Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава третья.

В водовороте первых сражений

Ранним воскресным утром 15 июня не успел я еще подняться с постели, как раздался звонок полевого телефона, связывавшего мою квартиру со штабами корпуса и армии. Оперативный дежурный передал приказание начальника штаба армии полковника П. И. Ляпина срочно прибыть к нему. Я быстро оделся, побрился и, успокоив озабоченную жену, вышел из дома. Лицом к лицу столкнулся с почтальоном. Взял у него пачку газет и сразу же развернул "Правду" - мы стали тогда получать московские издания в день их выхода. В глаза бросились слова из сообщения ТАСС: "...по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы..."

Вздох облегчения невольно вырвался у меня. Я подумал в тот момент, что наше правительство, видимо, прозондировало почву у немецкой стороны и получило соответствующие заверения. Ведь, действительно, как я говорил, слухами о близкой войне Белосток в те дни был буквально переполнен, да, к сожалению, и не только слухами.

...Полковник Ляпин вручил мне предписание о срочном выезде в Могилев и сказал, что согласно окружному мобилизационному плану я назначаюсь начальником оперативного отдела - заместителем начальника штаба 13-й армии. Такой оборот дела меня очень расстроил. Петр Иванович заметил это и сказал:

- Зайди к командующему проститься, он на месте и, может быть, что-нибудь сделает для тебя.

Я последовал совету. Константин Дмитриевич Голубев принял меня сразу и на мою просьбу сокрушенно ответил:

- Я уже и сам просил начальника штаба округа оставить тебя у нас, но он наотрез отказался, так что настала пора распрощаться... А что это у тебя за газеты?

Я положил на его стол "Правду" так, чтобы внимание генерала привлекло заявление ТАСС. Пробежав текст, командующий взял красный карандаш и подчеркнул жирной чертой слова: "...происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные [41] районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами..."

- "Надо полагать..." - повторил он, растягивая слова.- А полагать, я думаю, можно и наоборот? Учти это.

Он обнял меня, а затем по-отцовски подтолкнул к выходу и сказал вслед:

- Ни пуха тебе ни пера на новой должности.

16 июня я был уже в Могилеве, с которым в дальнейшем была тесно связана одна из драматических страниц истории боевого пути 13-й армии.

Направляясь в штаб 13-й армии, я предполагал, что это то самое объединение, которое сражалось на советско-финляндском фронте. Поэтому надеялся встретить уже сколоченный коллектив штаба, а также испытанного командарма генерала В. Д. Грендаля. В действительности же оказалось, что прежнюю 13-ю армию расформировали, и речь шла о совершенно новом объединении, приказ о создании которого был издан немногим более месяца назад. Первоначально формированием армии занимался заместитель командующего войсками округа генерал-лейтенант И. В. Болдин. Затем на должность начальника штаба армии прибыл комбриг А. В. Петрушевский, бывший до этого начальником оперативного отдела штаба округа, и основные заботы легли на его плечи. Лишь в первых числах июня командующим назначили генерал-лейтенанта Петра Михайловича Филатова. По первоначальной наметке в армию должны были войти 2-й, 44-й стрелковые и 20-й механизированный корпуса.

Дежурный по штабу направил меня к командарму. Я предстал перед рослым, широкоплечим, крепко сбитым генералом с проницательным взглядом и наголо обритой головой. Грудь его украшали два ордена Красного Знамени - награды за подвиги в гражданской войне и орден Красной Звезды - за успехи в подготовке войск уже в мирное время. Пожав мне руку и выразив удовлетворение, что наконец-то ведущий отдел штарма - как сокращенно называют в обиходе в воинской среде штаб армии - получил своего начальника, он сказал, что дел у него невпроворот, и адресовал меня к комбригу Петрушевскому.

Комбриг был несколько выше среднего роста. Военная форма сидела на нем элегантно. Все его движения, манера держаться и разговаривать выдавали в нем человека, прошедшего хорошую строевую закалку. Петрушевскому было чуть больше сорока лет. Его белокурые волосы, аккуратно зачесанные на косой пробор, начали седеть на висках, но выглядел он молодо и бодро. Лицо с правильными чертами оживлялось и, я бы сказал, одухотворялось живыми голубыми глазами. Выправку Петрушевского немного портила манера слегка пригибаться, что, как оказалось, было следствием фронтового ранения в живот.

Расспросив меня о предыдущей службе, начштаба неожиданно предложил написать примерный конспект приказа на переход [42] войск, армии к обороне. Потом, прочитав написанное, сказал удовлетворенно:

- Ну, божьей милостью - штабист прирожденный. И почерк отменный!

Он сообщил, что товарищи, призванные возглавлять в объединении партполитработу,- член Военного совета бригадный комиссар Порфирий Сергеевич Фурт и начальник политотдела бригадный комиссар Павел Иванович Крайнев - еще не прибыли, но ожидаются с часу на час. Продолжая подробно информировать меня, А. В. Петрушевский добавил, что управление штаба укомплектовано пока на 40 процентов. Неблагополучно обстоит дело с табельными средствами связи, ибо 675-й армейский отдельный батальон связи только формируется и имеет крайне ограниченное количество радиостанций, телефонов, телеграфных аппаратов и полевого кабеля. Александр Васильевич перечислил также некоторых моих коллег, сказав, что разведывательный отдел возглавляет полковник П. М. Волокитин, связи - полковник И. Ф. Ахременко, инженерный - полковник А. В. Бабин, боевой подготовки - полковник Г. А. Курносов.

- Вашим старшим помощником,- продолжал Александр Васильевич,- назначен майор Щербаков. Он и останется за вас, а вам придется, не теряя времени, ехать во главе группы командиров и бойцов в Новогрудок, так как поступило распоряжение командующего войсками округа о переводе туда штаба армии. Откровенно говоря, это очень мало радует: сейчас мы в крупном областном центре, являющемся узлом многочисленных коммуникаций. Недаром здесь в первую мировую войну была ставка русской армии. А главное, местные партийные и советские органы оказывают нам значительную помощь. Переместимся же в небольшой город - там все сложнее будет. К тому же Новогрудок лежит в стороне от железнодорожной магистрали. Правда, природа там завидная - это ведь Налибокская пуща, воспетая Адамом Мицкевичем. Кстати, он и родился близ Новогрудка, провел в тех местах детство и юность.

Меня приятно удивил этот экскурс в географию, историю и литературу, из которого я, как мне показалось, узнал самое важное о месте новой дислокации штаба. Вскоре я привык к тому, что Александр Васильевич имел обыкновение щедро делиться с подчиненными своими поистине энциклопедическими познаниями.

Тут же, однако, Петрушевский перешел на официальный тон и сказал, что моя задача состоит в развертывании командного пункта в Новогрудке. Со мной направлялась оперативная группа, в которую входили начальник связи полковник И. Ф. Ахременко, несколько командиров штаба, взвод связистов и отделение автоматчиков.

Остаток дня 16 июня ушел на изыскание необходимой для оборудования штаба и КП материальной части, поскольку штатных средств, как уже упоминалось, было крайне мало. Все собранное мы отвезли на железнодорожную станцию и погрузили в товарный [43] вагон, который поздно ночью удалось прицепить к следовавшему через Барановичи составу. По прибытии туда я связался по телефону с начальником оперативного управления штаба округа. Генерал И. И. Семенов распорядился о выделении нам некоторого количества средств связи и другого имущества, находившегося на расположенных здесь окружных складах. Генерал проинформировал меня также, что в Барановичах находится управление 17-го механизированного корпуса, одна его дивизия дислоцируется в Новогрудке, до которого нам оставалось добираться еще 65 километров. Я решил попросить у командира корпуса несколько грузовых автомашин, так как в противном случае нам предстояло следовать по узкоколейной железной дороге. Наши, ставшие теперь немалыми, грузы пришлось бы перетаскивать вручную, чтобы разместить их в миниатюрных вагончиках узкоколейки. Это заняло бы немало времени, да и сам этот путь паровозик "кукушка", выглядевший игрушечным, преодолевал не скоро.

Разыскав без труда штаб корпуса, разместившийся недалеко от складов, я предстал перед комкором. На его груди поблескивали Золотая Звезда Героя Советского Союза и значок депутата Верховного Совета СССР. Это был герой боев в Испании, замечательный танковый военачальник генерал М. П. Петров. Он принял меня радушно и осведомился, не войдет ли его корпус в нашу армию. К сожалению, ответить на этот вопрос я был не готов.

На мою просьбу о машинах Михаил Петрович сказал, сокрушенно разведя руками:

- Вся механизация нашего соединения пока сосредоточена в его названии.. Имеется всего несколько полуторок, да и те позаимствованы в гражданских организациях. Они всегда в разгоне.

Генерал Петров сообщил мне, что в корпус входят три дивизии - 109-я моторизованная, 36-я и 27-я танковые, последняя дислоцируется в Новогрудке.

- Я выделю вам людей в помощь для перегрузки имущества, а вашего квартирьера могу доставить в Новогрудок. У меня есть подаренная еще Ворошиловым после Испании эмка, и мы на ней через час вместе с командиром новогрудской дивизии Алексеем Осиповичем Ахматовым едем к нему, чтобы на месте снять ряд вопросов.

Я решил сам ехать с любезным комкором, оставив за себя полковника Ахременко. В дороге познакомился с А. О. Ахмановым. Это был сорокачетырехлетний полковник. В гражданскую войну он командовал взводом и батальоном. В мирное время окончил Военную академию механизации и моторизации РККА. Алексей Осипович рассказал, что его дивизия состоит из трех полков: двух танковых - 54-го и 55-го, стоящих под Новогрудком, и одного механизированного, располагающегося в самом городе. Но, увы, многое еще пока на бумаге: матчасти нет, имеется всего один танк БТ-3; рядовыми и младшим комсоставом соединение начало укомплектовываться с марта 1941 года за счет перевода части людей из 4-й кавдивизии, а также из призывников запаса. [44] По выработанной привычке я живо интересовался делами танкистов. К этому побуждала и надежда, что корпус М. П. Петрова действительно войдет в нашу армию, чего, к сожалению, не случилось, однако с обоими этими моими соратниками судьба в дальнейшем свела меня в боевой обстановке. Михаил Петрович в августе 1941 года стал командующим 50-й армией - правым соседом нашей, 13-й, армии во время боев на Брянском фронте. А с Алексеем Осиповичем мы дважды подолгу воевали, что называется, бок о бок на Сталинградском и Юго-Западном фронтах, а затем, уже в конце войны, - на 3-м Украинском в Венгрии и Австрии. Он был заместителем командующего армией и командующих фронтами по бронетанковым и механизированным войскам.

Новогрудок утопал в зелени, улицы были вымощены булыжником. Городу придавали какой-то особый колорит руины средневекового замка. Штаб дивизии находился в блоке зданий, где ранее располагалось воеводское управление,- в буржуазной Польше Новогрудок был центром воеводства (области). Места в этих зданиях было много, и генерал Петров без лишних разговоров отвел нам под армейский штаб большое здание с громадными подвалами.

В городе находились также тыловые части 3-й армии генерала В. И. Кузнецова. Он был проинформирован его подчиненными о нашем прибытии.

Когда я по телефону доложил обо всем этом А. В. Петрушевскому, тот высказал удовлетворение и приказал найти удобное место где-либо за чертой города, в лесу, и немедленно начать оборудование там запасного командного пункта.

- Отнеситесь к этому со всей серьезностью,- подчеркнул Петрушевский,- хорошо маскируйте свою работу, ни в коем случае не привлекайте к ней внимания местных жителей. Необходимо около каждой палатки вырыть щели для укрытия личного состава и оборудовать где-либо на возвышенности смотровую вышку.

Я проинформировал об этом Ахманова. Алексей Осипович сказал, что в нескольких километрах южнее города раскинулся большой лесной массив. Возле него находится военный городок, где и расположены оба танковых полка соединения, им тоже приказано подготовить для себя скрытые позиции в лесу.

- Вот вам в помощь ваш коллега - начальник оперативного отделения дивизии майор Олейник Трифон Макарович,- заключил полковник Ахманов.- Он проводит вас и даст указание, чтобы танкисты помогли вам в работе.

По тенистым улицам и мощеному шоссе, обсаженному деревьями, мы направились в южном направлении, и вскоре эта уютная неширокая дорога вывела нас к военному городку. Основным сооружением было двухэтажное кирпичное здание. В нем располагался личный состав обоих танковых полков дивизии. В глубине стояли два складских помещения, домики для начсостава, санчасть [45] и т. п. За городком раскинулся лесной массив. Дубы, буки и хвойные деревья росли густо.

Т. М. Олейник познакомил меня с командиром и начальником штаба 54-го танкового полка майорами Ф. М. Байбаковым и Г. П. Кирьяновым. Нам охотно дали в помощь людей. Бросилось в глаза, что большинство из них были одеты в кавалерийскую форму - бывшие конники, в том числе из казачьих частей Северо-Кавказского военного округа, не успели еще получить все полагающееся танкистам.

Прилегающий к городку лес на случай боевой тревоги был уже распределен по участкам между подразделениями. Поэтому нас углубили в чащобу километров на десять. Здесь мы облюбовали для запасного КП несколько живописных полян с отдельно стоящими вековыми дубами. Возле них раскинули палатки, произвели разбивку будущих блиндажей и землянок, затем все занялись отрывкой щелей. Я старался показать в этом личный пример - сил было не занимать, да и лопатой неплохо владел с детства.

Поздно вечером 21 июня мы закончили работу. Спать разместились в палатках, наслаждаясь ароматом настоянного на хвое и травах ночного воздуха. Связь с оставшимися под командованием полковника Ахременко связистами поддерживали по радио - на таком расстоянии наша станция РСБ-1 действовала прекрасно.

Спал я по обыкновению крепко, но ранним утром был разбужен дежурным радистом, который сообщил, что танкисты получили приказ поднять личный состав по тревоге. Часы показывали 5 часов 30 минут.

Приказав своим подчиненным после завтрака продолжать работу, я отправился на коне, выделенном мне бывшими кавалеристами, в военный городок. Вдруг над лесом послышался рев моторов низко летящих самолетов и стрельба в воздухе. Над вершинами деревьев промчался наш самолет СБ, преследуемый "мессершмиттом". Сразу мелькнула страшная догадка: "Неужели?!"

Не задерживаясь в военном городке, который был пуст, я проехал в Новогрудок. С Барановичами связь была прервана. Зато удалось, связавшись с подчиненным генерала Кузнецова, получить информацию из Гродно о том, что в 4 часа утра гитлеровцы перешли границу, массированно бомбили город, многие кварталы которого объяты пожаром; пострадало и здание штаба 3-й армии. В дальнейшем выяснилось, что в первый день войны Гродно подверглось ударам с воздуха в большей степени, чем любой другой пункт западного приграничья. Здесь свирепствовал мрачно известный своими варварскими налетами на города Польши и Франции 8-й авиакорпус пикирующих бомбардировщиков, возглавлявшийся бароном фон Рихтгофеном.

Ни с Минском, ни с Могилевом связи в этот трагический день установить не удалось, и мы посвятили все его медленно тянувшиеся часы переносу нашего штабного имущества в подвальные помещения, благо они были не только обширными, но и [46] весьма надежными. Появлялись вражеские бомбардировщики, но почему-то Новогрудок не трогали, уходя далее на восток. Зенитных средств ни у нас, ни у танкистов не имелось, и пугнуть фашистских стервятников было нечем.

В эти часы я вновь и вновь мысленно переносился в Белосток, думая о родном 1-м стрелковом корпусе. Уж его-то не могли миновать удары вражеской авиации, а быть может, и артиллерии? Как наши воины сражаются с агрессорами? Не скрою, я очень сожалел, что встретил войну не со своими прежними, ставшими мне столь близкими, сослуживцами по корпусу. Думать о Белостоке побуждали конечно же и личные обстоятельства: ведь там остались жена, дочь и сын. Уезжая, я обещал забрать их, как только получу квартиру в Могилеве, но сделать этого не успел, и вот война застала мою семью в одной из самых горячих точек западного направления.

Не менее беспокоило и положение нашей оперативной группы. Наверняка, думалось мне, начавшаяся война внесла какие-то коррективы в планы развертывания войск 13-й армии, а мы ничего о них не знаем. Лишь ранним утром следующего дня, 23 июня, нам наконец удалось переговорить с оперативным дежурным окружного штаба. Он сообщил, что во изменение прежнего решения 13-й армии предписано развернуться на правом крыле Западного фронта и, соответственно, ее командный пункт разместить в Моло-дечно, а не в Новогрудке.

- Первый железнодорожный эшелон вашей армии во главе с Петрушевским,- информировал оперативный дежурный,- сейчас следует в Молодечно.

Тогда мы, конечно, не могли не жалеть о напрасно проделанной в Новогрудке работе. Однако, как я узнал гораздо позднее, узел связи, созданный в одном из подвалов бывшей воеводской управы, и наш запасный КП в лесу хорошо послужили командованию 3-й армии и моим коллегам из 10-й армии. В начале войны обстановка сложилась так, что, теснимые наступающим врагом, ослабленные в боях соединения этих армий из-под Гродно и Белостока отошли в Налибокскую пущу и организовали на высотах Новогрудской гряды довольно стойкую оборону.

Войска 10-й армии, в частности мой бывший 1-й стрелковый корпус, конечно, далеко не в полном составе, отошли сюда по не занятому противником коридору шириной 50 километров (из-за бездорожья гитлеровцы, двигавшиеся преимущественно по шоссе, обошли эту полосу). Ослабленные дивизии двух армий, благодаря мужеству воинов и благоприятной для обороны местности, приковали к себе под Новогрудком крупные силы вермахта. Историки отмечают: "Затянувшаяся борьба в западных районах Белоруссии вызвала недовольство в ставке Гитлера. 5 июля главное командование сухопутных войск потребовало от командования группы армий "Центр" ускорить ликвидацию котла под Новогрудком, чтобы высвободить пехотные дивизии для смены связанных под Минском соединений 2-й и 3-й танковых групп... Однако [47] немецкие пехотные дивизии не смогли быстро сменить танковые соединения, втянутые в тяжелые сражения с окруженной группировкой. Им не удалось надежно блокировать советские войска под Новогрудком. Окруженные части в конце июня и начале июля большими группами вышли на соединение с главными силами...

Остававшиеся под Новогрудком подразделения продолжали бои до 8 июля. Немало отважных сынов Родины пало смертью храбрых. Многие укрылись в лесах и развернули в тылу врага партизанские действия"{12}.

Это целиком относится и к моим соратникам по 1-му стрелковому корпусу. Генерал Ф. Д. Рубцов вышел тогда из окружения с частью личного состава корпусного управления{13}. Вырвались из вражеского кольца и командиры 2-й и 86-й дивизий полковники М. Д. Гришин и М. А. Зашибалов. Причем судьба Михаила Даниловича Гришина мне известна: вплоть до конца войны он отлично командовал рядом дивизий. Михаил Арсентьевич Зашибалов возглавлял до ноября 1942 года б0-ю стрелковую дивизию, а вот Христофор Николаевич Алавердов, командир 113-й дивизии, видимо, погиб в августе 1941 года.

... От Могилева до родины Мицкевича мы проделали примерно 300 километров на юго-запад, а теперь нам предстояло на добрую сотню километров вернуться назад, на северо-восток. Танкисты, с которыми мы успели крепко сдружиться, предоставили нам трехтонку из числа полученных из народного хозяйства. На ней поместились и люди, и наиболее ценное оборудование. До Молодечно мы добрались без происшествий, следуя в основном по полевым дорогам. Вскоре разыскали фольварк Заблоце, лежавший в нескольких километрах северо-западнее города.

Густые рощи, раскинувшиеся вокруг, создавали прекрасные возможности для маскировки. Здесь уже шла работа по оборудованию командного пункта, в которую мы тут же включились. Дело облегчалось тем, что на этом месте раньше располагался запасный командный пункт 24-й стрелковой дивизии, выдвинутой 22 июня на запад, в город Лиду. Многоопытный командир этой знаменитой Железной Самаро-Ульяновской дивизии генерал К. Н. Галицкий оставил на своем ЗКП все в образцовом порядке. Находился тут и его представитель майор Ершов.

Остаток дня и ночь на 24 июня прошли в непрерывных хлопотах и волнениях. Хуже всего было то, что никак не удавалось установить связь со штабом фронта и узнать, какие же войска нам подчинены и где они расположены.

Главной своей задачей мы считали оборону самого Молодечно, в то время областного центра. Это был крупный узел дорог, через него проходили железнодорожные линии на Минск, Вильнюс, Полоцк, [48] а также шоссе Воложин - Мядель и Вильнюс - Минск. От Молодечно по шоссе до Минска было всего 72 километра. Нам казалось, что именно стойкой обороной этого города можно было предотвратить быстрый прорыв врага на столицу Белоруссии.

Как только рассвело, к нам прибыл секретарь Молодечненского обкома партии И. Ф. Климов. Он сообщил, что, по поступающим от беженцев сведениям, немцы находятся на подступах к Вилейке, Сморгони и Ошмянам. Это была ценная и очень тревожная информация, так как высланные нами разведгруппы еще не вернулись. Ивана Федоровича, в свою очередь, интересовало, что предпринято в этой обстановке: начинать ли эвакуацию или наша армия сможет удержать город?

Генерал Филатов не стал уклоняться от прямого ответа. Сказал, что войск у нас пока нет, как нет и никаких указаний из штаба фронта.

- Если хотите знать мое личное мнение,- заключил командарм,- то надо начинать эвакуацию, но проводить ее организованно, не допуская беспорядков и паники. С минуты на минуту мы добьемся связи с командующим фронтом. Будут у нас и войска.

И в этот момент, как по волшебству, вошел полковник в форме танкиста и доложил, что он является командиром 5-й танковой дивизии 3-го мехкорпуса 11-й армии, входящей в Северо-Западный фронт. Оказалось, что он, полковник Ф. Ф. Федоров, привел остатки своей дивизии в составе 15 танков, 20 бронемашин и 9 орудий. От него мы получили первые, вполне достоверные сведения об обстановке на фронте.

Большинство соединений 11-й армии, рассказывал комдив, располагались вблизи границы и сразу же вступили в сражение с врагом юго-западнее Каунаса. Гитлеровское командование, стремясь, как видно, в первый же день преодолеть Неман, чтобы овладеть Вильнюсом и открыть себе путь в глубь советской территории, бросило в бой огромные силы. Наши войска понесли большие потери и вынуждены были поспешно отступать к Алитусу. Танковая дивизия полковника Федорова получила задачу обеспечить отход остатков стрелковых частей и не допустить форсирования Немана гитлеровцами севернее Друскининкая. Однако противник, нанося мощные удары авиацией и артиллерией, не дал дивизии выйти к Неману, и у нее тоже были большие потери. На плечах нашей отступающей пехоты вражеские танки прорвались по двум мостам на восточный берег Немана, а от Алитуса - прямые дороги и на Вильнюс, и на Молодечно.

- Это непоправимая беда,- сокрушался танкист,- и мне придется расплачиваться за нее головой. Генерал Филатов сказал на это:

- Успокойтесь. Хорошо, что вывели хоть часть сил дивизии. Они необходимы для обороны Молодечно.

Из доклада полковника Федорова стало ясно, сколь опасна обстановка. Захват мостов через Неман у Алитуса и отход 5-й танковой дивизии Северо-Западного фронта в полосу действий [49] нашего, Западного, фронта свидетельствовали о том, что на стыке двух фронтов образовалась ничем не заполненная брешь, по которой враг, вернее всего, устремится через Молодечно на Минск. Организовать оборону Молодечно нам было фактически нечем: остатков 5-й танковой дивизии, а также нескольких подошедших подразделений Вильнюсского пехотного училища и 84-го стрелкового полка НКВД под командованием майора И. И. Пияшева было явно недостаточно.

- Как хорошо бы сейчас вернуть 24-ю Железную обратно в Молодечно,- сказал секретарь обкома.

- Это невозможно, она нам не подчинена,- ответил командарм.

Еще в самом начале доклада Ф. Ф. Федорова мой заместитель и командир, исполнявший обязанности начальника штаба 5-й танковой дивизии, направились в ее подразделения. Их целью было организовать отдых и питание личного состава и поставить ему задачу прикрыть Молодечно с северо-запада на рубеже Данюшево. При помощи местного населения мы развернули фортификационные работы, стремясь подготовить Молодечно к круговой обороне.

Общение с танкистами мы использовали и для того, чтобы вооружить весь личный состав штаба и батальона связи. До этого на мой отдел, например, приходилось всего три винтовки и 19 револьверов. У танкистов же мы позаимствовали два ручных пулемета Дегтярева, несколько десятков немецких автоматов и пистолетов.

В 21 час 24 июня из Минска прибыл к нам помощник начальника оперативного отдела штаба Западного фронта майор В. В. Петров с первой фронтовой директивой, подписанной в 14.00 командующим фронтом генералом армии Д. Г. Павловым, членом Военного совета корпусным комиссаром А. Я. Фоминых и начальником штаба генерал-майором В. Е. Климовских. Вот этот документ:

"Командующему 13-й армией. Объедините управления 21-го стрелкового корпуса (штаб корпуса 23.6.41 г.- в Лида), 8-й противотанковой бригады, 24-й и 50-й стрелковых дивизий и все части, которые окажутся в вашем районе, в том числе и отходящие со стороны Северо-Западного фронта; последние приводите в порядок и подчиняйте себе. Ваша задача: 21-му стрелковому корпусу - 24-й и 37-й стрелковыми дивизиями занять фронт Ошмяны, ст. Беняконе и обеспечить себя с вильнюсского направления;

17-й стрелковой дивизией наступать в общем направлении на Радунь, Варена (Ораны) в целях взаимодействия с ударной группой Болдина, наносящей удар от Белостока на Липск, Гродно, Меркине (Меречь). 8-ю противотанковую бригаду используйте для обеспечения района Лида с запада или с северо-востока. 50-я стрелковая дивизия - в вашем распоряжении. 23.6.41 г. она находилась в районе Журихи - 15 км севернее Вилейка и в ночь на 24.6.41 г. выступила на Сморгонь, Крево. В районе армии на вас возлагаю организацию борьбы с авиадесантами и диверсионными [50] группами. В случае забитости Молодечненского железнодорожного узла эшелоны разгружайте и дальше направляйте походным порядком, не допуская пробок"{14}.

Петров торопился вернуться в Минск, но что-то стряслось с мотором броневичка, на котором он приехал. Мы, конечно, не преминули использовать пребывание у нас посланца управления фронта, с которым давно уже были лишены всякой связи. А. В. Петрушевский, зачитавший директиву вслух, сразу же спросил Петрова о действиях группы генерала И. В. Болдина, о том, где находится ее штаб и какие соединения в нее входят. Ответ был весьма неопределенным. Петров мог сообщить только, что в группу по приказу командующего фронтом должны быть включены 6-й и 11-й механизированные корпуса генералов М. Г. Хацкилевича, Д. К. Мостовенко и 6-й кавкорпус генерала И. С. Никитина.

- Обстановка в районе Белостока не ясна,- продолжал он,- туда по личному указанию товарища Сталина выехал маршал Кулик. По мнению командующего, само появление Маршала Советского Союза среди войск группы Болдина сыграет важную роль. Он также, конечно, быстро сориентируется в обстановке, но пока никаких сообщений от него не поступало.

Генерал Филатов приказал мне немедленно выяснить у майора Ершова, представителя 24-й стрелковой дивизии, не восстановлена ли с ней связь, а А. В. Петрушевскому - набросать текст приказа войскам армии в соответствии с директивой фронта. Александр Васильевич, правда, заметил при этом, что она в сложившейся оперативной ситуации невыполнима.

- Другого выхода у нас нет,- сказал П. М. Филатов,- мы должны быстро собрать конкретные сведения об обстановке и доложить их в штаб фронта, направив туда своего представителя для связи вместе с Петровым.

Мне сопутствовала удача: оказалось, что 24-я стрелковая дивизия после форсированного марша как раз в это время остановилась на большой привал в лесах южнее местечка Юратишки, и у майора Ершова восстановилась телефонная связь со своим начальством. Тотчас же к аппарату был вызван генерал К. Н. Галицкий, и командарм приказал ему прибыть в Молодечно. На это Кузьма Никитович ответил, что он, разумеется, готов выполнить этот приказ, но, по имеющимся у него разведданным, дивизии в любой момент угрожает удар вражеских танков и в такой ситуации ему, очевидно, целесообразнее оставаться на месте. Тогда командарм приказал прислать заместителя. Галицкий сообщил, что в Молодечно немедленно выедет его заместитель по строевой части полковник И. А. Бисярин. Однако и он не смог к нам прибыть, так как попал в окружение, из которого вышел лишь в середине августа.

Переговорив с комдивом 24-й, генерал Филатов передал трубку [51] мне, и я попросил к телефону начальника штаба дивизии. Меня, естественно, интересовали имеющиеся в его распоряжении сведения о противнике и соседях. Майор З. Д. Подорванов зачитал в ответ донесение командира разведроты. Из него следовало, что в районе Ошмян находятся передовые части 12-й танковой дивизии противника, а также разведка нашей 50-й стрелковой дивизии, части и штаб которой после ночного марша сосредоточились примерно в 10 километрах севернее Вилейки.

Майор Подорванов сообщил далее, что штаб 21-го стрелкового корпуса сегодня утром выгрузился на станции Богданово, не доезжая Лиды, которая подверглась ожесточенной бомбардировке, и сейчас находится близ местечка Ивье.

К этому времени подготовленный Петрушевским текст армейского приказа был подписан. Знаю, что не всем читателям нравится, когда в военных мемуарах приводятся сухие штабные документы. Но я рассчитываю на того читателя, который хочет обстоятельно разобраться в происходившем. Для такого читателя я буду иногда кратко излагать документы, схематично обрисовывать обстановку.

В упомянутом выше приказе говорилось, что противник танковыми частями при поддержке авиации теснит наши войска в юго-восточном направлении. Слева группа генерал-лейтенанта И. В. Болдина наступает в направлении Белосток, Гродно, Меркине (Меречь). 13-я армия, прикрываясь частью войск со стороны Северо-Западного фронта, основными силами переходит к обороне на участке Ошмяны, Беняконе; своим левым флангом наступает в общем направлении Радунь, Варена (Ораны). Конкретные задачи соединениям сводились к следующему. 24-й стрелковой дивизии выйти к Ошмянам, где организовать оборону, обеспечивая армию от возможных ударов врага с вильнюсского направления. 37-й стрелковой дивизии наступать левее, в направлении Беняконе, а 17-й - на Радунь, Варены (Ораны) в целях взаимодействия с группой генерала Болдина, наносившей удар на Гродно и Меркине (Меречь). 8-й противотанковой артиллерийской бригаде, передаваемой в состав 21-го стрелкового корпуса, предписывалось развернуться на рубеже реки Дзитвы с целью обеспечить оборону Лиды. 50-й стрелковой дивизии совместно с боевой группой 5-й танковой дивизии, курсантским батальоном Вильнюсского пехотного училища и 84-м полком НКВД ставилась задача прикрыть Молодечно с северо-запада.

Содержание приказа, особенно в части, касающейся 24-й стрелковой дивизии, я тогда же передал майору Подорванову с просьбой при установлении связи со штабом 21-го стрелкового корпуса информировать его командира генерала В. Б. Борисова о состоявшихся переговорах.

К этому времени броневик Петрова был отремонтирован. С Петровым командарм решил направить в штаб фронта моего помощника майора А. М. Щербакова. Он должен был передать генералу Климовских копию нашего приказа, устно доложить о создавшейся ситуации и о том, что наиболее целесообразным [52] в этой обстановке был бы немедленный отвод войск армии в Минский укрепленный район, ибо удержать Молодечно, учитывая, что на него нацелен удар с севера и запада, имеющимися силами невозможно. Я предупредил Щербакова, что нам, очевидно, придется сменить место командного пункта и что мы будем двигаться по маршруту на Городок.

С этим оба майора и отбыли в Минск. Одновременно выехали еще два командира: в Ивье - к генералу В. Б. Борисову и в Куренец - к полковнику В. П. Евдокимову. Первый из них передал затем приказ начальнику оперативного отдела штаба 21-го стрелкового корпуса подполковнику Г. Н. Регблату, а второй - лично комдиву 50-й, которая в это время уже вела бой с танковыми частями врага.

В книге о боевом пути 13-й армии сказано, что ее штабу якобы не удалось установить связь с подчиненными соединениями{15}. Это ошибка, которая опровергается как приводимыми выше данными, так и самими действиями войск, стремившихся выполнить поставленные им командованием армии задачи, и поначалу не без успеха.

Как выяснилось в дальнейшем, войска армии столкнулись с авангардами соединений немецкого 39-го моторизованного корпуса 3-й танковой группы генерала Гота. На их пути в первом эшелоне держал оборону 49-й стрелковый полк полковника А. Т. Павлыго из 50-й стрелковой дивизии. Его бойцы действовали самоотверженно и результативно. Так, сержант И. И. Барыкин меткими выстрелами из орудия поджег шесть танков. Три танка уничтожил умелый наводчик казах Мухамед Ибрагимов. Кроме того, было уничтожено до сотни гитлеровцев и сбит один самолет.

На ближних подступах к Молодечно фашистские танки подверглись новому удару. Генерал Филатов приказал свести все боевые машины 5-й танковой дивизии в один отряд и совместно с курсантским батальоном Вильнюсского пехотного училища и стрелковым полком НКВД контратаковать немецкую танковую колонну с фланга, одновременно прикрывая дорогу на Молодечно. Пока готовилась эта контратака, было решено в ночь на 25 июня перенести командный пункт в лес, что в 20 километрах от Молодечно, севернее населенного пункта Городок.

На рассвете 25 июня сводный отряд танкистов под командованием полковника И. Т. Беркова внезапно ударил по остановившейся на ночь танковой колонне противника и нанес ей ощутимый урон. Взвод старшего лейтенанта М. И. Веденеева вывел из строя пять вражеских танков и четыре противотанковых орудия. Два наших танка под командованием политрука И. И. Нужного атаковали группу фашистских автомашин и уничтожили три из них, а также несколько противотанковых орудий. Столь же успешно действовал и взвод лейтенанта В. И. Вержбицкого. Благодаря его дерзким ударам была сорвана попытка гитлеровцев [53] окружить отряд полковника Беркова, причем сержант Н. В. Томильченко со своим экипажем уничтожил семь автомашин с автоматчиками, не дав им развернуться в боевой порядок.

Тем не менее основная масса танков врага прорвалась к Молодечно. На следующий день город был занят им. 50-я стрелковая дивизия в ночь на 27 июня вынуждена была отойти на рубеж Ковали, Стажинки, что северо-западнее Минска. А в это время соединения 21-го стрелкового корпуса пытались выполнить поставленные им задачи в районе Лиды. Двигаясь в направлении Варены, основные силы 37-й стрелковой дивизии под командованием полковника Андрея Евсеевича Чехарина северо-восточнее Воронова во встречном бою нанесли поражение противнику, отбросив его на запад,-это были передовые части немецкой 18-й моторизованной дивизии. К сожалению, соединение Чехарина не смогли поддержать другие войска, которые совершали марш походным порядком из Полоцка, Витебска и Лепеля. Утром 27 июня Лида в итоге сильных боев была захвачена врагом, после чего 37-я и подошедшая 17-я стрелковые дивизии держали оборону на рубеже рек Гавья и Неман. Они испытывали острую нехватку в боеприпасах, так как склады находились в Лиде, Юратишках и вывезти их оттуда не удалось.

Наиболее результативно действовала 24-я стрелковая дивизия на рубеже Трибы, Субботники (40 километров северо-восточнее Лиды). В ходе ожесточенных боев с 25 по 29 июня с превосходящими силами врага из 3-й танковой группы Гота воины нашего соединения вывели из строя свыше 100 танков, уничтожили несколько тысяч солдат и офицеров, сбили 8 самолетов противника. Об этих героических делах дивизии подробно рассказал в своей книге "В годы суровых испытаний" ее командир генерал К. Н. Галицкий.

Столь же самоотверженно, проявляя максимум воинской предприимчивости, сражалась и 8-я противотанковая артиллерийская бригада, о чем я узнал из рассказов ее бывшего командира выдающегося артиллериста генерала И. С. Стрельбицкого. Оборудовав прочный противотанковый узел на реке Дзитва, бригада до 28 июня сдерживала бешеный натиск 12-й немецкой танковой дивизии. Артиллеристы вели огонь до последнего снаряда и уничтожили несколько десятков вражеских боевых машин. Затем они отходили в полном порядке, взаимодействуя с 24-й стрелковой дивизией.

На командном пункте 13-й армии, находившемся в четырех километрах севернее местечка Городок, тоже развернулись драматические события. В 20 часов 25 июня к нему прорвалось одно из передовых подразделений 20-й танковой дивизии гитлеровцев с десантом пехоты на броне. Я работал в сарае, где расположился оперативный отдел, когда услышал разрыв снаряда в непосредственной близости и, выглянув в окно, увидел немецкий танк T-IV буквально в трехстах метрах. Из отверстия ствола его орудия еще подымался дымок, а стоявшая невдалеке, в лощине, [54] палатка разведотдела уже была снесена снарядом. Начальник отдела полковник П. М. Волокитин был убит, а двое его подчиненных ранены. Я выскочил наружу и подал команду "К бою!". Командир нашей малочисленной роты охраны приблизился ползком к танку и швырнул в его моторную часть связку гранат. Все, кто был поблизости, заняв окопы, открыли огонь из автоматов и винтовок по пехоте противника. К нашему счастью, другие вражеские машины отстали. Мы с бригадными комиссарами П. С. Фуртом и П. И. Крайневым отрядили часть личного состава штаба на помощь роте охраны. Старшим был назначен начальник отдела боевой подготовки полковник Г. А. Курносов.

Тем временем штаб и политотдел были спешно подготовлены к передислокации. И в самое время: примчавшийся посыльный от командарма, который вместе с А. В. Петрушевским работал в домике лесника, передал приказание о немедленном перемещении КП в район Воложина. Буквально слыша за собой шум моторов и лязг гусениц танков противника, мы повели колонну из 25 автомашин на Городок. Казалось, уже оторвались от преследователей, но в районе этого местечка вновь были обстреляны танком, стоявшим, видимо, в засаде. Опять понесли потери - так погиб начальник оргмоботдела подполковник К. В. Литвин. Чудом остался жив также следовавший в хвосте колонны П. И. Крайнев. В Городке к. нам присоединился майор Щербаков, возвращавшийся из штаба фронта с пакетом. Он сообщил, что Воложин уже в руках немцев. Решили двигаться на Раков. Близ деревни Давгуле, что в 12 километрах южнее Городка, мы вновь столкнулись с врагом, на сей раз это были мотоциклисты, и нам удалось их рассеять, причем одного захватили в плен. По его словам, в Раков уже проникли авангардные подразделения 20-й танковой дивизии генерала Штумпфа. Решили обойти Раков с юга.

В 23 часа 20 минут мы подходили к деревне Глушинцы, что в 10 километрах южнее Ракова. Вдруг в небо взвилась красная ракета, и почти тотчас же в этом населенном пункте в трех местах вспыхнули отблески пламени, послышались дробь пулеметов и частые винтовочные выстрелы. Вскоре на нашу колонну напоролись бегущие в панике из Глушинцев полуодетые фашисты, мы встретили их огнем. Остановив колонну, я послал в эту деревню своего адъютанта лейтенанта Максимова. Он вернулся через 25 минут и доложил, что разведчики 64-й стрелковой дивизии, в полосе действий которой мы оказались, обнаружили располагавшуюся на ночлег немецкую боевую группу в составе 15 танков, 5 автомашин с мотопехотой и 10 мотоциклистов. Выждав момент, когда в деревне все стихло, разведчики ворвались в нее на танкетках и бронемашинах и забросали бутылками с бензином вражеские танки и автомашины. Переполошившись, гитлеровцы начали выскакивать из домов, попадая под пулеметный и винтовочный огонь разведчиков.

Спустя еще полчаса схватка закончилась полным разгромом немецкой боевой группы, и к нам подъехал на мотоцикле еще [55] не остывший от горячки боя командир 73-го отдельного разведбатальона майор Я. В. Чумаков. Он сообщил, что командный пункт 64-й стрелковой дивизии, в которую входит его подразделение, расположен в 25 километрах отсюда, в селе Марковичи. Не теряя времени, туда мы и направились под надежной охраной разведчиков. Пригласив в нашу машину их отважного командира, П. С. Фурт и я выразили горячее одобрение его дерзким и эффективным действиям.

- Нам просто везет,- скромничал разведчик.- Сегодня мы один раз уже устроили немцам баню.

И майор рассказал, что примерно в полдень его батальон, состоящий из бронетанковой и мотострелковой рот (5 танкеток и 3 бронемашины), был послан командиром дивизии в район Радошковичей и Красного с целью выявить силы противника и захватить пленных. Передовые дозорные Чумакова, незаметно пробравшиеся в густую рощу в четырех километрах от Радошковичей, услышали громкий смех, оживленный разговор по-немецки и плеск воды. Приблизившись, они обнаружили до двух десятков штабных автобусов и легковых автомашин. Здесь же солдаты разбивали палатки. Возле них толпились офицеры, многие из которых, раздевшись, купались в ручье. Майор Чумаков приказал обеим ротам с разных сторон внезапно атаковать немецких штабников, производя как можно больше шума. Среди гитлеровцев сразу началась паника. Правда, кое-кто открыл беспорядочную стрельбу, но большинство бросилось врассыпную. Все было закончено за полчаса: уничтожили до полусотни фашистов, в основном офицеров, пятерых взяли в плен; разыскали в автобусах четыре объемистых портфеля с важными документами; 15 автомашин сожгли, остальные угнали с собой.

На наши расспросы относительно генерала Филатова и его спутников дивизионный разведчик ничего сообщить не мог.

В Марковичи мы прибыли глубокой ночью, но никто из командного состава дивизии не спал. С комдивом 64-й полковником С. И. Иовлевым сразу нашли общий язык, особенно после звонка в штаб 44-го стрелкового корпуса, куда входила его дивизия. Дело в том, что командир корпуса генерал В. А. Юшкевич, узнав, кто мы, по всей форме и весьма официально доложил об обстановке. Оказалось, что недавно он получил уведомление от генерала В. Е. Климовских о том, что его соединение подчинено 13-й армии.

П. С. Фурт сразу же усадил меня за донесение в штаб фронта о наших злоключениях, а шифровальщика - за расшифровку директивы командующего фронтом. Пока мы занимались этим, П. С. Фурт и П. И. Крайнев тоже не теряли даром времени. Закончив свою работу, я застал их оживленно беседовавшими с полковым комиссаром Д. М. Богдановым, заместителем комдива 64-й по политчасти. При этом оба внимательно рассматривали набросанную на листе бумаги схему. Из нее явствовало, что 39-й моторизованный корпус гитлеровцев нацелен через Молодечно [56] на Минск; туда же движется с юго-запада через Столбцы и Дзержинск их 47-й моторизованный корпус. На мой вопрос, откуда взялась схема, Фурт сказал, что это выкопировка фрагмента немецкой карты, захваченной разведчиками Я. В. Чумакова.

Внимательно рассмотрев схему, я спросил у Богданова, где находится' подлинная карта.

- Мы немедленно отправили ее, как и все другие документы на КП 44-го корпуса в Волковичи,- ответил Дмитрий Матвеевич.

В это время к нам подошел шифровальщик с директивой фронта. В ней значилось:

"Сегодня в ночь с 25 на 26 июня 1941 г., не позднее 21 часа начать отход, приготовить части. Танки - в авангарде, конница и сильная противотанковая оборона - в арьергарде... Конечная линия отхода: 13-й армии - Илия, Молодечно, Листопады, ст. Боруны, Гольшаны, Гераноны. Штаб армии - Раков... Предстоящий марш совершать стремительно днем и ночью под прикрытием стойких арьергардов. Отрыв произвести широким фронтом. Связь по радио; доносить: начало, маршруты и рубежи через два часа. Первый скачок - 60 км в сутки и больше...{16}"

Когда мы с Порфирием Сергеевичем Фуртом и Павлом Ивановичем Крайневым ознакомились с этим документом, подписанным генералами Д. Г. Павловым и В. Е. Климовских, то поняли, что содержание его безнадежно устарело. Указанным в директиве конечным рубежом отхода уже прочно владел враг. Обстановка диктовала необходимость сосредоточить все силы на обороне столицы Белоруссии, чтобы выиграть время для эвакуации мирных жителей, вывоза материальных ценностей и обеспечения выхода из оперативного окружения большого количества наших войск.

Из доклада командира дивизии мы поняли, что его соединение и соседняя слева 108-я стрелковая дивизия генерала Н. И. Орлова - это все, чем прикрываются пока подступы к Минску. Оба соединения входили в 44-й стрелковый корпус генерала В. А. Юшкевича, штаб которого находился в местечке Волковичи, что в 15 километрах от Марковичей по прямой.

Было решено, что основная часть всех наших управленцев под руководством полковника Г. А. Курносова немедленно отправится в Волковичи, где при помощи начальника штаба 44-го корпуса полковника А. И. Виноградова развернет армейский штаб. Мы же с П. С. Фуртом, П. И. Крайневым и небольшой группой штабных работников останемся на время в 64-й стрелковой дивизии, чтобы помочь организовать надежную оборону. А на участке 108-й стрелковой, который находился в непосредственной близости от Волковичей, как сказал полковник Иовлев, комкор потрудился сам.

Комдив 64-й доложил нам также, что еще вчера в полдень имели место первые столкновения с врагом. Как потом выяснилось, передовая боевая группа 20-й танковой дивизии немцев, двигавшаяся [57] по шоссе Молодечно - Минск восточнее Радошковичей, натолкнулась на высланную вперед и оседлавшую в этом месте дорогу роту лейтенанта Ильина с батареей. Внезапным ударом наши воины вывели из строя три танка и до двух десятков автомашин противника, что создало у врага представление о том, будто здесь обороняются солидные силы. Дивизия генерала Штумпфа замедлила свое движение, изготавливаясь к серьезным боям. Эта пауза позволила нашему командованию начать более или менее планомерную организацию обороны.

- Начальник штаба познакомит вас с тем, что мы наметили. и частично выполнили,- закончил свой доклад комдив,- а я должен поехать в 30-й полк.

В самом деле, уже рассветало и фашисты вот-вот могли начать атаку. Иовлев с Крайневым отправились на передовую, а к нашей оставшейся группе подошел и представился начальник штаба дивизии полковник В. К. Белышев. Василий Кузьмич развернул карту с обстановкой и доложил, что для обороны соединению назначена полоса шириной 52 километра, из-за чего пришлось выдвинуть все три полка в первый эшелон, оставив в резерве всего лишь один батальон.

- Это не лучшее решение,- заметил я.- Следовало бы иметь надежные заслоны на шоссейных дорогах Молодечно-Борисов и Молодечно-Минск, а также на железнодорожной станции Заславль. Для этого целесообразно было выдвинуть вперед только два полка, а третий иметь во втором эшелоне и использовать его там, где враг нанесет главный удар. Но сейчас что-либо менять уже, к сожалению, нет времени.

Полковник Белышев на мое замечание возразил:

- У нас пока совершенно открыт правый фланг, и хотя там, севернее Щедровщины, местность лесистая и шоссейных дорог нет, все же не исключен удар противника и оттуда. Поэтому комдив и направил на рубеж Щедровщина, Довбарево, Стайки 288-й полк, растягивая его на двадцатикилометровом участке.

- Получается,- отозвался на это П. С. Фурт,- что шоссе Молодечно-Борисов оказывается на стыке двух полков?

Начальник штаба дивизии продолжал отстаивать решение своего командира и делал это, надо признать, толково. Он сказал:

- На данном участке сосредоточит внимание полковник Ефремов, командир нашего лучшего, 30-го стрелкового полка. Ему назначен самый малый рубеж - 14 километров, так как именно через него пролегает кратчайший путь из уже занятых врагом Радошковичей на Минск. Полку придан 163-й легкий артполк. Эти части,- не без гордости продолжал Белышев,- еще вчера успешно отбили первый натиск врага.

Из последующего доклада начальника штаба дивизии следовало, что на левом фланге, на восемнадцатикилометровом участке, расположен 159-й стрелковый полк. Его командиру подполковнику А. И. Белову было указано, что главной задачей полка является [58] оборона станции Заславль на железнодорожной линии Молодечно - Минск.

Как положительный момент мы с П. С. Фуртом оценили также и то, что в дивизии была создана артиллерийская группа в составе корпусного артполка и двух дивизионов 219-го гаубичного артполка. Юго-восточнее Заславля, по словам Белышева, расположился резерв командира дивизии - 3-й батальон 159-го стрелкового полка и две батареи отдельного противотанкового дивизиона. Здесь же находился и зенитный дивизион. Удивило нас, однако, то, что, хотя дивизия оборонялась по линии старой границы в так называемом Минском укрепленном районе, о его использовании не было сказано ни слова. Член Военного совета армии не преминул заметить это полковнику Белышеву.

- Использовать доты нелегко, а многие и вовсе невозможно,- ответил тот,- поскольку демонтированы вооружение и приборы; не функционируют связь, вентиляция и освещение; нет никакой документации по системе огня.

На этом наш разговор оборвался. Частый ружейно-пулеметный огонь раздался на правом фланге 30-го стрелкового полка, на его стыке с 288-м полком. Сюда прорвался взвод мотоциклистов, затем послышался рокот моторов многочисленных немецких танков. Одновременно на восток над нами пронеслась девятка "юнкерсов", вскоре же начался артналет по рубежу 30-го полка.

Этот полк держался героически, ниже я расскажу о мужестве его воинов по архивным данным и рассказам С. И. Иовлева. Не прошел враг и на участке 159-го полка и 108-й стрелковой дивизии. Опасность для Минска назревала на левом фланге обороны 44-го стрелкового корпуса. Как только началось вражеское наступление, сразу же нарушилась связь с 288-м полком. Почти лишенный артиллерии, рассредоточенный на двадцатикилометровом участке, он не смог сдержать натиск танков противника на своем открытом левом фланге. Посланные нами разведчики установили, что несколько десятков танков прорвались через Щедровщину и движутся на Белоручье, угрожая Острошицкому Городку. Минск мог оказаться обойденным с севера, откуда он не был прикрыт, и стать легкой добычей немецких танков. Надо было спешить в Волковичи, чтобы принять меры для предотвращения катастрофы.

Не теряя ни минуты, мы сели в свой броневик и двинулись проселочными дорогами через Ратомку и Мудровку в Волковичи. С нами поехал заместитель комдива по тылу майор Косых. П. С. Фурт стал расспрашивать, как обстоит дело со снабжением соединения всем необходимым для жизни и боя. Косых сказал, что с продовольствием вопрос решен: хлеб дивизия получает на минских хлебозаводах, а мясо, овощи, фураж - в пригородных совхозах. Наиболее острой является проблема боеприпасов. Снаряды имелись лишь при орудиях. Полковую и батальонную артиллерию смогли обеспечить с артсклада пограничных войск, а для двух дивизионных и приданного корпусного артполков найти [59] снаряды пока не удалось. Патронов и ручных гранат достаточно, противотанковых мин нет.

- По инициативе командиров полков Ефремова и Белова,- продолжал майор Косых,- решили применять бутылки с бензином. Бутылки есть в избытке на минском стеклозаводе.

На мой вопрос о том, когда и откуда прибыло соединение, наш спутник сообщил, что части дивизии, стоявшие в начале лета в лагерях близ Дорогобужа, 18 июня были погружены в железнодорожные эшелоны для переброски в район Минска. 22 июня, когда началась война, половина эшелонов соединения все еще находилась в пути, а прибывшие разгрузились на станции Ратомка, расположенной между Минском и Заславлем. 23 июня дивизия получила приказ командира 44-го стрелкового корпуса на занятие обороны.

Прибыв в Волковичи, мы прошли в кабинет комкора 44-го, оборудованный в помещении сельской школы. В. А. Юшкевич отличался броской внешностью: высокого роста, в хорошо сшитом кителе, с орденами Ленина и Красного Знамени на груди. Аккуратно зачесаны вьющиеся волосы. Привлекал открытый и смелый взгляд умных светлых глаз. Прямой нос, мягко очерченный рот и волевой подбородок довершали портрет этого человека, будто бы для того и родившегося, чтобы повелевать и блистать воинской выправкой. Василию Александровичу не исполнилось и сорока пяти, а он прошел уже три войны - первую мировую, гражданскую и антифашистскую в Испании{17}.

Забыв назвать себя, член Военного совета П. С. Фурт сразу же, что называется с порога, спросил комкора:

- Что вы можете предпринять для предотвращения прорыва немцев к Минску с севера?

В ответ прозвучал встречный вопрос, произнесенный невозмутимым тоном:

- С кем имею честь?

Обычного представления В. А. Юшкевичу показалось недостаточно, и он попросил нас предъявить документы. Потом ответил на вопрос П. С. Фурта тоже без каких-либо эмоций:

- Ничего не могу предпринять сверх того, что уже сделал, разрешив Иовлеву выдвинуть усиленный артиллерией полк в полосу правого соседа - 2-го стрелкового корпуса генерала Ермакова. Кстати, он также подчинен 13-й армии.

Мы переглянулись с Порфирием Сергеевичем, и я спросил у комкора, имеется ли у него связь с генералом А. Н. Ермаковым. [60] - Связь есть,- отозвался Юшкевич,- но что толку: Аркадий Николаевич со своим штабом находится в 50 километрах от Минска и, как видно, не может оказать никакого влияния на свою 100-ю дивизию, которая давно уже должна быть в районе Острошицкого Городка.

Мы тут же связались с генералом Ермаковым. От него узнали, что накануне поздним вечером нарочный вручил начальнику штаба 100-й стрелковой дивизии полковнику П. И, Груздеву приказ о немедленном выдвижении соединения на рубеж Острошицкий Городок, Ошмянцы. Однако комдива генерала И. Н. Руссиянова при этом на месте не было, он находился в центральной части города, выполняя одновременно обязанности начальника гарнизона Минска. Положение осложнялось также тем, что ранее 100-я стрелковая дивизия по приказу генерала Д. Г. Павлова была в основном выведена из Уручья, своего довоенного места дислокации, и рассредоточена вдоль западных предместий города.

Предупреждая, видимо, наш вопрос, почему сам комкор находится так далеко от Минска, Аркадий Николаевич объяснил, что он со своим малочисленным штабом по приказу генерала Климовских занят срочным выдвижением 161-й стрелковой дивизии, которой предстоит прикрыть правый фланг минского участка обороны,

- Один пополненный людьми полк дивизии в настоящее время перебрасывается на правый фланг Руссиянова. Вскоре будет пополнен еще один,- заключил он.

- Семен Павлович,- сказал мне член Военного совета,- вы сейчас отправитесь в Минск и обеспечите немедленный вывод дивизии Руссиянова на назначенный ей рубеж.

- Но прежде я хотел бы взглянуть на фотокопию карты, захваченной разведчиками капитана Чумакова,- попросил я.

Юшкевич тут же подвел нас к столу, на котором лежала развернутая трофейная карта - не фотокопия, а подлинник. На ней было показано оперативное построение всей немецкой группы армий "Центр". Особенно четко выделялись направления ударов 2-й и 3-й танковых групп{18}, рубежи выхода их передовых частей по срокам. Впервые я видел вражеский оперативный документ такого значения и оценил его как профессионал: выполнен он был со скрупулезной четкостью и логичностью, хотя в наглядности уступал нашим подобным документам. Но, конечно, отнюдь не это стало главным впечатлением. Перед нами лежал графический план первой наступательной операции группы армий фельдмаршала фон Бока. Мы с Порфирием Сергеевичем буквально впились в него глазами. Ведь он позволял оценить громадные силы врага, наступавшие в полосе нашего фронта, давал возможность в полном объеме понять не только сущность, но и драматизм оперативно-стратегической [61] ситуации на Западном стратегическом направлении, осмыслить коварные и небезосновательные расчеты Гитлера.

Признаюсь, взгляд на эту карту вызвал у меня душевное волнение больше, чем отчаянная схватка с врагом под Городком. Роковую опасность сулили танковые клинья, устремленные к Минску. Мощные одновременные удары 2-й и 3-й танковых групп по сходящимся направлениям к столице Белоруссии ставили под угрозу окружения, и очень скорого, почти все наличные войска Западного фронта. Нанесенные на карте рубежи продвижения танковых соединений неопровержимо свидетельствовали, что этот план, хотя и не без трудностей, настойчиво проводится фашистами в жизнь.

Прежде чем В. А. Юшкевич успел что-либо пояснить, я, не сумев сдержать нетерпение, возможно излишне резко, спросил его:

- Почему вы отправили в штаб фронта копию, а не подлинник? Заметно побледнев, Василий Александрович, немного растерявшись, сказал, что все его попытки связаться со штабами нашей армии и Западного фронта не увенчались успехом, поэтому он просто не знал, куда послать подлинник.

- Есть фотограф? - спросил я.- Надо немедленно переснять карту.

- Это уже сделано,- глухо ответил генерал Юшкевич.

- Документ имеет стратегическое значение,- выражая наше общее мнение, взволнованно произнес П. С. Фурт.

И действительно, это было так. Когда утром 27 июня карту представили Маршалу Советского Союза Б. М. Шапошникову, находившемуся на КП Западного фронта, искушенный генштабист, предварительно ознакомившийся с разведывательными донесениями Северо-Западного, Юго-Западного и Южного фронтов, сразу же сделал принципиальный вывод о том, что главный удар враг наносит не на юге, а в центре. Так этот документ послужил важным аргументом в ряду доводов, приводимых генштабистами с целью убедить И. В. Сталина в том, что он ошибался, считая южное крыло советско-германского фронта главным в планах Гитлера.

Как мы позднее узнали, наша Ставка начала срочную переброску на Западное направление не только резервных войск, но и нескольких армий, уже выдвинутых или выдвигавшихся на Юго-Западное направление. Только после войны мне стало известно, что маршал Шапошников настоятельно рекомендовал И. В. Сталину разрешить форсированный отвод наших войск на восток, на рубеж Днепра.

...Не узнать было столицу Белоруссии: над городом поднимались столбы огня и дыма, вокруг раздавались оглушительные взрывы. Вражеская авиация волна за волной нависала над Минском, превращая в руины индустриальные комплексы и жилые кварталы. По шоссе, ведущем из Минска в Борисов, непрерывной лентой вился поток беженцев. Группы мужчин призывного возраста не раз останавливали нас с настойчивым вопросом: куда им надлежит [62] явиться, чтобы вступить в ряды действующей армии? Мы направляли их в Борисовский военкомат.

Местом первоначального расположения штаба 100-й стрелковой дивизии, как я уже говорил, было Уручье, но там я нашел лишь помощника начальника штаба по тылу капитана А. К. Ростовцева. Он сообщил, что КП соединения переместился в лес, в район урочища Белое Болото. Приехав туда, я застал начальника штаба дивизии полковника Груздева, сказавшего, что перед рассветом соединение выступило во главе с вернувшимся из Минска Руссияновым в направлении Острошицкого Городка. Я решил нагнать походную колонну дивизии и попытаться максимально ускорить продвижение хотя бы ее авангардных подразделений, чтобы упредить выход немцев в район Острошицкого Городка.

Колонну я догнал сравнительно скоро, на вездеходе мы ехали в основном по обочине шоссе, по которому все более и более нарастал поток беженцев. К моему недоумению, колонна стояла на развилке дорог, ведущих на Молодечно и Логойск.

Представившись генералу Руссиянову и предъявив документы, я осведомился:

- Разрешите узнать: почему стоите?

- Думаем пропустить вот эту особенно многолюдную волну беженцев и дать личному составу хотя бы краткий отдых, а затем совершим бросок,- ответил комдив.

- Но ведь за это время враг как раз и сможет не только занять Острошицкий Городок, но и закрепиться в нем!

- Что же, прикажете силой согнать этих несчастных с шоссе?- довольно возбужденно включился в разговор находившийся рядом заместитель Руссиянова по политчасти батальонный комиссар К. И. Филяшкин.- Ведь им придется бросить весь свой подручный транспорт, и они останутся с пустыми руками!

- Думаю, что применение силы не потребуется,- сказал я, - а вот если фашистские танки вырвутся на шоссе - все эти люди погибнут. Так что наиболее верный способ спасти их, да и не только их, это преградить путь немецким танкам на Минск на указанном дивизии рубеже.

Генерал Руссиянов тут же направил по обочине мотоциклистов просить беженцев уступить дорогу на Молодечно. Затем на дюжине разгруженных от различного имущества автомашин дивизии разместили наиболее боеспособный батальон и выдвинули его в голову колонны. Подразделениям, оставшимся в пешем строю, было приказано совершить марш-бросок.

Вся колонна быстро двинулась вперед. До цели оставалось каких-нибудь два километра, когда на полуторке со стороны Острошицкого Городка подъехал начальник разведки дивизии майор С. Н. Бартош с группой командиров и бойцов. Он сообщил, что там высадился парашютный десант гитлеровцев, а совсем недавно в местечко вошли немецкие танки.

Состоялся импровизированный военный совет. Решили, что попытка выбить врага из Острошицкого Городка обойдется слишком [63] дорого, поскольку дивизия почти не имела артиллерии. Оставалось развернуть соединение для обороны. Надо отдать должное распорядительности и собранности комдива. Он сразу же выбрал удобный рубеж между деревнями Караси и Усборье. Фронт обороны достигал 25 километров. В первом эшелоне справа развернулся 85-й стрелковый полк подполковника М. В. Якимовича, а слева - 355-й во главе с полковником Н. А. Шваревым; во втором эшелоне, в нескольких километрах от передовых, остался 331-й полк полковника И. В. Бушуева.

Дивизия приняла боевой порядок, не побоюсь этого высокого слова, классически. На редкость быстро и сноровисто действовали командиры всех степеней и их подчиненные. Оказалось, что именно на этой местности части соединения раньше неоднократно проводили учения. Бойцы знали здесь буквально каждый бугорок. Иван Никитич Руссиянов предусмотрел все. Вскоре подошли несколько автомашин с пустыми бутылками, которые тут же наполняли бензином, и все воины, начиная с комдива, занялись тренировкой в их метании.

Через час была установлена связь с КП корпуса, и генерал И. Н. Руссиянов доложил комкору об обстановке и принятом решении. А. Н. Ермаков запротестовал, требуя выбить немцев из Острошицкого Городка. Тогда Иван Никитич сделал дипломатический ход, сказав, что решение поддержано исполняющим обязанности начальника штаба 13-й армии, и передал трубку мне. Я твердо заверил, что всю ответственность за это решение принимаю на себя, и просил уведомить об этом члена Военного совета армии П. С. Фурта, находящегося в Волковичах, или командарма, если он уже прибыл туда.

В удачном для нас исходе последовавших затем боев на рубеже Караси, Усборье в этот день положительную роль сыграло то, что 7-я танковая дивизия противника вместе с пехотой и парашютистами начала атаку лишь в 15 часов. Получилось так, очевидно, потому, что обойденный с двух сторон 288-й стрелковый полк подполковника Г. П. Кучмистого из 64-й дивизии, заняв круговую оборону, оказал этой вражеской группировке упорное сопротивление. Командир немецкой 7-й танковой дивизии фон Функ, наверное, не пожелал оставлять у себя в тылу боеспособную часть, имеющую артиллерию, и попытался с ней расправиться. Это ему не удалось, а время было потеряно. Полк Кучмистого, не без потерь конечно, 28 июня вырвался из окружения.

Убедившись, что 100-я стрелковая дивизия в состоянии прочно удерживать свой рубеж, я отправился на ее левый фланг, куда, по словам генерала А. Н. Ермакова, должен был выйти 603-й стрелковый полк 161-й дивизии. Здесь мне удалось встретиться с командиром этого полка майором И. Е. Буслаевым. Он заверил, что 603-й полк будет надежно прикрывать правый фланг дивизии Руссиянова, ибо он вполне боеспособен и ему придана артиллерия. На подходе, сказал Буслаев, был еще один стрелковый полк. [64] После этого я счел свою миссию выполненной и без особых приключений вернулся в Волковичи. Здесь узнал, что незадолго до моего приезда в расположенный неподалеку хутор Ждановичи прибыли, наконец, П. М. Филатов и А. В. Петрушевский с довольно большой группой командиров и бойцов наших армейских служб и присоединившихся к ним других воинов. Оказалось, что им пришлось пробиваться из окружения.

С помещениями было не густо, и командарм расположился в комнате В. А. Юшкевича. Когда я вошел к ним, они вели оживленную беседу. Я доложил о результатах своей поездки. В ответ П. М. Филатов сказал:

- Твои правильные действия при выводе колонны одобряю. А вот командира корпуса Руссиянов напрасно не послушался и проявил самоуправство. Из Острошицкого Городка немцев нужно было выбить.

- Дивизия не имела артиллерии, люди устали после форсированного марша, в воздухе господствовала немецкая авиация,- ответил я.

- Артиллерию, находящуюся в 44-м корпусе, я возвращаю Руссиянову. Организуем подвоз боеприпасов и Острошицкий Городок завтра с утра будем брать. На его рубеже можно организовать прочную оборону.

- Но и на рубеже Караси, Усборье оборона прочна, а с прибытием артиллерии еще более укрепится,- попытался возразить я. Но командарм был непреклонен. Он сказал, что приказ об атаке на Острошицкий Городок уже отдан.

Затем командарм сообщил, что А. В. Петрушевский вскоре выедет на КП фронта, чтобы просить подкреплений.

- Я думаю, что для такого святого дела, как оборона Минска, они найдутся,- заключил генерал Филатов.

У себя в оперативном отделе я застал подчиненных за спешной работой: по указанию Петрушевского они анализировали поступившие в штаб донесения о действиях войск армии за подходивший к концу напряженный день 26 июня. Им активно помогали в этом и несколько человек из штаба 44-го корпуса. Предстояло составить проект доклада командарма генералу Д. Г. Павлову.

Я тут же включился в общую работу. Просмотр оперативных сводок начал не по установившейся традиции - по фронту справа налево, а с действий 64-й стрелковой дивизии, поскольку опасался, что обстановка здесь могла резко ухудшиться. К тому же оттуда, от Иовлева, только что вернулся П. И. Крайнев, который взялся дополнить имевшуюся у нас информацию своими наблюдениями очевидца. Из его слов следовало, что после того как мы с П. С. Фуртом уехали из Марковичей, бои на участке 30-го полка приняли ожесточенный характер. В его боевые порядки прорвалось до батальона танков и двух батальонов пехоты. Кризисная ситуация создалась у деревни Рогово, оборонявшейся 1-й стрелковой ротой [65] 30-го полка. Ею командовал лейтенант Афанасьев, недавно вступивший в должность. Подразделение, оказавшееся в зоне исключительно плотного минометного огня, дрогнуло, и в деревню ворвались рота гитлеровцев и до десятка танков. Командир поначалу не смог навести порядок среди подчиненных, и они устремились к Пухлякам. Дело принимало опасный оборот. Вражеские танки, преследуя отходящих, вошли на мост, что на шоссе южнее Пухляков. И тут произошло неожиданное: один за другим загорелись три бронированные машины противника. Оказалось, что под мостом занял позицию рядовой Пшеничный, который сноровисто пускал в ход бутылки с бензином, а затем открыл огонь из автомата по выбравшимся из танков и пустившимся наутек экипажам. Остальные машины развернулись, чтобы двинуться назад, и тут их накрыла расположенная неподалеку наша артиллерийская батарея.

Видя это, заметались в Рогове и немецкие пехотинцы. Капитан Новиков, командир 1-го батальона, в состав которого входила рота лейтенанта Афанасьева, подбросил сюда хотя и небольшое, но все же подкрепление - отделение автоматчиков с двумя станковыми пулеметами - и сам возглавил контратаку на Рогово. Одновременно пулеметы с окраины Пухляков открыли эффективный огонь по гитлеровцам в Рогово, которые не выдержали этого согласованного удара и поспешно оставили деревню. Отошли и немецкие танки.

Под Роговом враг потерял 5 танков, несколько десятков солдат и офицеров убитыми и пленными. Наша 1-я рота, конечно, тоже понесла большие потери. С горечью узнали товарищи, что на мосту у Пухляков пал герой этого боя рядовой Пшеничный.

С меньшими потерями отбила наскоки фашистов 5-я рота лейтенанта Омельченко, оборонявшаяся у деревни Криницы, левее роты Афанасьева. Омельченко, заметив, что танки противника ушли в сторону от пехоты, наступавшей цепью, решил атаковать ее во фланг. Он расположил на своем левом фланге ручной пулемет отличного пулеметчика Верхоглядова и с ним еще пять метких стрелков. Всех остальных вывел на опушку рощи, где фашисты не наступали.

Искусно владея пулеметом, Верхоглядов открыл по вражеской цепи огонь короткими очередями, поражая атакующих одного за другим. В дело вступили и стрелки, и тоже результативно. Цепь залегла. Противник повел ответный огонь из минометов, пулеметов и автоматов. Минут 15 продолжался этот огневой налет. Затем вражеская цепь поднялась и снова бросилась в атаку. Верхоглядов бил по ней с короткой дистанции длинными очередями, его поддерживали три стрелка - двое были убиты. А в это время с севера на юг, вдоль лесной опушки, во фланг и тыл противнику стремительно нанесли удар основные силы роты. Они смяли цепь, и только немногие гитлеровцы спаслись бегством. По документам убитых установили, что была разгромлена 3-я рота 82-го пехотного полка. [66] Захлебнулась довольно вялая вражеская атака и в районе Заславля, на правом фланге 159-го полка.

Наступила короткая пауза, а затем опять двинулись на позиции 64-й стрелковой дивизии немецкие танки и мотопехота. И вновь они были остановлены.

Наиболее драматические события разыгрались в ходе третьего вражеского удара, когда атакующие получили подкрепления, а дивизия полковника Иовлева понесла значительные потери, к тому же в ней стала ощущаться нехватка боеприпасов. Много гитлеровских танков ворвалось в Рогово, а потом отдельные машины вклинились в оборону 30-го стрелкового полка примерно на 12 километров. В руках врага оказались также Козеково, Жуки и Угляны.

Полковник Иовлев выдвинул из своего резерва на хутор Червонный Брод противотанковую батарею капитана Котлярова. Это подразделение еще в мирное время отличалось прекрасной подготовкой. И в боевой обстановке артиллеристы отлично справились со своей задачей: из восьми орудий, расчетливо расходуя боеприпасы, они вывели из строя 18 танков противника.

Командир 30-го полка полковник Ефремов и батальонный комиссар Маковозов остановили отступавших, личным примером вдохнули в них уверенность. К тому же сюда подошла резервная стрелковая рота. И вот под прикрытием огня батареи Котлярова наносится дерзкая контратака от местечка Селищи на север, в сторону Борисовского шоссе. Вражеская пехота залегла, пытаясь окопаться, но под напором контратакующих и под губительным артиллерийским огнем отступила в Ошпарово.

К сожалению, капитан Новиков, командовавший 1-м батальоном и к этому времени уже дважды раненный, увлекся преследованием отступающих немцев и не обратил внимания на то, что из леса западнее Ошпарова выдвинулись вражеские танки и рота мотопехоты. Этот удар - теперь уже в наш фланг - вынудил Новикова и Котлярова отвести свои подразделения в лес восточное Селищей. На этом положение здесь пока стабилизировалось. В результате боя у Селищей нашим воинам удалось уничтожить до двух десятков вражеских танков, а батарея Котлярова потеряла только три пушки. Хотя 30-й стрелковый полк не смог ликвидировать прорыв противника у Козекова из-за того, что иссякли резервы, все же он задержал продвижение авангардов Гота.

Одновременно другая боевая группа противника атаковала превосходящими силами позиции 159-го стрелкового полка А. И. Белова. Сначала ей удалось захватить машинно-тракторную станцию на подступах к Заславлю, но, потеряв два десятка танков, она вынуждена была приостановить дальнейшее продвижение. Однако вскоре к ней подошли новые танки, с их помощью гитлеровцы ворвались в Заславль и заняли мукомольный завод. Подполковник Белов бросил в контратаку свой резерв - стрелковую роту, поддержанную двумя противотанковыми орудиями, но лобовой удар оказался малоэффективным. Тогда командир дивизии вернул [67] в 159-й полк взятую отсюда и находившуюся в его резерве 3-ю стрелковую роту. Ее контратаку возглавил командир полка. Нацеленная на сей раз во фланг гитлеровцев, контратака принесла успех. Под прикрытием артогня стрелковые подразделения проникли в Заславль с запада и завязали уличные бои. А тем временем разведбатальон уже знакомого нам майора Я. В. Чумакова ударил с востока.

Дело дошло до ожесточенных рукопашных схваток. Подполковник А. И. Белов, в прошлом кавалерист, верхом на коне бросался в самые горячие места. Он увидел, что за кирпичным забором возле церкви засели и яростно отстреливались фашистские пехотинцы. Группа наших бойцов залегла. Тогда командир полка поднял их и повел вперед, однако смертельное ранение в голову вывело подполковника Белова из строя.

Гибель командира могла привести к растерянности подчиненных, но находившийся рядом секретарь комсомольского бюро полка, фамилию которого пока, к сожалению, установить не удалось, не допустил этого. Командиром же полка назначили майора Гаева, который ранее возглавлял в дивизии артполк. Заменив своего геройски павшего предшественника, он уверенно повел воинов вперед, и гитлеровцы были выбиты из Заславля.

О боевых действиях в полосе 100-й стрелковой дивизии сообщу очень кратко, так как о них хорошо рассказал в своих мемуарах И. Н. Руссиянов{19}. Бои на участке его соединения начались в 3 часа пополудни. Первый удар четырех десятков немецких танков пришелся по правому флангу, по 85-му полку подполковника М. В. Якимовича. Основная масса бронированных машин двигалась вдоль Логойского шоссе, безжалостно давя и расстреливая беженцев.

Острота положения обусловливалась почти полным отсутствием артиллерии, поэтому если в соседних соединениях бутылки с бензином были вспомогательным противотанковым оружием, то здесь они превратились чуть ли не в главное. Правильно, что в печати ярко показываются отвага, самоотверженность и поистине сверхстойкость воинов 100-й дивизии в боях за Минск. Но надо признать, что такая ситуация создалась из-за ошибочного решения командования Западного фронта, принятого в полдень 22 июня: изъять из состава единственной дислоцированной в самом Минске дивизии ее артиллерию. Это было сделано с целью усилить 44-й стрелковый корпус, занимавший оборону западнее Минска.

Особенно сильным нажим врага оказался на участке 3-го батальона 85-го полка, который непосредственно перекрывал Логойское шоссе. Наше подразделение не дрогнуло. Пример показали командир батальона капитан Ф. Ф. Коврижко, начальник штаба капитан В. В. Тертычный, помощник начальника штаба полка капитан 3. С. Богдасаров. Они лично уничтожили передовые танки противника. Не отстали от них и другие воины. Всего на рубеже [68] батальона после первой вражеской атаки дымилось до 15 подожженных бронированных машин, однако примерно столько же их прорвалось в глубь обороны. Там они натолкнулись на засаду роты легких танков во главе с политруком Н. М. Мищуком, которая подбила три машины. Остальные свернули в полосу соседа - 603-го стрелкового полка 161-й стрелковой дивизии. Полк располагал артиллерией, и она поразила еще четыре танка. Остальные ушли назад, в сторону Острошицкого Городка.

На исходе дня вражеская атака повторилась. Теперь она была нацелена против 355-го полка полковника Н. А. Шварева. К счастью, к этому времени подошел 155-й корпусной артполк, направленный сюда генералом А. Н. Ермаковым, в составе двадцати 152-миллиметровых орудий. Они и решили исход боя. Как выяснилось из показаний пленных, на позиции 100-й стрелковой дивизии наступали части 7-й и 20-й танковых дивизий противника. Фашисты понесли ощутимые потери: свыше полусотни танков, немало другой техники, до четверти личного состава частей, действовавших в полосе нашего соединения.

Таким образом, выбранный нами рубеж Караси, Усборье был удержан: захват Острошицкого Городка не помог неприятелю совершить безостановочный бросок к Минску. Этот весьма заметный в той ситуации успех был обусловлен беспримерной храбростью, воинской предприимчивостью, прекрасной боевой выучкой руссияновцев. Сказалось и то, что они сражались на своих учебных полях, где заблаговременно были грамотно и добротно подготовлены оборонительные сооружения, в том числе позиции для артиллерии, пулеметные гнезда, наблюдательные пункты, блиндажи, окопы полного профиля с ходами сообщения, намечены секторы обстрела и сделано многое другое.

Надо заметить, что А. В. Петрушевский перед своим отъездом на командный пункт фронта выразил свое твердое мнение о том, что именно на этом рубеже, еще более укрепив его и подтянув артиллерию, следует обороняться и на следующий день. Именно обороняться, ибо из реальной боевой обстановки и трофейной карты явствовало, со сколь превосходящими силами противника мы имеем дело. Александр Васильевич, осведомившись, разделяю ли я эту точку зрения, наказал мне отстаивать ее.

Закончив подготовку проекта доклада командующему фронтом, я пошел к командарму и высказал ему соображения начальника штаба армии. Однако П. М. Филатов был непреклонен и сказал, что замысел удара на Острошицкий Городок принят как должное и А. Н. Ермаковым и И. Н. Руссияновым. Оба они, по его словам, уверены в скором подходе подкреплений и подаче боеприпасов.

- Не забывай,- продолжал командарм,- что миссия Александра Васильевича облегчается тем, что он совсем недавно служил в штабе округа под непосредственным руководством генералов Павлова и Климовских и пользуется у них полным доверием и большим авторитетом. [69] Под влиянием этих аргументов я тоже начал склоняться к более оптимистической оценке нашего положения - трудно было представить, что в тот момент у командования фронта нет резервов. Что касается трофейной карты, то Петр Михайлович высказал предположение, что она могла быть подброшена врагом с целью посеять панику в наших рядах.

- Это исключено,- высказал я свое соображение,- если учесть обстоятельства захвата карты. Кроме того, ее подлинность подтверждается реальным развитием событий в армейской полосе. На участках соединений Руссиянова и Иовлева взяты пленные из немецких 7-й и 20-й танковых дивизий 3-й танковой группы. Есть и достоверные свидетельства вышедших из окружения командиров о том, что с юго-запада, от Бреста, сюда рвутся танки и 2-й танковой группы, в частности ее 17-й дивизии.

- Эти данные довольно путаные,- возразил командарм.- Мне не ясно, например, почему и Руссиянов, и Иовлев доносят о захвате пленных из обеих названных тобой дивизий из группы Гота. Логика подсказывает, что они наступают в узких полосах. К тому же немцы весьма скрупулезны и неукоснительно действуют в предписанных им границах. Это я знаю по опыту боев с ними под Полоцком и Вильно еще в 1918 году.

- Тогда вы имели дело с пехотой, а сейчас против нас действуют танковые и моторизованные войска,- вставил Порфирий Сергеевич Фурт,- и их перемешивание в ходе быстрого продвижения при недостатке дорог отнюдь не исключено.

Он оказался прав. Из показаний пленных выяснилось: действительно, авангарды дивизий генералов Функа и Штумпфа, одновременно выдвигаясь к Минску и нащупывая слабые участки в нашей обороне, начали, как говорится, шнырять вдоль фронта и вправо, и влево. Это и вызвало мнимую путаницу в донесениях наших разведчиков. А вот в управлении немецкими войсками в таких сложных условиях, против ожиданий, заметных перебоев не было. Этому, как видно, способствовала надежная радиосвязь, чему нам без стеснения стоило поучиться у врага.

В конечном итоге этого обсуждения генерал Филатов остался верен принятому решению о контратаке 100-й дивизии при поддержке соседей. В дальнейшем читатель убедится, что разыгравшиеся на следующий день в армейской полосе события едва ли могут быть оценены однозначно.

Вторая половина этой памятной июньской ночи была не менее напряженной, чем первая. А. В. Петрушевский вернулся лишь под самое утро. Не скрою, глыба ответственности, которая легла на мои плечи, давила тяжко. Положение осложнялось двумя обстоятельствами. Во-первых, командарм приказал армейскому штабу непосредственно курировать 100-ю и 64-ю стрелковые дивизии как действующие на главном направлении. 160-й и 108-й дивизиями в основном должны были, как и положено, заниматься корпусные штабы. Во-вторых, в армии фактически не было артиллерийской службы: должности начальника артиллерии и его непосредственных [70] помощников оставались вакантными. Налицо было всего двое или трое недавних выпускников училища, не имевших практического опыта. Так что все многочисленные заботы, связанные с артиллерийским обеспечением, автоматически оказались в ведении штаба, и главной из них было боепитание.

Ночью, когда авиация немцев бездействовала, удалось из обнаруженного нами подземного хранилища перевезти в дивизию Руссиянова небольшое количество боеприпасов. Это позволяло организовать короткую артподготовку перед началом контратаки и на первых порах - сопровождение пехоты в глубине вражеской обороны.

Усилиями полковника Ахременко и его подчиненных связь с войсками 44-го и 2-го стрелковых корпусов поддерживалась непрерывно. Каким-то чудом на короткое время удалось восстановить связь и с 21-м корпусом. С совершенно особым чувством заслушали мы доклад генерала В. Б. Борисова о том, что подчиненные ему дивизии в основном удерживают прежние рубежи. Высокую оценку комкор дал действиям 24-й стрелковой дивизии К. Н. Галицкого. Дальнейшую возможность сопротивления и даже, в случае необходимости, планомерного отхода Владимир Борисович, как и все командиры корпусов нашей армии, связывал с подачей снарядов.

Опережая события, скажу, что выполнить просьбу героических воинов 21-го стрелкового корпуса, к глубочайшему сожалению, мы не смогли, и в последующие дни их положение становилось все более критическим. Они несли невосполнимые потери, вражеское кольцо все плотнее сжималось вокруг них. 31 июня, выводя свои части, штаб и другие службы из окружения в злополучном для нашей армии районе Радошковичей, смертью храбрых пал в возрасте 39 лет бесстрашный и обаятельнейший человек - генерал-майор Владимир Борисович Борисов...

Вскоре после переговоров с комкором 21-го удалось установить телеграфную связь со штабом фронта, и в дополнение к тому запросу, который взял с собой А. В. Петрушевский, Военный совет армии направил генералу В. Е. Климовских следующую телеграмму: "В 21-м корпусе нет снарядов, в остальных корпусах они кончаются. Необходимо срочное распоряжение о немедленной доставке их силами и средствами фронта"{20}.

Той ночью у меня в связи с указанием командарма постоянно были на проводе начальники штабов и начальники артиллерии б4-й и 100-й стрелковых дивизий полковники В. К. Белышев, П. И. Груздев, В. М. Кригер-Лебедев и В. Н. Филиппов. Запомнился очень оптимистичный доклад Филиппова, сообщившего о прибытии всей полковой и дивизионной артиллерии, исключая лишь дивизион 46-го гаубичного полка. Главный артиллерист 100-й сказал также, что генерал Руссиянов не сомневается в успехе предстоящей контратаки. Информация начальника штаба этой дивизии Груздева была куда более сдержанной. Из его слов явствовало, что командование [71] противника, оставив на переднем крае небольшие заслоны, отвело на своем правом фланге основные силы в Острошицкий Городок, а на левом - в Масловичи.

- Оба этих пункта,- говорил Груздев,- связаны рокадной дорогой, позволяющей врагу быстро маневрировать силами и средствами вдоль фронта.

На вопрос, как он оценивает отвод немецких войск, мой собеседник ответил, что он лично считает, что части гитлеровцев отведены лишь на ночь, для отдыха, а с утра они продолжат наступление на прежнем направлении.

- Однако Руссиянов полагает, что, наоборот, командование противника, убедившись в прочности нашей обороны на рубеже Караси, Усборье, перенесет направление своих основных усилий в обход его с юга или севера, а наш завтрашний удар сорвет этот замысел.

- Но в одном мы едины,- подчеркнул Груздев,- контратаковать надо не в лоб на Острошицкий Городок, а на Мочаны и Беларучь, чтобы, перерезав рокаду, лишить врага возможности маневра, и лишь после этого заняться Острошицким Городком и Масловичами.

"Соображение разумное,- подумалось мне,- но возможность его осуществления зависит от прибытия пополнения".

Далее выяснилось, что главная роль на первом этапе отводится 331-му стрелковому полку полковника И. В. Бушуева, который находился до этого во втором эшелоне и понес минимальные потери (к сожалению, лучший его батальон был взят для охраны штаба фронта). Два других полка предполагалось использовать для нанесения последующих ударов по Острошицкому Городку и Масловичам.

Я тут же доложил об этих наметках командарму и члену Военного совета. Порфирий Сергеевич, поразмыслив над схемой, которую я набросал при разговоре с Груздевым, сказал, что основные усилия все же было бы целесообразнее сразу сосредоточить на ударе по Острошицкому Городку, а в центре и под Масловичами нанести вспомогательные, отвлекающие удары. Генерал Филатов, однако, возразил:

- Пусть действуют, как намечают. Руссиянову виднее, это предусмотрительный комдив.

В это время вернулся начальник штаба 44-го стрелкового корпуса полковник А. И. Виноградов. Он провел несколько часов в 108-й дивизии генерала Н. И. Орлова, из которой, ввиду частых нарушений связи, поступали лишь весьма скудные данные. Из его доклада следовало, что положение там после недолгой, но весьма острой кризисной ситуации удалось стабилизировать. Этому способствовало то, что соединение Н. И. Орлова{21} с самого начала [72] поддерживал 49-й корпусной артполк полковника А. В. Мельникова, неплохо обеспеченный боеприпасам.

- В одном из немногих донесений штаба 108-й,- сказал я Виноградову,- утверждалось, что на действующих здесь немецких танках кроме обычных опознавательных знаков изображена еще литера "Г".

- Мы установили,- ответил наш собеседник,- что это знак принадлежности к войскам генерала Гудериана.

Наиболее сильному нажиму подвергся левый фланг дивизии, где оборонялся 444-й полк. Огнем переброшенных сюда двух батарей из полка Мельникова и средств 407-го и 539-го полков мы создали в стане врага форменную кашу. Танки и бронетранспортеры шли плотной массой. Сразу же удалось вывести из строя до двух десятков машин. Генерал Орлов организовал контратаку, взяли пленных. У противника наступило беспрецедентное замешательство. Вся его масса танков и мотопехоты в беспорядке отошла на сравнительно большое расстояние в тыл.

- Думаю,- продолжал полковник Виноградов,- что ночь и завтрашний день будут на этом участке спокойными. Ведь в ожесточенных схватках на подступах к Кайданово и во всей полосе действий 108-й дивизии уничтожено 37 танков, 30 бронетранспортеров, свыше 100 автомашин с пехотой, сбито 4 самолета. Только 6-я батарея из артполка Мельникова вывела из строя 10 танков. Но и это еще не все. Посылкой разведчиков в южном направлении мы установили, что туда выдвигается 20-й механизированный корпус генерала А. Г. Никитина, который по директиве фронта тоже входит в нашу армию.

- Ну вот, видите! - не скрывая радости, воскликнул командарм.- Остановили хваленого Гудериана, вот-вот Руссиянов даст по зубам Готу, а тут, смотришь, и резервы подоспеют! Можно и нужно сделать Минск непреодолимым препятствием для фашистов.

Признаюсь, всех нас охватил тогда прилив оптимизма - так хотелось верить, что удастся остановить врага. А тут еще вскоре, как только рассвело, поступило сообщение И. Н. Руссиянова о том, что короткий, но хорошо подготовленный артналет накрыл врага на высотах перед Острошицким Городком, на подступах к Масловичам и прервал его движение по рокаде.

- Успех артиллеристов,- продолжал Иван Никитич,- позволил начать атаку сразу всеми тремя полками. Заслоны противника смяты, фашисты бегут, мы продвинулись уже на 3-5 километров!

Охватившее меня чувство надежды на первый существенный успех вытеснило на какое-то время ощущение тревоги, которое было вызвано полученным перед этим донесением начальника штаба 64-й дивизии о настораживающем поведении врага перед фронтом соединения. Он сообщал, что гитлеровцы не успокоились и с наступлением темноты, явно готовясь с рассветом нарастить удар. Фашистские танки и бронемашины из ближайшего неприятельского [73] тыла сосредоточивались в Козеково, Углянах и западнее Заславля. Одновременно оставшиеся на передовой немецкие пулеметчики периодически открывали огонь. Вернувшиеся с задания наши разведчики засекли в районе Углян штабы танкового и моторизованного полков 7-й танковой дивизии противника. Их комбинированная атака на Городок Семков могла, по словам полковника Белышева, привести к окружению 30-го стрелкового полка. Под угрозой был и Заславль, на подступы к которому кроме ранее действовавших здесь сил подходили авангарды немецкой 20-й моторизованной дивизии. Когда я доложил все это командарму, он в сердцах сказал:

- Вечно ты портишь настроение. Соедини-ка меня с самим Иовлевым. Он не такой нытик, как вы, штабисты.

Однако сообщение Иовлева не утешило генерала Филатова, так как Сергей Иванович прямо заявил, что его дивизия вряд ли удержит свои рубежи, если не получит подкреплений и снарядов в ближайшее время. На это Петр Михайлович ответил, что на флангах 64-й враг бежит, поэтому нечего паниковать. Потом повернулся ко мне:

- Переговори-ка с начальником артиллерии дивизии Иовлева и узнай, как у него с боеприпасами. По докладу Юшкевича, эта дивизия была неплохо обеспечена.

Вызванный мною полковник В. М. Кригер-Лебедев подтвердил, что боеприпасов нет, так как за минувший день израсходована двойная норма снарядов, а кое-где прихвачено и из неприкосновенного запаса. Он просил подвезти хотя бы один боекомплект. Я пожурил артиллериста за расточительность и потребовал строжайшим образом экономить боеприпасы.

- Не понятно, что делать: воевать или скаредничать? - довольно зло отозвался на это Владимир Михайлович.

Только я закончил этот разговор, как раздался звонок телефона, связывавшего нас с 100-й стрелковой дивизией. Полковник Филиппов сообщил, что у них тоже иссякли боеприпасы и сразу же прекратилось продвижение вперед. Он буквально умолял подать снаряды. И в это время вернулся наконец А. В. Петрушевский. Он при содействии начальника артиллерии фронта генерала Н. А. Клича организовал отгрузку боеприпасов и лично привел первую колонну автомашин с этим ценнейшим для нас грузом. Мы сразу отправили их в 64-ю и 100-ю дивизии.

Командарм тут же созвал Военный совет, чтобы заслушать доклад А. В. Петрушевского. Нечеловеческое напряжение последних дней не могло не сказаться на Александре Васильевиче: выглядел он очень утомленным. Однако, успев умыться холодной водой и надев свежее обмундирование, Петрушевский словно бы сбросил с себя груз усталости и вошел в кабинет командующего как всегда молодцеватым и подтянутым. Голос Александра Васильевича звучал на заседании Военного совета четко, доклад был лаконичен.

- Фронтовое командование,- говорил он,- совершенно [74] не располагает резервами, но нам приказано удерживать Минск до последней возможности, даже сражаясь в окружении.

Эмоциональный по натуре П. С. Фурт не сдержался и высказал, видимо, общее наше мнение:

- В этом случае все равно вскоре потеряем Минск, а кроме того, четыре отличные дивизии и два сколоченных корпусных управления.

- На подобную же мою реплику,- продолжал Александр Васильевич,- генерал Климовских ответил, что в кольце мы не окажемся, так как помощь придет к нам с запада. Он имел в виду выход из окружения в район Минска компактных групп из состава 3-й армии и 6-го механизированного корпуса.

- Что же, фронтовое начальство полагает, что немцы будут нянчиться с окруженными ими советскими войсками? - произнес с иронией командарм.

- Не думаю,- ответил Петрушевский,- но все же, видимо, оно не в полной мере представляет себе степень трагичности происходящих событий. Генерал Павлов пытался выехать в 10-ю армию, но его вернул на КП прибывший по личному поручению товарища Сталина Климент Ефремович Ворошилов.

- Но они, по крайней мере, видели хотя бы доставленную на КП фронта трофейную карту? - спросил П. С. Фурт.

- Карта, как и другие наиболее важные из захваченных у врага документов, находится у маршала Шапошникова, прибывшего вместе с Ворошиловым. По словам генерала Климовских, Борис Михайлович вел длительные переговоры с наркомом, с генералом Жуковым и, кажется, с товарищем Сталиным. Я был принят маршалом Шапошниковым. У него, полагаю, сложилось довольно ясное представление о масштабах наших поражений в первую неделю войны. Он намеком дал понять, что резервы, выдвигаемые из глубины, начнут сосредоточиваться на Березине и Днепре, и он будет рекомендовать перераспределение сил между Западным и Юго-Западным направлениями, так как после анализа характера действий противника и ознакомления с трофейными документами стало ясно, что на нашем направлении наносится главный удар. Здесь наступают две немецкие танковые группы, а на соседних направлениях - по одной. Ранее, как видно, наиболее опасным считалось Юго-Западное направление. Там было создано два фронта, и основные резервы ушли туда. Что касается генералов Павлова и Климовских, то они, конечно, не могли изучить обстановку столь глубоко, как Борис Михайлович. Оба подавлены, так как, очевидно, на них возлагается ответственность за случившееся. Они вольно или невольно стремятся сгладить драматизм положения, и это, по-моему, не без влияния Климента Ефремовича.

- Спасибо за откровенность,- обращаясь к Петрушевскому, сказал командарм. А затем, посмотрев на П. С. Фурта, П. И. Крайнова и меня, многозначительно приложил палец к губам.

- Да,- встрепенулся он,- а что известно о 20-м механизированном корпусе? [75]

- Насколько я понял из краткого разговора с моими бывшими коллегами из оперативного отдела, в него хотя и входят номинально три дивизии, но он брошен в бой до окончательного формирования: танков фактически не имеет, насчитывает примерно 7-8 тысяч человек и буквально десяток-полтора орудий 152-, 78- и 45-миллиметрового калибра.

После такой информации наше настроение, естественно, упало. Посыпались было и другие вопросы, но вошел генерал В. А. Юшкевич и доложил, что боевая группа противника примерно из двух танковых батальонов и батальона мотопехоты при поддержке авиации прорвалась от Кайданово к станции Фаниполь, двигаясь вдоль шоссе Брест-Минск. Это произвело, как принято говорить, впечатление разорвавшейся бомбы. Дело в том, что станция эта, находилась в непосредственной близости от разъезда, где расположился наш штаб. Короче, до нас врагу оставалось не более 5-6 километров. "Как своевременно,- подумалось мне,- мы укрепили подступы к Фаниполю, направив туда сводный батальон". Это подразделение состояло почти сплошь из младших командиров, вышедших из окружения. Возглавлял его полковник, бывший заместитель командира одной из окруженных дивизий 3-й армии. Батальону была придана батарея противотанковых орудий, в достатке имелись снаряды и бутылки с бензином.

Таким образом, участок 108-й дивизии, где еще несколько часов назад, как нам казалось, налицо был крупный успех, превратился теперь в весьма угрожаемый для нас район. Туда выехал генерал Юшкевич. Вернувшись, он сообщил, что, по показаниям пленных, вчера в районе Кайданово был ранен командир 17-й танковой дивизии из 2-й танковой группы Гудериана генерал фон Арним. Он дерзко двигался на танке со своим авангардом, что позволило ему два дня назад с ходу ворваться в город Слоним, опрокинув внезапной массированной атакой танков части 14-го корпуса нашей 4-й армии, которая отходила от Бреста. А сейчас ранение фон Арнима вызвало замешательство в рядах его подчиненных. Гудериан, однако, весьма оперативно заменил командира дивизии другим представителем прусского юнкерства - генералом Риттером фон Вебером. Тот железной рукой навел порядок среди паникующих и постарался наверстать упущенное - ведь Гудериан и Гот явно соперничали в том, чьи войска первыми ворвутся в Минск.

Но наскок Риттера фон Вебера натолкнулся на стойкую оборону сводного батальона, что сохранило штабам армии, корпуса и всем их службам возможность продолжать работу в более или менее нормальной обстановке.

По просьбе А. В. Петрушевского, которому командарм приказал отдохнуть хотя бы полтора-два часа, я засел за обобщение информации из войск.

Руссияновцы получили боеприпасы в 13 часов, но на этот раз артиллеристы 100-й проявили нерасторопность: снаряды были поданы на огневые позиции лишь через два часа. [76] И снова воины нашей лучшей дивизии пошли вперед. 331-й полк И. В. Бушуева к 19 часам продвинулся на 14 километров и вышел к поселку Белоручь. При этом удар бушуевцев пришелся по штабу 25-го танкового полка 7-й танковой дивизии немцев, был убит его командир полковник Роденбург.

Наступавший правее 85-й полк М. В. Якимовича вышел на ближние подступы к Острошицкому Городку, обойдя его двумя батальонами с юго-запада и захватив Мочаны. 3-й батальон этого же полка (командир-капитан А. И. Максимов) к 18 часам достиг южной окраины Острошицкого Городка. Левофланговый 355-й полк Н. А. Шварева тем временем преодолел 11 километров и вышел к Масловичам, достигнув здесь рокады. Однако сопротивление врага все более ожесточалось, а силы руссияновцев иссякали и продвижение их застопорилось.

Была предпринята попытка организовать контратаку и в полосе 161-й стрелковой дивизии, но она, едва начавшись, была сорвана комбинированными ударами неприятельских танков, артиллерии и авиации. Развить успех 100-й дивизии нам было нечем. Ее сосед слева, 64-я дивизия Иовлева, сильно ослабленная в боях накануне, сама подверглась ожесточенному давлению гитлеровцев. Командир 39-го корпуса немцев генерал Шмидт, как мы и предполагали, ввел в дело 20-ю моторизованную дивизию генерала Цорна. А наша 100-я дивизия, продвинувшись вперед с заблаговременно оборудованного рубежа обороны, попала в крайне невыгодное положение. Довольно глубоко вклинившись в расположение врага, она оказалась под угрозой фланговых ударов, чреватых окружением. Был отдан приказ окапываться, создавать оборону на новом рубеже, и руссияновцы, невзирая на свою предельную усталость после непрерывных пятнадцатичасовых боев, принялись за дело.

Обстановка на участке 64-й стрелковой дивизии в начале дня 27 июня оставалась более или менее устойчивой. 30-му и 159-му стрелковым полкам удавалось сдерживать неослабевавший напор противника. Артиллеристы Кригера-Лебедева расходовали снаряды экономно, но эффективно. Вновь десятки вражеских танков, бронетранспортеров и автомашин были выведены из строя, немалые потери гитлеровцы понесли и в людях. Обнадеживающими были и радиограммы от командира 288-го полка подполковника Г. П. Кучмистого, подразделения которого заняли круговую оборону северо-восточнее Логойска.

Однако во второй половине дня, когда 100-я стрелковая дивизия имела наибольший успех и, казалось, приковала к себе немалые силы противника, его мощная группировка танков, по меньшей мере из трех батальонов, при поддержке авиации и артиллерии с остервенением ринулась на позиции 30-го полка 64-й дивизии. Артиллеристы, вынужденные экономить каждый снаряд, подпускали фашистские танки буквально вплотную. Командир орудия сержант Демиденко из 219-го гаубичного артиллерийского полка произвел выстрел в упор. Ценой своей [77] жизни он вывел из строя танк T-IV с его экипажем и десятком автоматчиков, облепивших бронированную машину. Командир другого орудия этого же полка младший сержант Орефьев, раненный в голову и руку, продолжал вести огонь до последней возможности. Чтобы подбодрить батарейцев, к ним с трудом пробрался замполит полка батальонный комиссар Храбров, он встал за наводчика и подбил две машины. А тем временем основная масса неприятельских танков, числом до сотни, сосредоточилась в рощах у села Калинино. Вот тут-то со всей очевидностью и обнаружилось, каким громадным превосходством обладал враг и насколько необоснованным был наш оптимизм при организации контратаки 100-й дивизии.

Получив тревожный сигнал от полковника Иовлева, командарм генерал Филатов решил сам выехать в 64-ю дивизию. Он отправился на броневике в Марковичи. Здесь из-за нехватки снарядов с танками противника боролись в основном с помощью бутылок с бензином. С разрешения командарма основные силы 30-го полка были отведены от деревень Селец и Новинки на северо-восток, к Городку Семкову, где имелись более выгодные условия для обороны. На этом рубеже при личном участии генерала Филатова была предпринята новая героическая попытка, используя последние снаряды, остановить гитлеровцев. Полковник Ефремов проявил недюжинную распорядительность, железную выдержку и бесстрашие, за что был представлен к награждению орденом Красного Знамени. Но в неравном бою силы полка таяли, и его остатки пришлось отвести на рубеж Ошмянцы, Городок (одноименные пункты встречались тут весьма часто), чтобы установить локтевую связь с левофланговым 355-м полком 100-й, руссияновской, дивизии.

Однако кризисное положение в полосе 64-й дивизии на этом не закончилось. Одновременно драматические события разыгрались и в полосе 159-го полка; его подразделения под напором превосходящих вражеских сил вынуждены были оставить Заславль и отойти в лесистый район близ Старого Села. Угроза нависла над командным пунктом дивизии в Марковичах, и его переместили в лес, в район Мудровки, находившейся всего в 10 километрах от западных предместий Минска. В ближайших тылах 64-й дивизии скопилось много раненых, различного имущества и артиллерии, оставшейся без снарядов. Все это лишало соединение столь необходимой ему в создавшейся критической ситуации маневренности. Было принято решение с наступлением темноты отправить тяжелораненых, "бесснарядную" артиллерию, тылы и второй эшелон фронта в местечко Волма, восточнее Минска.

Командарм намеревался побывать и в 108-й стрелковой дивизии, однако генерал Петрушевский уговорил его ввиду крайней напряженности обстановки вернуться на свой КП. Дело в том, что и в полосе 100-й стрелковой дивизии положение также резко ухудшилось. Гитлеровцы, сохранив за собой выгодные высоты, стремились разгромить продвинувшийся дальше всех 331-й полк [78] И. В. Бушуева. Вначале два его батальона были обстреляны, а затем подверглись массированному удару танков и мотопехоты. Полтора часа батальоны капитанов М. П. Старкова и В. Р. Бабия стойко отражали неприятельский натиск, но и на этом участке силы были неравны. Оба подразделения оказались фактически в окружении. Полковник Бушуев решил прорваться к ним на танке, чтобы попытаться вывести батальоны из-под удара. Это стоило храбрецу жизни - танк командира буквально изрешетили вражеские снаряды. За свой подвиг И. В. Бушуев был посмертно награжден орденом Ленина. А полк, понеся большие потери, но в какой-то мере восполнив их за счет "окруженцев" из других частей, спустя 22 дня под командованием капитана В. Р. Бабия все же сумел выйти к своим в районе Смоленска.

Таким образом, если контратака руссияновцев на первом этапе и принесла определенные положительные результаты, подняв моральный дух всей 13-й армии, то в целом она закончилась безуспешно при потере одного из наиболее боеспособных полков. Коротко посоветовавшись с нами, генерал Филатов приказал Руссиянову отвести два оставшихся полка на прежний рубеж Караси, Усборье. А мне пришлось связаться с командиром 2-го стрелкового корпуса генералом Ермаковым и поставить его об этом в известность.

Так драматично закончился второй день героической обороны Минска. Нелегким он оказался и для врага. Генерал Гот в своих послевоенных мемуарах признавался: "20-я танковая дивизия 27 июня была вынуждена с тяжелыми боями прорываться через линию укреплений на шоссейной дороге"{22}. Это свидетельство неприятельской стороны требует уточнения. Как уже указывалось, долговременные сооружения Минского укрепрайона использовать мы не имели возможности. Из предыдущего текста читатель также видел, что тяжело пришлось не только одной 20-й дивизии, но и всему 39-му немецкому танковому корпусу.

Следующий день, 28 июня, стал трагическим для защитников столицы Белоруссии и самого города. До полудня части обоих наших корпусов сдерживали бешеный напор фашистских танков, которые волна за волной накатывались на позиции поредевших полков защитников Минска. Но вот было получено сообщение генерала Ермакова о том, что правый фланг 161-й дивизии обойден, противник устремляется с этого направления в Минск и в тыл соединениям Михайлова и Руссиянова. Ермаков просил разрешения отвести эти войска на рубеж реки Волма. Одновременно пришли весьма неутешительные сведения из дивизий 44-го корпуса. Полковник Иовлев доложил, в частности, что в 14 часов, сбитый со своих позиций, 30-й полк 64-й дивизии, численность которого не превышала батальона, вынужден был отойти в расположение другой, 100-й дивизии. Однако он сообщил, что силы его 64-й дивизии не уменьшились, так как из выходящих [79] из окружения командиров и бойцов он формирует два полка, один из них уже боеспособен. "Окруженцами" была укреплена оборона 159-го полка, который удерживал свои позиции в районе Старого Села, Ратомки и Мудровки, где находился штаб дивизии.

Генерал Орлов доложил, что его 108-я стрелковая дивизия правым флангом обороняет Городище, а остальными силами ведет ожесточенный бой у станции Фаниполь, куда неприятель подбрасывает все новые войска. Стало ясно, что если и удастся удержать саму станцию, то дивизия наверняка будет обойдена слева, враг сможет прорваться к нам в тыл и выйти на КП армии в Волковичах.

Напрашивалось решение об отводе обоих корпусов на новый рубеж восточнее Минска, иначе вместе с городом была бы потеряна еще одна армия, получившая боевую закалку. По телеграфу у Военного совета фронта было запрошено разрешение на отход. На это поступил следующий ответ: "13-й армии Наркомом и Военным советом Западного фронта подтверждено, что Минский укрепленный район должен быть во что бы то ни стало удержан, хотя бы пришлось драться в окружении. Но этого случиться не должно, так как части 3-й армии собираются в районе Столбцы и будут выведены в район Минска, Ратомка. 6-й мехкорпус выводится через Столбцы, Пуховичи для последующего удара по тылам врага"{23}.

Командарм вынужден был заявить, что приказание невыполнимо. Вслед за этим на телеграфной ленте мы прочитали: "Посылаем делегата связи с письменным текстом данной директивы". И действительно, фронтовой посланец позднее, уже на новое место дислокации штаба, доставил этот документ за подписью генерала Климовских.

После недолгого совещания генерал Филатов все же разрешил 2-му стрелковому корпусу отойти на рубеж реки Волма. А 64-й и 108-й дивизиям 44-го стрелкового корпуса было приказано занять круговую оборону и стойко удерживать занимаемые позиции, в том числе Городок, Мудровку, станцию Ратомку, особенно эту последнюю, так как туда предполагался выход войск 3-й армии.

Чтобы подробно объяснить, чем вызвано такое решение, в эти дивизии был направлен помощник начальника оперативного отдела штаба 44-го стрелкового корпуса подполковник Кузин. Он пробыл в 64-й три дня и в дальнейшем только чудом смог вернуться на КП нашей армии уже под Могилевом. Кузин рассказал, что к моменту его прибытия в Мудровку в ночь на 29 июня части Иовлева находились в оперативном окружении и подготовили достаточно прочную круговую оборону. Противник в это время не проявлял особой активности, ведя лишь редкий беспокоящий артиллерийский и пулеметный огонь. Из немецких источников уже после войны я выяснил, что здесь тогда происходила смена [80] уходящих в захваченный 28 июня Минск вторых эшелонов 20-й и 7-й дивизий 39-го танкового корпуса 3-й танковой группы Гота авангардами 17-й и 18-й дивизий 47-го танкового корпуса 2-й танковой группы Гудериана. Пользуясь предоставленной врагом передышкой, штаб нашей 64-й дивизии спешно формировал из выходящих из окружения подразделений и смешанных отрядов 3-й и 10-й армий сводные части. В результате удалось создать два полка, каждый численностью свыше 1500 человек. Вооружены они были преимущественно винтовками, но имелось также небольшое количество пулеметов и автоматов, в основном трофейных. Это происходило в лесу восточнее Старого Села. На станции Ратомки удалось обнаружить некоторое количество горючего и боеприпасов (Городок к этому времени находился в руках противника).

Укрепление позиций и сколачивание новых частей продолжалось до вечера 30 июня, когда неожиданно с запада на участке, где еще сохранилась довольно широкая брешь во вражеском фронте, раздался гул моторов наших тридцатьчетверок. Они сопровождали несколько легковых автомашин. Колонна остановилась, из головной машины вышел командующий 3-й армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов, а из остальных - до двадцати генералов и офицеров его штаба и армейских служб. Подполковник Кузин ознакомил их с общей обстановкой в полосе действий 13-й армии и приведенной выше директивой Военного совета Западного фронта от 28 июня. В свою очередь, Василий Иванович решил принять под свое командование 64-ю и 108-ю дивизии. В это время уже было известно, что наш штаб покинул Волковичи.

Накоротке состоялось совещание командного состава. На нем было зафиксировано, что в тылу немцев западнее и юго-западнее Минска находятся 24-я дивизия генерала К. Н. Галицкого, 8-я противотанковая артиллерийская бригада полковника И. С. Стрельбицкого, остатки дивизий 21-го стрелкового корпуса и, возможно, группа И. В. Болдина, а также другие части, вернее всего, их остатки. Генерал В. И. Кузнецов после заслушивания сведений обо всех этих соединениях и частях, собранных разведчиками Иовлева, сделал вывод, что едва ли можно ожидать их выхода точно в ожидаемый район. Скорее всего, они будут пробиваться на восток своими собственными маршрутами. Поэтому, пока обстановка позволяет, необходимо идти на соединение с основными силами Западного фронта. Василий Иванович спросил мнение собравшихся. Большинство высказалось за быстрейший выход из окружения. Полковник Иовлев вначале предлагал перейти к партизанским действиям, но затем тоже склонился к общему мнению.

После этого генерал-лейтенант Кузнецов отдал следующий приказ: "Под своим командованием объединяю б4-ю и 108-ю дивизии, приказываю им прорываться на юг в район станции Фаниполь, а затем повернуть на юго-восток и двигаться в общем направлении Бобруйск - Гомель. Прорыв начать в ночь с 1 на [81] 2 июля". Этот приказ был направлен в район Кайданова, где оборонялись части 108-й стрелковой дивизии генерала Н. И. Орлова.

Обе дивизии выполнили поставленные им задачи, понеся сравнительно небольшие потери. Воспользовавшись тем, что 17-я и 18-я танковые дивизии немцев устремились к Борисову, то есть на северо-восток, Иовлев и Орлов повели свои части через Фаниполь, Волковичи далее на юго-восток и соединились с основными силами фронта, но, увы, не с 13-й армией. Управление нашего 44-го корпуса осталось без войск.

Однако вернемся назад, к исходу дня 28 июня. Я заканчивал документальное оформление только что отданных войскам устных распоряжений, когда в штабной блиндаж вбежал майор Щербаков.

- Нас окружают немецкие танки,- доложил он,- они идут не от станции Фаниполь, которую, видимо, удерживают подразделения 108-й дивизии, а со стороны деревни Прилучки и совхоза "Вотолино".

- То есть отрезают нас с юга и востока? - предположил я.- Хорошо, что мы организовали там танковые и артиллерийские заслоны.

Я тут же доложил обстановку А. В. Петрушевскому, находившемуся у командарма. После короткого совещания было решено немедленно отойти в безопасное место. Мне предстояло подготовить маршруты отхода.

Вражеским танкам численностью до батальона, сопровождаемым пехотинцами на бронетранспортерах, не удалось без потерь преодолеть наши заслоны. Четыре танка были подбиты, два бронетранспортера подорвались на минах, разбросанных нами в роще между Прилучками и Вотолином. Противник начал маневрировать. Через громкоговорящую радиоустановку немцы объявили, что Минск пал и все подчиненные нам войска разбиты или окружены.

- Сдавайтесь, господа офицеры, на почетных условиях! Вам будут сохранены жизнь и офицерские знаки отличия. Вы проявили воинскую доблесть и заслужили это. Вам дается двадцать минут на размышление и на то, чтобы покончить с комиссарами и жидами! - закончил вещать некто на чистом русском языке, однако с каким-то едва уловимым оттенком, отличавшим его от речи советских людей.

Стало ясно, что наш штаб засечен и атакующие имеют намерение пленить его. Воспользовавшись предоставленной нам паузой, личный состав армейского и корпусного штабов под руководством А. В. Петрушевского быстро подготовился к перемещению. Мы с полковником Виноградовым набросали схемы маршрутов. Вначале строго на север, а затем на северо-восток, в Волму, где был оборудован довольно прочный противотанковый узел, имелась артиллерия, в том числе зенитная, а также небольшое количество снарядов. К тому же первоначальное направление отхода на север обескуражило бы врага, который, как видно, ожидал, что мы пойдем на юг или юго-восток, чтобы соединиться [82] со своими дивизиями. Под прикрытием батарейцев и бойцов с бутылками с бензином, имея в голове и хвосте танки и танкетки, наша колонна на большой скорости рванулась вперед.

К счастью, мосты через Птичь и Свислочь были исправны. Цел был мост и в самой Волме. Этот поселок разделялся небольшой одноименной речкой на две части. Все наши тылы были за рекой, туда же спешно переправились и мы. О своем маршруте уже в пути мы радировали шифром полковнику Г. А. Курносову, временно исполнявшему обязанности заместителя командарма по тылу, и он приготовил для нас кое-какие помещения. Враг сюда еще не проник.

Поздней ночью в этот район вышла 100-я стрелковая дивизия. К нам приехал пропыленный и пропахший пороховой гарью генерал Руссиянов. На его лице, почти как у негра, белели только зубы и белки глаз. Он доложил, что дивизия в составе ослабленных 85-го и 355-го стрелковых полков, одного батальона 331-го полка и двух артполков (34-го и 46-го гаубичного) вышла на западный берег Волмы.

После короткого обсуждения обстановки было решено оставить на западном берегу реки арьергард в составе 3-го батальона 85-го полка под командованием капитана Ф. Ф. Коврижко. Остальным стрелковым частям и артиллерии переправиться на восточный берег и занять оборону на рубеже Волма, Смыки, Остров.

В 9 часов утра 29 июня появились вражеские танки. Их задержали заслоны капитана Коврижко. Тем временем мост через реку был подготовлен к взрыву. Вскоре пять немецких танков все же прорвались к нему. Вот головной T-IV, тяжело переваливаясь, достиг середины моста, и в этот момент саперы подорвали его. Мост со скрежетом разломился на две части, под его обломками был погребен и вражеский танк. По остальным танкам ударили орудия корпусной артиллерии.

Благодаря наличию артиллерии и некоторого запаса снарядов, руководству опытных артиллеристов, боевому опыту и героизму воинов 100-й и вскоре занявшей оборону правее ее 161-й дивизий нам удалось задержать врага на два дня. Полковник И. Ф. Ахременко со своими подчиненными тем временем упорно добивался восстановления связи со штабом Западного фронта. Сначала ему удалось соединиться по радио с начальником связи фронта генерал-майором А. Т. Григорьевым. Узнав о нашем местонахождении, он посоветовал ряд мер Ивану Федоровичу, а затем отдал распоряжения своим связистам. И как подлинное чудо мы восприняли восстановление телефонной связи с Могилевом, где находился командный пункт фронта. Примерно в 10 часов 30 минут Ахременко передал мне трубку полевого телефона. У аппарата в Могилеве был оперативный дежурный.

- Где вы запропали? - нетерпеливо спросил он меня.- На имя генерала Филатова имеется срочное приказание, записывайте! - Мой карандаш быстро побежал по бумаге, а за спиной [83] у меня появился А. В. Петрушевский. "13-й армии объединить усилия войск,- записывал я,- действующих на минском направлении (2, 44, 21-го стрелковых и 20-го механизированного корпусов) и нанести удар в направлении Раков с целью уничтожить раковскую группировку врага". Александр Васильевич отстранил меня от аппарата и довольно запальчиво заявил, что реальная оперативная ситуация абсолютно исключает возможность выполнения такой задачи. Дежуривший по штабу генерал резко оборвал Петрушевского, сказав, что это указание подписано генерал-лейтенантом Г. К. Маландиным и обсуждению не подлежит.

- Пригласите к телефону Германа Капитоновича,- нисколько не обескураженный резкостью дежурного, отозвался Петрушевский. Однако оказалось, что Маландин находится на заседании Военного совета фронта и освободится лишь через час-полтора. Мы знали, что Герман Капитонович Маландин, однокашник Петрушевского по первому выпуску академии Генштаба, возглавлял оперативное управление Генштаба. Непонятно было, почему он, а не начальник штаба фронта генерал Климовских подписал документ.

Тоном, тоже не терпящим возражения, Александр Васильевич потребовал, чтобы дежурный записал и доложил Маландину, как только он освободится, просьбу немедленно связаться со штабом 13-й армии.

Долгими нам показались последующие полтора часа. Но вот наконец в трубке раздался голос Маландина. Сразу же выяснилось, что фронтовое командование обновлено: Д. Г. Павлова сменил генерал-лейтенант А. И. Еременко, прибывший с Дальнего Востока, а В. Е. Климовских-- он, Герман Капитонович. Далее новый начальник штаба фронта, заслушав лаконичный, но исчерпывающий доклад командарма, пояснил:

- Я вынужден был подписать бумагу, текст которой вам передан, по настоянию товарища Ворошилова. Она была составлена еще до нашего с генералом Еременко прибытия. В настоящий момент Климент Ефремович более не настаивает на выполнении данного ранее распоряжения.

Затем Г. К. Маландин разъяснил, что, по имеющимся надежным донесениям, войска Гудериана приближаются к городам Борисов и Березино.

- Не исключено,- продолжал новый начальник штаба фронта,- что, если мы не примем чрезвычайных мер, эти важные в оперативном отношении пункты будут захвачены врагом с ходу и он легко преодолеет Березину. Кое-что нами уже сделано, сейчас я посоветуюсь с командующим и вам будет поставлена задача.

Спустя 10 минут на связь вышел генерал Еременко.

- Сегодня в 4.00,- сказал он,- 1-я Московская мотострелковая дивизия полковника Крейзера получила приказ к 12.00 выдвинуться из-под Орши к Борисову. Есть там и другие небольшие силы. Выходят туда и разрозненные части из окружения. Действия [84] всей этой группировки приказываю координировать управлению 44-го корпуса, коль скоро вы оставили его без войск.

- Ранее,- добавил командующий фронтом,- дивизия Крейзера была подчинена 20-й армии, но теперь она оторвалась от нее на 50 километров, и потому я переподчиняю ее вам. Район города Березино надлежит прикрыть находящимся там 4-м воздушно-десантным корпусом, а также остатками 100-й и 161-й дивизий 2-го стрелкового корпуса, да и "окруженцы" наверняка накапливаются у переправ через Березину. Намечайте по карте, где расположите КП армии и корпусов.

Тогда же было утверждено наше предложение расположить полевое управление армии и штаб 44-го корпуса в Чернявке, находившейся несколько восточное слияния рек Березина и Бобр на полпути между Борисовом и Березино.

Петр Михайлович Филатов доложил командующему, что Березино находится в полосе действий 4-й армии. На это А. И. Еременко ответил, что 4-я армия небоеспособна и ее управление будет выведено в резерв.

Вскоре у нас все было готово к движению, и оба штаба без промедления двинулись на новое место. Предварительно командарм приказал командиру 2-го стрелкового корпуса генералу Ермакову, оставив арьергарды в Волме, отвести основные силы 100-й и 161-й дивизий на рубеж Новые Зеленки, Дыя, Червень, чтобы прикрыть дальние подступы к Березино.

Основным объектом вожделений врага был, несомненно, Борисов, поэтому командарм решил сразу ехать туда, взяв меня с собой. Командир 44-го стрелкового корпуса генерал Юшкевич настоял на том, чтобы и ему разрешили ехать с нами. Штабные колонны повели А. В. Петрушевский и А. И. Виноградов.

Обогнав свою колонну, мы с командармом и Юшкевичем полевыми дорогами направились в Чернявку, чтобы упредить выход к Березине 47-го танкового корпуса генерала Лемельзена, который двигался по шоссе Минск - Москва. В Чернявке мы застали батальон из 6-го мотострелкового полка дивизии Я. Г. Крейзера. Командир батальона старший лейтенант А. Д. Щеглов грамотно организовал оборону переправы и самого населенного пункта. Пока Филатов и Юшкевич выбирали места для штабов и давали указания о подготовке к их встрече, я уведомил по радио начальника штаба дивизии Я. Г. Крейзера подполковника Г. У. Модеева о решении командующего фронтом и о нашем скором прибытии в Борисов. Мой коллега сказал шутливо, что за несколько дней пребывания на фронте их дивизия входит в подчинение уже третьему командарму.

Далее он доложил, что соединению приказано оборонять восточный берег Березины от Веселово до Чернявки, обратив особое внимание на удержание переправ зембинской, борисовской, чернявской, заречной, а также восточной части Борисова. Предмостные укрепления на западном берегу удерживают другие силы, о составе и количестве которых у Модеева точных данных [85] не было. По последним сведениям, продолжал он, к западной части города Новоборисов, расположенному на правом берегу реки, примерно в 16.00 подошли вражеские части. Севернее города обороняется ослабленная 50-я стрелковая дивизия генерала В. П. Евдокимова (та самая, с которой мы утратили связь в районе Молодечно). Командный пункт дивизии Крейзера находится в нескольких километрах северо-восточнее старой части города.

Командарм решил, что необходимо безотлагательно ехать в Новоборисов и узнать, что там происходит.

Лесом мы достигли поросшей кустарником поймы Березины. Чуть изогнутой дугой над рекой возвышался бетонный мост, который пересекало довольно широкое Минское шоссе. Здесь находилась команда саперов-подрывников, ее возглавлял капитан Воликов. Он доложил, что взрыв моста приказано оттягивать до последней возможности.

Без задержки мы перебрались на западный берег, где вскоре встретили полковника А. И. Лизюкова{24}. Он доложил, что является начальником штаба гарнизона Новоборисова, а начальник гарнизона (начальник танкотехнического училища корпусной комиссар И. 3. Сусайков) в настоящее время выехал на встречу с полковником Крейзером. Город обороняет сводное соединение, в которое включены вышедшие из окружения группы, их цементируют курсанты Борисовского танкотехнического училища. Всего в распоряжении командования находится до двух тысяч человек, в том числе 500 курсантов, имеются 10 танков, две батареи противотанковых орудий. Оборона города разделена на четыре участка во главе с опытными командирами полковниками Белым, Гришиным, подполковником Морозом и майором Кузьминым. Слабость обороны, по словам Александра Ильича,- в отсутствии зенитных средств. Город неоднократно бомбился с воздуха, но пока одиночными самолетами. Наземные бои шли на западной окраине, куда прорвалось несколько немецких танков.

- Если не будет массированного удара авиации,- заключил Лизюков,- предмостное укрепление удержим до тех пор, пока не развернется дивизия Крейзера.

После этого мы отправились в Старый Борисов. Пока командарм занимался с Крейзером и Сусайковым, подполковник Модеев показал мне карту-схему с наметками плана действий мотострелковой дивизии. Ее полки развертывались на 50-километровом фронте, поскольку предстояло оборонять три переправы через Березину: борисовскую - в центре, зембинскую - на правом фланге и чернявскую - на левом. Сплошной обороны, заверял Модеев, построить было невозможно, и с этим нельзя было не согласиться. Предполагалось основные усилия сосредоточить на прикрытии собственно борисовского направления. На этом [86] участке командование дивизии намечало сосредоточить большую часть противотанковых средств, подчинив их командиру 175-го мотострелкового полка, силы которого составляли здесь ядро обороны. В распоряжении командира полка майора П. В. Новикова имелись два танковых батальона и артиллерийская группа из пяти противотанковых батарей. Один батальон полка Новикова, как уже знает читатель, оборонял чернявскую переправу. 6-й мотострелковый полк подполковника П. Г. Петрова с приданными танковым батальоном 12-го танкового полка и дивизионом 13-го артполка направлялся для обороны по восточному берегу Березины от совхоза "Веселово" до Борисова с основной задачей не допустить выхода врага к зембинской переправе. Промежутки между переправами прикрывались разведкой и охранением. Имелось в виду, что танковые батальоны в случае необходимости сманеврируют и прикроют эти менее угрожаемые участки.

Генерал Филатов утвердил предложенное командованием дивизии решение. После этого мы проехали до зембинской переправы и убедились, что подразделения 6-го мотострелкового полка толково совершенствуют ранее подготовленную курсантами Борисовского танкотехнического училища оборону. Затем полевыми дорогами объехали Борисов и двинулись в Березино.

Нам тогда казалось, что напор врага у зембинской переправы удастся локализовать, однако эта надежда оправдалась далеко не полностью. События тут после нашего отъезда развивались стремительно, но об этом несколько позже. А пока что мы ехали в Березино. По дороге завернули на армейский КП. Здесь А. В. Петрушевский доложил, что из штаба фронта поступила директива, наконец-то довольно реалистично рисующая обстановку. Мы с интересом ознакомились с ней. К сожалению, и она уже в значительной мере устарела. В директиве ставилась задача армиям фронта не допустить выхода противника к Днепру и до 7 июля удерживать рубеж реки Березина на линии Борисов, Бобруйск, Паричи. Конкретно нашей армии в составе 50, 64, 100, 108 и 161-й стрелковых дивизий, отрядов Борисовского гарнизона, 7-й противотанковой бригады, сводного отряда кавалерии, управлений 2-го и 44-го стрелковых корпусов, 31-го артполка РГК предписывалось в ночь на 3 июля отойти и упорно оборонять рубеж реки Березина на фронте Холхолица, Борисов, Бродец, имея 50-ю дивизию в резерве в районе Погодища и 7-ю противотанковую бригаду в районе Погоста. Выход частей в указанные места мы должны были осуществить с таким расчетом, чтобы до 2 июля удерживать промежуточный рубеж Холхолица, Смаков, Слободки, Черновец. Граница слева устанавливалась по Становичи, Червень, Быхов{25}.

Переночевав, мы рано утром 2 июля выехали в Березино, где вскоре разыскали КП 4-го воздушно-десантного корпуса. Филатову

представился командир десантников генерал-майор с кавалерийской выправкой и опаленным явно не здешним солнцем лицом А. С. Жидов{26}. Узнав, что имеет дело с командармом 13, он не очень уверенно доложил, что у него имеются сведения о подчинении корпуса 4-й армии.

- Когда они поступили? - осведомился Филатов.

- 29 июня, утром, когда я прибыл в корпус, у нас побывал представитель штаба 4-й армии.

Петр Михайлович сообщил десантнику о смене командования фронта и о содержании своего разговора с новым командующим генералом А. И. Еременко, его приказе обеспечить силами 2-го стрелкового и 4-го воздушно-десантного корпусов оборону Березино и переправы в этом районе через реку.

- Слава богу,- совершенно не по-уставному отозвался на эту весть Алексей Семенович.- А то сидим, не получая информации, кроме той, что 214-ю бригаду полковника Левашова заставили нанести удар в сторону от полосы наших действий, по бобруйской группировке немцев, и в последующем воевать в тылу врага как партизанскому соединению.

- Это ошибочное решение,- не задумываясь, ответил командарм, и тут же осведомился: - Где 214-я в данный момент?

- Мы вынуждены были сразу же отправить ее на автомашинах в район местечка Старые Дороги для совместных действий с мехкорпусом генерала Никитина. Она уже в соприкосновении с противником, но связь с ней по радио поддерживается.

- Полностью отменить этот приказ,- сказал Филатов,- я не могу. Но вы немедленно радируйте комбригу, чтобы в случае, если окажется в окружении, пробивался к главным силам.

Позже стало известно, что совместного удара у бригады полковника А. Ф. Левашова с корпусом А. Г. Никитина не получилось - слишком измотаны и обескровлены предыдущими боями были никитинцы. Десантники же прорвались в тыл врага, нанесли ему урон, а затем, выполняя приказ, пробились к главным силам в полосе 21-й армии.

Из дальнейшего разговора с Алексеем Семеновичем Жидовым выяснилось, что он прибыл из Среднеазиатского военного округа, где командовал 21-й Туркестанской горнокавалерийской дивизией. Вся его более чем двадцатилетняя предшествующая служба прошла в кавалерии, поэтому о десантных войсках он знал лишь понаслышке и даже с парашютом никогда не прыгал.

- А с действиями пехоты в обороне вы знакомы? - последовал вопрос Филатова.

- Конечно,- заверил комкор.

- Тогда все в порядке,- сказал Петр Михайлович,- прыгать с парашютом нам с вами в ближайшее время не придется, самолетов-то практически нет. [88] - А куда же мне тогда девать парашюты? Ведь я их принял несколько тысяч, и они стоят громадных денег,- озабоченно осведомился наш собеседник.

- Найдите возможность отправить их фронтовым интендантам, они на станции Чаусы, близ Могилева.

Эта заключительная часть разговора заметно приободрила Алексея Семеновича, и он четко доложил, что направление Березино, Могилев прикрывается 7-й воздушно-десантной бригадой полковника М. Ф. Тихонова, один батальон которой выдвинут на западный берег Березины и закрепился по обе стороны шоссе Минск - Могилев. Тут же было решено подготовить мост через реку к взрыву, но не взрывать его до последней возможности.

- 8-й воздушно-десантной бригаде подполковника Онуфриева,- продолжал командир корпуса,- приказано закрепиться в устье реки Свислочь, удерживать там переправу и одноименный поселок, чтобы не допустить прорыва противника к Могилеву и с этого направления. К расположению бригады уже выходят отдельные группы вражеских танков.

Услышав это, Филатов тут же решил ехать в Свислочь, а командиру корпуса приказал принять самые решительные меры для обороны Березино.

Когда мы прибыли в Свислочь, то убедились, что десантники действовали уверенно. После быстрого броска они развернулись, взяв мост под перекрестный огонь пулеметов и 45-миллиметровых орудий, благо боеприпасов было в достатке.

Однако враг не дремал. Разведка донесла, что к переправе движется крупная танковая часть. Это был авангардный полк 3-й танковой дивизии группы Гудериана. Вскоре он при поддержке авиации начал массированную атаку. Мост взорвать не удалось, что-то все-таки не сработало у саперов, и гитлеровцы прорвались на восточный берег Березины. Разрешив подполковнику Онуфриеву отход на рубеж реки Клева, генерал Филатов внял наконец моим настойчивым доводам о том, что в создавшейся обстановке он рискует остаться без связи и потерять управление армией, и мы вернулись в Березино, куда враг еще не прорвался благодаря самоотверженным действиям воинов 161-й и 100-й дивизий.

Десантники удерживали переправу в Березино до 3 июля. Мост здесь взорвали, но гитлеровцы тем не менее прорвались на восточный берег, и дивизии И. Н. Руссиянова и А. И. Михайлова оказались в окружении. Основные силы 100-й разорвали кольцо 13 июля около Монастырщины, а генерал Руссиянов с остатками 355-го полка - 24 июля в районе Подмошье. В тот же день обе группы соединились.

3 июля мы вернулись в район Борисова, где узнали, что немецкий генерал Неринг истово стремился выполнить приказ Гудериана и овладеть заречной частью города. Когда первые попытки врага были сорваны, гитлеровцы вновь ввели в дело 8-й авиакорпус пикирующих бомбардировщиков. Началась адская бомбежка. Мощь бомбовых ударов стервятников Рихтгофена, [89] которым противодействовал всего лишь один зенитный дивизион, нарастала. Это вынудило наши части начать отход с правого берега. Уловив выгодный момент, на борисовский мост на предельных скоростях выскочили фашистские танки. Они порвали гусеницами шнуры для дистанционного подрыва, уничтожили саперов-подрывников и оказались на левом берегу Березины, где были встречены огнем 175-го мотострелкового полка и батальона курсантов. Противник понес большие потери, но тем не менее сумел, потеснив 175-й полк, овладеть восточной частью Борисова и создать таким образом плацдарм на Березине.

Генерал В. А. Юшкевич еще 2 июля по согласованию с командармом приказал полковнику Я. Г. Крейзеру восстановить положение, и тогда же на восточном берегу Березины развернулись ожесточенные бои. Противник по-прежнему значительно превосходил крейзеровцев, а его авиация безраздельно господствовала в воздухе, фашистские самолеты гонялись буквально за каждой нашей машиной. Однако дивизия продолжала оказывать гитлеровцам серьезное сопротивление. Было решено более плотно закрыть автошоссе, и полковник Крейзер отдал распоряжение переместить огневые позиции батарей с таким расчетом, чтобы вся дивизионная артиллерия могла в случае прорыва по шоссе вражеских танков уничтожать их прямой наводкой. На это направление для ведения огня прямой наводкой был также выдвинут танковый батальон капитана С. И. Пронина. Гитлеровцы приостановили атаки и стали закрепляться на плацдарме, чтобы, подтянув свежие силы, подготовиться к новому натиску.

Утром 3 июля нам довелось встретиться с генералом А. И. Еременко. Он прибыл в район боев восточное Борисова, получив донесение о том, что город захвачен противником. Мы с командармом находились в этот момент на КП дивизии Крейзера в деревне Стайки. Неожиданно по ее единственной улице, поднимая клубы пыли, на большой скорости промчалась мимо нас новенькая эмка в сопровождении броневика со спаренной зенитно-пулеметной установкой. Проскочив метров на 300, этот кортеж круто развернулся и подъехал к нам. Из эмки вышел генерал-лейтенант. Это был поистине богатырь, хотя и не отличавшийся особенно высоким ростом. Когда-то до войны при посещении Русского музея в Ленинграде мне запомнилось полотно Врубеля. Его богатырь показался мне тогда чрезмерно утрированным, особенно шириной своих плеч. Но сравнивая теперь образ, созданный воображением художника и казавшийся мне фантастическим, я подумал: видно, и Врубелю встречался в жизни богатырь-крестьянин с подобным торсом... Прибывший неожиданно для своей плотной комплекции зашагал к нам легкой, прямо-таки спортивной походкой. По властному взгляду его небольших стального оттенка глаз мы поняли, что это А. И. Еременко, о суровости которого многие были наслышаны.

Командарм и Крейзер представились, а остальные постарались ретироваться, однако Андрей Иванович заметил это и резким [90] движением руки вернул всех на место. Неторопливо поздоровавшись с Петром Михайловичем и Яковом Григорьевичем, он сказал довольно высоким голосом:

- Что, голубчики, сдали город и успокоились? Или что-нибудь собираетесь предпринять?

- Приложим все силы, чтобы восстановить положение,- быстро нашелся Крейзер.

- Поперед батьки в пекло не лезь,- отрезал Еременко.- Послушаем, что скажет командарм.

- Я согласен с комдивом,- подтвердил Филатов.

- Тогда помозгуем, как это сделать,- заключил Андрей Иванович.

Было решено нанести контратаку с фронта силами 12-го танкового полка, который имел несколько машин Т-34, усилив его ротой тяжелых танков КВ. С флангов врага должны были сковать удары мотострелков. Так как резервов в дивизии Крейзера не было, удерживать переправу в районе Чернявки поручили подразделению охраны нашего армейского штаба. А мотострелковый батальон старшего лейтенанта А. Д. Щеглова, вооруженный, кроме всего прочего, и бутылками с бензином, был переброшен с чернявской переправы на восточные подступы к Борисову. Щегловцам, впервые в дивизии применившим бутылки с горючей смесью, удалось в тот день поджечь до пятнадцати танков и задержать их продвижение. За проявленный в бою героизм комбат был награжден орденом Ленина.

Контратаку поддерживал также 13-й артполк дивизии. После его короткого удара вперед двинулись танкисты. Присутствие двух генерал-лейтенантов на передовой подействовало на них явно ободряюще. Наблюдая захватывающее зрелище довольно солидной группы танков, на предельной скорости устремившихся на противника, мы не заметили исчезновения Я. Г. Крейзера. Оказалось, что он укатил в атаку на головном КВ. Еременко, узнав об этом, в первый момент был взбешен, но Филатов успокоил его, сказав, что разрешил комдиву непосредственно в боевых порядках по радио руководить боем.

Лавина наших танков смяла врага и прорвалась вплоть до центральной борисовской переправы.

- Едем в город! - воскликнул Еременко, когда пришло это известие.- Можем бить немцев! - и его суровое лицо осветилось на секунду-другую какой-то задорной мальчишеской улыбкой.

- Прислушайтесь, товарищи,- сказал Филатов. Послышался гул моторов фашистских самолетов - шли пикирующие бомбардировщики. Их было не менее 30-40. Они построились в круг и с крутого пике накинулись на артполк, сбрасывая бомбы и поливая батарейцев свинцом из пулеметов.

Спаренная установка с броневика Еременко открыла огонь, сбила один из стервятников, но сейчас же была атакована и сметена с лица земли. Мы находились в глубоком окопе и были засыпаны землей. [91]

- Пусть танки и мотострелки рассредоточатся и отходят,- приказал Андрей Иванович.

Г. У. Модеев по радио передал приказ Крейзеру. Тот вскоре вернулся невредимым. Еременко неожиданно для всех, а может быть и для самого себя, обнял Якова Григорьевича, крепко пожал ему руку и сказал:

- Представлю к званию Героя Советского Союза и добьюсь, чтобы представлению дали ход. Запиши, Пархоменко, и передай кадровикам! - окликнул он своего порученца, сына легендарного начдива.

В тот же день, 3 июля, после отъезда А. И. Еременко была предпринята еще одна контратака. На сей раз - с фланга, так как немецкая мотопехота Неринга, расширяя плацдарм, растянулась по шоссе между Борисовом и Лошницей. В этих условиях генерал Филатов приказал Крейзеру силами 12-го танкового и 6-го мотострелкового полков контратаковать во фланг прорвавшемуся в направлении Лошницы противнику. Разгорелся ожесточенный бой, в котором с обеих сторон участвовало свыше 300 танков. В результате контратаки удалось задержать наступление гитлеровцев до исхода 4 июля. Части дивизии выиграли время для занятия обороны на реке Нача. Гудериан так писал об этом бое: "...18-я танковая дивизия получила достаточно полное представление о силе русских, ибо они впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы"{27}.

При отходе на новый оборонительный рубеж командир саперного взвода лейтенант А. М. Коган с группой подрывников получил приказ: пропустить по мосту через Начу все наши танки, а затем взорвать его. Саперы сидели в укрытии и внимательно наблюдали за дорогой. Уже прошли наши пехотинцы. Но вот показались сначала советские, а затем и фашистские танки. Медлить было нельзя ни секунды - на мост взошел уже первый вражеский танк...

- Огонь! - скомандовал лейтенант Коган, и в это же мгновение мост вместе с находившимся на нем танком был снесен взрывом. Противник вынужден был наводить переправу под огнем наших подразделений.

Командарм понимал, что если не удалось остановить противника на Березине, то тем меньше надежды сделать это на малых реках. Было принято решение перейти к тактике подвижной обороны. Армейский штаб разработал план ее осуществления, выбрав на местности промежуточные рубежи отхода. Ночью, когда гитлеровцы делали паузу в наступлении, наши части незаметно отрывались от них на 10-12 километров и переходили к обороне на очередном выгодном рубеже. С утра противник предпринимал наступление в развернутых боевых порядках, но бил по пустому месту и только к полудню подходил к новому рубежу обороны дивизии. Здесь он снова развертывался для наступления, чтобы преодолеть наше организованное сопротивление. Так, день за днем, [92] в течение нескольких суток непрерывных боев на рубежах рек Нача, Бобр и населенных пунктов Крупки, Толочин, Коханово изматывались силы врага.

6 июля, когда дивизия Я. Г. Крейзера заняла оборону на реке Бобр, она была передана в состав 20-й армии, развертывавшейся на рубеже Орша, Шклов. Тем не менее мы продолжали оказывать ей помощь. Особенно ожесточенные бои дивизии довелось вести за Толочин. Гитлеровцам первоначально удалось овладеть им. Чтобы задержать дальнейшее продвижение противника, соединению Крейзера было приказано выбить его из города. Части дивизии заняли охватывающее положение по отношению к Толочину. Вдоль шоссе наносил удар 12-й танковый полк, с севера - 175-й мотострелковый, а с юга - 6-й мотострелковый. Удар был столь неожиданным для врага, что в результате короткого ожесточенного боя он был выбит из города. Наши войска взяли в плен 800 гитлеровских солдат и офицеров, захватили у противника 350 автомашин и знамя 47-го берлинского танкового корпуса{28}.

В течение суток дивизия удерживала Толочин. А затем противник, подтянув свежие силы, обрушил на наше оборонявшееся соединение мощные удары авиации и артиллерии. 8 июля борьба за город, который дважды переходил из рук в руки, продолжалась. После этого 1-я Московская мотострелковая дивизия по приказу оставила его, чтобы дать бой врагу на следующем рубеже - в районе Коханово.

А. И. Еременко сдержал свое слово: за искусное руководство боевыми действиями и проявленное при этом бесстрашие полковник Я. Г. Крейзер был удостоен звания Героя Советского Союза. А через несколько дней Яков Григорьевич был ранен осколками авиабомбы в руку и эвакуирован в военный госпиталь в Москву.

В ночь на 8 июля генерал Петрушевский передал командарму радиограмму о его срочном вызове на КП фронта в Смоленск. Еще от Еременко под Борисовом мы узнали, что в командование фронтом вступает С. К. Тимошенко. Нам предстояла встреча с Наркомом обороны. А. И. Еременко и С. М. Буденный становились его заместителями по Западному фронту.

На рассвете 8 июля мы с генералом Филатовым на его броневичке отправились в Смоленск - самый близкий мне город. Немало километров по полевым дорогам мы преодолели без серьезных происшествий. Без труда нашли в Гнездово санаторий, где в двухэтажном главном корпусе располагался штаб фронта. Маршала Тимошенко в кабинете не было. Адъютант сказал, что с минуты на минуту он появится. И действительно, вскоре Тимошенко вошел в приемную. Я тогда впервые увидел Семена Константиновича. Он отличался кавалергардским ростом и телосложением, говорил рокочущим баритоном с заметным украинским [93] акцентом. Маршал ответил на наше приветствие и жестом руки приказал обоим следовать за ним в кабинет. Здесь он, едва закрылась дверь, строго, но без раздражения спросил командарма:

- Где вы чуть ли не целую неделю пропадали? Вас нельзя было изловить на армейском КП!

- Я выполнял приказание генерала Еременко, потребовавшего от меня лично обеспечить удержание рубежей в междуречье Березины и Днепра в армейской полосе.

- Добре,- вдруг как-то по-домашнему сказал маршал.- Это на Еременку похоже - он сам готов идти в штыковую атаку и других заставляет делать то же самое. О действиях Крейзера и Жидова я знаю. А сейчас вам предстоит обеспечить оборону на Днепре в районе Могилева. Войска туда стягиваются отличные, но боевого опыта не имеют, а ваш штаб, кажется, уже поднаторел в этом деле.

Нарком размеренно вышагивал по кабинету на своих длинных прямых ногах и не приказывал, а как бы внушал Филатову, что армия должна сделать все возможное и невозможное, сбить в полосе своих действий темп наступления вражеской танковой армады и лучшим рубежом для этого является Днепр.

- Твои войска,- говорил он,- неплохо дрались под Минском и Борисовом, не имея соседей. Теперь вас будут подпирать с обеих сторон надежные соседи - 20-я армия Павла Алексеевича Курочкина и 21-я Василия Филипповича Герасименко. Конкретно войскам вашей армии приказываю упорно оборонять рубеж по реке Днепр на участке от Шклова до Нового Быхова.

- А какими же конкретно силами? - не удержался с наболевшим вопросом генерал Филатов.

- На сей раз,- ответил маршал,- вы получите, как я уже сказал, силы, соответствующие трудной задаче. В состав фронта спешно перебрасываются свежие войска. В 13-ю войдет 61-й стрелковый корпус. Части генерала Бакунина, который командует этим соединением, уже разгружаются в районе Могилева. Кроме того, в вашу армию включен 45-й стрелковый корпус. Его 187-я дивизия, как мне доложили,- маршал при этом строго взглянул на генерала Г. К. Маландина, вошедшего в кабинет,- уже заняла оборону в районе Дашковки, две остальные дивизии - 148-я и 132-я - ожидаются с часу на час. Оба корпуса имеют средства усиления. Дивизии полного состава, насчитывают от 12 до 15 тысяч человек, 2-3 тысячи лошадей, сотни машин. У вас останется 20-й механизированный корпус генерала Никитина, а в дальнейшем подойдет и 20-й стрелковый корпус генерала Еремина. С этими, повторяю, силами вы обязаны удержать рубеж Днепра, не допустить выхода врага к Могилеву - это крайне важный транспортный узел...

- Что-то я, видно, не убедил тебя: глядишь ты как-то мрачно,- вдруг опять совершенно иным, доверительным тоном сказал командарму маршал и, не дав ему ответить, обратился теперь уже к генералу Маландину: - Покажи им, каковы возможности [94] фронта по стабилизации положения на Западной Двине и Днепре. У них не должно остаться сомнений в реальности задач, которые мы ставим.

Маландин встал и, раздвинув штору, занавешивавшую большую оперативную карту, обвел указкой расположение войск фронта. Он пояснял, что от Себежского укрепленного района, выгибая свой фронт в сторону противника, по северному берегу Западной Двины развернулась 22-я армия генерала Ф. А. Ершакова. Далее, в районе Витебска, сосредоточивается 19-я армия генерала И. С. Конева. Южнее к ней примыкает 20-я армия генерала П. А. Курочкина, затем идет 13-я и, наконец, на крайнем южном фланге - 21-я армия генерала В. Ф. Герасименко. Все они двухкорпусного состава.

- Кроме этого,- продолжал Г. К. Маландин,- мы имеем два сильных танковых корпуса: 5-й и 7-й, которые наносят сейчас контрудар в районе Сенно и Лепеля.

- Как видите,- прервал своего начальника штаба маршал Тимошенко,- воссоздан сплошной фронт. Сил у нас теперь немало, и врагу не поздоровится, если будем действовать смело и напористо.

- Действительно, сил немало,- отозвался раздумчиво генерал Филатов,- но без авиации и зенитных средств им будет крайне трудно .выполнить задачу. Да и бросить в наступление два танковых корпуса без авиационного прикрытия и поддержки в нынешней ситуации, по-моему, опрометчиво. Они под ударами вражеских ВВС, скорее всего, застрянут в межозерных дефиле и болотах под Лепелем.

В тот самый момент, когда Петр Михайлович произносил эти горькие слова, в кабинет быстро вошел, гордо закинув голову с копной вьющихся волос, армейский комиссар 1 ранга.

- Что, что вы говорите, товарищ генерал-лейтенант? - резким скрипучим голосом произнес он, обращаясь к Филатову.

Тот четко повторил сказанное. После этого вошедший, изобразив на своем лице презрительную гримасу, подошел к Тимошенко и что-то сказал ему на ухо. Семен Константинович, в свою очередь не сдержав неудовольствия, сказал Филатову:

- Товарищ Мехлис просит тебя после окончания нашего разговора зайти к нему ненадолго,- и он выразительно посмотрел на члена Военного совета фронта, как бы подчеркивая необходимость не задерживать командарма, и тут же предложил Филатову поделиться впечатлениями о боях, проведенных 13-й армией, и о методах действий немецко-фашистских войск.

Меня Герман Капитонович Маландин направил в оперативное управление фронта к генералу И. И. Семенову, чтобы ознакомиться с данными о противнике, получить карты и другие оперативные документы. Одновременно было решено, что сразу после этого я выеду на нашем броневичке в Могилев, куда перемещался штаб 13-й армии. Петру же Михайловичу, как мне пояснили, предоставлялись более надежный транспорт и охрана. [95] В оперативном управлении штаба царила напряженная, нервная атмосфера. Это было связано с действиями танковых корпусов. Их авангарды первоначально продвинулись примерно на 40 километров от рубежа обороны 20-й армии. Наш направленец, фамилию которого, к сожалению, запамятовал, подвел меня к карте, где были обозначены перипетии борьбы танкистов 7-го (генерал-майора В. И. Виноградова) и 5-го (генерал-майора танковых войск И. П. Алексеенко) механизированных корпусов. На карте было видно, что 7-й корпус имел одноэшелонное построение, обе его танковые дивизии пытались двигаться параллельно, в 5-м же корпусе во втором эшелоне находилась 109-я мотострелковая дивизия. В боевые порядки корпусов во многих местах вклинились танковые части противника, которые входили в две моторизованные и одну танковую дивизии. Показано было и движение еще нескольких соединений гитлеровцев с правого берега Западной Двины. Особо сильные потери наши танкисты несли от авиации. Здесь оказался задействованным почти весь 2-й воздушный флот фельдмаршала Кессельринга. Мы же, сказали мне, имели всего 65 исправных истребителей. Крайне слабым было и зенитное прикрытие. Полосу действий корпусов пересекали две цепи по шесть озер в каждой, а между ними - заболоченная местность. Неприятно поразило меня, что в качестве пехотной поддержки танков Виноградова и Алексеенко фигурировали два входивших ранее в нашу армию разбитых стрелковых корпуса - 2-й и 44-й; основные силы 20-й армии стояли недвижимо. Когда я спросил направленца, сколько же здесь наших танков, он многозначительно хмыкнул и сказал мне на ухо:

- Силища, почти полторы тысячи! Лично товарищ Сталин бросил их на подмогу нашему фронту и указал, где использовать.

Я, признаться, не поверил, однако в дальнейшем мне довелось беседовать по этому поводу с генералом П. А. Курочкиным, его тогдашним начальником штаба генералом Н. А. Корнеевым, и они подтвердили, что в 5-м корпусе числилось 924 танка, а в 7-м - 715. Среди них было немало неисправных, но в бой могли вступить все же около 1400 машин{29}. (Во всех известных мне опубликованных официальных источниках число наших танков занижено. Подавляющее их большинство были машины устаревших конструкций - БТ-7 и Т-26{29}.)

Крайне слабой была организация взаимодействия. Штаб 20-й армии был фактически отстранен от руководства корпусами. Как говорил мне Павел Алексеевич Курочкин, предполагалось, что заниматься координацией действий танков будет генерал Д. Г. Павлов. С. К. Тимошенко назначил его своим заместителем по автобронетанковым войскам. Но Сталин распорядился по-иному, и Дмитрий Григорьевич оказался в руках Берии.

По словам генерала П. А. Курочкина, в полдень 5 июля маршал Тимошенко вызвал его и командиров мехкорпусов к перекрестку [96] на шоссе Минск - Москва, в 15 километрах северо-восточнее Орши. Он выслушал доклад об обстановке и состоянии мехкорпусов и отдал устно по карте приказ о нанесении контрудара во фланг и тыл полоцкой группировке немцев в общем направлении на Лепель глубиной около 100 километров{30}. Помимо устного приказа в тот же день был отдан и письменный, несколько конкретизировавший первоначальный.

...Когда я был в оперуправлении, там боролись два мнения - начать ли отвод танков немедленно или отложить до завтра. Как выяснилось потом, отложили... Наша попытка наступать массой танков во фланг прорвавшемуся противнику конечно же стоила ему немалых жертв и других неприятностей, но мы лишились обоих этих корпусов, и фактически на Западном направлении не осталось более сколько-нибудь боеспособных танковых соединений. По самым скупым расчетам, безвозвратные потери составили более половины машин. Много танков застряло в болотах и было подорвано экипажами.

С тяжелым сердцем вышел я из помещения оперативного управления. До боли почему-то захотелось увидеться с командармом. Я попытался пройти к члену Военного совета фронта Мехлису, полагая, что он, как и большинство политработников, не придерживается особо субординации, но у дверей оказался часовой, не пустивший меня, и я уехал один на нашем броневичке.

* * *

Минули первые две недели войны. Войска Западного фронта оказались отброшенными на рубеж Днепра, не сумев на сколько-нибудь продолжительное время задержать врага и на укреплениях старой границы. Колоссальные потери понесли соединения и части 4, 10, 3-й и нашей, 13-й, армий, укомплектованные в основном кадровым личным составом, были потеряны почти вся авиация и танки. Против бронированных машин гитлеровцев мы могли использовать лишь небольшое количество артиллерии, а также гранаты и бутылки с бензином. Зенитных средств не имели.

Как оценивали в этот момент сложившееся положение наши воины и противник? Могу засвидетельствовать как очевидец, что подавляющее большинство командиров и красноармейцев не было обескуражено происшедшим. Встречались, конечно, случаи шокового состояния и паники, но они носили единичный, локальный.

Я занимался предысторией появления механизированных корпусов на нашем фронте. Оказалось, в частности, что 5-й корпус в конце мая 1941 года в железнодорожных эшелонах двинулся из Борзи (восточнее Читы) в Орловский военный округ. В начале войны он все еще был на колесах. Пункты назначения менялись. Так, например, 13-я танковая дивизия этого корпуса была выгружена в районе Бердичева, проделала пятисоткилометровый марш, а затем была вновь погружена в эшелоны на станции Хролин и проследовала в Смоленск. Два батальона - разведывательный и связи - так и не прибыли к месту назначения к началу боевых действий. Не прибыло несколько боевых подразделений и в 109-й мотострелковой дивизии. В ней имелось 17 танков KB и Т-34, а всего в 5-м корпусе - 33 танка новых конструкций. [97] характер. Подавляющее большинство наших людей, попавших в окружение, стремились прорваться к своим, в плен сдавались в абсолютно безвыходном положении. Но нечего закрывать глаза на то, что враг пленил тысячи и тысячи наших воинов.

А вот оценка ситуации на Западном направлении, сделанная немецким генералом Гальдером в своем военном дневнике 11 июля 1941 года. "Имеющиеся сведения о противнике позволяют заключить, что на его стороне действуют лишь наспех собранные части. Установлено, что отошедшие остатки разбитых дивизий были поспешно пополнены запасниками (частью необученными) и немедленно снова брошены в бой. В Невеле создан большой сборный пункт по формированию маршевых батальонов из остатков разбитых частей, откуда в дивизии, действующие на фронте, направляются совершенно неорганизованные массы людей без офицеров и унтер-офицеров. Учитывая это обстоятельство, становится ясным, что фронт, в тылу которого уже нет никаких резервов, не может больше держаться"{31}.

Этот вывод был, конечно, слишком поспешным и неглубоким. После войны начальные ее недели были оценены многими западными историками по-иному. Вот одна из таких оценок. "Под давлением фанатической воли своего руководства противнику удалось, несмотря на большие потери, вначале стягивая в единое целое остатки разбитых соединений и отдельные свежие части, преграждать путь на направлениях немецких ударов, вынуждать нападающих снова и снова растрачивать силы в боях тактического значения и выигрывать время, одновременно все более используя громадный потенциал и удивительную способность к импровизации. Время стало решающим фактором, и немецкое руководство оказалось под давлением этого фактора... Красная Армия не была разгромлена на поле боя, большевистская система не потерпела краха, советский потенциал не был ликвидирован, выяснилось, что русское население отнюдь не ожидало немецких захватчиков как своих освободителей от большевистского ига"{32}.

Да, фашистскому руководству было далеко до осуществления своих бредовых замыслов. Но и советская сторона также не смогла выполнить свои, казалось бы вполне реальные, планы обороны государства. Каковы причины этого? Кто и в какой мере виновен - непосредственные исполнители или высшие государственные инстанции?

Было время, когда нам, пережившим на фронте драматические события первых недель войны, говорили: не кивайте на дядю, будьте самокритичны, ищите и показывайте собственные ошибки. И мы искали, показывали, называя такие, например, как низкая боевая готовность частей, соединений и их штабов, нечеткость, а в ряде случаев и ошибочность в постановке оперативно-тактических [98] задач. Командующие, командиры и штабы оказались в ряде случаев не в состоянии в обусловленное обстановкой время принимать обоснованные решения, доводить их до подчиненных, организовывать взаимодействие. Решения принимались зачастую при отсутствии минимально необходимых сведений о противнике, без глубокого анализа оперативной ситуации. Полученные от старших начальников боевые задачи не всегда доводились до войск, а если и доводились, то с запозданием и без соответствующих конкретизации и материального обеспечения. Перемещение пунктов управления заранее не планировалось и нередко осуществлялось неорганизованно.

Можно назвать и многие другие недостатки, в том числе и факты растерянности, проявления трусости и неумения управлять частями и соединениями. Все это имело место. Но можно ли соизмерить последствия названных упущений и ошибок военного командования с просчетами, а скорее всего, с преступной некомпетентностью политического руководства нашей страны накануне войны? Именно такая некомпетентность и игнорирование очевидных фактов поставили войска и их командование перед неразрешимыми задачами, ибо на стороне врага оказались огромные преимущества. Он без помех сосредоточил свои силы в выгодных для удара группировках у наших границ. Ему позволили скрупулезно разведать все объекты, имевшие стратегическое, оперативное и даже в ряде случаев тактическое значение, подготовить условия для почти полного нарушения связи и уничтожения авиации на аэродромах, а также в немалой степени артиллерии, боеприпасов и другого нашего военного имущества. Слепая вера Сталина в непогрешимость своих расчетов явилась для войск причиной внезапности вражеского вторжения.

Главное, в чем можно обвинить наши фронтовые и другие штабы, это потеря управления. Но она была в свое время фактически обусловлена. Подробно об этом писал мой фронтовой соратник генерал-майор войск связи Иван Федорович Ахременко. За эту правдивую оценку{33} он подвергся преследованиям и чуть не был исключен из партии. Немалых трудов и неприятностей стоило мне, чтобы защитить ею. А суть в том, что войсковая связь перед войной базировалась на телеграфных и телефонных сетях общегосударственной и местной связи. Кабельных и подземных линий не было. Узлы связи сосредоточивались в административных и промышленных центрах в помещениях, не защищенных от авиации. Отсутствовали запасные узлы связи и обходы крупных населенных пунктов. Вся система связи приграничья была известна противнику, так как центральные польские учреждения связи оказались в его руках. К тому же запрещение Сталиным борьбы с авиаразведкой вермахта позволило немецкому командованию знать и обо всех изменениях в системе связи, которые произошли после 17 сентября 1939 года. Мало этого, Сталин допустил в приграничные районы так называемых "гробокопателей" [99] - команды наземных военных разведчиков, переодетых в гражданское платье, которые якобы искали останки немецких военнослужащих, погибших здесь в первую мировую войну. Нет ничего удивительного, что заброшенные к нам в тыл диверсионные группы, в том числе парашютисты, в 2 часа ночи 22 июня начали хорошо спланированную акцию по нарушению связи. К утру 22 июня она прервалась со всеми армиями. Оказались поврежденными и все крупные радиостанции. Попытки восстановить управление войсками, используя подвижные средства, из-за абсолютного господства вражеской авиации давали весьма скудные результаты. Присылка Сталиным на Западный фронт трех Маршалов Советского Союза - К. Е. Ворошилова, Г. И. Кулика и Б. М. Шапошникова - мало помогла делу. Тем не менее Сталин взвалил всю ответственность за трагедию Западного фронта на Д. Г. Павлова и его штаб.

Эти причины наших поражений лежат на поверхности, но были и более глубинные, объясняющие, например, провал контрудара 5-го и 7-го механизированных корпусов 6-10 июля 1941 года, о котором я рассказывал выше. И здесь, представляется, мне надо снова вернуться к годам своей учебы в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Там я получил возможность серьезно заниматься танковой проблематикой, чему очень способствовал начальник кафедры полковник В. С. Тамручи. В академии я услышал и записал поистине пророческие слова М. Н. Тухачевского, которого видел тогда в последний раз. Он выступил перед нами с четырехчасовой лекцией по узловым вопросам военной науки. Ряд мыслей, высказанных им, с особой ясностью всплыли у меня в памяти в трагические дни начала войны. Например, такие: если недоучет артиллерийской проблемы до империалистической войны послужил причиной тяжелых потрясений на фронтах почти для всех воевавших стран, то недоучет новых возможностей в области вооружения танками, самолетами, химией, радиосредствами и т. д. может стать причиной еще больших потрясений.

Из лекции В. С. Тамручи и из богатой в то время военной периодики я узнал, что по танкам мы шли тогда едва ли не впереди всех. В "Военном зарубежнике" я прочитал, к примеру, отзыв английского военного теоретика полковника Мартеля о действиях советских танков в ходе Белорусских маневров 1936 года, на которые он был приглашен. Вернувшись к себе, Мартель принял участие в проводившейся в Лондоне дискуссии по проблемам механизации армии. В своем выступлении он, между прочим, сказал: "Существует немало командиров, считающих, что дни танков уже миновали и что противотанковое оружие в настоящее время достигло такого состояния, что оно сравнительно легко справится с танками. Если сторонники этого взгляда здесь присутствуют, то я должен просить их мысленно сопровождать меня на советских маневрах, на которых я имел счастливый случай присутствовать прошлой осенью. Несмотря на то, что общее число [100] танков, применявшихся на этих маневрах, достигало внушительной цифры, в течение четырех дней маневров мы видели очень небольшое число машин, потерпевших аварию. Особого внимания заслуживает моральное впечатление, производимое таким большим числом танков"{34}.

Я поделился своим мнением о прочитанном с В. С. Тамручи, и он рассказал мне, что английское военное руководство теоретически в конце концов признало значение танков, но фактически пока в британской армии имеются лишь танковые роты и батальоны; правда, намечается создание танковых бригад, которые должны входить в состав подвижных дивизий. Во французской армии дело обстояло не лучше. Здесь все танки тоже, вплоть до начала второй мировой войны, были сведены в основном в батальоны и входили в состав кавалерии{35}.

В армиях США и Японии никаких самостоятельных теорий боевого применения танков в период между первой и второй мировыми войнами создано не было. Военные деятели этих государств заимствовали основные положения танковых теорий в других странах, особенно во Франции. К началу второй мировой войны армия США имела всего около 500 танков, а Япония - 700.

В Германии до 1933 года вообще не было собственных танков, но уже в 1935 году фашисты сформировали первые три танковые дивизии, копируя, кстати, наш опыт.

В первой половине тридцатых годов Красная Армия располагала уже несколькими мощными танковыми корпусами, в то время как никакие другие вооруженные силы в мире таких крупных бронетанковых соединений не имели.

Сразу же по окончании гражданской войны пытливая мысль наших выдающихся военных теоретиков - М. Н. Тухачевского, В. К. Триандафиллова, К. В. Калиновского и других - уже стала работать над осмыслением опыта, хотя и небольшого, боевого применения танков и на этой основе правильно прогнозировала их огромную роль в войне будущего. Одновременно военные конструкторы трудились над новыми оригинальными образцами этого вида боевой техники. Так что как только создались материальные условия, то в августе 1931 года, то есть за 10 лет до начала Великой Отечественной войны. Совет труда и обороны принял так называемую "Большую танковую программу". В ней говорилось, что "технические достижения в области танкостроения в СССР создали прочные предпосылки к коренному изменению общей оперативно-тактической доктрины по приме- [101] нению танков и потребовали решительных организационных изменений автобронетанковых войск в сторону создания высших механизированных соединений, способных самостоятельно решать задачи как на поле сражения, так и на всей оперативной глубине современного боевого фронта. Эта новая быстроходная материальная часть создала предпосылки к разработке теории глубокого боя и операции"{36}. Простой констатацией фактов дело, конечно, не ограничилось. Тогда же была создана специальная комиссия, которая после углубленной работы рекомендовала 9 марта 1932 года иметь в нашей армии механизированные корпуса, состоящие из механизированных бригад, а также бригады танков резерва Главного Командования (РГК), механизированные полки в коннице и танковые батальоны в стрелковых дивизиях{37}. Осенью того же года были сформированы два механизированных корпуса, каждый из двух механизированных и одной стрелково-пулеметной бригад, а также корпусных частей. С учетом параллельного образования многих отдельных танковых бригад, полков и батальонов к январю 1933 года по сравнению с 1931 годом численность личного состава танковых войск увеличилась в 5,5 раза, а их удельный вес в армии повысился с 1,6 до 9,1 процента{38}.

В 1934 году было создано еще два механизированных корпуса. Все они подвергались строгой проверке в условиях полевых учений и маневров. Стало видно, что эти соединения по своему составу громоздки, поэтому количество танков в корпусе сократилось. Всего в нем насчитывалось 348 танков БТ, 58 огнеметных танков и 63 танкетки Т-37, а также 20 орудий и 1444 автомашины. Личного состава было 9865 человек{39}. Эта реорганизация заметно повысила мобильность корпуса и обеспечивала подготовленному командиру и его штабу возможность надежного управления. Она оказала заметное влияние на общее развитие тактики и оперативного искусства, на изменение характера боя и операции. Становление крупных механизированных соединений обусловило возможность по-новому вести глубокую операцию, поскольку вместе с поддерживающей их авиацией они решающим образом способствовали развитию тактического успеха в оперативный.

Что же произошло потом? Почему мы оказались в первый период войны неспособными противостоять мощным танковым клиньям вермахта? Бесспорно, правы те, кто указывает, что наша промышленность не смогла к июню 1941 года обеспечить армию в достаточном количестве первоклассными боевыми машинами KB и Т-34, но все же их имелось у нас немало. Вот что говорят цифры. В составе немецко-фашистских войск, выдвинутых против СССР в начале войны, из 3582 танков и штурмовых орудий было 1634 машины новейших конструкций (T-III и T-IV) и около [102] 1700-устаревших (T-I, T-II и чешский Т-38). С советской стороны им противостояли 1475 танков KB и Т-34 и большое количество машин старых конструкций, поскольку за период с января 1939 года по 22 июня 1941 года Красная Армия получила более 7000 танков{40}. Это означает, что по количеству танков мы превосходили вермахт, к тому же еще в середине 30-х годов имели в основном правильно сложившуюся их организацию, выработали рациональные методы их использования.

Короче говоря, могли бы успешно помериться силами в этом отношении с фашистами. Но существовали кроме названных и другие причины, которые сыграли прямо-таки роковую роль. Одной из них было то, что Красная Армия потеряла тех выдающихся военачальников, которым мы в немалой степени обязаны нашими успехами в решении танковых проблем в 30-е годы, а те командиры, которые способны были их заменить, еще не созрели, да и не занимали соответствующих постов. В силу этого в переломный момент, когда танки были испытаны в деле, в частности, в Испании, на Халхин-Голе, во время освободительного похода в Западную Украину и Западную Белоруссию, и когда, обобщив этот первый опыт, предстояло принять ответственные шаги, они были сделаны не в лучшем направлении.

Вот факты. С указанной целью в августе 1939 года была создана комиссия под председательством заместителя Наркома обороны, начальника Главного артиллерийского управления Г. И. Кулика. В нее были включены заместитель Наркома, член Главного военного совета С. М. Буденный, начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников, заместитель Наркома обороны, начальник Управления по командному и начальствующему составу РККА Е. А. Щаденко, командующий Киевским Особым военным округом С. К. Тимошенко, командующий Ленинградским военным округом К. А. Мерецков, командующий Белорусским Особым военным округом М. П. Ковалев, начальник Автобронетанкового управления Красной Армии Д. Г. Павлов, другие начальники центральных военных управлений. Из состава комиссии ее председатель и ряд членов, в том числе такие авторитетные, как К. А. Мерецков и Д. Г. Павлов, являлись участниками испанских событий. Никто из них, кроме Д. Г. Павлова, танковыми войсками не командовал.

Как следует из протоколов, на заседаниях комиссии разгорелась острая дискуссия между защитниками идеи массированного самостоятельного применения танков и ее противниками. Наиболее крайнюю точку зрения высказал Д. Г. Павлов. Он говорил, что использование механизированных корпусов для "рейдирования" (его буквальное выражение) по тылам противника не удастся, поскольку якобы исключается возможность достаточного для данной цели прорыва фронта противника. Далее он утверждал, что для [103] успешных действий в наступательной операции танки нуждаются в усилении пехотой, артиллерией и авиацией, а управлять всеми этими средствами усиления командир механизированного корпуса не сможет{41}. В своих рассуждениях недавно назначенный начальник Автобронетанкового управления опирался главным образом на личный опыт. Напористость и только что высоко оцененные боевые заслуги Д. Г. Павлова, поддержка его Г. И. Куликом оказали воздействие на комиссию, и она приняла решение: танковые корпуса значительно сократить, а самостоятельное боевое применение предельно ограничить, что делало их, по существу, придатками пехоты и кавалерии. Так, в решении комиссии было записано: "В наступлении при развитии прорыва танковый корпус должен работать на пехоту и кавалерию. В этих условиях танковые бригады действуют в тесной связи с пехотой и артиллерией. Танковый корпус иногда может действовать и самостоятельно, когда противник расстроен и не способен к обороне"{42}. Это фактически начисто отрицало то, что на протяжении предшествующих лет было выработано и глубоко аргументировано советской военной наукой.

Я ни в коей мере не хочу бросить тень на прославленных военачальников, участвовавших в заседании,- они, например Б. М. Шапошников, высказывали серьезные сомнения в правомерности такого решения, но с ними не посчитались.

В сентябре был осуществлен освободительный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию. Во время него, в основном в связи с выбытием из-за необоснованных репрессий большого количества наиболее опытных командиров-танкистов, имелись недостатки в управлении корпусами. Это было использовано противниками массирования танков, а собравшийся в ноябре 1939 года Главный военный совет, рассмотрев предложения комиссии, пошел еще дальше и принял решение расформировать механизированные корпуса, что и было немедленно выполнено.

Некоторые историки считают такой шаг правильным, поскольку-де недостатки действительно проявились, но по убеждению большинства тех, кто имел дело с танками в Великую Отечественную войну, это было крупной ошибкой. Требовалось всемерно усилить подготовку кадров, заняться улучшением средств связи, инженерного и материального обеспечения корпусов, развернуть боевую подготовку их личного состава, сколачивание подразделений, частей, соединений и совершенствовать стройную, как это считается сейчас, организационную структуру автобронетанковых войск. Вместо этого с ноября 1939 года по май 1940 года происходила ломка данной структуры, замена механизированных корпусов отдельными танковыми бригадами и моторизованными дивизиями, что вызывало, кроме всего прочего, многокилометровые передислокации. [104] Едва эти оргмероприятия приблизились к завершению, как изучение опыта бушевавшей второй мировой войны заставило нас вернуться к корпусному звену. Уже в июле 1940 года, вновь затрачивая время, силы и средства, пришлось формировать танковые корпуса. На сей раз они были более мощного состава - численностью 1000-1200 танков. В корпусе предполагалось иметь две танковые и одну моторизованную дивизии, мотоциклетный полк, отдельные батальоны: связи и моторизованно-инженерный, а также авиационную эскадрилью.

В 1940 году было сформировано девять управлений механизированных корпусов, а к началу Великой Отечественной войны развернуты управления еще двадцати корпусов. Для их полного укомплектования новой по тому времени техникой требовалось 15 тысяч танков Т-34 и KB, промышленность же могла дать в 1941 году только 5,5 тысячи танков всех типов. В результате большинство корпусов оказались недоукомплектованными, к чему добавлялись и трудности в боевой подготовке личного состава. Невзирая на это, танкисты в первой половине 1941 года стремились делать поистине невозможное. В короткие сроки были оборудованы танкодромы, полигоны и учебные поля. Занятия проходили с рассвета до заката солнца. Учения и стрельбы продолжались вплоть до начала войны, но, к сожалению, не весь личный состав удалось хорошо обучить. Это объяснялось тем, что в механизированные корпуса поступило много бойцов весеннего призыва, которых рассчитывали вооружить нужными знаниями и навыками только к 1 октября 1941 года. Не могли не оказать влияния на боевую подготовку некомплект техники, кадров и отсутствие опыта у командиров, пришедших из пехотных и кавалерийских частей. В связи с этим некоторые танковые и моторизованные части и соединения оказались не только неукомплектованными, но и недостаточно подготовленными и сколоченными. Это отчетливо проявилось, в частности, в действиях 7-го и 5-го механизированных корпусов при контрударе в районе Лепеля.

Я подробно рассказал о танковых войсках, поскольку всегда в душе чувствовал себя танкистом. При работе над этой книгой я довольно подробно ознакомился и с состоянием артиллерии, в том числе реактивной, а также авиации, воздушно-десантных войск. Убедился, что и им репрессии 1937-1938 годов и их последствия нанесли тяжелый, труднопоправимый ущерб. Были свернуты научно-исследовательские работы в области реактивной техники, а ее корифеи С. П. Королев и В. П. Глушко оказались за решеткой. Застопорились мероприятия по массированию авиации. И все это во многом было связано с тем, что не стало во главе работы по совершенствованию боевой техники М, Н. Тухачевского, а его идеи были объявлены вредительскими.

Еще несколько замечаний. Сначала - о внезапности нападения. В принципе, казалось бы, войска, расположенные в приграничном районе, или во всяком случае большая их часть, должны всегда [105] находиться в состоянии полной боевой готовности. Громадное значение имеет также своевременное получение частями приказа о развертывании боевых действий и нахождение всех родов войск в таком состоянии, чтобы они немедленно могли начать взаимодействовать. Приходится признать, что эти условия не были соблюдены. У нас не было правильного представления о характере начального периода войны, кроме того, Сталин стремился самим состоянием и поведением войск приграничных округов дать понять Гитлеру, что у нас царит спокойствие, если не беспечность. Причем делалось это не с помощью заранее разработанных демонстративных мер, как это обусловлено необходимостью сохранения безопасности государства, а, что называется, в самом натуральном виде. Например, зенитные части находились на сборах. Авиация была расположена скученно на давно засеченных гитлеровцами аэродромах. Пехота и танки во многих случаях не имели укрытий. Поэтому фактически с самого начала была исключена возможность взаимодействия войск.

Сказались полная некомпетентность Сталина в конкретной оборонной проблематике, отсутствие во главе Вооруженных Сил военного деятеля соответствующего масштаба и авторитета. При всем уважении к С. К. Тимошенко следует сказать, что он, обладая превосходными волевыми качествами, безупречной личной храбростью и здравым практическим умом, не был подготовлен в теоретическом и даже профессиональном плане для исполнения высокой должности Наркома обороны, и Сталин это знал. Начальником Генерального штаба незадолго до войны был назначен Г. К. Жуков. Этот прирожденный полководец все же не был штабным деятелем того уровня, к какому относились М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров и И. П. Уборевич. В итоге мы, вместо того чтобы умелыми дезинформационными действиями ввести агрессора в заблуждение относительно боевой готовности наших войск, реально снизили ее до крайне низкой степени.

Теперь о всеми признаваемом просчете Сталина относительно момента начала войны. Его объясняют тем, что Сталин, зная о нашей неполной готовности к войне, всеми средствами пытался оттянуть ее начало. Вообще говоря, имея дело с опасным врагом, следует, наверное, показывать ему прежде всего свою готовность к отпору. Если бы мы продемонстрировали Гитлеру нашу подлинную мощь, он, возможно, воздержался бы от войны с СССР в тот момент. Ведь теперь-то широко известно, что он плохо представлял себе наши возможности - даже выдвижение новых, достаточно укомплектованных армий на рубеж Днепра было для Гитлера и его окружения неожиданностью.

Приводится и такой довод, что на Западе перед войной распространялись данные о том, что вермахт сначала будет стремиться покончить с Англией или начнет поход на Ближний Восток, поскольку Германии нужна нефть. Но ведь если бы у нас во главе органов военной разведки стояли компетентные и принципиальные люди, которых и сам Сталин считал бы таковыми, то они могли [106] бы показать ему, насколько неосновательна эта дезинформация и насколько очевиден факт надвигающейся агрессии. Сталин сам стал жертвой ложной убежденности в своей непогрешимости Принимая желаемое за действительное, он невольно сыграл на руку неприятелю.

В результате всего этого лишь в конце 1941 года советским войскам в тяжелой и изнурительной борьбе, потребовавшей огромных жертв, удалось остановить противника на всем стратегическом фронте. [107]

Дальше