилой офицер, выходец из семьи железнодорожного служащего. К нам он относился хорошо, и мы его за это уважали. На должности взводных избрали унтер-офицеров.

С новыми командирами перешли в казарму, забаррикадировали окна и двери, установили пароль и подготовились к обороне. [56]

Утром прибыла рота солдат и окружила здание, в котором мы размещались. На Шпалерную улицу никого не выпускали. В таком положении мы пробыли целые сутки. К нам явился какой-то ротмистр с Георгием на груди. Он начал уговаривать нас разоружиться и выехать из города, чтобы, мол, избежать ссылки в Сибирь за переход на сторону рабочих и избиение жандармов и полиции на Знаменской площади. Мы поняли, что это провокатор, ратующий за вывод из Петрограда революционно настроенных войск, и тут же его расстреляли.

Потом у кого-то возникла мысль связаться с рабочими. Выбрали делегацию из двенадцати человек. В ее состав попал и я.

Нам удалось пробраться на Конногвардейский бульвар. Там встретили демонстрантов. Когда мы вместе с ними приблизились к нашим казармам, солдаты, осаждавшие кавалеристов, ушли. Мы открыли склады, роздали рабочим все, что там было.

Иванов, Аксенов и я вбежали в помещение музвзвода и вывели на улицу музыкантов. Оркестр встал во главе колонны. Под звуки «Марсельезы» все двинулись по направлению к Смольному.

27 февраля революция победила. Офицеры нашего полка отсиживались по домам. Руководство перешло в руки полкового комитета. От учебной команды в него вошли Драгайцев, Смирнов, я и еще несколько человек. Комитет предложил принять командование полком бывшему помощнику командира части полковнику Суркову, лояльно относившемуся к революционно настроенным солдатам. Затем было организовано патрулирование по улицам и произведен арест офицеров.

28 февраля в полк привезли бывшего командира бригады генерала Рауцмана. Немец по национальности, выхоленный аристократ, он всегда презирал солдат и относился к нам, как к скоту. Теперь же от его высокомерия не осталось и следа. Он стоял перед нами растерянный, постаревший, осунувшийся, бессвязно и трусливо лепетал:

- Братцы! Не убивайте...

Глядя на его жалкую фигуру, я вспомнил, как в январе к нам в полк приезжал инспектор кавалерии генерал Остроградский. Он проверял боевую подготовку части. В последний день инспектирования провели [57] выводку конского состава. Каждый кавалерист должен был показать свою лошадь. Согласно уставу животное необходимо было проводить мимо генерала так, чтобы оно находилось между кавалеристом и поверяющим.

Но вот солдат Иванов, то ли от волнения, то ли еще от чего, забыл об этом уставном требовании и оказался между лошадью и инспектором.

Рауцман позеленел от злобы. Подскочив к растерявшемуся коннику, он грубо обругал его и несколько раз ткнул кулаком в лицо.

С нескрываемым презрением смотрел я сейчас на этого аристократа, от страха потерявшего свою былую спесь, молившего о пощаде, хотя никто и не собирался его убивать. Рауцмана отправили в Таврический дворец, куда доставляли всех арестованных полицейских, жандармов, городовых и прочих царских приспешников.

Настроение у нас в эти дни было приподнятое. Еще бы: революция победила!

Главное, что интересовало нас, солдат, - мир и земля. Большинство из нас надеялись, что вслед за свержением царизма будет положен конец и войне, которую солдаты ненавидели всей душой. Рассчитывали также и на скорое получение новых земельных наделов.

Но проходили дни за днями, недели за неделями, а Временное правительство ни о мире, ни о земле не думало.

В один из мартовских дней к нам пожаловал с визитом министр иностранных дел Милюков. Он всячески старался показать перед нами свой «демократизм»: панибратски хлопал по плечу, заискивающе и фальшиво спрашивал, «как жизнь», пробовал солдатскую кашу. Мы не выражали особого почтения столь высокопоставленной особе, сидели на нарах, курили, на вопросы отвечали неохотно.

После осмотра казармы Милюков распорядился собрать всех на митинг. Все повалили из помещения. Начальник команды уговаривал нас вести себя спокойно.

- Не шумите, пусть выскажется. Все-таки какой ни есть, а министр. Не будете перебивать - скорее уедет.

Выкатили на середину двора воинскую повозку, и с этой «трибуны» Милюков стал держать речь. Долго и нудно он говорил о революции, о республике, не забыл [58] упомянуть и о том, что немцы и австрийцы хотят погубить наши завоевания, и тому подобное.

- Мы не можем допустить, - патетически восклицал этот «революционер», - чтобы наше гордое отечество с позором вышло из этой войны. Мы не допустим, чтобы наша свобода, завоеванная кровью народа, была растоптана сапогом германского варвара. Война до победного конца, вот чем должен жить сейчас каждый россиянин!

На некоторых речь министра произвела впечатление. Раздались даже аплодисменты, хотя и жидковатые. Большинство же собравшихся хранило угрюмое молчание. Затем среди солдат началось какое-то движение, поднялся шум. Наконец чей-то голос покрыл остальные:

- Вы вот тут говорили об отечестве, свободе, революции... А что эта революция дала крестьянству? Что она дала нам, солдатам?

Со всех сторон раздались выкрики:

- Сколько можно воевать?

- Хватит!

- Сами отправляйтесь на фронт!..

Милюков поспешно сполз с повозки и, сопровождаемый офицерами, засеменил к своему экипажу.

Расходясь по казармам, кавалеристы ругались. Мой сосед по нарам Иванов, сердито сплюнув, произнес:

- То за царя воевали, теперь за этих толстопузых умирать должны!

3 апреля Драгайцев, ставший заместителем начальника учебной команды, сказал мне, чтобы я вместе с моими сослуживцами Пановым, Дмитриевым, Ивановым, Аксеновым и еще несколькими солдатами и унтер-офицером во второй половине дня явился к Михайловскому юнкерскому училищу на Выборгской стороне. На мой вопрос о цели этого сбора, Драгайцев ответил:

- Узнаете на месте...

Точно в назначенное время прибыли мы к училищу. Там уже толпились представители от других воинских частей. Когда все собрались, нас повели к Финляндскому вокзалу.

Площадь перед ним и все прилегающие улицы были запружены народом. На перроне выстроились рабочие, солдаты, матросы. Тут же расположился оркестр. Только [59] теперь мы узнали, что сегодня в Петроград из заграницы приезжает Владимир Ильич Ленин. Нам поручалось обеспечить порядок на привокзальной площади.

Вытянувшись в цепочку и взявшись за руки, мы сдерживали напор людей. Раздалась «Марсельеза». Толпа заволновалась и, разорвав наш заслон, хлынула ближе к зданию. Из уст в уста передавалось: «Прибыл Ленин». Я смотрел во все глаза. Вождь революции представлялся мне гигантом, возвышающимся над толпой, поэтому я не заметил, как Владимир Ильич в окружении соратников и друзей прошел мимо. Увидел Ильича лишь тогда, когда он уже стоял на броневике.

Прожекторы хорошо освещали Ленина. Он оказался небольшого роста, коренастый, в темном демисезонном пальто, из-под которого виднелись такой же темный костюм, белый воротник рубашки, галстук. Усы и небольшая бородка Ильича издали выглядели темными.

Ленин поднял руку, и многотысячная толпа затаила дыхание.

Владимир Ильич рассказал о характере и значении Февральской революции, о Временном правительстве и его политике, ничего не имеющей общего с пролетарской революцией. Говорил и о советских органах власти. Свою яркую вдохновенную речь он закончил историческими словами:

- Да здравствует социалистическая революция!

Из этой речи, хотя и не все мне издали было слышно, я понял, что революция на этом не кончилась, что она будет продолжаться дальше.

Трудно описать впечатление, произведенное речью вождя. Домой мы возвращались словно на крыльях. Хотелось скорее поделиться услышанным и увиденным с товарищами.

В эту ночь никто не смыкал глаз до утра. Всем, кто был на Финляндском вокзале и слушал Ленина, задавали самые разнообразные вопросы:

- Что насчет земли говорил Ленин?

- А как с помещиками обойдутся?

- Слышь, а про войну чего гутарил?..

Меня тоже спрашивали. Не мастак я говорить. Отвечал как мог. Главное ведь было не в том, как скажешь, а в сути. А суть такова: кончать грабительскую войну, заводы и фабрики - рабочим, землю - крестьянам. Но [60] для этого надо отобрать власть у буржуазного Временного правительства. Без этого не будет ни земли, ни мира.

Многое, очень многое стало нам ясным в ту апрельскую ночь. Появилась и надежда на светлое будущее, и уверенность в своих силах.

В начале мая меня произвели в унтер-офицеры и направили взводным в 3-й маршевый запасной кавэскадрон, расположенный в Красном Селе. Там я более обстоятельно ознакомился с опубликованными в «Правде» тезисами доклада В. И. Ленина «О задачах пролетариата в данной революции». Партия брала курс на перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую.

В июле наш эскадрон был погружен в вагоны и направлен в Прибалтику. На станции Пярну мы перегрузились на узкоколейку и прибыли в одно из имений на берегу Рижского залива, где в то время дислоцировался 2-й Конноприбалтийский полк. Я получил назначение в 1-й эскадрон.

Здесь меня вскоре избрали в полковой комитет. Это давало мне возможность бывать во всех эскадронах полка. Вместе с Аксеновым, Ивановым и Дмитриевым мы рассказывали солдатам о большевиках, о жизни и деятельности Владимира Ильича, о его Апрельских тезисах. Солдаты проявляли большой интерес к этим беседам, горячо поддерживали большевистскую программу.

На Балтийском побережье мы стояли заставами. Расстояние между ними было до 10 километров. На островах находились немцы. Иногда нам приходилось вступать в бой с разведывательными группами противника, высаживавшимися на континент.

А однажды вблизи берега появилась подводная лодка. От нее отделилась шлюпка с солдатами. Как только десант высадился, мы атаковали его в конном строю. Десантники не оказали сопротивления. Как выяснилось, это были наши союзники англичане...

Через некоторое время нас вывели в резерв.

Об Октябрьской социалистической революции нам стало известно 27 октября. Полк в это время находился около города Лимбажи. Наш эскадрон размещался примерно в двадцати километрах северо-западнее Лимбажи, в Салацгрива. Я тотчас же сорвал с себя погоны и [61] явился к командиру эскадрона корнету Гехелю. Гехель, сын служащего, и раньше выражал недовольство Временным правительством. Часто жалуясь на неудачи по службе, он говорил и о непопулярности войны в целом. Мое предложение снять погоны он принял с готовностью. Вместе с ним мы поехали по взводам.

Солдаты ликовали. С великой радостью приветствовали они свершившуюся революцию. Отовсюду слышались возгласы:

- Конец проклятой войне!

- Скоро по домам!

Иначе встретило в нашем полку весть о социалистическом перевороте большинство офицеров. Когда полковой комитет предложил им снять погоны, командир части и начальник штаба наотрез отказались. Комитет вынужден был арестовать их.

На общих собраниях состоялись выборы командиров эскадронов и взводов. Мне доверили командовать первым взводом.

В ноябре мы с корнетом Гехелем создали красногвардейский отряд. В его состав вошли 1-й и 2-й сабельные эскадроны, пулеметная команда. Отправились на подмогу петроградцам. В Пярну к нам присоединилось прибывшее пополнение, которое я когда-то обучал. Отряд численностью в 300 человек в конце декабря прибыл в Нарву, влился в Нарвский гарнизон, состоявший из красногвардейских отрядов, и участвовал в боях с немцами вплоть до заключения Брестского мира. Когда была создана Красная Армия, многие из нас остались служить в ней до конца своей жизни.

В одном из боев с немцами меня контузило, и я был направлен в петроградский госпиталь. После лечения получил четырехмесячный отпуск и уехал в родное село Комарове.

Большие перемены произошли тогда в Ярославской губернии. Деревенская беднота брала власть в свои руки. Бедняки часто обращались к нам, солдатам, с просьбой помочь отобрать хлеб у кулаков-мироедов, которые зарывали его в землю, лишь бы не отдать голодающим.

Во время эсеровского восстания в Ярославле в Покровское, что на реке Соть, эсеры подвезли вагон оружия. Оно хранилось у кулаков и попов. В этот район [62] прибыл красногвардейский отряд, которым командовал военком из нашей Леонтьевской волости.

В отряде встретил старого друга Павла Шилкина. Мы приняли участие в ликвидации восстания.

И в нашем краю Советская власть прочно встала на ноги.

В октябре 1918 года окончился мой отпуск. За время, проведенное в деревне, я окончательно поправился, окреп, от былой контузии не осталось и следа. Мне захотелось как можно скорее вернуться к друзьям, окунуться в самую гущу событий, полностью отдаться напряженной боевой жизни.

В один из прохладных октябрьских дней явился в военкомат и получил назначение на Восточный фронт.

Собрав свой нехитрый багаж, я распрощался с родными, знакомыми и зашагал по дороге на Ярославль. До деревни Кетово меня провожали с гармошкой ребята и девчата. Дальше пошел один. На попутных подводах добрался до Ярославля. В военкомате встретил товарища из Петрограда Павла Скуратова. Он решил помочь мне сесть на пермский поезд. Эшелоны, двигавшиеся на Восточный фронт, были переполнены. Прошел один, второй, третий... устроиться все не удавалось. Наконец, когда надежда была уже потеряна, к вокзалу подошел эшелон с кавалеристами. Выскочив на перрон, я спросил у сгрудившихся в тамбуре солдат, куда они следуют. Молчат - военная тайна.

Направился к начальнику эшелона. К удивлению и радости, в одном из вагонов встретил своего бывшего сослуживца по 9-му запасному кавалерийскому полку Николая Гусева. Он сообщил мне, что с ним едет и другой наш однополчанин - командир взвода Дозоров. С помощью Гусева пристроился к конникам. Через несколько суток прибыли на станцию Глазов. Отсюда я отправился в штаб 3-й армии. Меня определили в 3-й маршевый эскадрон. Состав его был пестрый. В нем служили бывшие артисты, учителя, бухгалтеры, рабочие и крестьяне. Командир эскадрона в кавалерии никогда прежде не служил и мало что в ней понимал.

В течение недели ко мне присматривались. Наконец выдали обмундирование и как бывшему коннику [63] вручили лошадь, самую норовистую, которая не давала себя седлать и с которой никто в эскадроне не мог справиться.

Однажды во время занятий по конной подготовке я заметил, что комэск неправильно подает команду, и подсказал, как надо это делать. Тогда он предложил мне командовать сначала сменой, а потом и эскадроном.

Через некоторое время бойцы уже знали боевые порядки, умели атаковать пехоту и конницу, одним словом, превратились в заправских кавалеристов. К концу ноября это было уже вполне обученное, боеспособное подразделение.

В последних числах ноября колчаковские войска большими силами развернули наступление в районе Кунгур, Пермь с целью захватить Пермь, Вятку и продвинуться дальше на север. Там соединиться с интервентами и белогвардейцами. Положение 3-й армии, державшей здесь оборону, оказалось тяжелым. Еще 30 октября командарм Берзин в донесениях Главкому и в Реввоенсовет республики писал: «Положение 3-й армии становится все опаснее... В одном пермском направлении сосредоточено 3 дивизии, из них одна- Чехословацкая... всего 32 500 штыков, 800 кавалеристов, 33 орудия, 135 пулеметов...»

В ноябре положение армии еще более ухудшилось. На отдельных участках фронта противник создал двойное и даже тройное превосходство в силах. Наши войска ощущали острый недостаток в боеприпасах, продовольствии и обмундировании. Труднее всего приходилось 29-й дивизии и Особой бригаде, защищавшим Пермь.

25 декабря после длительных и кровопролитных боев наши части оставили Пермь. Колчаковцы, овладев городом, начали медленно продвигаться на север.

В эти дни на Восточном фронте стало широко известно имя молодого рабочего, талантливого военачальника командира южно-уральских партизан Василия Константиновича Блюхера. Вместе со своим партизанским отрядом он прошел полторы тысячи километров по тылам противника и в районе Кунгур, Красноуфимск соединился с регулярными советскими войсками. За этот подвиг Блюхер первым в стране получил орден Красного Знамени.

Во второй половине декабря наш эскадрон погрузили в эшелон и через станцию Яр направили в расположение [64] 3-й армии. Выгрузившись на станции Раздельная, мы получили задание выйти в район города Гайны. Там должны были соединиться с эскадроном, прибывшим из Костромы, и занять оборону вдоль Камы на участке Гайны, Коса.

В условиях суровой и многоснежной северной зимы коннице было затруднительно действовать. Пришлось оставить лошадей с коноводами в Монастырской. Мобилизовав у местного населения подводы, погрузили на них боеприпасы и двинулись дальше уже на лыжах.

За несколько дней с боями вышли к Каме. В районе Косы соединились с Костромским эскадроном. Перед нами ставилась задача прикрыть левый фланг 3-й армии.

Справа, недалеко от нас, вела бои с противником кавалерийская бригада Акулова.

Сплошного фронта на нашем участке не было.

В последних числах декабря, продвигаясь вдоль Камы от города Гайны, в направлении реки Коса, мы натолкнулись на особенно упорное сопротивление в деревне Пятигоры. Противник превратил этот населенный пункт в крепость. Наши попытки выбить его отсюда терпели неудачу. Когда стемнело, мы вместе с Костромским эскадроном атаковали деревню со всех сторон и наконец прорвали вражескую оборону. Белогвардейский отряд был уничтожен, около 200 человек пленено.

После этого боя меня назначили командиром Пермского кавалерийского дивизиона, образованного из нашего и Костромского эскадронов. На мое же место прибыл бывший офицер Сергеев.

Дивизион занял оборону по Каме на участке от Гайны до села Усть-Коса. Немного позже к нам присоединили Ивановский пехотный отряд, и мы поступили в распоряжение Особой бригады.

В начале января под давлением превосходящих сил противника наши подразделения вынуждены были оставить свои позиции и начали отходить на юг в направлении Юсеево, Кочево, Кудымкары. По параллельному маршруту из района Косы уходила кавалерийская бригада Акулова, состоявшая из Путиловского и Акуловского полков.

Чтобы дать возможность Акулову оторваться от колчаковцев, я решил задержать неприятеля в районе села Зябловка. [65]

Вместе с двумя акуловскими эскадронами мы заняли круговую оборону. Белогвардейские лыжники попытались атаковать нас с ходу, но, понеся потери, отошли в лес. Ночью, когда я находился в штабе, два эскадрона Акуловского полка без предупреждения снялись с позиций и ушли. Противник тотчас же воспользовался этим и ворвался в Зябловку. О случившемся мне стало известно, когда улица, на которой размещался штаб, была уже в руках колчаковцев. Я оказался отрезанным от своих подразделений. В этот трудный момент меня выручила местная жительница. Спрятав в санях под сеном и посадив сверху двух ребятишек, она благополучно выехала из села. За околицей я простился со своей спасительницей и направился в дивизион. Кавалеристы успели сделать завалы и занять оголенный участок. Бой был в самом разгаре.

Я приказал одному взводу встать на лыжи и зайти в тыл белогвардейцам. Зажатый со всех сторон вражеский отряд попытался вырваться из Зябловки, но тщетно. Видя безнадежность своего положения, колчаковцы сдались.

Бой в Зябловке на некоторое время задержал продвижение неприятеля. Нам удалось оторваться от него и уйти в направлении Кудымкар.

В районе Лопухина мы встретили Акуловский полк. По распоряжению штаба бригады приняли от него этот боевой участок. Противник не проявлял активности, собираясь с силами. Мы воспользовались этой передышкой для проведения дивизиона в порядок.

В конце января 1919 года в районе Кудымкар был сформирован 1-й Северный кавалерийский полк. В него вошли наш дивизион и дивизион, прибывший из Вышнего Волочка. Командиром нового полка назначили бывшего офицера Транзе, а я стал его заместителем.

В конце февраля, теснимые рвавшимися к Вятке белогвардейскими частями, мы откатились к Бисерово. Оставив в этой деревне заградительный отряд в составе двух пехотных и одного пулеметного взвода, я отвел свой дивизион в село Афанасьеве. Его жители встретили нас приветливо. С их помощью мы вырыли в снегу глубокие траншеи, брустверы залили водой, чтобы они стали ледяными. На дорогах устроили завалы.

В течение двух дней колчаковцы не появлялись. На третьи сутки из Бисерово примчался связной и сообщил, [66] что наш заслон ведет бой с противником численностью до роты пехоты с пулеметами. Я приказал отряду держаться до ночи, а с наступлением темноты оторваться от неприятеля и присоединиться к основным силам.

Весь этот день мы укрепляли оборону. Вперед выслали боевое охранение, выкатили на позицию батарею, которую возили на подводах в разобранном виде. Южнее нас находился Ивановский пехотный отряд. Поэтому мы ожидали врага с севера, со стороны Бисерова. Однако как только стемнело, он обошел нас с северо-запада и ворвался в Афанасьеве со стороны Камы. Я в это время находился в маленьком домике в центре села. Вместе со мной были мой адъютант Лепешкин и связные. Взглянув в окно, я увидел, что колчаковцы движутся вдоль улицы, минуя нас. Неподалеку от избы, в которой мы располагались, они установили станковый пулемет. Покинув свое пристанище, мы внезапно напали на вражеского пулеметчика. Приколов его, открыли огонь по белогвардейцам. К нам присоединился оказавшийся поблизости резерв дивизиона. В короткой, но яростной схватке неприятель был смят и выброшен из Афанасьеве. Его потери убитыми и пленными составили больше ста человек. На следующий день подтянулись главные силы противника. Полдня прошло в перестрелке. Под вечер белогвардейцы перешли в атаку на участке расположения 4-го эскадрона, которым командовал бывший офицер Сергеев. Сергеев и один из взводных, тоже бывший офицер, дезертировали. Колчаковцы стали рваться к центру села. Пришлось снова бросить в бой резерв. Вместе с 1-м кавдивизионом восстановили положение.

Целую неделю продержались мы в Афанасьеве. Пополнялись за счет добровольцев из местных жителей.

В начале марта село это все же вынуждены были оставить. Отошли к Залазному. На новом рубеже заняли оборону фронтом на северо-запад.

На следующий день здесь появились и наши преследователи. Завязался бой. В это время к нам подоспело подкрепление - отряд в составе двух стрелковых и одной пулеметной роты под командой Иванова. Вместе с ним мы в течение двух недель успешно отбивали все попытки противника захватить село. Затем нас сменил батальон 1-го Московского стрелкового полка. Штаб Московской [67] бригады и 1-й полк стояли в Омутинске. Наш дивизион и отряд Иванова вывели в резерв.

Командир сменившего нас батальона не имел боевого опыта. Он не сумел организовать надежной обороны, не вел разведки. Воспользовавшись этим, колчаковцы в одну из ночей совершили налет на Залазное, обезоружили пулеметную роту и захватили штаб. Большая часть бойцов вместе с командиром погибла.

В связи с этим наш полк получил приказ совместно с остатками отряда занять село. Встав на лыжи, двинулись к Залазному. Враг успел уже укрепиться и встретил нас сильным огнем.

Окружив населенный пункт, мы настойчиво дрались за него весь день. Лишь к вечеру противник был уничтожен. Мы с комиссаром понимали, что колчаковцы попытаются снова отбить у нас Залазное. Поэтому, как только смолк последний выстрел, сразу же начали заботиться об обороне. Из рабочих металлургического завода и крестьян организовали боевые дружины. Вместе с ними удерживали село вплоть до весеннего наступления Красной Армии.

В конце апреля нас сменили части Отдельной Московской бригады, и мы были выведены в Слободское. Бой в Залазном оказался последним боем 1-го Северного кавалерийского полка. В апреле он был расформирован и передан на пополнение конных разведок 3-й армии.

Зимой 1918/19 года на Восточном фронте решалась судьба Советской республики. Молодая Красная Армия в упорных и тяжелых боях на протяжении многих месяцев отражала натиск армий Колчака, поддерживаемых иностранным империализмом. В эти суровые дни наш дивизион прошел с боями не одну сотню километров. С каждым днем совершенствовалось военное мастерство бойцов и командиров, крепла дисциплина. Главную роль в повышении боеспособности дивизиона играли коммунисты. Их было у нас немного, но они во всем задавали тон, личным примером воодушевляли бойцов на подвиги.

Одно время секретарем партийной организации в нашем дивизионе была девушка, по имени Клава. В суровые дни зимних походов и сражений она вместе со всеми бойцами несла все тяготы боевой жизни: мерзла в [68] окопах, ходила в атаки, перевязывала раненых. А в часы отдыха писала бойцам письма на родину, читала газеты, проводила беседы. Мы все любили ее и уважали.

В борьбе с белогвардейцами нас активно поддерживало местное население. Оно помогало нам продовольствием, одеждой, подводами, пополняло наши ряды. А те, кого колчаковцы насильно мобилизовали в свою армию, при первой же возможности переходили на нашу сторону.

Это помогало нам, несмотря на исключительно тяжелые условия, выдержать натиск превосходящих сил противника. А в апреле 1919 года Красная Армия перешла в победоносное наступление.

Во второй половине апреля 1-й Северный кавполк был расформирован. Личный и конский состав его передали на комплектование конных разведок бригад и полков формируемой 51-й Московской стрелковой дивизии имени Моссовета.

Я получил назначение на должность командира

1-го эскадрона 51-го кавалерийского дивизиона, которым командовал Адольф Казимирович Юшкевич. Большинство бойцов этого подразделения составляли оренбургские казаки из отрядов Блюхера и Каширина, прошедшие с боями путь от Оренбурга до Перми.

Во время формирования кавалеристы занимались боевой и политической подготовкой. Перед годовщиной Октября я вступил в большевистскую партию. В эти дни парторганизация у нас выросла до тридцати человек. Она проводила большую воспитательную работу среди бойцов и командиров, и особенно - среди перебежчиков от Колчака.

Первое время оренбургские казаки не доверяли бывшим белогвардейцам, и нам приходилось разъяснять, что эти люди выступали против Красной Армии не по своему убеждению, а по принуждению. Не обошлось, конечно, и без того, что некоторых из них за контрреволюционные высказывания довелось удалить из части.

Оренбуржцы воевали хорошо. Да и отдыхать умели. Чуть свободная минута - уже, глядишь, песню завели или пляски организовали. Особенно этим отличался

2-й взвод, которым командовал Филимонов. Мой заместитель Трифонов был у нас главным запевалой. Голос у него был - заслушаешься!

В Тюмени я второй раз встретился с начальником 51-й дивизии В. К. Блюхером. Первое наше знакомство, [69] когда я получал назначение в дивизион, было очень кратковременным. Теперь же Василий Константинович нашел время побеседовать со мной подольше. Он поинтересовался моей биографией. Слушал внимательно, время от времени задавал вопросы. Особенно подробно попросил рассказать о выступлении Ленина на площади перед Финляндским вокзалом и о первом сражении Красной Армии под Нарвой.

- А мое детство, земляк, прошло в Петрограде, - сказал Блюхер о себе.- Потом участвовал в русско-германской, был тяжело ранен. Что такое царское самодержавие, на своем горбу прочувствовал. Вот и подался в Красную Армию, воевать за народное дело.

Василий Константинович был молод, строен, худощав, с небольшими темными усиками. По возрасту почти ровесник мне. Он показался настолько простым и обыкновенным, что я чуть не усомнился: а тот ли это Блюхер, добрая слава о котором разнеслась уже так далеко? Однако такая редкая в те годы награда, как орден Красного Знамени, на его груди красноречиво подтверждала, что это он.

Василий Константинович произвел на меня очень приятное впечатление. Там же, в Тюмени, я вскоре увиделся с ним еще раз. Было это в начале осени.

Я проводил на манеже занятия по конной подготовке. Одна группа занималась прыжками через препятствия, другая рубкой лозы, третья колола пиками чучела и снимала кольца, четвертая упражнялась в вольтижировке и джигитовке.

Неожиданно раздался голос командира 2-го взвода Филимонова:

- Смирно-о!..

Я оглянулся и увидел: к нам приближались начдив Блюхер и командир нашего дивизиона Юшкевич. Подаю команду прекратить занятия, сажусь на коня и галопом скачу навстречу начдиву. После моего доклада он поздоровался с бойцами, потом обратился ко мне:

- Ну, как дела, земляк? Я рассказал, чем занимаемся.

Юшкевич спросил начдива, не желает ли он посмотреть, чему научились бойцы.

- В нашем распоряжении один час,- заметил Блюхер. [70]

Я предложил ему план показа. Он согласился. Первый взвод пошел на полосу препятствий. У одного из солдат лошадь заупрямилась, у второго сбила барьер. Василий Константинович нахмурился и взглянул на меня.

- А ну-ка, земляк, сам покажи, как надо преодолевать эти штуки!

Я пустил коня галопом по манежу. Когда он разогрелся, я направил его на препятствия. Конь взял их легко.

Блюхер приказал то же самое проделать казакам. На этот раз и у них все получилось неплохо.

Начальник дивизии распорядился все занятия начинать с показа упражнений командирами.

- Личный пример необходим не только в бою, а и в учебе,- сказал Блюхер.

В других подразделениях посмотрели рубку, уколы, джигитовку.

Потом я всем эскадроном продемонстрировал построение. Завершил программу учебной атакой.

Начдив провел краткий разбор наших действий. Указав, на что нам надо обратить особое внимание, он объявил всем благодарность и пожелал успеха в совершенствовании боевой и политической подготовки. Прощаясь, Блюхер спросил, есть ли у меня жена. Я сконфуженно промолчал. Юшкевич доложил:

- Скоро будет. Калинин должен привезти ее из Вятской губернии. Разрешите отпустить его?

- Ну что ж, пусть съездит,- согласился Василий Константинович.

Наступила зима. И вновь начались сражения. Во время боев за Тобольск наш кавдивизион получил приказ передислоцироваться в Тюкалинск. Стояли сильные морозы, бушевали метели. Дороги засыпало снегом. Бывали случаи, что бойцы из-за плохой погоды теряли ориентировку и отставали. В районе Абадского, например, чтобы собрать людей, довелось даже звонить в колокол.

Продвигались медленно. А тут еще многие села вынуждены были обходить: в них свирепствовал тиф.

Колчаковцы, отступая, грабили население, поэтому и к нам местные жители иногда относились с подозрением. Вспоминается такой случай. После овладения Тюкалинском мы начали размещаться по квартирам. Когда мой [71] коновод постучал в один из домов, хозяин ему ответил, что пустить нас на постой не может: в семье заразные больные. Я усомнился в искренности этих слов и, назвавшись врачом, вошел в помещение. На кровати лежала молодая женщина. Увидев «врача», она застонала. Мать ее забегала, готовя мне полотенце и воду. Я осмотрел «больную» и засмеялся. Рассмеялась и она.

Тогда я спросил хозяев, зачем же они соврали. Хозяйка ответила:

- Когда колчаковцы отходили, очень безобразничали. Вот мы на всякий случай и решили «заболеть тифом».

В Тюкалинске мы простояли всего несколько дней. Вылавливали застрявших здесь белогвардейцев, организовывали вывозку хлеба к железной дороге. Затем двинулись к Ново-Николаевску (ныне Новосибирск).

В декабре 51-я стрелковая дивизия после успешной операции под Тобольском сосредоточилась в районе Ново-Николаевска. Мы разместились в селе Койново. В течение января и февраля 1920 года шло формирование 51-го кавалерийского полка. Основу его составили наш кавдивизион и алтайские партизаны, прибывшие к нам на пополнение. Командиром полка был назначен Юшкевич, комиссаром - Копысов, начальником штаба - Зыков, начхозом полка - Морев, квартирмейстером - Гусев, заведовать оружием поручили Никлюдову. Командирами эскадронов стали: 1-го - я, 2-го - Доронин, 3-го - Хомутов, 4-го- Андреев, пулеметной команды - Аксенов.

В эти дни мне еще раз довелось побывать у Блюхера. И вот по какому поводу. Когда началось формирование полка, меня временно назначили заместителем Юшкевича. Признаюсь, у меня была надежда, что так и останусь на этой должности. Но вскоре командир полка сообщил, что нас с ним вызывает начдив.

- Зачем? - поинтересовался я.

- Там узнаешь.

На санях отправились в Ново-Николаевск. В штабе 51-й дивизии нам сказали, что Василий Константинович у себя на квартире. Взяли адрес, поехали. Нашли быстро. Юшкевич вошел в дом, а я остался на улице. Через некоторое время адъютант Блюхера пригласил и меня. Расспросив нас о том, как идет формирование части, Василий Константинович сказал, что его ходатайство о моем выдвижении отклонено. Заместителем командира полка, [72] начальником штаба, начальником связи Москва утвердила бывших царских и колчаковских офицеров.

Видя, как от этого сообщения помрачнело мое лицо, Блюхер спросил:

- Недоволен?

- Конечно,- ответил я.- Мы их били, а теперь им подчиняться...

- Ничего не поделаешь, земляк,- ответил Блюхер.- Они грамотные, и мы должны у них учиться.

С этим доводом пришлось согласиться.

Когда с делами было покончено, Блюхер предложил выпить чаю. Сели за стол. Василий Константинович поинтересовался настроением бойцов, нашими нуждами и даже состоянием здоровья. Уехали мы от него уже поздним вечером.

Через несколько дней к нам на укомплектование полка прибыли алтайские партизаны. Погода стояла ясная, морозная. Алтайцы выстроились на сельской площади. К ним на лошадях выехали командир части Юшкевич и почти весь штаб. Юшкевич поздравил партизан с вступлением в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, рассказал о положении на фронте.

После него слово взял командир партизанского отряда. Все было хорошо. Встреча получилась сердечной. Но вот дело дошло до распределения по эскадронам, и партизаны вдруг зашумели.

- Разбивать нас не дадим!

Пришлось им разъяснить, что служить они будут все вместе, в одном полку, только в разных подразделениях.

- А разделяем потому,- убеждали командиры,- что в каждом эскадроне у нас своя масть.

Едва уговорили.

Однако, придя в подразделения, партизаны снова забузили. Оказалось, что некоторых командиров взводов, служивших ранее у Колчака, они знали лично и даже воевали против них.

- Не будем подчиняться белогвардейцам! - заявили алтайцы.

Дело дошло до того, что один из бывших офицеров вдруг бесследно исчез...

Много довелось приложить сил командиру и политработникам, пока отношения между бойцами и бывшими «благородиями» наконец стали сносными. [73]

Вскоре мы получили приказ на передислокацию. Нас направляли в Иркутск. Перед погрузкой в эшелоны состоялось совещание командиров. Юшкевич обратил наше внимание на то, что среди алтайцев есть такие, которые не желают покидать родной край.

В связи с этим перед партийной организацией и политсоставом встала задача разъяснить людям, что теперь у всех у нас одна цель - окончательно разбить Колчака, где бы он ни находился.

Пришлось заняться нам также и серьезной проверкой бывших белогвардейцев. И не зря. Немало из них оказались врагами.

В полку был раскрыт заговор. Начальник штаба Зыков, начальник связи Севастьянов и некоторые командиры взводов собирались бежать к белобандиту Семенову. Всех их постепенно разоблачили и арестовали.

Разгрузились мы на станции Иннокентьевская. Через Иркутск прошли маршем. Остановились в селе Хомутово, недалеко от Байкала. Здесь пробыли до июля. Все это время занимались боевой и политической подготовкой.

В начале июля 51-я стрелковая дивизия была направлена на Южный фронт. Наш полк следовал в первых эшелонах. Лишь на восемнадцатые сутки мы доползли до станции Апостолово. Измученные длительной дорогой в душных вагонах, бойцы с удовольствием выгрузились на станции, окутанной предутренним туманом. Походным порядком двинулись на Берислав, к Днепру, на противоположном берегу которого раскинулась Каховка.

В Берислав вошли, когда на горизонте уже догорала вечерняя заря.

Представитель штаба дивизии, ознакомив нас с обстановкой, вручил приказ Блюхера - ночью переправиться через Днепр и расквартироваться в Каховке. Там сосредоточивалось все соединение.

В Каховке произошла трогательная встреча с земляками, прибывшими к нам на пополнение. Я разговаривал с начдивом, когда вдруг услышал:

- Ребята, глядите, это же наш Николай! Сын Калины!

Я сразу узнал земляков из деревни Тимонино - Александра Бологова, Николая Ермакова и других. Мы [74] крепко обнялись и расцеловались. Они попросили меня взять их к себе в 1-й эскадрон.

Блюхер эту просьбу удовлетворил.

1-й эскадрон расположился в селе Любановка. Собрались, отдохнули, привели себя в боевой порядок. Ребята выглядели молодцами.

20 августа 1920 года перед рассветом наше подразделение вместе с приданной батареей и пулеметным взводом выступило по маршруту Любановка - Федоровка. Перед нами стояла задача разведать силы противостоящего противника.

В районе Дмитриевки мы обнаружили движение неприятельских колонн, одна - силою до эскадрона, другая - до двух. Примерно часов в 8 утра мы атаковали вторую колонну. Завязался бой. Врангелевцы в конном строю пошли навстречу. Наши артиллеристы и пулеметчики открыли огонь...

Я попытался обойти противника с фланга. Но в это время со стороны Федоровки показалось около полка вражеской конницы. Мне было приказано спешиться и задержать ее до подхода основных сил нашего полка.

Врангелевцы вошли в Константиновку и тоже начали готовиться к пешему бою. На какое-то время наступило затишье.

Солнце пекло уже по-дневному, когда 1-й эскадрон снова развернулся для атаки. Я рассчитывал, что неприятель будет отбиваться спешенным. Однако он предпочел конный строй. Тогда и мы сели на лошадей.

Сошлись грудь в грудь. Наши кавалеристы действовали пиками, а врангелевцы - шашками. Это давало нам некоторое преимущество. Противник не выдержал и стал отходить. Мы бросились преследовать. Подо мной убило коня. Гнедой красавец в белых чулках, падая, придавил мою раненую ногу. На какой-то момент среди наших бойцов началось замешательство. Враг воспользовался этим и попытался контратаковать.

Ко мне подскакал боец Первухин, посадил на свою лошадь, и мы помчались к своим тачанкам. Выдвинув вперед восемь пулеметов, я приказал открыть огонь по белогвардейцам. Длинные очереди хлестнули по ним почти в упор. В критический момент неприятель подбросил свежие силы. Тогда и Юшкевич поддержал нас 2-м и 4-м эскадронами. Напряжение боя возрастало. Только [75] после трех наших конных атак враг был наконец сломлен. Понеся большие потери, он отошел.

51-я, 52-я и Латышская дивизии под общим командованием Василия Константиновича Блюхера получили приказ нанести главный удар в направлении Серогозы, Мелитополь.

В связи с этим перед 51-м кавполком была поставлена задача выйти в тыл противнику и вести разведку боем в направлении Агаймань, Ивановка, Серогозы, Мелитополь. 1-й и 2-й эскадроны двинулись к Нижним Серого-зам и Мелитополю. Нам удалось незаметно подойти к Серогозам. Там находилось несколько подразделений врангелевской конницы. Офицеры, не подозревая об опасности, кутили в здании школы. Отрезав противнику пути отхода, мы внезапно ударили по селу. В нем поднялась паника. Белогвардейцы метались из конца в конец Серогоз, пытаясь вырваться из села. Но везде попадали под меткие выстрелы и острые клинки. В короткое время враг был наголову разбит.

Под Агайманем нас встретила кавалерия и пехота неприятеля. Решительной атакой в конном строю мы вместе со 2-м эскадроном смяли врангелевцев, захватили штаб их полка.

К этому времени от белых был освобожден весь район от Каховки до Мелитополя.

В Агаймань, где расположились 1-й и 2-й эскадроны, прибыл командующий 6-й армией Южного фронта Август Иванович Корк. Он дал указание частям нашей дивизии приостановить дальнейшее наступление и начать подготовку к решающим боям за Перекоп - последний оплот белогвардейщины.

Наш полк был выдвинут на рубеж экономия Зеленая - хутор Царицын - Александрове. Отсюда мы совершали вылазки в тыл врага, не давая ему сосредоточивать силы, держа его в постоянном напряжении. Ну и, конечно, вели разведку.

Противник тоже предпринимал попытки прощупать нас. 1 октября 1920 года он в течение всего дня редким артиллерийским огнем обстреливал правый участок каховского плацдарма. Под вечер со стороны Николаевки атаковал наши позиции в районе групповой кавалерийской завесы 51-го и 9-го кавалерийских полков. Врангелевцам удалось несколько потеснить заставы и занять [76] Антоновку. Затем они устремились к хутору Царицын. Однако подразделения 51-го полка контратакой опрокинули их и восстановили положение. Попытки белогвардейцев сгруппироваться южнее Царицына были пресечены артиллерийским огнем.

На рассвете 4 октября 51-й полк вклинился в оборону противника. 1-й и 2-й эскадроны под моей командой ворвались в Дмитриевку и Федоровку и вступили в бой с располагавшимся там вражеским батальоном. Наш удар оказался для неприятеля настолько неожиданным, что он не сумел оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления. Врангелевцы были разгромлены. Мы взяли в плен 29 офицеров и 119 солдат, захватили исправное орудие английского образца с упряжкой, снаряды к нему, 8 пулеметов на тачанках с большим количеством боеприпасов, 150 винтовок, батальонный обоз с провиантом и много инженерного имущества.

Одновременно с нами 9-й кавполк атаковал Константиновку. Его поддержали два эскадрона 51-го полка с бронемашинами. Конники окружили село и после короткой перестрелки завладели им. Здесь было пленено 18 офицеров и 85 солдат, отбито одно орудие, четыре пулемета, батальонный обоз.

За эту вылазку А. И. Корк от имени Реввоенсовета армии объявил частям 51-й стрелковой дивизии благодарность. По приказу Блюхера мы отошли на исходные позиции.

10 октября 51-й полк снова ударил по Федоровке. Несмотря на сильный ружейно-пулеметный огонь, кавалеристы пробились в село и уничтожили находившийся там гарнизон, захватили 350 белоказаков, 15 офицеров, в том числе одного полковника - командира части. Из трофеев - 2 исправных орудия, 8 пулеметов, около 300 винтовок, 20 тысяч патронов, много инженерного имущества и средств связи.

14 октября рано утром корпус генерала Витковского повел наступление на каховский плацдарм. Наша артиллерия открыла огонь. Однако танки противника все же прорвали оборону 51-й дивизии и устремились к переправе, чтобы отрезать нам путь за Днепр.

Но тут у белогвардейцев вышла осечка. Танки были пропущены лишь через позиции первой линии. А дальше на них обрушился шквал огня. Артиллеристы били прямой [77] наводкой, и стальные машины выходили из строя одна за другой.

На одном из участков врангелевцы, пробившись сквозь проволочные заграждения, завладели окопами первой линии. Со второй линии бойцы огневой бригады встретили их огненными струями. Это ошеломило белогвардейцев. Воспользовавшись этим, конница разгромила врангелевцев наголову.

Ожесточенная борьба с просочившимися танками противника разгорелась в районе Каховки. Здесь оборону держали 51-й кавполк и пехотные подразделения. На улицах городка были устроены завалы, подготовлены ямы-ловушки. Танки встречали артиллерийским огнем, забрасывали гранатами.

Одна из машин, проскочившая в Каховку, провалилась в погреб, другая - в баню-землянку. Бойцы набросились на них, стали бить прикладами по броне, требуя выхода экипажей. Врангелевцы не выходили. Тогда танки облили горючей смесью и подожгли. На броне одного была надпись «Генерал Корнилов!».

Неприятель бросил в бой свой последний резерв - 10 бронемашин. Но и они были уничтожены.

За три дня боев на каховском плацдарме группа генерала Витковского была разгромлена. Развивая успех, 51-я дивизия перешла к преследованию отходивших на юг врангелевцев. Несмотря на трудности, соединение шаг за шагом уверенно продвигалось вперед. Кавгруппа Юшкевича при поддержке 454-го стрелкового полка заняла хутор Круглово и совместно с частями 152-й стрелковой бригады двинулась в обход Натальино. Маневр этот удался. Натальино перешло в наши руки. Во время боя за село было много пленено солдат и офицеров. Противник в панике бежал на юг.

21 октября представитель Московского Совета вручил 51-й Московской стрелковой дивизии почетное революционное Красное знамя.

26 октября дивизия сосредоточилась в Каховке как резерв группы. Затем директивой командующего армией из 51-й, 15-й и Латышской дивизий, Отдельной кавалерийской бригады и автоброневых частей была создана ударная группа под командованием В. К. Блюхера.

На третий день 152-я стрелковая бригада и кавалерийская группа Юшкевича из-под хутора Тельниково [78] повели наступление на Натальино. У противника здесь были полевые укрепления с хорошо развитой системой огня, атаковать с фронта этот населенный пункт не имело смысла. Было решено так: 455-й стрелковый полк обойдет Натальино с севера, а кавалерийская группа Юшкевича - с юга и юго-востока. Противник попытался было двумя полками ударить во фланг и тыл нашей конницы. Но кавалеристы быстро развернулись и стремительным ударом опрокинули белогвардейцев. Много их было изрублено, до трехсот человек взято в плен. Спастись удалось лишь конным разведчикам и нескольким пулеметным упряжкам.

Но и наша кавалерийская группа понесла немалые потери, особенно в командном составе. В числе других в этот день погиб и командир группы Адольф Казимирович Юшкевич. Случилось это при следующих обстоятельствах. После прорыва укрепленной полосы белых 152-й стрелковой бригадой в бой была введена кавгруппа Юшкевича.

Несмотря на пулеметный и артиллерийский огонь, она по пятам преследовала врангелевцев, колола их пиками, рубила шашками. В одном из хуторов мы обнаружили скопление обозов. Я со связными поскакал туда. Бойцы Беседин, Завадский, Скоба и еще несколько человек обошли подводы, уничтожили на тачанках пулеметные расчеты. Уцелевшие врангелевцы сдались в плен. В это время к нам подъехал Юшкевич. Я доложил ему об успешном продвижении 51-го кавполка.

Тут же пришла новая приятная весть: из района Чаплинки на Перекоп начала отходить артиллерия противника. Юшкевич, видимо ободренный успехом, подал нам команду:

- Вперед!..

Сам он тоже поскакал вслед за отходящим неприятелем.

Не помню точно, сколько прошло времени, как мне на глаза попалась оседланная лошадь без всадника. Я сразу узнал коня Юшкевича. Кликнул ординарца и велел узнать, что с командиром группы.

Примерно через час мне доложили, что он погиб, но трупа не нашли.

Когда мы прибыли в Чаплинку, я поручил командиру эскадрона Колесникову разыскать тело Юшкевича. [79]

Отыскали его не скоро. Умер Юшкевич от ран в живот. Их оказалось двенадцать.

Похоронили командира со всеми воинскими почестями.

Командовать кавгруппой стал Житов, а 51-м полком - я. Шел мне тогда двадцать третий год...

Мы продолжали преследовать противника до самого Черного моря.

На рассвете 8 ноября 151-я стрелковая и огневая бригады завяли исходное положение и приступили к разрушению проволочных заграждений перед Турецким валом. Готовился штурм Перекопа.

В течение ночи удалось снять одну линию в три кола. На рассвете подрывники приступили к уничтожению второго ряда. Противник открыл ураганный огонь из винтовок и пулеметов. Группа разграждения несла большие потери и несколько раз вынуждена была отходить. Туман мешал нашим артиллеристам. Только в одиннадцатом часу они начали подготовку.

Под прикрытием батарей стрелковым цепям удалось приблизиться к Турецкому валу шагов на триста. Врангелевцы понимали, конечно, что это их последний рубеж, и потому отстаивали его с отчаянием обреченных.

Только во второй половине дня нашим бойцам удалось проделать несколько проходов во второй линии заграждений. Тотчас же в них устремились 151-я стрелковая и ударная огневая бригады. Однако, продвинувшись всего шагов на двести и понеся большой урон, они снова вынуждены были залечь.

Турецкий вал по тем временам считался сооружением совершенно неприступным. Воздвигнут он был очень давно, еще во времена господства крымских ханов. Стена из земли и камня, протянувшаяся по фронту на 12 километров, имела высоту более 7 метров. В ней имелись бойницы, ходы сообщения, около пятисот пулеметных точек, артиллерийские капониры. А перед валом пролегал глубокий и широкий ров, переходящий в овраг, который концами упирался с одной стороны в Сиваш, с другой - в Черное море.

Нечего и говорить, позиции белогвардейцев были во сто раз выгоднее наших. Ведь мы перед ними лежали как на ладони. Врангелевцы расстреливали красноармейские цепи картечью, засыпали минами и даже гранатами. [80]

Первая атака 455-го стрелкового полка, несмотря на проявленные бойцами беспримерный героизм и самопожертвование, была противником отбита. Подразделения понесли большие потери, особенно среди командного состава.

После этого несколько часов длился ожесточенный огневой бой. Затем часов в 7 вечера на штурм Турецкого вала пошли 151-я стрелковая и огневая бригады. В этот раз наши подрывники сумели приблизиться к подножию вала шагов на пятьдесят и проделали несколько проходов в препятствиях. Стрелки пытались воспользоваться ими, но свинцовый ливень сметал их.

Потеряв много убитыми и ранеными, атаковавшие опять откатились на исходные позиции.

Лишь 9 ноября в 2 часа дня 152-я стрелковая и огневая бригады, забросав проволочные заграждения шинелями и прихваченными с собой матами, стремительным броском наконец преодолели последние десятки метров и выскочили к почти отвесному валу. Еще одно нечеловеческое усилие, и сильно поредевшие цепи красноармейцев оказались наверху стены. Победное «ура» разнеслось над бескрайней степью.

Врангелевцы дрогнули и стали отступать. По пятам за ними пошла 152-я стрелковая бригада. В коротких, но ожесточенных боях она разгромила несколько вражескиу подразделений, заняла Караджанай и повела наступление на Армянск, нанося белогвардейским частям фланговые удары.

153-я стрелковая бригада, переправившись через Сиваш на Литовский полуостров, наступала на Армянский Базар.

Наш 51-й кавполк к этому времени прошел Перекопские ворота. Впереди нас продвигался бронеотряд К. С. Бабича, за ним уступом вправо 9-й кавалерийский полк. Мы преследовали врангелевцев при неослабевающей артиллерийской поддержке. 1-й и 2-й эскадроны вышли к Армянску и овладели его окраиной. 3-й и 4-й эскадроны атаковали Армянский Базар с юго-запада. Врангелевцы были зажаты с двух сторон и разбиты.

Нам удалось захватить свыше тысячи пленных и штаб белогвардейской дивизии во главе с генералом.

Дальнейшему продвижению 51-го кавполка мешал бронепоезд, курсировавший между станциями Армянский [81] Базар и Юшунь. Он прикрывал отступление белогвардейцев. Кавалеристы задались целью во что бы то ни стало захватить его. Выделенный мною отряд саперов под командой Петрова разобрал железнодорожный путь между станциями Армянский Базар и Юшунь. Полковая батарея открыла по бронепоезду огонь, а спешившиеся конники атаковали стальную крепость. Несмотря на некоторую рискованность этой операции, она закончилась успешно. Бронепоезд оказался в наших руках целым и невредимым.

С подходом 153-й стрелковой бригады к Армянскому Базару конники привели себя в порядок и двинулись на Юшунь. Отхуда нас обстреляла вражеская артиллерия. У какого-то хуторка противник встретил наш полк огнем тяжелых пулеметов, начал бомбить с воздуха. Пришлось спешиться, занять оборону и держаться до подхода 9-го кавполка. А вскоре подтянулась и вся группа Житова. Разгорелся жаркий бой, продолжавшийся несколько часов.

Дело доходило до рукопашных схваток.

На подмогу нам подоспел 453-й стрелковый полк. Но и он по внес перелома. Тогда решили пойти на хитрость. В моем резерве имелось сорок пулеметных тачанок. Они располагались в полковом тыну. Я приказал эскадронам отходить за эти тачанки. Неприятель принял этот маневр за бегство и начал преследовать наших конников.

Когда врангелевцы оказались перед пулеметами, те дружно ударили по врагу. К ним присоединились и две артиллерийские батареи. В это время 9-й кавполк атаковал белогвардейцев с фланга. Противник был разбит. Лишь немногим уцелевшим его подразделениям удалось отойти за Юшуньские укрепления.

Станция Юшунь также явилась для нас крепким орешком. Но и его раскололи.

Дальше пошло легче. Вырвавшись на просторы крымских степей, кавалеристы вместе со стрелковыми частями стремительно преследовали врангелевцев.

Утром 15 ноября 1920 года наши войска вошли в Севастополь. На окраине нас встретила делегация горожан во главе с подпольным комитетом партии. Состоялся короткий митинг. Радости севастопольцев не было границ.

Основные силы кавгруппы Житова, совершив 75-верстный марш, вступили в город в 9 часов 15 минут. Чуть позже прибыла 153-я стрелковая бригада. [82]

Товарищи из партийного комитета рассказывали, что до самого последнего момента белогвардейцы грузились на пароходы. На пристанях творилось что-то невообразимое. Но всем желающим уехать, конечно, не удалось. Они прятались по чердакам и подвалам. При помощи местного населения их вытаскивали оттуда. Я распорядился, чтобы подразделения прочесали улицы. 1-й эскадрон, которым теперь командовал Колесник, направился в Севастопольскую гавань, 2-й во главе с Поздеевым - на северную окраину города. Офицеров арестовывали и отправляли в штаб, расположенный в бывшем дворце барона Врангеля, под охрану 3-го эскадрона (командир Хомутов). Полковая батарея стояла на огневой позиции на Северной балке и вела беглый огонь по судам, не успевшим еще уплыть далеко.

Во второй половине дня около штаба скопилось большое количество пленных. Среди них были и насильно мобилизованные донские и кубанские казаки, украинцы. Были и добровольцы - ярые враги Советской власти и даже иностранцы. Всего наши войска в районе Севастополя захватили около 4 тысяч офицеров и 10 тысяч солдат.

Врангель был разбит. Мы торжествовали победу.

В течение трех дней 51-й кавполк пополнялся людьми, лошадьми, оружием, боеприпасами, продовольствием, снаряжением. Когда с этим было покончено, мы с комиссаром построили часть и с трудом узнали бойцов. На многих ладно сидели новенькие английские шинели, под кавалеристами поскрипывали прочные канадские седла, на вооружении появились казачьи шашки в серебряной оправе, у некоторых пулеметчиков и ездовых на длинных ремнях болтались неположенные пистолеты. Даже оркестранты и те обзавелись трофейными инструментами.

Я поздравил конников с победой. Адъютант полка зачитал перед строем приветствие Владимира Ильича Ленина и приказ командующего Южным фронтом. Михаил Васильевич Фрунзе благодарил войска за успешные боевые действия но разгрому врангелевских контрреволюционных войск.

Многие участники штурма Перекопа, а в их числе и я, были награждены орденом Красного Знамени. [83]

Большой группе командиров и политработников наш шеф - Моссовет прислал ценные подарки. В 51-м кавполку они были вручены Елсукову, Колеснику, Бахареву, Поздееву, Петрову, Аксенову, а также бойцам Беседину, Завадскому, Полежаеву, Первухину и другим.

20 ноября 51-й кавполк был поднят по тревоге. Перед нами ставилась задача: догнать махновский отряд, возглавляемый Матюшенко, и разоружить его.

После разгрома Врангеля банды Махно начали отходить в Таврию, промышляя грабежом. Мы настигли Матюшенко недалеко от села Кача. Боя решили пока не завязывать. Затеяли переговоры с командиром отряда. В доме, где располагался Матюшенко, мне попалась на глаза листовка, в которой было такое требование: «Все вопросы управления решает местная власть с представителями армии батьки Махно». Такой наглости оставалось только удивляться.

Пока мы в помещении беседовали, махновцы сняли с наших лошадей седла. На мой вопрос: «Что это значит?» - Матюшенко заявил: если мы отыщем пропажу, то он при нас расстреляет виновного.

Тогда мы обезоружили всех находившихся в комнате махновцев. А остальные были обезврежены, когда прибыл командир 153-й стрелковой бригады Круглов. Часть махновцев бежала, бросив награбленное. Остальные сложили оружие. После окончательного очищения Крыма от белогвардейцев мы получили приказ передислоцироваться в город Вознесенск, Одесской губернии, шли туда через Каховку, где был похоронен Юшкевич. У его могилы мы провели митинг. Полк построился в каре. Комиссар полка Елсуков от имени всего личною состава части поклялся беспощадно бороться с врагами молодой Советской республики, отомстить за смерть любимого командира.

После комиссара выступил я. Кратко рассказав о жизни и боевых делах Адольфа Казимировича. Юшкевича, я призвал кавалеристов служить революции так же самоотверженно и преданно, как это делал он. Бойцы единодушно заявили:

- За родную Советскую власть, за партию Ленина будем биться с врагами насмерть!

На Украине мы обнажили свои сабли против банд Махно. [84]

Еще в Севастополе на служебном совещании Климент Ефремович Ворошилов говорил, что махновцы вынужденно участвовали в разгроме врангелевцев, со временем они снова вернутся к бандитизму.

В январе 1921 года 51-й кавполк расквартировался в Вознесенске. В один из дней сюда прибыл председатель ЦИК Украины Григорий Иванович Петровский. Он провел митинг частей с участием городского населения. В своей речи Григорий Иванович призвал как можно скорее ликвидировать остатки банд и закрепить на местах Советскую власть.

В мае 51-й кавалерийский полк перешел в Курско-Покровское, а затем в район Балта, Бандурово, Первомайск, Саврань с задачей ликвидировать гулявшие там разномастные бандитские ватаги.

Одна из них, как нам стало известно, обосновалась в Бандуровском лесу. Возглавлял ее Заболотный. Состояла банда в основном из дезертиров. Сначала мы вылавливали их в селах, когда они наведывались в свои хаты. Но таким образом в наши сети попадались лишь единицы. Тогда был издан приказ, в котором содержалось такое условие: «Кто сдается добровольно, тому прощается прошлое, и он может спокойно жить дома и работать».

И, надо сказать, обращение это нашло отклик. Многие из «зеленых» пришли с повинной. Но в целом отряд Заболотного продолжал действовать.

К нам в полк приехал Павел Ефимович Дыбенко, который теперь командовал 51-й стрелковой дивизией.

Он предложил тщательно прочесать весь район. Однако результат оказался неутешительным.

Расстроенный, я полевой дорогой направился в Михайловку. Неожиданно мое внимание привлекли парни, пахавшие землю. Их было порядочно, и это показалось мне весьма подозрительным. Я сказал об этом Дыбенко. Он сначала засомневался, потом согласился проверить.

Выскакиваю на коне поближе к работающим, стреляю вверх, потом галопом скачу в Михайловку. Парней как будто подменили. У них мгновенно откуда-то появилось оружие, и позади себя я услышал частые винтовочные хлопки. Огонь открыли и из села. Мы с Дыбенко отскочили к лесной опушке.

На шум пальбы примчался один из наших эскадронов. Он атаковал банду, пытавшуюся рассеяться. Но [85] кавалеристам удалось выловить около полусотни негодяев во главе с Заболотным. Их заперли в помещении клуба.

После этого созвали жителей Михайловки, зачитали ем постановление правительства Украины о борьбе с бандитизмом и предложили выдать всех, кто скрывается в селе, а вместе с этим сдать имеющееся на руках оружие.

Крестьяне явно не спешили выполнять наше требование. Они лишь настороженно переглядывались между собой.

Пришлось пойти на крайнюю меру. Наиболее опасные враги Советской власти, схваченные нами во время стычки на окраине Михайловки, были приговорены к расстрелу. Видя, что дело принимает серьезный оборот, жители села назвали имена местных главарей, указали, где спрятано оружие.

Банда Заболотного была разгромлена, а сам он отправлен в Одессу, в губчека.

Оставив 1-й эскадрон под командованием Колесникова в Михайловке, я с остальными вернулся в Бандурово. Дыбенко отбыл в Одессу.

Мы не считали, что с антисоветской нечистью в Михайловском полностью покончено. Поэтому еще раз прочесали село и окрестности, арестовали всех, кто был на заметке, и отправили их в Балту.

В августе 1922 года я получил приказ сдать 51-й кавполк Белову и заняться изъятием церковных ценностей в этом районе. Начал с Бандурова. С местным священником удалось договориться, и первая операция такого рода прошла тихо и мирно.

В Саврани прихожане выступили было с протестом. Но узнав, что это не самочинная реквизиция, а государственный сбор средств на восстановление разрушенного войной хозяйства, успокоились и не стали больше чинить нам препятствий.

В сентябре 1922 года наш полк перебросили в район Рыбницы на охрану государственной границы. Штаб части расположился в Балте.

В ноябре нас перевели в Тирасполь. Здесь мы какое-то время занимались боевой и политической подготовкой.

В декабре 51-й кавполк направился под Умань в распоряжение Г. И. Котовского. [86]

В штаб 2-го Конного корпуса, которым командовал Григорий Иванович, мы пришли с командиром вновь формируемого полка В. И. Чистяковым. Котовский был весь в ремнях, с шашкой в серебряных ножнах. Широкую грудь его украшали три боевых ордена с красными бантами. Принял он нас любезно.

- Здравствуйте, - сказал Григорий Иванович, немного заикаясь, и пожал каждому руку. - Садитесь...

Чистяков доложил о том, как идет формирование части, о политико-моральном состоянии бойцов. Внимательно выслушав комполка, Григорий Иванович расспросил его, в каком состоянии находятся бойцы, кони, вооружение, боеприпасы и транспортные средства.

Высокий, крепкого телосложения, очень подвижный, Котовский умел как-то удивительно быстро располагать к себе собеседников. Будто и немного поговорили мы с ним, а у меня уже возникло чувство, что я давным-давно знаю Григория Ивановича. В нем удачно сочетались и душевная теплота и высокая требовательность.

Прощаясь с нами, он распорядился:

- Людей побрить, вымыть в бане. Лошадей вычистить до блеска. Комдив Криворучко и я проверим.

Котовский, которого я видел впервые, произвел на меня хорошее впечатление.

Вскоре он, как и обещал, приехал в полк, чтобы лично посмотреть наше «хозяйство», оказать помощь на месте.

Новой части дали номер 54-й. Потом его заменили другим, и полк стал именоваться 16-м кавалерийским. Он входил в состав 3-й Бессарабской дивизии. Меня назначили командиром 1-го эскадрона, который стоял в Козинцах.

Потянулись дни напряженной учебы. Занятия в классах перемежались с выходами в поле.

В 1923 году состоялись корпусные учения. Они проводились в районе Винницы. 1-му эскадрону предстояло вести разведку. Котовский лично проинструктировал меня, как надо действовать, какие сведения раздобыть. Подойдя к карте, он показывал, где вероятнее всего можно встретить «противника».

- Действуйте решительно, как в настоящем бою. Настроение у Котовского было хорошее, он много шутил. Это и на меня подействовало ободряюще.

Маневры прошли неплохо. В них кроме нашего [87] участвовал также 1-й Червонный корпус. После разбора учений состоялся парад войск. Принимал его Народный комиссар обороны Михаил Васильевич Фрунзе.

Вскоре после этого события 3-я Бессарабская дивизия была передислоцирована в Бердичев. Части ее расквартировались в районе Лысой Горы, а штаб - в центре города.

Сразу же приступили к оборудованию казарм, конюшен, помещений для оружия и боеприпасов.

В короткий срок от Бердичева к Лысой Горе была построена железная дорога протяжением около 7 километров. По ней доставлялись материалы, фураж, продовольствие и другие грузы. Водопровода в военном городке не было. По договоренности с местным населением потребное количество воды мы брали из колодцев хуторян.

В штаб дивизии часто приезжал Котовский. Он интересовался, как идут работы, изучал людей.

Как-то утром, когда кавалеристы вывели своих коней на водопой, я увидел в вишневом садике, близ колодца, лежащего на траве человека в полувоенной форме. Подошел к нему ближе и вдруг узнал в нем командира корпуса. От неожиданной встречи я растерялся и не знал, что делать: подавать команду «Смирно!» или просто поздороваться. Котовский выручил меня. Он пригласил:

- Садитесь рядом и - ни слова... Я повиновался.

Через некоторое время Григорий Иванович шепотом произнес:

- Лежу вот и слушаю, о чем наши красноармейцы между собой говорят. Полная свобода, никакой дипломатии. И про нас, командиров, все как на духу. Вот где истинное настроение, симпатии и антипатии! Теперь ваш полк знаю не из вторых рук. Послушайте-ка...

Мы пробыли в саду около двух часов. Действительно, в докладах по команде такого откровения не встретишь. Кавалеристы вели речь и о политике, и о своих нуждах, и о самовольных отлучках, и о командирах.

На другой день вечером Котовский собрал в клубе весь командный и политический состав. Вот тут он и рассказал присутствующим о таких вещах, о которых никто и представления не имел.

- Наш командир и политработник, - говорил Григорий Иванович, - должен обучение и воспитание людей проводить целеустремленно и предметно. А для этого [88] надо хорошо знать своих подчиненных, почаще бывать среди них, по душам беседовать с ними, знать, что волнует красноармейцев, как они настроены.

Котовский напомнил, что идейно закаленные бойцы в бою - бесстрашны, и требовал, чтобы партийно-политическая работа в подразделениях и частях велась постоянно.

Большое внимание комкор уделял также спорту. Он рассматривал его как составную часть боевой подготовки и поэтому всячески поощрял. Особенно конный. В соединении часто проводились конноспортивные соревнования.

А однажды мы приняли участие даже в состязаниях на первенство Украинского военного округа. Проходили они на Харьковском ипподроме. В числе других и мне было доверено отстаивать честь 3-й Бессарабской дивизии.

Котовский поехал с нами. Перед началом заездов он собрал всех спортсменов соединения и по-отцовски пожелал успеха.

Подбадривая нас, спросил:

- Ну как, одолеем своих соперников? Хотя бы червонцев? - И сам отвечал: - Должны!

Во время скачек Григорий Иванович находился в ложе вместе с другими командирами и представителям!! местной власти и активно, как теперь говорят, «болел» за нас.

И мы не подвели его. В командном зачете кавалеристы нашего корпуса вышли победителями. Я стал первым призером за выездку молодой лошади и вторым за прыжки в высоту.

Котовский был доволен итогами состязаний. Он поздравил нас с победой и всех отличившихся наградил ценными подарками.

Мы пообещали ему еще шире развернуть конный спорт в подразделениях и на соревнованиях, которые намечалось провести осенью следующего года, добиться более высоких результатов.

Но к глубокому нашему сожалению, Григорий Иванович не дожил до того дня. В 1925 году прославленного героя гражданской войны сразила вражеская пуля. Тяжело переживали мы эту утрату.

В корпусе Котовского на разных должностях я прослужил до 1932 года. Затем поступил учиться в Военную [89] академию имени М. В. Фрунзе. По окончании ее в 1936 году вернулся в тот же корпус, только теперь в 14-ю кавалерийскую дивизию, и стал командиром 59-го кавполка.

В 1939 году участвовал в освобождении Западной Украины, а в 1940 году - Бессарабии. В это время меня назначили командиром 131-й стрелковой дивизии, переформированной затем в мотострелковую. Так я расстался с конницей, в которой прослужил 24 года, пройдя боевой путь от рядового до командира дивизии. [90]

Дальше