Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть вторая.

Февральская революция

Патриотически настроенная буржуазия и разночинная интеллигенция, заинтересованные в победоносном завершении войны, к концу 1916 года все более отчетливо стали понимать грозившую им от царских порядков опасность. Развал дома Романовых достиг своего апогея. На его развалинах всякого рода мародеры военного времени безудержно и хищнически обнажили фронт и тыл. Многомиллионное население России было отдано во власть грабителей, хищников и спекулянтов, наживавших миллионные состояния, славу, чины и ордена. Легкая нажива, грабеж и хищения объединяли в одну шайку банкиров, фабрикантов, черносотенцев и взяточников. Недовольство в стране и в армии росло с каждым днем. Над царской Россией витал призрак революции.

Либеральная буржуазия с Милюковым во главе прекрасно понимала и учитывала неизбежность при сложившейся обстановке падения последыша дома Романовых - Николая II, поражения на фронте; она очень боялась революции... Несмотря на старания Милюкова втихомолку, скрытно от «общества», сговориться в последний момент с представителем черносотенной клики Протопоповым, как спасти подгнивший трон, торг не состоялся.

Декабрьские и январские стачки рабочих в ряде промышленных районов, забастовки и демонстрации рабочих 9 января 1917 г. широкой волной докатились до армии и флота...

Сидя на своем кораблишке, трудно было разобраться во всей веренице слухов, разговоров и предположений. Одна мечта увлекала и опьяняла: хорошо бы весной, когда все оживет, когда воды заливов освободятся от льдов, ринуться в бой, на борьбу с вековой кабалой... [45]

Весна близилась. Атмосфера все больше и больше сгущалась. Все кругом дышало надвигающейся революцией.

Февральский переворот

Выглянули первые яркие лучи весеннего солнца. Серебрившийся снежный покров быстро начал чернеть. Путь от кораблей на берег покрылся мостками. Флот готовился к третьей военной кампании. На кораблях как-то все затихло, смолкло. Потянулись мрачные, суровые дни. Дисциплина усилилась. Отпуска на берег прекращены. Редкий пешеход с корабля скользит на берег по проложенным длинным мостикам. В городе заметно усилились полицейские заставы, усилены патрули. После 9 часов вечера город погружался во мрак. Только силуэты полицейских да воинские патрули медленно двигались по пустынным улицам. Кофейни и знаменитые гельсингфорсские «Карпаты» опустели.

Вечером 23 февраля еду по делам службы в Петроград. На пути следования ранее оживленные маленькие финляндские станции с замысловатыми, трудно выговариваемыми названиями как-то замерли, опустели. На дебаркадерах, где раньше шумной толпой неслась к поезду публика, медленно шагают один - два жандарма. Поезд на всем пути следования полупустой. Непонятна обстановка. Во всем резкая перемена. Как-то инстинктивно тянет скорее в Петроград.

Поезд быстро несется вперед. Последняя остановка. Промелькнул Белый Остров, и поезд приближается к городу. Сидящие в вагоне матросы, прильнув к окну, силились что-то рассмотреть в окружающей обстановке. Но кругом было пусто. Лишь яркие солнечные лучи, как бы изголодавшиеся, поедали снежный покров. Резко пронесся свисток паровоза, и через две - три минуты поезд остановился у дебаркадера Финляндского вокзала. Вокзал пуст. Кругом гробовая тишина. Быстро озираясь, проходим через вокзал, охраняемый усиленными патрулями жандармов и конных городовых. Мелькает мысль, можно ли пройти в город. Тут же спрашиваем у городового, В ответ: «Куда?»

- К Невскому.

- Нельзя.

На мостах и тропинках, ведущих через Неву, [46] усиленные заставы городовых и солдат. В центр города никого не пропускают. Спешу к знакомым на Выборгскую. При входе в квартиру - несколько изумленные взоры и возглас:

- Как! Пропустили из Финляндии? Матросы идут на поддержку?

Ничего не понимаю.

- Скажите в чем дело?

Лица знакомых несколько омрачаются и недоумевающе спрашивают:

- Как, неужели не знаете? Ведь в Петрограде началось восстание - революция. Вчера на Невском жандармы пытались разогнать демонстрацию голодных рабочих и женщин, но ничего не могли сделать. На помощь жандармам были посланы казаки. Те проехали по улицам, но никого из демонстрантов не тронули. Перед рабочими-демонстрантами на Невском выступил с речью студент. Жандармский офицер пытался его зарубить, но казаки и рабочие не дали. По городу запрещено ходить без разрешения. Везде по улицам расставлены войска, казаки и жандармы, но рабочие прорываются через заставы и проникают на Невский и Литейный. Сегодня вновь ожидается массовое выступление рабочих и солдат. Говорят, что с фронта идут войска. В Кронштадте тоже началось восстание...

Все это так быстро передавалось и было так неожиданно, что сразу было трудно разобраться. Но возбужденное и одновременно радостное настроение передававшего говорило о том, что рабочие, начав борьбу против подгнившего царизма и шайки царских грабителей, не отступят, не добившись победы.

- Хорошо, дайте умыться, через час я кое-что узнаю более детально от своих друзей, если сумею к ним пробраться.

Но не прошло и получаса, как послышалась ружейная стрельба. По улице промчались два грузовых автомобиля с вооруженными рабочими, студентами, женщинами. Стрельбой полицейских автомобили были остановлены. На автомобиле падает раненая женщина. Остальное быстро выскакивают, прячутся за автомобиль и начинают отстреливаться. Кто-то около автомобиля возится с пулеметом. Подбегаю, схватываю пулемет и открываю стрельбу по полицейским. А из-за заборов и [47] угла улицы в полицейских летят камни и поленья. Через несколько минут полицейские сдаются. Двое из них убиты. Ко мне обращается студент:

- Вот хорошо, вы, конечно, с нами поедете, не правда ли?

- Да, я с вами. Но скажите, что творится в городе?

- В городе восстание. Есть сведения, что присоединился Волынский полк и выступил на улицу.

Едем в Московский полк. Подъезжаем к казармам. Около казарм стоят грузовые автомобили с красными флагами. Полк колеблется. После кратких переговоров полк переходит на сторону восставших.

Революция началась... Судорожно сжималось сердце при мысли: как хорошо было бы теперь бросить хотя один отряд моряков в Петроград! Началось ли восстание во флоте? Ведь никто ничего не знал! Кто руководит восстанием? К кому обращаться? На эти вопросы никто в эти минуты не дал бы ответа. Народ поднялся стихийно, без руководства, без указаний и управления. Петроград объят пламенем восстания. На улицах льется кровь. Воздвигаются одни за другими баррикады.

Не забыть этой первой ночи, когда все восставшие, объятые пламенным восторгом, сметали устои царского престола! Они не знали преград и не оглядывались назад. Толпы восставших с каждой минутой все ширились и росли. Квартал за кварталом переходил в их руки. Для них не было ночи. Они были на улицах, в борьбе. Стихийно вырастали штабы, лазареты, перевязочные пункты, скорая помощь, питательные пункты. Появились отряды красных сестер милосердия: это работницы и студентки под градом пуль поспешно подбирают убитых, раненых. Они кормят голодных, подносят патроны и сами идут в бой.

Выборгская сторона целиком в руках восставших.

Далеко за полночь, после освобождения Тучкова моста от жандармов, с поручениями от Выборгской стороны еду в Таврический: там, говорят, главный штаб, еду связаться, доставить донесения и получить указания. Но увы! В Таврическом полная неразбериха. К утру, уже выбившись из сил, мертвецки уснул на перевязочном пункте Выборгской стороны. Проснулся около 12 часов. Возле дома шла усиленная трескотня. Засевшие на [48] чердаке полицейские и один священник отстреливались из пулемета и винтовки.

Остаток дня ушел на борьбу с полицейскими засадами. Многие полицейские засели на колокольнях церквей и оттуда расстреливали восставших рабочих из пулеметов. Вечер и ночь были богаты разнообразными впечатлениями: во многих местах Петрограда красные огненные языки уничтожили документы полицейских участков и сыскных отделений. В Таврический ежеминутно тащили жандармов, полицейских, попов, сопротивлявшихся офицеров. Из уст в уста передавалась весть об аресте Протопопова и Штюрмера{9}.

После суточного боя сдаются кадетский корпус и охрана Протопопова. На улицах горят костры, около них греются с винтовками в руках рабочие, женщины, солдаты и даже буржуйчики. Странно, все вдруг сроднились, взялись за оружие и пошли все вместе на ненавистную царскую власть. Только жандармы еще кое-где держатся, да Финляндский полк колеблется. Завтра пойдут и его вызывать на улицу.

В эти дни и ночи Таврический дворец представлял и арестный дом, и сыскное отделение с допросами, и парламент-неразбериху, где формировалось правительство и министерство иностранных дел по переговорам с Николаем II, даже военное министерство, только без ставки и полевого штаба. Все что хотите, можно было здесь увидеть; особенно много было распорядителей, бегающих с деловито нахмуренными лицами, чем-то важно озабоченных; но порядка - никакого.

На следующий день, в 11 часов, стали подходить к Таврическому полк за полком с красными знаменами, с криками «ура». Они дают клятву наскоро избранному правительству, даже не зная, кто избран и что это за правительство. Милюков и Родзянко{10} встречают солдат приветственными речами. Тут же идет торг: кого посадить на престол? На улицах толпятся люди, жестикулируют руками, горячо спорят между собой. Везде в среде спорщиков вы услышите одно и то же. Одни [49] кричат: «Надо требовать на престол Михаила», другие хотят президентом Родзянко и передачу власти думе. Кое-где раздаются слабенькие голоса: «Власть передать Петроградскому Совету, а потом разберемся - кому».

Тот, кто вздумал бы даже на третий день взять руководство в свои руки, сломал бы себе шею. Революцию творили все, и каждый ее понимал по-своему. Распространились слухи, будто флот движется на Петроград: споили матросов и теперь они идут на защиту царя. Говорили также, что к станции Бологое подошли войска генерала Иванова вместе с царем. Войска - георгиевские кавалеры. Революции угрожает опасность. К вечеру стали курсировать другие слухи: во флоте - восстание, на всех кораблях подняты красные знамена. В Кронштадте и на судах матросы избивают и расстреливают офицеров. В Гельсингфорс и Кронштадт посылаются делегаты от Петроградского Совета, чтобы приостановить резню офицеров. Войска генерала Иванова присоединились к восставшим и возвращаются на фронт. Царь отрекся от престола.

Какая досада: поезда в Финляндию не идут, никак не проникнешь в Гельсингфорс! Хочется скорее попасть во флот, где и твоя работа вложена в подготовку восстания.

На пятый день по улицам Петрограда непрерывно тянулись демонстрации с красными знаменами и пением революционных песен. Все были украшены красными бантами. На всех лицах - ликование. Только несколько странно: вместе с голодными рабочими, работницами и студентами с красными бантами идут упитанные, разжиревшие буржуи и тоже поют: «Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил»... Бедные! Где же это они изголодались, истомились? Впрочем, некогда в этом разбираться...

Вечером уезжаю в Гельсингфсрс. В этом же поезде едет делегация во главе со Скобелевым{11}. По дороге масса всевозможных рассказов, разговоров. Рассказывают, как Вирена{12} в Кронштадте выводили на Соборную площадь и ставили под винтовку. Стронский стоял [50] под винтовкой с полной выкладкой; в Гельсингфорее, прямо к пристани, было прислано несколько распечатанных вагонов водки и спирта, но матросы пить не стали, а все уничтожили. Командир бригады, бывший командир броненосца «Император Павел I», стоя на коленях, просил отпустить его и обещал раздать все из буфета и выдавать на обед двойную порцию... Когда началось восстание и корабли уже были в руках матросов, новый командир броненосца «Император Павел I» капитан Дмитриев 5-й попросил вывести его на верхнюю палубу посмотреть, что творится на белом свете. Увидев везде красные огни, перекрестился и со слезами на глазах сказал: «Так и нужно». Торжественнее всего было избрание нового командующего флотом - адмирала Максимова.

Как из рога изобилия, лились все новые и новые рассказы. Несмотря на сильную усталость, спать не хотелось. С трепетом высчитывали минуты, когда прибудем в Гельсингфорс, на месте больше увидишь и узнаешь.

Поезд уменьшил ход. Реже застучали колеса. Свисток... Поезд остановился. Понеслись громовые раскаты «ура». Встречали петроградскую делегацию. От вокзала быстро помчалось несколько автомобилей по направлению к Сенатской площади. Митинг. Новый командующий дает присягу.

3-е заседание Гельсингфорсского совета

Весна крутом. Ликует природа, ликуют и сердца вчерашних рабов. Сегодня они властелины. Сегодня, собравшись в городском театре, они решают свою судьбу Здесь голос матроса равен голосу вчерашнего его властелина-офицера.

Театр переполнен. Оживление царит во всех уголках. Спорят о многом, только не о партийных группировках. Этот «соблазн» еще не проник в толщу матросских и солдатских масс. Ярко и отчетливо бросается в глаза картина: в сторонке, плотно сомкнувшись, небольшие группы офицеров втихомолку что-то обсуждают; рядом - группа матросов, солдат и рабочих с радостными, задорными лицами доказывают друг другу, кто больше сделал для переворота и кто теперь должен стать у власти. В группу офицеров влезает матрос и сразу же переходит в наступление. Видно, как офицеры, слабо, [51] уклончиво парируя матросу, постепенно отступают, расходятся.

Продолжительный, громкий звонок. Взвивается занавес. Ярко освещенная сцена, убранная красными флагами, привлекает всеобщее внимание. Оркестр играет революционный гимн.

Из глубины сцены несется приятный, звучный и властный голос председателя Совета.

- Товарищи, объявляю третье заседание Гельсингфорсского Совета рабочих, матросских и солдатских депутатов открытым...

Странно, почему же не добавляют: офицерских? Ведь здесь же присутствуют офицеры. Но это не просто выдумка председателя; это факт; революция с первого же дня наложила свою печать на жизнь и нравы: нет больше места для деления на солдат, матросов и офицеров; в Советах есть лишь представители армии, флота и рабочих.

В театре - гробовая тишина. Ее прерывают громкие крики «ура», несмолкаемые аплодисменты. Все встают. Взоры всех обращены в одну сторону. По театру идет мощный человек с поседевшими волосами и радостной улыбкой на лице. Это - любимец матросов, вновь избранный ими командующий Балтийским флотом - адмирал Максимов. Он смущенно раскланивается, но твердой, уверенной походкой приближается к сцене. Его появление на сцене вызывает новый взрыв аплодисментов и криков «ура». Наконец все смолкает. Председатель громко произносит: «Товарищи из президиума, прошу занять места».

Матросы, солдаты и рабочие с просветленными, радостными лицами, чисто одетые, мягкими шагами подходят к большому столу, покрытому красным сукном.

Председатель оглашает число жертв, погибших во время переворота в Гельсингфорее. Все встают и стройно, с проникающей в душу скорбью, поют: «Вы жертвою пали»... Оркестр играет похоронный марш.

В ушах еще долго звучит последний аккорд.

Председатель оглашает ряд телеграмм и сообщений о ходе революции. Опять аплодисменты и радостные крики «ура». Затем оглашается повестка дня. Повестка принята. [52]

Председатель заявляет:

- Слово для приветствия предоставляется командующему Балтийским флотом товарищу Максимову.

Странно: даже не добавляет «адмиралу». Кажется, что этого титула никогда не было.

При сильном электрическом свете Максимов ярко выделяется на сцене. Без блестящих эполет и орденов, озаренный радостной улыбкой, он кажется величественным... Медленно, с явным душевным волнением и появившимися на глазах слезинками, он приветствует представителей народа, матросов, солдат и рабочих, он приносит благодарность за оказанное ему великое доверие, он клянется отдать на служение народу все свои силы и знания. Обращаясь к президиуму, он протягивает руку в сторону матроса-делегата и восклицает:

- С вами, честными, стойкими и бесстрашными борцами, всегда я готов умереть за счастье народа!

Буря аплодисментов и новые крики «ура».

Максимов, весь преобразившийся, зараженный общим воодушевлением, дает волю всему тому, что у него накопилось в груди за эти первые дни революции. Без лести, но и без страха, он все это произносит. На его лице нет хитрости, нет подхалимства. Но он не учел другого: его искренность, его откровенность не понравились многим присутствовавшим здесь офицерам. В них еще крепко жил волк, облеченный в овечью шкуру. Этого они ему не простили. Не простили не только при Временном правительстве, но даже и при Советской власти...

Заседание продолжается. Обсуждается резолюция. Бурные дебаты и споры по различным вопросам и предложениям отчетливо делят делегатов на две группы: одна во главе с командиром броненосца «Андрей Первозванный» Ладыженским, численно слабая, но интеллектуально более сильная, вносит ловко составленные хитроумные поправки - это группа офицеров и примыкающих к ним; другая, многочисленная, внутренне спаянная, исходящая из разных запросов, но преследующая одни и те же цели, - это матросы, солдаты и рабочие. Деление это обрисовалось еще более отчетливо, когда стали голосовать вопрос о доверии и поддержке нового правительства. Вторая группа целиком стояла за недоверие правительству, предъявляя в то же время ряд практических [53] требований и намечая мероприятия, которые должно выполнить правительство.

Резолюции со всевозможными поправками и дополнениями наконец приняты. Заседание закрывается. Поют «Марсельезу».

Театр медленно пустеет. Споры переносятся на улицу. Каждый доказывает свое, каждый думает и ищет путей. На этом заседании уже четко выделилась маленькая группа матросов, которая голосовала против всех резолюций. Это была ячейка большевиков и им сочувствующих. Но она еще не успела выявиться и выйти наружу. В сущности, большинство матросов примыкало к этой группе по своим требованиям и запросам, но в решениях не хватало спайки. Начало деления на партийные группировки положено было уже на этом заседании Совета.

Первые дни Временного правительства

Приказы, циркуляры, воззвания, юзограммы{13}, резолюции не только от Временного правительства и Петроградского Совета, но и от различных фронтов, армий, городов и земских управ, заводов, кораблей сыплются, как из рога изобилия. Кажется, все спешат доказать, что они именно нашли верный путь, по которому надо направить революцию и спасти «свободную» Россию... Вот юзограмма командующему Балтийским флотом от председателя Государственной думы от 4 марта 1917 года.

«Граждане Великой России! Верные сыны русского народа! В тяжелый час, когда родина наша на краю гибели, благодаря предательским действиям старой правительственной власти, народное представительство - Государственная дума, которая возглавила обновленный государственный строй Свободной России, упразднив старые порядки, призывает вас вернуться на свои суда, забыть старые счеты и обиды, дружно и стойко встать на защиту истекающей кровью родины. Не дайте отчизне позорно погибнуть, спасайте вашим примером народную честь и славу (проливайте кровь за Дарданеллы. - П. Д.), вернитесь к спокойствию - иначе немцы возьмут нас голыми руками.

Председатель Государственной думы Родзянко». [54]

Кто, прочитав эту юзограмму, может усомниться в преданности «свободной» России г. Родзянко - этого махрового буржуа, который только вчера еще вел торг, кого посадить на престол в этой «свободной» России, установив конституционный образ правления. А разве сегодня, после того как восставший народ не дал господам Родзянко и Милюковым сторговаться с конституционной монархией, буржуа стал иным? - Нет! Тот же. Он думает одно, но говорит другое в целях подкупа, лжи и обмана восставших рабочих и крестьян. Он взывает для того, чтобы революционный энтузиазм рабочих и крестьян утопить в потоках крови.

А чем отличается приказ морского министра при Временном правительстве от приказа при царизме? Его все так же страшит восстание черни, но это восстание он называет теперь не крамолой и бунтом, а новым термином - «смутой». Он призывает матросов подчиниться власти офицеров, бежавших в первые дни февральской революции.

Вот этот приказ:

«Приказ ? 1.

Предлагаю объявить от моего имени командам, что соединенными усилиями Государственной думы, офицеров, воинских команд и народа порядок в России повсеместно восстанавливается. Только в сохранении полнейшего порядка создавшаяся правительственная власть - залог окончательной победы нашей родины. Без него победа немыслима, и вместо того, чтобы сломить врага, Россия сама может оказаться на краю гибели. Повинуйтесь своим начальникам, так же как и вы признавшим произведенный народом переворот, и победа за нами.

Да положат эти великие дни начало счастливой жизни Новой Свободной России. Помните, что каждый лишний день смуты отдаляет нас от желанного дня победы, которая обеспечит в стране возможность мирного, счастливого и свободного труда, устроенного на благо России.

Морской министр Григорович.
Петроград, 4 марта 1917 г.»

А разве не «достойный» ответ от имени народа и моряков Черноморского флота, которые еще в 1905 году [55] на своих знаменах начертали: «Долой царизм и всю офицерскую клику», послал морскому министру тогдашний начальник Черноморского флота?

«Телеграмма командующего флотом Черного моря.
Морскому министру
6 марта 1917 года
? 48254.

Черноморский флот просит Вас принять выражения глубокого к Вам уважения в твердом решении его приложить все силы для доведения войны до победного конца.

Адмирал Колчак»

Кто не вспомнит теперь эту громкую фамилию адмирала Колчака - палача и предателя революции?..

Но не лучшими воззваниями и передовицами пестрели и пришедшие из Питера газеты. Для матроса одно в них было непонятно: все революцию восхваляют и тут же друг друга ругают. Где правда, где ложь - трудно разобраться. Не прошло еще и месяца, а уже все заговорили на различных языках, и каждый по-своему расценивает революцию. Матрос одно твердит: «Долой войну! Даешь землю, фабрики!» Его лозунг весьма прост, короток и верен. Но беда одна: что ни собрание или митинг - предлиннейшая резолюция. А разве за месяц научишься составлять такие резолюции, да тут же на месте, в несколько минут? Не то что теперь - на ходу составишь, особенно по текущему моменту. Иногда матрос голоснет за резолюцию, думает, что все так же понимают и того же требуют, что и он, а смотришь - не то: вместо недоверия вышло доверие Временному правительству, а то еще хуже - война до победного конца. Причина: резолюцию составляли другие, кто революцию понимает так, как ее оценили господа родзянки и колчаки. Но где нет ошибок? «Лес рубят - щепки летят». Беда не в этом - матросы с господами Милюковыми не пойдут - беда другая, насущная: не было своего матросского печатного органа - большевистской газеты, а без нее со всеми не намитингуешь.

- Марусев, Ховрин, пора издавать свою газету.

А те сразу:

- Ну, что же? Надо начинать работать. Меньшевики уже выпускают свою. Организуют и партию. Везде вывесили объявления и приглашают всех записываться в их партию. Условия у них что ни на есть простые - только деньги вноси. И эсеры не отстают от них. Офицерство в эти партии так и прет. Имеют свою уже [56] типографию и во главе печатного дела поставили Расторгуева, агитатор неплохой. Как же быть?

- Хотя нас мало, средств нет, указаний нет, но начинать работать надо.

Шагаем на транспорт «Ща». Немного помолчав, Марусев (с линкора «Республика») предлагает:

- Пока пришлют нам кого-нибудь из Петрограда, нужно взять дело в свои руки. На «Республике» сделаем сбор средств, Светличного (матрос с «Республики») отправим в Петроград, чтобы скорее кого-либо прислали, а пока на «Ща» откроем маленькую типографию. Будем работать на ротаторе. Редактора найдем. В первую очередь, выпустим воззвание и на кораблях приступим к организации ячеек.

Через два дня вышел первый коротенький бюллетень. Печатное дело двигалось туго.

Только через неделю захватили в Гельсингфорсе соответствующее помещение вместе с типографией и, охваченные радостью, ожидали редактора из Питера. Наконец от ПК прибыл редактор Жемчужин. С его приездом нам казалось, что мы в десяток раз стали сильнее, что мы, наконец, станем на ноги, дадим кораблям вместо эсеровской стряпни свою газету. Уже вечером в типографии кипела работа. Линкоры «Республика» и «Петропавловск» щедро помогали. Утром вышла своя газета «Волна», маленького формата, не богатая статьями, но зато отражавшая существеннейшие требования матросов.

Газета нашла широкий отклик в матросской массе. Она крепла с каждым днем. Не было того моряка в Гельсингфорсе, который бы не знал и не читал нашей «Волны». «Волна» действительно всколыхнула матросскую стихию, все выше поднимала грозный революционный прибой.

Наши ряды быстро росли и увеличивались не только по числу читателей газеты, но и по числу партийных руководителей: прибыли Владимиров, Старк и несколько позднее - Антонов-Овсеенко. Антонов-Овсеенко быстро овладел матросской массой и стал ее любимцем. Наша ячейка росла с каждым днем, завоевывая не только массы, но и влияние в Гельсингфорсском Совете. Признание и доверие к нашей партии крепло, росло, расшатывая устои Временного правительства и доверие к нему. [57]

В апреле группировки в Совете резко обозначились; стали отчетливо проявляться разница во взглядах на революцию и интересы отдельных групп. К меньшевикам примыкали, записывались в их партию почти исключительно офицеры, писаря, баталеры. До поры до времени они в Совете являлись сильнейшей группой, но нас это не огорчало. Свою работу мы направили непосредственно на корабли, в матросскую гущу... Там мы постепенно отвоевывали себе первое место. Уже к концу апреля многие корабли» как-то: «Республика», «Петропавловск», «Севастополь», «Андрей Первозванный», «Аврора», «Россия», а также Свеаборгская рота связи, почти целиком стояли на нашей платформе. На этих кораблях начали выносить резолюции недоверия своим представителям в Совете и требовали переизбрания последнего. Параллельно с нами усиленно боролось за свои взгляды и нарождавшееся левое крыло эсеров; однако левые еще не порывали связи с правым течением своей партии. Меньшевики же, ослепленные своим пребыванием у власти, не замечали, что вокруг них постепенно увеличивалась пустота. Они теряли массу. По существу же среди меньшевиков было мало таких, кто хорошо знал бы психологию матроса, тонко понимал бы его чувства, умел бы считаться с ним, учесть его настойчивость и упорство в требованиях. Между тем именно знание этих свойств матросов, а не формальная численность членов той или иной партии имело решающее значение. Матрос - это вечно бунтарская душа, рвавшаяся к свободе; он не мог через неделю после революции примириться с «тихой пристанью». Его мятежная душа рвалась вперед, она чего-то искала, она толкала его к действию, к активности. Между тем матрос видел несоответствие между делами и словами меньшевиков и эсеров и терял доверие к этим «вождям» февральской революции. Это прекрасно знала и учитывала наша маленькая группа, вышедшая из тех же матросов, и потому-то матросам удалось постепенно захватить власть в свои руки. Считается, что Временное правительство потеряло свое влияние и свою власть над Балтийским флотом только в конце сентября 1917 года; это неверно. Власть Временного правительства над Балтфлотом фактически была потеряна еще в апреле. Флот жил своей собственной жизнью, шел своей [58] дорогой, независимо от политики правительства, а если и были колебания, то.этим нисколько не опровергается тот факт, что влияние над флотом Временное правительство утратило еще весной 1917 г.

Поездка делегации на сухопутный фронт

Нарушенная революцией связь центра с отдельными городами России, армиями и фронтами постепенно восстанавливалась. Однако все еще отсутствовала живая связь между революционным флотом и солдатами на фронте. Известия, печатаемые в газетах, не давали истинной картины того, что творится на фронте. В течение первого месяца революции упорно ходили слухи о готовившемся новом перевороте и насаждении царизма с помощью армии. Это волновало матросов. Они не доверяли правительственным газетным сообщениям, поскольку не доверяли и самому правительству. Надо было воочию убедиться, каково настроение армии.

На одном из заседаний Гельсингфорсского Совета в конце марта решено было послать делегации в Черноморский флот и на Кавказский фронт, на фронты Северный и Юго-Западный. В числе делегатов пришлось и мне выехать на Юго-Западный фронт. Сборы были недолгие: получили немного литературы, инструкции от Совета - ив дорогу. Обещали еще в Петрограде кое-чем нас снабдить. Но, протолкавшись в Петрограде три дня по различным секциям, мы ничего не добились; правда, нас расспросили: что будете говорить на фронте? Проэкзаменовали и с этим отправили дальше.

С большим трудом втиснулись мы в поезд, идущий на Киев. По дороге спать не пришлось; в каждое купе набивалось до 40 человек, и хотя окна вагона были выбиты и сильно продувало, все же дышать было нечем.

Добрались до Киева. В Киеве явились в Раду и, получив разрешение посетить воинские части, отправились выполнять свою миссию.

Во многих частях солдаты весьма туманно представляли себе, что такое революция. Здесь все оставалось еще по-прежнему - многих уголков России революция тогда еще не коснулась. Посетив части, побеседовав, раздав литературу, мы поехали дальше. На пятый день [59] пасхи мы очутились в ставке генерала Брусилова. Генерал нас принял, поговорил и поручил проэкзаменовать нас какому-то полковнику. На фронт пускали нас неохотно. Говорили: «Если будете агитировать за наступление, то пропустим, а если нет, то благоволите вернуться». На экзамене наша делегация отвечала уклончиво, поручив за всех «изворачиваться» одному из бывших с нами армейских офицеров. Наконец пропустили.

Едем в Заамурские полки. Грязь непролазная. Лошади еле тащат. На ночь останавливаемся в одном из городков, где расположены санчасть дивизии и тыловые учреждения.

Спрашиваем:

- Есть ли у вас комитет?

- Есть.

Офицер ведет к председателю. Председатель - полковник. По нашей просьбе устраивают собрание. На собрании одни офицеры и сестры милосердия. Говорим, митингуем. На лицах слушателей иронические улыбки. Обступили нашего бедного офицера без погон и допрашивают:

- Неужели у вас без погон? Нет, себя разжаловать мы не дадим!

Кончилось собрание. Спрашиваем:

- Нельзя ли где-нибудь закусить? Отнекиваются, отказываются. Видно, не по нутру пришлись мы им. Не свои.

Ночью приходят к нам несколько раненых солдат:

- Товарищи! Вы, говорят, приехали из Петрограда и от флота. Помогите нам: мы сидим в лазарете впроголодь, врачи и сестры по нескольку дней даже в палаты не заходят. Помещение холодное. Лекарств не дают. К кому ни обращались, никто палец о палец не ударяет. Мы голодаем, а в офицерском собрании офицеры вместе с сестрами пьянствуют. Кутежи каждую ночь устраивают.

- А вы обращались к председателю комитета?

- Обращались, но все одно и то же.

- Хорошо. Все, что можем, сделаем.

Спешим в офицерское собрание; там - пьяная компания. Слышим тост за «его императорское величество». Пошли искать председателя комитета. [60]

- Как же так? Революция, а у вас тут царь за столом в бокале?

Сконфузился на минуту полковник, приказал разойтись по домам.

Написали об этом Брусилову. О последствиях не знаю.

Утром поехали дальше. Приезжаем в полк на позиции. Встречают более приветливо, но опять «экзаменуют».

Подсаживается командир, рассказывает, что полк отказывается идти в наступление, - нужно уговорить его. Требует смены. Пошли в полк. Недалеко от окопов устроили митинг. В полку заявили: полк не отказывается наступать, но требует, чтобы правительство приняло немедленные меры к прекращению войны, к демобилизации старших возрастов и к проведению ряда практических, выставленных солдатами, мероприятий. Полк требует смены, потому что на позициях простоял уже два месяца, в резерве же имеются полки их же бригады.

Не успели закончить митинга, как над головами появились три немецких аэроплана. С них начали бросать бомбы, которые рвались на расстоянии сотни шагов от митинга. Делегация была поражена тем спокойствием, с которым встретила аэропланы солдатская масса. Никто не двинулся с места. По команде выделилась рота и открыла стрельбу по аэропланам. Несколько залпов и одиночных выстрелов... Общее ликование: аэроплан подбит, упал в нашем расположении.

Митинг закончен. Объезжаем еще несколько полков, картина всюду та же.

- Обороняться будем, воевать не хотим. Пусть правительство заключает мир или по крайней мере добивается мира. Если немцы откажутся, тогда силой оружия заставим их подписать мирные условия. Таков был голос фронта. С этими вестями мы возвращаемся во флот. ..Близится полдень. Финский залив, только что освободившийся от льдов, серебрится в солнечных лучах. Ничто не нарушает величественного спокойствия его вод. В Гельсингфорсской гавани, греясь на солнце, будто в дреме, стоят гиганты-корабли. Только тонкие светлые струйки дыма, ползущие высоко вверх, да мерно [61] шагающие часовые и отдельные люди, изредка пробегающие по верхней палубе, напоминают о том, что жизнь на кораблях не замерла. На мачтах горделиво развеваются красные стяги. Спокойствие изредка нарушается резкой сиреной снующих по гавани паровых катеров. Весеннее солнце согрело и успокоило всех. Все кажутся довольными, счастливыми. Все занялись мирным, полезным трудом.

Глядя на эту картину, нельзя и подумать, что где-то еще продолжает потоками литься человеческая кровь, продолжают грохотать орудия, трещать пулеметы. Война кажется варварством. Так хочется жить, дышать весенним воздухом, наслаждаться природой, заниматься мирным, свободным трудом.

Разве революция не дала права заявить: довольно человеческой крови, довольно приносить богу войны десятки, сотни тысяч невинных жертв? Но так могут думать лишь те, кто не заинтересован в войне, кто не зажигал этого кровавого пожара, кто не обрекал мир на голод, холод, нищету, кто не высылал по нивам, деревням и городам четырех «богатырей»: разруху, болезни, пожар и смерть.

Разве Милюков и Гучков хотят прекращения бойни?- Нет! Им нужны Дарданеллы, выход в Средиземное море, новые рынки. Они не слышат голоса тружеников-бедняков. Этот голос им чужд. За обладание новыми морями они готовы проливать еще и еще моря человеческой крови. За новые рынки они готовы заплатить тысячами трупов...

Холодеет на душе от этой мысли, а солнце все выше и выше поднимается к облакам, все ярче светит, все сильнее греет.

Полдень. На кораблях заиграли горнисты. Играют отбой - окончить работы; через десять минут играют на обед. Через час к трапам кораблей один за другим подходят катера и гребные суда. На верхних палубах команды выстраиваются во фронт, а через несколько минут катера с гребными судами причаливают к пристани; они полны моряков с множеством флагов. Быстро выстраиваются на пристани в стройные колонны, и одна за другой колонны моряков со знаменами в руках движутся на Сенатскую площадь. На знаменах надписи: «Долой десять министров-капиталистов, да здравствует [62] социальная революция!» Многие команды идут с оружием в руках. Что это? Новая революция? Опять недоверие правительству?

Да, это недоверие правительству Гучкова и Милюкова. Они не могут выполнить требований народа, они отказались следовать его воле. Вооруженной демонстрацией матросы, солдаты и рабочие выражают свои требования: немедленно убрать министров-капиталистов. В лице их матросы и солдаты видят своих заклятых врагов, продолжающих вести царскую политику.

Гудит Сенатская площадь. Десятки тысяч матросов, солдат и рабочих требуют немедленной смены правительства. На минуту все смолкают. На высокой лестнице паперти собора один за другим выступают ораторы. Голос их тонет среди моря голов, не долетая до середины собравшихся. Меньшевикам совсем не дают говорить. При появлении их на трибуне слышится густой рев: «Долой!». Но вот на трибуну выходит новый оратор, среднего роста, с длинными, в беспорядке лежащими волосами, с выразительными, но опущенными вниз глазами; это товарищ Антонов-Овсеенко. Все смолкают. Его сильный и звучный голос не гармонирует с фигурой. Он говорит медленно, с расстановкой. Его слушают при гробовой тишине. Антонов-Овсеенко подводит итог революционному пути, пройденному за эти два месяца, и предлагает немедленно потребовать удаления из правительства министров-капиталистов; он развивает последовательно все очередные лозунги. Он сходит с трибуны, но крики «ура» еще долго громовым раскатом выражают сочувствие многотысячного митинга.

Резолюция большевиков принята. Вся масса стройными рядами движется по улицам Гельсингфорса. Только к полуночи замолкают звуки революционных песен. На пристани, в Брунс-парке еще долго заполночь бродят отдельные группы матросов, горячо споря между собой...

Гельсингфорсский Совет{14}, вернее меньшевики, старались захватить в свои руки весь Балтийский флот, стоявший не только в Гельсингфорсе, но и в других местах: Кронштадте, Ревеле, Або. В самом начале своих попыток меньшевики потерпели полную неудачу. Кронштадт жил своей жизнью, не только не считаясь с [63] Гельсингфорсским меньшевистским Советом, но даже и с Петроградским. Ревельцы, отстаивавшие выдвинутую ими кандидатуру в командующие Балтфлотом - Вердеревского вместо Максимова, враждовали с гельсингфорсцами... - Эта разъединенность флота при обнаружившейся некоторой враждебности между отдельными базами не по духу была морякам. Искали выхода, искали революционных форм, чтобы весь Балтфлот связать, сплотить, создать единую, дружную семью, голос которой заставил бы Временное правительство прислушаться к флоту, считаться с ним.

Формы эти нашлись. На одном из заседаний Гельсингфорсского Совета матросская секция внесла на рассмотрение проект организации Центрального комитета Балтийского флота. Многим этот проект пришелся не по душе. На Центробалт смотрели, как на орган, который вырвет флот из-под влияния Гельсингфорсского Совета, а следовательно, и меньшевиков. Но голосами матросов вопрос был решен. Тут же на заседании были выбраны представители в Центробалт. Гельсингфорсская группа, не откладывая дела в долгий ящик, разослала телеграммы с проектом организации Центробалта в другие базы флота, прося прислать своих представителей. Скептически и недоверчиво отнеслись к этим замыслам ревельцы и петроградцы. Долго не соглашались прислать своих представителей. Наконец дело было улажено. Делегаты на местах избраны, съезжаются. Но на пути другая беда: Гельсингфорсский Совет отказал в помещении.

- Вам нужно помещение? Ищите сами! Три дня проискали. Бродили, как бездомные. Наконец пообещали. Взяли свои вещички с кораблей и направились занимать здание. Но не тут-то было. Опять отказали. Стоим со Штаревым на пристани и рассуждаем: что же дальше? Ведь завтра приедут представители из Ревеля, Кронштадта и Або, а мы сами пристанища не имеем. Какое же мы учреждение, когда нас никто не пускает? Досадно!

У пристани, против здания Совета, стоит маленький, бывший когда-то пассажирским, пароход «Виола».

- Товарищ Штарев, займем его! Попытаются выгнать - не дадим. В случае необходимости вызовем караул с «Петропавловска». [64]

- Помилуй, - отвечает Штарев, - ведь там полным полно крыс. Одну ночь не проживешь.

- Черт с ними, не впервые с крысами жить.

Решено. Втащили свои вещички, кое-как разместились и на следующий день в газету: «Центральный комитет Балтийского флота с сегодняшнего дня вступает в исполнение своих обязанностей. Помещается на транспорте «Виола», против Гельсингфорсского Совета». А на третий день над этим маленьким суденышком уже развевался красный стяг с инициалами: ЦКБФ. Никогда, вероятно, не думала маленькая «Виола», что она, приняв в свои объятия Центробалт, сыграет в русской революции свою историческую роль.

Через неделю все члены Центробалта были в сборе. Работа налаживалась, а главное - установилась тесная связь со всеми базами Балтийского флота. Но на пути новое затруднение: правительство не признает, а вместе с ним и так называемый Центрофлот - организация, составленная из случайно бывших в Петрограде в дни февральской революции моряков, в большинстве офицеров - приверженцев Керенского, также с нами не считается. Средств для существования «незаконно» народившемуся на свет учреждению - Центробалту - никто не отпускает. Но, как говорит русская пословица, кто родит, тот и приголубит, - сами моряки идут на помощь. Они поддерживают Центробалт; они его родили, они же готовы с оружием в руках защищать свое детище. А это самое главное. С такой опорой можно работать и без средств.

Первые два заседания, 28 и 29 апреля, проводятся без представителей Ревеля, Кронштадта и або-оландских частей. Нет полного состава Центробалта. Нет законно избранного президиума.

На повестке дня первого заседания обсуждаются вопросы: 1) об отношении Центробалта к исполнительному комитету Совета рабочих и солдатских депутатов; 2) принятие новой редакции устава Центробалта; 3) текущие дела.

По первому пункту принимается постановление, гласящее: «Так как ЦКБФ рассматривает дела, касающиеся исключительно жизни флота, то ЦКБФ обсуждение своих постановлений должен представлять только матросской фракции Совета, а не на общее заседание». С данным [65] толкованием функций Центробалта соглашается представитель Гельсингфорсского Совета Мазик (меньшевик). Этим постановлением Центробалт освобождает себя от опеки меньшевистского Совета и тем самым берет в свои руки целиком и полностью руководство Балтфлотом.

По второму пункту - устав Центробалта - принято несколько весьма существенных постановлений:

« 1. Декларативная часть. 1. Центральный комитет Балтийского флота есть высший выборный орган и инстанция всех флотских комитетов Балтийского моря, который совместно с чинами штаба выполняет все функции флота, исключая чисто оперативные и связанные с ней технические части, которые находятся в ведении и на ответственности командующего флотом.

 2. Все приказы, постановления и распоряжения, за исключением чисто оперативных и связанной с ними технической части, касающиеся флота, не имеют силы без одобрения Центрального комитета Балтийского флота.

 3. Центральный комитет Балтийского флота проводит в жизнь все постановления, приказания и решения, касающиеся жизни флота, которые будут исходить от существующей центральной государственной власти и Центрофлота, согласуясь с положением флота.

 4. Все решения Центрального комитета Балтийского флота, относящиеся к сфере его единоличного ведения, отдаются по флоту и в форме постановлений объявляются непосредственно по флоту во всеобщее сведение или для исполнения. Исполнение таковых постановлений обязательно для всех частей Балтийского моря.

 5. Все постановления приобретают силу со дня опубликования их по флоту».

Далее, в  22 говорится:

«1. Секция, состоящая из членов ЦКБФ, представляет собой высшую выборную инстанцию при каждом отделе штаба командующего флотом, без санкции которой не может войти в законную силу ни одно решение заведующего соответствующим отделом штаба. [66]

2. Все приказы и постановления по отделам должны иметь подписи одного из членов соответствующей секции, без которой приказ или распоряжение считается недействительным.

3. Каждая секция может задержать приказ или распоряжение (не имеющее срочного характера) и передать его на обсуждение и решение пленума Центробалта и начальника штаба или командующего флотом».

Эти на первый взгляд как будто безобидные пункты устава фактически передали полноту власти над Балтфлотом Центробалту, без санкции которого ни одно - не только командующего флотом, но и правительства - распоряжение не имело силы.

На втором заседании Центробалта 29 апреля устав был принят вновь прибывшими членами Центробалта, и на этом же заседании на основании принятого устава были отменены выборы представителя в Центробалт от группы ревельских офицеров.

В тот же день была разослана телефонограмма для оповещения всех частей Балтийского флота следующего содержания: «Собравшись в г. Гельсингфорсе на транспорте «Виола», ЦКБФ оповещает Балтийский флот о начале своей деятельности».

Правительство Керенского в лице Центробалта приобрело злейшего врага, который с первого дня своей деятельности отказался, прикрываясь принятым уставом, выполнять его распоряжения. Это - первая организация флота, имевшая в своем составе из 33 членов лишь 5 человек большевиков и 6 им сочувствующих, взяла руководство в свои руки.

2 мая Центробалт в своем заседании разрешил организационные вопросы Центробалта. Избрано Исполнительное бюро ЦКБФ в составе 9 человек, президиум из 6 человек и для ведения общих дел 3 человека. После закрытой баллотировки избранными оказались: председатель-Дыбенко (матрос-большевик), товарищи председателя - Ефимов (матрос, сочувствующий большевикам), Грудман (офицер), секретарь - Заболоцкий (офицер, сочувствующий большевикам), товарищи секретаря - Соловьев (матрос-большевик), Лапкин (матрос, сочувствующий большевикам). [67]

Исполнительное бюро: Штарев - матрос, сочувствующий большевикам, Синицын - меньшевик, Чудаков - матрос, сочувствующий большевикам.

Таким образом, президиум Центробалта оказался в своем большинстве большевистским, что в дальнейшей работе Центробалта дало возможность осуществить руководство и влияние во флоте большевиков.

У министра Керенского

На бульваре, в скверике против Адмиралтейства, разгуливает разношерстная по виду и одежде публика. Прогуливаются флотские и армейские офицеры, но без погон, буржуазные дамочки в эксцентричных костюмах (при Керенском свой вкус и мода у дам: сапоги-ботфорты, брюки галифе, гимнастерка и ухарски на затылок сбившаяся фуражка), молодые юнкера и гардемарины. Среди этой праздничной публики незаметно, сторонкой, тихо пробираемся мы - делегация Центробалта. Будто еще рано. Министры бывают в учреждениях после двенадцати, но, может быть, «народный министр» приходит раньше? Входим в парадный подъезд. Помещение прежнее, староминистерское, со всеми декорациями и даже прежний швейцар так же учтиво кланяется, только на лице его, когда обратились к нему с вопросом: «Можно ли к министру?» - появилась скорбная старческая улыбка. Он нехотя, с расстановкой ответил: «Его превосходительства еще нет».

Трудно понять старичку, что творится в «нонешние времена». Бывало к министру приходили известные, знатные, осанистые вельможи, все генералы да адмиралы в парадных мундирах, а тут матросы лезут к его «высокопревосходительству».

- Когда же придет министр?

- Заходите через часок.

Вышли. В прохладе, под деревцем, с нетерпением ждем, когда же приедет в министерство «народный» министр А. Ф. Керенский.

Подкатил автомобиль. Сразу узнали его.

- Ну, пойдем. Ведь от флота приехали. Наверно, сразу примет.

Уж слишком мы наивны были. Думали, для нас все ворота открыты. [68]

Долго пришлось ждать. Наконец в три часа и нас в кабинет министра пропустили. Осторожно ступаем по паркетному полу и учтиво раскланиваемся с министром. Керенский нас приветливо принял: порасспросил, что делается во флоте. Каково настроение. Поругал нас маленько за непочтение к «родителям» - к правительству - и к делу перешел. Доложили ему, что во флоте творится много преступлений, замечена нами даже измена при постройке батарей на островах, показываем ему материалы. Требуем: полковника Иванова сразу же отстранить и суду предать, так как с ремонтом судов неладно дело обстоит. Указываем, что в порту много творится безобразий Нет хозяйского, народного, ока. Поэтому мы и решили организовать Центробалт, который старается устранить все эти недостатки. Требуется утверждение и отдача в приказе, что мы - законное учреждение. Так издали подошли к этому вопросу и тут же незаметно подсунули на утверждение наш устав.

Мельком пробежал Керенский первые параграфы устава, нахмурился, задумался... И направил нас «санкционировать» его в так называемый Центрофлот. О нашем же узаконении соизволил тут же распорядиться: объявить в приказе. Нам это только и надо было, а устав свой мы уж постараемся отстоять.

Пошли в Центрофлот. Он как большое государственное учреждение, да и дольше нас существующее, сразу окрысился: «Как это вы смели без нашего ведома на свет божий родиться? Не признаем! Не быть вам! Самовольно к министру ходить!»

- Помилуйте, да мы уже работаем - матросы со всеми вопросами только к нам и идут. Да и министр отдал приказание о нашем признании.

Еще пуще рассвирепели. Чтобы не спорить, мы оставили Центрофлоту один экземпляр своего устава, а сами с признанием нас министром отправились во флот. На прощанье не преминули пригласить к себе министра и Центрофлот на I съезд моряков Балтийского флота.

Покончив с делами у министра и в Центрофлоте, уже веселее направились мы на Финляндский вокзал. Все же, признаюсь, приятно было возвращаться, добившись своего признания. [69]

«Заем свободы»

На витринах, на углах улиц, домов, на трамваях, вокзалах и вообще, куда ни повернешься, - везде разукрашенные плакаты с надписью красно-белыми большими буквами: «Заем свободы». И тут же сотни всевозможных лозунгов: «Военный заем во имя спасения родины и революции. Кто не подпишется, тот явится врагом родины и революции» и пр. и пр. Лозунги и призывы прямо душу раздирали. Как не прийти на помощь «демократическому» правительству спасать родину и революцию огнем и мечом? Ведь теперь дело «всенародное»: война за свободу. У власти - «демократия». Нечего на буржуев надеяться, когда-то они еще тряхнут кошельками. Нужно твердо помнить старую русскую пословицу: «С миру по нитке - голому рубашка». И потекут на фронт новые пушки, пулеметы, снаряды, патроны и революционные молодые солдаты. Все дыры на фронте «залатаем»! Тогда уж несдобровать Дарданеллам! Правительство шлет всем советам телеграммы: «Голосуйте за свободный военный заем! Набирайте добровольцев в армию! Берите пример с Петрограда: на фронт уже двинулись доблестные ударные батальоны добровольцев». Да еще из кого? Из женщин! Сама прапорщик Бочка-рева приняла командование. А. Ф. Керенского почетным ударником записали. Скоро сам поедет на фронт - прямо в окопы - и с винтовкой в руках на немцев пойдет!

После таких телеграмм и призывов Гельсингфорсский Совет спешил первым доказать свою преданность и верность «революции». По всем направлениям звонили телефоны: примите экстренную телеграмму: «В. экстренно. Телефонограмма. Завтра, ровно в 12 часов дня, состоится внеочередное заседание Совета с участием всех судовых и армейских комитетов и профессиональных союзов. Повестка дня: «Заем свободы». Председатель Гарин».

Кампания, поднятая Советом вокруг «Займа свободы», не могла не вызвать обсуждения этого вопроса на кораблях и в военных частях. На экстренно созванных или почти стихийно возникших митингах горячо спорили о «Займе свободы». Все хотели найти ответ на вопрос: поддержать ли заем? помочь ли «демократическому» [70] правительству? Большевистская фракция после обсуждения призыва помочь стоящей у власти «демократии» захватить Дарданеллы постановила голосовать против займа.

Президиум Гельсингфорсского Совета докладчиком на созываемое внеочередное заседание назначил меньшевика Михайлова. Большевистская фракция в противовес «защитнику свободы» выдвинула содокладчиком меня.

В день заседания улицы Гельсингфорса наводнились многочисленными демонстрантами, руководимыми меньшевиками и эсерами.

Яркий солнечный день способствовал приданию праздничного вида разношерстной демонстрирующей толпе...

Рядом с изголодавшимся рабочим с завода и рослым угрюмо шагающим солдатом, рассчитывающим, на сколько «Заем свободы» приблизит его возвращение в деревню, к родным полям, еле поспевая, семенит обыватель, чиновник и буржуазная дамочка.

Меньшевики усиленно старались поддержать настроение этой толпы демонстрантов, не спаянной единством взглядов и целей, пестрой по своему составу и внешнему виду.

В противовес этой лоскутной демонстрации двинулась монолитная большевистская колонна демонстрантов под лозунгами: «Долой Заем свободы», «Ни копейки на продолжение ведения империалистической войны», «Долой продажное правительство» и т. д.

В этой демонстрации не было ни пестроты, ни разношерстности. Колонна шла, возглавляемая командами кораблей «Петропавловск», «Республика», «Слава» и свеаборгской ротой связи. Лица дышали решимостью и упорством довести свое дело, свою борьбу до конца. Уже тогда в этой колонне выковывались те стойкие борцы за истинную свободу, за права трудящихся, которые впоследствии покрыли себя славой почти на всех фронтах гражданской войны в борьбе с контрреволюцией.

Солнечные лучи заливали демонстрантов. Яркое освещение придавало еще большую четкость этой спаянной [71] единством мысли, едиными стремлениями черно-серой массе людей, мерно и упруго шагающих по чистым гельсингфорсским улицам, окаймленным рядами красивых домов. Казалось, что брошен решительный вызов всему буржуазному миру, что это идет авангардный отряд восставшего пролетариата на передовые позиции против бешено обороняющегося врага.

В 11 часов - за час до открытия заседания Совета - позвонил товарищ Антонов-Овсеенко и передал, что из Петрограда от ЦК партии прибыла товарищ Коллонтай, которая выступит с докладом о «Займе свободы». Одновременно с этим Антонов-Овсеенко передал нам приказ записываться и брать слово в прениях, чередуясь с меньшевистскими «патриотами».

Этот приказ нас обрадовал. Хотелось сразиться с меньшевиками, взять их «мертвой хваткой» и простыми, искренними, идущими от сердца словами разорвать всю ту паутину лжи, притворства и двуличия, которую они ткали вокруг еще не осознавшей своих прав массы, усыпляя ее медоточивыми словами.

С утра мне было приказано зайти в ячейку. У нас, должен сознаться, в ячейке было очень строго. Опоздаешь или, что еще хуже, вовсе не придешь, Антонов-Овсеенко тут же тебе дает два наряда - выступать на митингах вне очереди. Необходимо попасть в ячейку, но в то же время хочется не опоздать на заседание Совета. Последнее диктуется желанием послушать представителей из центра и желанием вступить в единоборство с меньшевиками.

Помимо этого, надо ознакомить товарищей из центра с психологией той аудитории, перед которой им придется выступать. Матросскую массу, еще пока чувствующую истину чутьем и сердцем, нетрудно смутить сложной диалектикой. Истину, хорошо осязаемую массой, надо вскрыть простыми и правдивыми словами. Если же допустить сложные силлогизмы, то она неминуемо возьмет их под подозрение, не поверит им и может переметнуться на сторону меньшевиков, иногда умеющих лживыми, но сладкими словами находить дорогу к сердцу пролетария.

Но в ячейку в это утро так и не удалось попасть: задержали дела Центробалта. В Центробалте также [72] обсуждался вопрос об отношении к «Займу свободы» и была принята резолюция против него. Эту резолюцию необходимо отстоять на заседании Совета.

Спешу к театру, где происходит заседание и куда стекаются толпы «желтых» демонстрантов и колонны, идущие под большевистскими лозунгами.

Около театра царит оживление. Пестрые наряды дам, элегантные костюмы мужчин перемешались с черной и серо-зеленой массой матросов, рабочих и солдат. Театр переполнен. Чудится, что его стены, привыкшие к посещениям изысканной финской и русской буржуазии и чванливого офицерства, с удивлением смотрят на новых хозяев положения. Воздух вместо тонкого запаха парижских духов насыщен крепким запахом казенных смазанных сапог. И этот запах наполняет сердце жаждой борьбы, так как он исходит от тех, кого эксплуатируют, кого десятками, сотнями тысяч посылают умирать за чуждые им интересы.

Когда я вошел в театр, Коллонтай доказывала, что военный заем, хотя и заем «свободы», на деле предназначен для обслуживания империалистических замыслов Временного правительства. Правительство хочет продолжать братоубийственную войну. Долой военный заем! Никто не должен голосовать за него!

Кончила. Похлопали ей, крикнули «ура», но не совсем густо... Как ее встретили, не знаю, не был при том. Видно, многие «не поняли» ее. Матросы ведь тогда еще не знали «иностранных слов».

После товарища Коллонтай выступало много ораторов. Но еще до голосования видно было, что меньшевики одержали победу. Незначительным большинством голосов резолюция о военном займе прошла.

Мы потерпели поражение. Однако, как всегда, не унывали. Что ж! Это только резолюция, а на самом деле - кто даст денег? Ведь все равно новому правительству выносят недоверие...

Долго еще после этого заседания в газетах спорили. Но мы продолжали наше маленькое дело: вернулись на «Виолу» - и снова за работу. Где там до займа! Своя работа кипит не только днем, но и ночью: съезд моряков Балтфлота на носу... [73]

I съезд Балтфлота

Канун съезда. Маленькая «Виола» со своими обитателями - членами Центробалта - переживает тревожные дни. В своих докладах все готовятся дать отчет перед своими избирателями. Впервые моряки Балтфлота съедутся с различных баз, кораблей, экипажей, чтобы вынести свой приговор деятельности Центробалта, дать новый наказ, разрешить спор между обитателями «Виолы» и господином «народным» военным министром Керенским. Гложет тревога за ревельцев: уж слишком они патриотически настроены; их лозунг - милюковская война до победного конца. Они то и дело шлют верноподданнические телеграммы и резолюции в адрес Александра Федоровича Керенского, который для них является кумиром. Резкий противовес представляют кронштадтцы, гельсингфорсцы, абовцы. Они ненавидят Временное правительство, требуют передачи всей власти Советам. Мрачные мысли бродят в головах большевиков-центробалтовцев: удастся ли объединить весь флот, сможем ли создать базу, на которой можно будет продолжать углубление начатой работы. А ведь за этот короткий период своего существования Центробалт уже завоевал почетное место среди общественных организаций. Он упорно проводит свою самостоятельную линию: долой соглашательство, долой компромиссы с коалиционным правительством и меньшевистским Гельсингфорсским Советом.

На съезде придется выдержать неравный бой: против маленькой группы большевиков будут выступать ревельцы, представители коалиционного правительства, заместитель военного и, морского министра Лебедев, делегация черноморцев во главе с лейтенантом Вербовым и лжематросом Баткиным, с ними же комиссар Керенского Онипко и враждующие соседи - Гельсингфорсский Совет. Антонов-Овсеенко подбадривает. С ним мы разработали тактику нашей группы во время съезда и мероприятия для обработки делегатов. Решено прибывающих делегатов из Ревеля разместить в общежитии вместе с кронштадтцами и поручить кронштадтцам обработку ревельцев. К выступлению Лебедева пропустить побольше матросов с «Республики» и «Петропавловска» и в нужный момент сорвать его речь. Черноморцам не давать решающего голоса. [74]

Все приготовления приходят к концу: доклады, резолюции отпечатаны и приготовлены для каждого делегата. Все дела Центробалта приведены в порядок: могут ведь от съезда назначить ревизионную комиссию для обследования нашей работы. Помещение для съезда оборудовано. Приготовлены канцприпадлежности, не позабыли и о стенографистках. Потребуют записывать все речи, говорят, «для истории нужны».

Яркий, солнечный день. С 9 часов утра потянулись колонны демонстрантов-моряков. Гельсингфорс принял праздничный вид, по крайней мере так казалось центробалтовцам.

Вооружившись документами, справками и делами, отправляемся на съезд, боясь опоздать. Нужно явиться вовремя, дабы не вызвать нареканий со стороны делегатов. Зал переполнен. Все делегаты налицо, но нет еще господина Лебедева - представителя правительства. Прибывшие петроградцы дают справку, что Лебедев опоздал, прибудет завтра. Решено открыть съезд без него. Делегаты не спеша занимают места. Кратко приветствуют собравшихся представителей флота и «дорогих» гостей. Вставанием почтили память борцов, погибших в дни февральского переворота. Оркестр сыграл похоронный марш, и тут же приступили к выборам президиума. Тут-то сразу разгорелись страсти против Центробалта: кандидатов в президиум выдвигает сам съезд. Известно, люди только что приехавшие, запросов и требований - целые груды, запас энергии в избытке. Каждый стремится отстоять свое. После долгих споров и голосований выбранный президиум чинно занимает свои места. Огласили регламент. Взялись за повестку дня съезда. Опять споры. Требуют поставить утверждение устава Центробалта вторым вопросом. Невыгодно для нас. Провалят. Пока не устали, да и достаточно не обработаны, ревельцы будут придираться к каждому слову. Пришлось прибегнуть к обману и хитрости, ударить по самолюбию, и особенно ревельцев: как же такой важный вопрос будем решать без А. Ф. Керенского, который обещал приехать на съезд, или в крайнем случае без господина Лебедева? Согласились. Кричат: «Правильно!» Отстояли свое.

На второй день делаю отчет Центробалта. Все как будто гладко идет. Покритиковали, поругали немножко, [75] но вынесли резолюцию одобрения. Приняли положение о судовых комитетах, о правах и обязанностях командующего флотом, об его взаимоотношениях с Центробалтом, приступили к рассмотрению злосчастного устава Центробалта. Тут снова страсти разгорелись. Завязалась упорная борьба между штабом, комиссаром Онипко и группой делегатов-офицеров, с одной стороны, и Центробалтом и его сторонниками - с другой. Онипко срочно вызвал на помощь опоздавшего Лебедева. Тот и на этот раз оказался неисправимым. Опоздал на сутки. Устав с большим боем приняли без него.

К концу съезда прибыл Лебедев. Вскочив на трибуну, он, что называется, рвал и метал. Он усиленно подчеркивал, что принятие устава в таком виде означает непризнание правительства. Грозил немилостью А. Ф. Керенского и вынужденным роспуском съезда и Центробалта как вредных учреждений. Язык Лебедева оказался его же врагом. Он явно переборщил. Делегаты окрысились, а их еще больше подзадоривают выступавшие один за другим матросы с «Республики» и «Петропавловска».

Как? Нами созванный съезд и избранный Центробалт будет разгонять нами же поставленный у власти министр! Разгонять нас, народных представителей! Нет! Этого моряки не допустят...

Рассвирепели матросы.

Лебедева исключили из списка почетных председателей съезда. Тут-то мы и перешли в решительное наступление. Предварительно принятый устав был поставлен на окончательное голосование. Приняли его почти единогласно.

С этих пор немилость министра А. Ф. Керенского действительно стала витать над головами центробалтовцев. Но съезд целиком одобрил нашу работу и вынес резолюцию, что права Центробалта, выраженные в постановлениях съезда, моряки будут отстаивать в случае надобности силой оружия.

Заключительный аккорд в решениях съезда Балтийского флота дал величайшее оружие в руки Центробалта, который и до этого фактически являлся хозяином флота. I съезд, на который мы не возлагали больших надежд, явился благодаря неумелой политике чиновников Временного правительства первым звеном в цепи [76] последовательной работы по обработке и созданию единой, сплоченной матросской семьи балтийцев, которые действительно умели ценить и отстаивать вынесенные ими решения. Группа делегатов съезда во главе с капитаном 1 ранга Ладыженским (командир линкора «Андрей Первозванный») и капитаном Муравьевым не смогла добиться своей цели - расколоть балтийцев и противопоставить кронштадтцев и гельсингфорсцев ревельцам, абовцам и петроградцам.

После I съезда состав Центробалта усилился большевиками и левыми эсерами. Занимавшие до того непримиримую позицию ревельцы, главным образом из-за недружелюбного отношения гельсингфорсцев к командующему флотом адмиралу Вердеревскому (выдвиженец ревельцев), подчинились решениям съезда. Оборончески настроенные ревельцы, неоднократно выносившие верноподданнические резолюции поддержки Временному правительству, после обработки их на съезде и после посещения стоявших на Ревельском рейде кораблей кронштадтской делегацией постепенно, по выражению комиссара Временного правительства Онипко, перерождались, обольшевичивались. После решений съезда власть командующего во флоте была сведена на нет. Вердеревский, зарывшийся в ворохе бумаг на «Кречете», фактически являлся безвредным орудием в руках Центробалта.

Приезд Кронштадтской делегации

После майского конфликта Кронштадта с Временным правительством, в результате которого был смещен правительственный комиссар Кронштадта кадет Пепеляев, а его место занял выбранный беспартийный педагог Парчевский, который целиком и полностью находился в подчинении Кронштадтского Совета, буржуазная свора подняла в своей прессе вокруг Кронштадта неистовый рев и свистопляску. На всех перекрестках кричали о «Кронштадтской республике», созданной на недоступном острове Котлине, о готовящейся новой резне офицеров, о всевозможных насилиях и безобразиях, творимых в Кронштадте. Буржуазная пресса призывала всю страну слать проклятья Кронштадту, прекратить подвоз продовольствия. Грозила военным походом. В унисон буржуазной своре вторили меньшевики и эсеры, которые видели [77] в акте Изгнания ставленника Временного правительства подрыв демократии, крамолу, анархию. Эта волна вызвала среди офицерства и моряков Ревельской базы живой отклик сочувствия Временному правительству и явно враждебное отношение к кронштадтцам. Меньшевики и эсеры исторический акт перехода полноты власти в Кронштадте к Совету рабочих, солдатских и матросских депутатов изображали как угрозу революции и поддержку контрреволюционных сил. Вся пресса, начиная от меньшевистской и кончая явно черносотенной, наперебой кричала о неподчинении кронштадтцев Временному, наполовину «социалистическому», правительству во главе с А. Ф. Керенским. Гнусная клевета о Кронштадте, которая в действительности могла породить в первую очередь вражду во флоте, требовала срочного разъяснения и более детального ознакомления с положением в самом Кронштадте. От посылки отдельных представителей в Кронштадт Центробалт отказался и, связавшись с кронштадтцами, просил прислать делегацию, которая могла бы рассеять всю гнусную против них клевету.

7(20) июня были получены сведения о приезде кронштадтской делегации во главе с товарищем Раскольниковым. Гельсингфорсские меньшевики накануне приезда делегации постарались мобилизовать все силы и средства, использовать все обывательское гельсингфорсское болото вместе с офицерами, дабы противопоставить выступлениям кронштадтской делегации свои обвинения и еще больше возбудить к ним ненависть среди моряков. Это им тем более улыбалось, что на Гельсингфорсский рейд из Ревеля прибыли крейсера «Олег», «Адмирал Макаров» и «Богатырь», команды которых были целиком и полностью во власти меньшевиков и эсеров и которые с невероятной ретивостью защищали Временное правительство во главе с Керенским.

Эти корабли прибыли после скандальной и даже погромной встречи команды броненосца «Республика» (бывший «Император Павел I») в Ревеле, где ревельцы изорвали флаги «республиканцев» с лозунгами «вся власть Советам». Теперь нужно было устроить объединенный митинг, найти общий язык и положить конец вражде между двумя базами. Меньшевики и эсеры были уверены, что им совместно с ревельцами удастся не только изничтожить кронштадтцев, но и подчинить [78] своему влиянию Гельсингфорсскую базу и особенно команды линейных кораблей. На деле оказалось обратное. Кронштадтская делегация по приезде в Гельсингфорс и посещении Гельсингфорсского Совета, местной партийной большевистской организации и Центробалта, разбившись на группы, отправилась на корабли и в стоявшие в Гельсингфорсе пехотные и крепостные полки. Вопреки ожиданиям меньшевиков и эсеров, а в некоторых случаях и вопреки провокационным выходкам офицерства, кронштадтцы нашли не только радушный прием со стороны матросов, но их встречали и провожали с неподдельным энтузиазмом и восторгом, одобряя целиком и полностью деятельность кронштадтцев, отвергая ложь и провокационную травлю буржуазной и так называемой «социалистической» печати против революционных действий кронштадтцев. Даже Гельсингфорсский исполнительный комитет, состоявший в своем большинстве из меньшевиков, эсеров и их последователей, после доклада делегации принял вполне благожелательную по отношению к кронштадтцам резолюцию:

«Гельсингфорсский Исполнительный Комитет Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов, заслушав доклад представителей Кронштадтского Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов, постановил:

1. Доклад товарищей-кронштадтцев мы признаем совершенно исчерпывающим вопрос и позволяющим судить о кронштадтских делах как в прошлом, так и в настоящем с достаточной полностью и ясностью.

2. Мы считаем травлю революционного Кронштадта, поднятую буржуазной печатью при поддержке некоторых органов, называющих себя «социалистическими», глубоко возмутительной и недопустимой и ведущейся в интересах контрреволюции.

3. Мы находим, что революционный Кронштадт в своей тактике неуклонно следовал по линии истинного демократизма, по линии подлинной революционности.

4. Мы признаем, что, высказывая свое отношение к Временному правительству, Кронштадтский Совет рабочих, солдатских и матросских депутатов [79] осуществил этим свое право, принадлежащее всякому органу революционной демократии.

5. Заявляя о недоверии Временному правительству, Кронштадтский Совет продолжает признавать Временное правительство как центральную государственную власть, и, таким образом, все обвинения Кронштадта в «отделении» и «дезорганизации» мы считаем решительно ни на чем не основанными.

6. Требование Кронштадтского Совета о выборности всех должностных лиц, в том числе комиссара Временного правительства, мы признаем правильным и соответствующим основным лозунгам демократии.

7. Мы находим, на основании изложенного, резолюцию, принятую по отношению к Кронштадту Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, глубоко ошибочной и основанной на очевидном недоразумении, поэтому мы считаем необходимым пересмотр этой резолюции.

8. Мы признаем Кронштадт передовым отрядом российской революционной демократии и считаем нужным оказать ему поддержку».

Принятие этой резолюции ясно свидетельствует о том, что те, кто шел за меньшевиками и эсерами, не всегда были с ними, и особенно, когда вопрос касался выборных организаций - Советов.

10(23) июня на Сенатской площади состоялся многотысячный митинг (на митинге было до 15 тысяч человек). Кронштадтцы целиком и полностью завоевали сочувствие и симпатии участников митинга. После кронштадтцев выступали гельсингфорсцы и ревельцы, которые дали клятву не допустить возможности торжества буржуазии и ее лакеев, не дать им разъединить силы моряков-балтийцев. Этот митинг является историческим и в том отношении, что на нем был положен конец враждебности между моряками отдельных баз, а контрреволюционные силы, в том числе меньшевики и эсеры, почувствовали до известной степени свою оторванность и незнание настроений моряков. Митинг закончился шествием на братскую могилу в Брунс-парк.

Из Гельсингфорса кронштадтская делегация [80] направилась в Ревель. Посещение делегацией кронштадтцев кораблей Ревельской базы тоже дало весьма плодотворные результаты.

Керенский в Балтийском флоте

Не успел закончиться I съезд моряков Балтийского флота и не успела вернуться из поездки кронштадтская делегация, как в правительственных и подпевающих им газетах поднялся сплошной вопль: в Балтийском флоте царит анархия, флот разлагается, не подчиняется Временному правительству; флот насыщен немецкими шпионами; флот предает родину и революцию. Вскоре была получена телеграмма от Керенского на имя командующего Балтийским флотом и правительственного комиссара Онипко о принятии самых решительных мер по искоренению анархии в Балтфлоте, об аресте «немецких» шпионов (читай: большевиков). Одновременно с провокационной травлей Балтийского флота в Центробалте были получены сведения, что Черноморский флот целиком подпал под влияние контрреволюционного адмирала Колчака и что Черноморский флот выносит резолюции и послал в Петроград делегацию к правительству с требованием принятия самых решительных мер против анархии, разложения и предательства Балтийского флота. Прибывшая в Петроград делегация от Черноморского флота во главе с Колчаком и лжематросом Баткиным сделала доклад Временному правительству, в целом ряде полков Петроградского гарнизона и на заводах о верноподданничестве Черноморского флота Временному правительству, доказательством чего служит посылка от черноморцев на сухопутный фронт отрядов добровольцев-моряков во главе с самим Баткиным.

Посещение Петрограда Колчаком и Баткиным произвело фурор среди всей контрреволюции, петроградской обывательщины, меньшевиков и эсеров. Журналы и газеты, помещая их портреты, воспевали хвалебные гимны «героям и защитникам» родины и революции.

Видя преданность черноморской делегации Временному правительству, г. Керенский возложил на нее весьма тяжелую миссию: вылечить Балтфлот от «анархии», организовать из балтийцев ударные батальоны и двинуть их против немцев. В целях облегчения [81] выполнения столь тяжелой и сложной миссии делегацию черноморцев снабдили широчайшими полномочиями, а г. Керенский отдал приказ:

«Родина и революция в опасности. Враги-немцы грозят походом на Петроград - сердце революции. Приказываю всем верным сынам отечества и революции немедленно записаться добровольцами на фронт. Из добровольцев моряков-балтийцев сорганизовать 6 батальонов, которым собраться в Ревеле и ожидать особых инструкций и распоряжений. Срок формирования - 5 дней».

Приказ разослан и получен в Балтфлоте. Керенский был вполне уверен в успешности и точности выполнения его приказа. Одна беда: он позабыл о существовании Центробалта и о 2-м пункте его устава, где говорится, что приказы и распоряжения по отношению к морякам-балтийцам не имеют законной силы без одобрения Центробалта. Центробалт же, получив срочный приказ и распоряжение военного министра г. Керенского, тоже срочно разрешил вопрос. Не созывая пленума из-за срочности, президиум наложил следующую резолюцию:

«Ввиду недостатка специалистов на кораблях и угрозы наступления немецкого флота ни один матрос, верный революции, не может покинуть корабль. Излишек офицеров может быть, в порядке приказа, откомандирован на сухопутный фронт. Тот, кто добровольно покинет корабль, исключается из списков флота и считается дезорганизатором последнего.

Председатель Центробалта Дыбенко. Секретарь - Соловьев».

Распоряжение тут же было разослано во все базы и на все корабли, а на следующий день принятое решение было доложено пленуму Центробалта, где после непродолжительных споров с приверженцами Керенского разосланная телеграмма была утверждена, а приказ Керенского отменен.

В ответ на приезд черноморской делегации в целях лечения Балтфлота от «анархии и разложения» решили послать им приветственную телеграмму с указанием, что мы с радостью их ждем, но просим принять и нашу [82] делегацию для ознакомления с положением в Черноморском флоте. Обменявшись приветственными телеграммами, в точности выполнили и посылку делегаций. Посланные нами представители в Черноморский флот по прибытии на место оказались, с одной стороны, «плохими» дипломатами, а с другой, как говорится, забравшись в чужой огород, начали по-своему хозяйничать.

Делегация Балтфлота, прибыв в Севастополь и ознакомившись с настроениями моряков на кораблях, на обширном митинге потребовала убрать адмирала Колчака как самого отъявленного контрреволюционера и предателя революционных моряков. Результатом деятельности делегации Балтфлота и чернофлотцев явилось перерождение чернофлотцев, которые, сорвав шпагу с своего властелина адмирала Колчака и бросив ее за борт корабля, потребовали от Временного правительства убрать из Черноморского флота Колчака.

Действия нашей делегации не обошлись без «неприятностей» для Центробалта: черноморские комитетчики по телеграфу запросили подтвердить правильность полномочий делегации и в первую очередь - ее председателя товарища Чугунова, угрожая в противном случае арестом делегации. Много потом Центробалту пришлось писать «дипломатических писем», дабы оградить свою делегацию от возможности ареста на обратном пути в Балтфлот с докладом о своей работе.

За «разложение» черноморцев Керенский еще пуще прежнего стал метать огненные стрелы против Балтфлота и в первую голову - против Центробалта... В заключение Керенский лично решил посетить Балтфлот и на месте принять решительные меры по искоренению «крамолы».

Накануне приезда Керенского представители Финляндского областного исполнительного комитета совместно с командующим Балтфлотом и несколькими членами Центробалта устроили совещание о порядке встречи министра. На совещании было принято следующее решение: для встречи министра выделить от всех частей флота и армии почетные караулы, выстроив их шпалерами от вокзала до здания Гельсингфорсского исполнительного комитета. Встречать министра на перроне при выходе из вагона будут: командующий флотом, председатели областного исполнительного комитета, [83] Гельсингфорсского исполнительного комитета, представители от меньшевиков и эсеров и в последнюю очередь - представитель от Центробалта.

В связи с принятым решением по флоту был отдан соответствующий приказ. Однако через несколько часов после состоявшегося совещания вернулись из командировки большинство членов Центробалта и, узнав о состоявшемся решении, созвали пленум Центробалта. На заседании было принято следующее решение. Приказ командующего о параде в части, касающейся флота, отменить. Министра могут встречать по своему желанию гуляющие на берегу. Командующему флотом поручается согласовать вопрос, с пехотным командованием о посылке на вокзал к приходу поезда оркестра.

Получив решение Центробалта, командующий флотом, представители областного и Гельсингфорсского Советов, меньшевистские и эсеровские лидеры, негодующие, явились к нам на маленькую «Виолу». Грозя Центробалту от имени министра репрессиями, требовали отменить принятое решение. Центробалт остался непреклонен, оставив в силе принятое решение.

К 11 часам утра в день приезда морского и военного министра Керенского перрон Гельсингфорсского вокзала и прилегающая к вокзалу площадь представляли сплошное море голов. Среди разношерстной публики, пришедшей встретить и приветствовать «народного» министра, большинство состояло из представителей гельсингфорсской буржуазии и обывательщины. Почти совершенно отсутствовали рабочие, от имени которых собрались приветствовать Керенского меньшевики и эсеры.

К перрону медленно подходил поезд с министром. Море голов зашевелилось. Представители местной власти во главе с командующим флотом построились в «кильватер», приготовившись чинно приветствовать министра. С повязанной рукой, на перрон вышел Александр Федорович в сопровождении кавалькады юных адъютантов. Навстречу - громовой раскат «ура». Встречающий один за другим подходят с приветствиями, выражая свою преданность и радость по случаю приезда столь долгожданного гостя. Пришла и коя очередь приветствовать от имени Центробалта. Рапортую, стараясь точно выразить требования и пожелания Балтфлота. [84] Поморщился министр, но, видно, на народе не счел удобным прервать не по душе пришедшийся ему рапорт.

По окончании приветствий министр в сопровождении командующего флотом и представителей местной власти в автомобиле отправился в здание Гельсингфорсского Совета на торжественное заседание. Центробалт не был приглашен на торжественное заседание в знак наказания за непокорность.

Возвратившись на «Виолу», доложил о происшедшем Центробалту. Приверженцы Керенского остались весьма недовольны и были уверены, что теперь Центробалту не сдобровать. Министр соизволит за непочтение нас арестовать и разогнать.

Торжественное заседание длилось около трех часов. В эти столь длинные, «томительные» часы мы все же не теряли надежды, что в конечном итоге министр смилуется и соизволит посетить маленькую «Виолу» и ее обитателя - непокорный Центробалт. Его посещение было необходимо для разрешения ряда спорных вопросов и с правительством и с командованием флота.

Вдруг телефонный звонок. Подхожу к аппарату:

- Слушаю. Центробалт.

- У телефона секретарь народного министра Керенского - Онипко. Министр Керенский приказал всему Центробалту ровно к четырем часам дня явиться на «Кречет» к командующему Балтийским флотом.

- Помилуйте! Центробалт ведь учреждение. Мы полагаем, что не учреждение ходит к министру, а министр - в учреждение. У нас ряд срочных и существенных вопросов, требующих немедленного разрешения. Доложите министру, что мы просим его зайти к нам.

Онипко ушел. В Центробалте - опять споры. Все надежды на возможность прихода министра как будто рухнули.

- Помилуйте, как это не придет? Ведь он же морской министр? Приехал-то он на флот, как же он обойдет нас?

Недолго тянулись эти споры и нетерпеливые ожидания.

Министр, выйдя из Совета, прямо направился на «Виолу». Встретили его по старому морскому обычаю - с фалрепными, рапорт отдали и пригласили на заседание. [85] Министр нервничает и заявляет, что у него только полчаса свободного времени, которое он и может уделить нам.

Наш маленький зал не вмещает всех гостей. Многие остаются в коридоре. Чтобы не терять времени открываю заседание.

- Слово для приветствия предоставляется народному министру Керенскому.

С жаром, с дрожью в голосе, с нотками плохо скрываемой злобы, красноречиво приветствует и тут же «по-отечески» пробирает нас министр. Говорит красно, да не о деле. Вдруг, забыв дисциплину, встает один из членов Центробалта, матрос Ховрин, и заявляет:

- Товарищ председатель! Я полагаю, что мы собрались не для митингования, а чтобы разрешить ряд практических вопросов. Полагаю, что господину министру следовало бы прямо перейти к делу.

- Товарищ Ховрин, я вам ставлю на вид, что вы позволяете себе прерывать министра.

Но Керенский уже потерял равновесие; судорожно сжав кулаки, он обрывает свою речь и бросает:

- Состав Центробалта придется пересмотреть. Адъютант, запишите.

Соглашаюсь с ним, что, и по нашему мнению, некоторые элементы (подразумеваю меньшевиков) следует удалить, ибо они мешают планомерной работе.

Между тем один за другим, с готовыми резолюциями, подкладываем проекты и доклады, в том числе и злосчастный устав. Не знаю, что повлияло на Керенского, может быть, просто не доглядел, но на уставе появилась его подпись и надпись: «Утверждаю».

Уехал министр, и долго мы ждали, когда встретимся снова. Да только вторично пришлось поехать не ему к нам в гости, а мы к нему в Петроград явились в июльские дни. Но там уже он с нами рассчитался не «по-отечески»: арестовал, прикладами нас юнкера избили в подвале Зимнего и после того надолго упрятали в «Кресты». [86]

Июльские события

Приказ и призыв Керенского об июньском наступлении, а также посылка им в армию и во флот агитаторов за наступление вытянули всю матросскую массу и солдат пехотных полков на Сенатскую площадь Гельсингфорса. Сенатская площадь в течение двух недель являлась ареной политической битвы: с одной стороны, меньшевики и эсеры, призывавшие флот и армию последовать призыву Керенского, с другой - большевики, разоблачавшие всю подноготную данного наступления, замысел буржуазных лакеев продолжать войну до победного конца. В результате битвы весь флот Гельсингфорсской базы почти единогласно вынес резолюцию недоверия Временному правительству и Керенскому, выпустил воззвание против наступления и требовал смены правительства. Атмосфера во флоте к моменту июльских событий была настолько напряженной, что достаточно было малейшего необдуманного шага со стороны Временного правительства, чтобы флот выступил против него с оружием в руках. Временное правительство, систематически защищавшее исключительно интересы буржуазии, не могло не совершать вызывающих актов. Первым из таких актов явилась телеграмма помощника военного министра капитана 1 ранга Дудорова на имя командующего Балтийским флотом от 3 июля за ? 8295 следующего содержания:

«Временное правительство по соглашению с Исполнительным Комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов{15} приказало принять меры к тому, чтобы ни один корабль без вашего на то приказания не мог идти в Кронштадт. Предлагаю не останавливаться даже перед потоплением такого корабля подводной лодкой, для чего полагаю необходимым подводным лодкам занять заблаговременную позицию.

Подпись: Дудоров»

Помимо этой телеграммы, на имя командующего флотом и состоявшего при нем комиссара Временного правительства Онипко был получен ряд секретных распоряжений и инструкций в зашифрованном виде, [87] которые в первый момент были скрыты от Центробалта. Права Центробалта были нарушены, и Центробалт того же 3 июля арестовал комиссара Онипко и назначил при командующем флотом, в связь, минную оборону и на отряд подводных лодок своих комиссаров. Вслед за первой телеграммой была получена и другая, следующего содержания:

«С. Секретно.
Комфлоту Вердеревскому.

Временное правительство по соглашению с Исполнительным комитетом приказывает немедленно прислать «Победитель», «Забияку», «Гром», «Орфей» в Петроград, где им войти в Неву. Идти полным ходом. Посылку пока держать в секрете. Если кто из миноносцев не может быстро выйти, не задерживать других. Начальнику дивизиона по приходе явиться ко мне. Временно возлагает... [дальше- пропуск, не было расшифровано] и если потребуется противодействие прибывающим кронштадтцам. Если, по вашим соображениям, указанные миноносцы прислать невозможно совершенно, замените их другим дивизионом, наиболее надежным.

? 2294.
Дудоров».

Получив эти телеграммы, Центробалт в целом, в том числе даже единомышленники Керенского, был возмущен провокацией Временного правительства, требовавшего начать братоубийственную бойню между отдельными частями флота. На экстренном заседании Центробалта было решено созвать пленарное заседание совместно с судовыми комитетами, объявить всему флоту о провокации Временного правительства, поставить вопрос о немедленной передаче власти Советам, а. также о посылке делегации от кораблей с требованием ареста Дудорова и Лебедева.

Утром 4 июля в 3 часа была получена еще телеграмма следующего содержания:

«Гельсингфорс, Комфлот. Ревель,
Старшему на рейде и коменданту крепости.
Из Петрограда, Генмора,
4 июля в 2 часа 10 минут.

3 июля первый пулеметный полк начал агитацию, призывая воинские части к вооруженной демонстрации против Временного правительства. Некоторые части, вопреки распоряжению Совета рабочих и солдатских депутатов, вышли с оружием на улицу. На Невском и в [87] некоторых других частях города, по невыясненным еще причинам, открылась стрельба из пулеметов и беспорядочная ружейная стрельба. По поступившим сведениям, пострадало несколько человек слегка. На Невском три вооруженных полка демонстрантов при первых, неизвестно кем произведенных выстрелах рассеялись. Большинство частей, в том числе оба экипажа, не выступили, ожидая распоряжения от Комитета рабочих и солдатских депутатов. К 1-му часу ночи демонстрация начала возвращаться в казармы. Порядок, видимо, восстанавливается. Если события изменят свой ход, буду вам сообщать.

? 8275.
Дудоров».

Одновременно в ночь на 4 июля были перехвачены телеграммы на имя главковерха о вызове с фронта надежных частей для подавления восстания в Петрограде.

Полученные телеграммы говорили о начавшееся мирной демонстрации против Временного правительства. Но Временное правительство само провоцировало вооруженное столкновение как в Петрограде, вызывая войска с фронта, так и в Балтийском флоте, отдавая распоряжение поставить на позиции подводные лодки и в случае необходимости топить корабли, идущие в Кронштадт, а также вызывая миноносцы для борьбы с направляющимися для участия в демонстрациях в Петроград кронштадтцами.

Июльские события начались. Гельсингфорсский Совет 4 июля с утра до позднего вечера искал формулы компромиссного решения об отношении к Временному правительству. Перед ним стояла неразрешимая задача: меньшевистское и эсеровское болото, составлявшее большинство совета, обязано было, с одной стороны, настаивать на вынесении решения полного доверия и поддержки Временному правительству, а с другой стороны - вся матросская и солдатская масса требовала передачи полноты власти Советам. К вечеру незначительным большинством Совета была принята резолюция, порицавшая тех, кто выступит для участия в демонстрации с оружием в руках. Такое решение вызвало возмущение присутствовавших членов Центробалта и представителей судовых комитетов. Представители Центробалта заявили, что они решили послать корабли в Петроград, не только не по приказу Временного правительства - [89] для борьбы с кронштадтцами, а для поддержки последних, причем было заявлено, что решение о посылке судов принято на дневном заседании Центробалта. Заявление членов Центробалта произвело ошеломляющее впечатление на всех присутствовавших меньшевиков и эсеров. Дальнейшее заседание Гельсингфорсского Совета было прервано, и все присутствующие на заседании направились на «Полярную Звезду»{16} для участия в открывающемся заседании Центробалта совместно с судовыми комитетами.

В течение 4 июля вследствие нерешительности и растерянности местных гражданских властей в городе царило полное безвластие. Центробалт вынужден был во избежание эксцессов выслать вооруженные патрули. К вечеру на всех судах и в пехотных частях царило весьма возбужденное настроение: требовали посылки в Петроград на помощь петроградским рабочим и кронштадтцам кораблей в целях предъявления требований о передаче власти Всероссийскому Съезду Советов, а также ареста Лебедева и Дудорова.

В 19 часов 30 минут на «Полярной Звезде» Центробалт открывает пленарное заседание совместно с судовыми комитетами и представителями от всех воинских частей и Гельсингфорсского Совета. Меньшевики пытались вести перед заседанием агитацию среди собравшихся матросов, но тут же были удалены самими матросами. Исход заседания был предрешен. На повестке дня стоял один вопрос: о передаче власти Советам. На заседание был приглашен командующий Балтийским флотом, которому перед основным докладом было предоставлено слово для оглашения полученных телеграмм и распоряжений за подписью Дудорова и Лебедева. После оглашения телеграмм и отказа командующего выполнить распоряжения Временного правительства собранием была принята единогласно при одном воздержавшемся резолюция Центробалта. На этом же собрании была избрана делегация, которая, получив резолюцию и наказ, отправилась на четырех миноносцах в Петроград.

Рано утром 5 июля, когда первые лучи восходящего солнца осветили залив, к Центробалту подошли четыре [90] миноносца. На них пересела делегация, и с развевающимися красными стягами миноносцы вышли из гавани. С кораблей матросы, стоя во фронте, провожали делегацию и уходящие миноносцы криками «ура»; В эти минуты никто не допускал мысли, что наша делегация вместо выполнения возложенной на нее миссии по приходе в Петроград очутится в «Крестах». В течение суток все с напряжением ждали ответа от посланной делегации. Поздно вечером были получены разноречивые сведения, которые поставили в тупик Центробалт.

5 июля в 2 часа 10 минут была получена следующая телеграмма:

«Гельсингфорс. Онипко.
Совет депутатов.

Положение в Петрограде тревожно; приблизительно четверть предприятий бастует; в городе идут демонстрации, большей частью вооруженные, разъезжают автомобили с пулеметами и скорострелками, наводя панику на население. Во многих местах беспорядочная стрельба с жертвами. Паника усиливается провокацией. Лозунг: «Вся власть Советам»; в действительности все движение направлено против Советов. Были попытки ареста Чернова, Керенского; на улицах много пьяных; ведется погромная агитация. Уступок никаких вооруженному давлению и угрозам Совет не сделает. Из армии шлют телеграммы протеста против петроградских полков. Революция в опасности. Опираясь на верные революции войсковые части, Совет исполнит свой долг до конца.

Войтинский».

В 3 часа 15 минут 5 июля была получена вторая телеграмма:

«Гельсингфорс. Комфлот.

Временное правительство и Исполнительный Комитет указывают на недопустимое поведение частей Балтийского флота в лице береговых и; судовых команд Кронштадта, арестовавших министра-социалиста Чернова, освобожденного только после настойчивых уговоров, исходивших от Троцкого, и выступивших против распоряжений органов всероссийской демократии, Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, угрожая своими действиями революции и действуя против верных революции войск, чем был [91] вызван ряд кровавых столкновений на улицах Петрограда.

Дудоров».

Последняя телеграмма махрового черносотенца Дудорова, который якобы тоже опирается на так называемую всероссийскую «демократию» и верные революции войска, вызвала новое возмущение среди моряков. Теперь было понятно, что вместо ареста Дудорова и Лебедева за провокацию против флота арестована посланная нами делегация. В 5 часов вечера 5 июля судовые комитеты вновь потребовали созвать пленарное заседание совместно с Центробалтом. На этом заседании вновь была принята следующая резолюция:

«Центральный комитет Балтийского флота, собравшись 5 июля 1917 г. совместно с судовыми комитетами дредноутов: «Севастополь», «Петропавловск», «Слава», крейсеров «Адмирал Макаров», «Богатырь», «Россия», «Громобой», «Олег», «Баян», «Рюрик», «Диана», посыльного судна «Кречет», яхты «Полярная Звезда», команды штаба командующего флотом, заградителей «Нарова», «Лена», «Зея», «Мета», сторожевого судна «Коршун», эскадренных миноносцев «Самсон», «Лейтенант Ильин», «Гремящий», «Забияка», «Внимательный», «Пограничник», «Амурец», «Инженер-механик Дмитриев», «Искусный», «Легкий», «Донской казак», «Крепкий», «Внушительный», «Войсковой», посыльных судов «Чайка», «Ястреб», команды охраны рейдов, команды службы связи, морской авиации, транспортов «Русь», «Рига», «Митава», «Ша», «Ща», «Снаряд», «Како», «Живете», «Альфа», «Веди», «Буки», «Твердо», «Тамара», «Охранный», «Ударник», «Анадырь», «Защитник», сторожевых судов «Горностай», «Гриф», «Копчик», крейсеров пограничной стражи «Орел», «Блокшив ? 9», канонерской лодки «Гиляк», береговой роты минной обороны, миноносца 216, постановил: вторично довести до сведения Центрального Исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, что нами будет признана только власть, выдвинутая из состава Всероссийского Съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Поворота к прежнему быть не может. Мы напоминаем, что всякое промедление смерти подобно. [92]

Каждая минута безвластия наносит удар революции».

Резолюция принята единогласно против одного. Голосовало «за» 246 человек.

После принятия этой резолюции в Центробалте решено было послать новую делегацию с двумя миноносцами. 6 июля на рассвете вышли еще два миноносца. Около 10 часов вечера мы проходили Кронштадт, а к 12 часам вошли в Неву. На прибывших за сутки до нас миноносцах в Петроград из команды никого не было. Точных сведений получить было неоткуда. Едва успели мы выйти на берег, чтобы направиться в Центрофлот для получения справок о местонахождении нашей первой делегации, нас плотным кольцом окружили юнкера, арестовали и повезли на грузовом автомобиле в Зимний дворец. Юнкера далеко не гуманно обошлись с нами при аресте: некоторых избивали прикладами, в том числе автора этих строк, угрожая тут же расстрелять как зачинщиков восстания во флоте. Около Зимнего дворца юнкера снова принялись избивать нас прикладами. В этот момент проходил министр «социалист» Церетели, к которому я обратился с вопросом:

- Что, господин министр, это по-демократически? Так народные министры расправляются с революционными моряками?

Церетели прошел мимо, не удостоив ответом, хотя лично знал меня.

Вечером 6 июля я встретил многих знакомых моряков, но уже не в Центробалте, а в казематах «Крестов».

Балтфлот после июльских дней

Наступили тяжелые минуты. В первый момент казалось, что все погибло. Больше всего мучила мысль: в Центробалте никого не осталось, кто же возьмет теперь на себя руководство Центробалтом? Кто сумеет не допустить именно теперь привести в исполнение обещания Лебедева на I съезде Балтфлота - разогнать не Покорный Временному правительству Центробалт? Все активные работники Центробалта - большевики и им сочувствующие - очутились в «Крестах». Оставалась надежда на команды броненосцев и дредноутов. Они не допустят расправы над Балтфлотом и не дадут разогнать свое детище - Центробалт. Руководство во флоте [93] должен взять на себя оставшийся в Гельсингфорсе любимец моряков Антонов-Овсеенко.

Надежды не совсем оправдались: 10 июля из Гельсингфорса доставили и Антонова-Овсеенко. В «Крестах» он занял «квартиру» по соседству со мной.

Вскоре привезли в Петропавловскую крепость командующего Балтийским флотом адмирала Вердеревского, как невыполнившего провокационный приказ Временного правительства о потоплении судов и разгласившего «тайну» распоряжений. Заключение Вердеревского в Петропавловскую крепость послужило для него этапом к повышению и назначению впоследствии «калифом на час» - последним морским министром Временного правительства.

После июльских событий и многочисленных арестов потянулась вереница тяжелых для Балтфлота испытаний. Господин министр Керенский поспешил издать 7 июля погромный приказ следующего содержания:

«С начала революции в Кронштадте и на некоторых судах Балтийского флота, под влиянием деятельности немецких агентов и провокаторов, появились люди, призывающие к действиям, угрожающим революции и безопасности родины. В то время как наша доблестная армия геройски, жертвуя собою, вступила в кровавый бой с врагом, в то время, когда верный демократии флот неустанно и самоотверженно выполнял возложенную на него тяжелую боевую задачу, Кронштадт и некоторые корабли во главе с «Республикой» и «Петропавловском» своими действиями наносили в спины своих товарищей удар, вынося резолюции против наступления, призывая к неповиновению революционной власти в лице поставленного демократией Временного правительства и пытаясь давить на волю выборных от органов демократии в лице Всероссийского Съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Во время самого наступления нашей армии начались беспорядки в Петрограде, угрожавшие революции и поставившие наши армии под удары врага, когда по требованию Временного правительства, в согласии с Исполнительным Комитетом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, для быстрого и решительного [94] воздействия на участвовавших в этих предательских беспорядках кронштадтцев были вызваны суда флота, враги народа и революции, действуя при посредстве Центрального комитета Балтийского флота, ложными разъяснениями этих мероприятий внесли смуту в ряды судовых команд; эти изменники воспрепятствовали посылке в Петроград верных революции кораблей и принятию мер к прекращению организованных врагом беспорядков и побудили команды к самочинным действиям: смене генерального комиссара Онипко, постановлению об аресте помощника морского министра - капитана первого ранга Дудорова и предъявлению целого ряда требований Исполнительному Комитету Всероссийского Съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Изменническая и предательская деятельность ряда лиц вынудила Временное правительство сделать распоряжение о немедленном аресте их вожаков, в том числе Временное правительство постановило арестовать и прибывшую в Петроград делегацию Балтфлота.

Ввиду сказанного выше приказываю:

1. Центральный комитет Балтийского флота немедленно распустить, переизбрав его вновь.

2. Объявить всем судам и командам Балтфлота, что я приказываю немедленно изъять из своей среды подозрительных лиц, призывающих к неповиновению Временному правительству и агитирующих против наступления, представив их для следствия и суда в Петроград.

3. Командам Кронштадта и линейных кораблей «Петропавловск», «Республика» и «Слава», имена коих запятнаны контрреволюционной деятельностью и резолюциями, приказываю в 24 часа арестовать зачинщиков и прислать их для следствия и суда в Петроград, а также принести заверение в полном подчинении Временному правительству. Объявляю командам Кронштадта и этих кораблей, что в случае неисполнения настоящего моего приказа они будут изменниками родины и революции и против них будут приняты самые решительные меры. Товарищи, родина стоит на краю гибели из-за предательства и измены, ее свободе и завоеваниям революции грозит смертельная опасность. Германская армия уже начала наступление на нашем фронте, каждый час можно ожидать решительных действий неприятельского флота, могущего воспользоваться временной разрухой. Требуются решительные и твердые меры к устранению ее в корне. Армия их приняла, флот должен идти с нею нога в ногу.

Во имя родины, революции, свободы, во имя блага трудящихся масс призываю вас сплотиться вокруг Временного правительства и всероссийских органов демократии и грудью отразить тяжелые удары внешнего врага, охраняя тыл от предательских ударов изменников.

Военный и морской министр А. Керенский».

Истерически-погромный приказ Керенского произвел ошеломляющее впечатление на всех колеблющихся и совершенно обратное - на кронштадтцев и команды линейных кораблей «Республика», «Петропавловск» и «Слава». Команды этих трех линейных кораблей на приказ Керенского предъявили ультимативное требование об освобождении арестованных и заявили, что среди них нет изменников и предателей. Среди них нет зачинщиков. В случае попытки Временного правительства произвести на кораблях аресты они окажут вооруженное сопротивление.

В ответ на приказ Керенского оставшиеся члены Центрального комитета Балтийского флота совместно с некоторыми командами кораблей 11 июля под председательством Ю. Любецкого приняли следующую резолюцию:

«Соединенное совещание Балтфлота, обсудив события последних дней в Петрограде, постановило:

1. Заявить Исполнительному Комитету Всероссийского Съезда Советов и Временному правительству, что делегация от Балтийского флота была послана для осведомления с событиями в Петрограде и передачи резолюции Всероссийскому Съезду.

2. Что Балтийский флот с начала возникновения петроградских событий не имел о них никаких достоверных официальных сведений, а по тем отрывочным, которые имелись, можно было лишь судить [96] о том, что в Петрограде создался тогда кризис власти.

3. Единственным выходом в тот момент, по мнению Балтийского флота и всех революционных организаций в Гельсингфорсе, из создавшегося безвластия, могущего бросить страну в анархию, открыть фронты внешнему противнику, была передача власти в руки Всероссийского Совета.

4. Заявлять же о своем мнении в свободной стране может всякий отдельный гражданин; ни к какому же давлению, а тем более вооруженному, флот не прибегал и не думает прибегать.

5. Не берясь судить, за неимением данных, о причинах, побудивших Дудорова к посылке двух известных юзограмм за ?? 8294 и 8295, флот заявляет, что в случае исполнения этих юзограмм комфлотом флот был бы брошен в анархию и междоусобную войну, которая открыла бы врагу доступ к столице и разбила бы флот как революционную силу, потому просьба комфлота об устранении Дудорова в тот критический момент для флота и резолюция ЦКБФ об его аресте были вызваны государственной необходимостью по условиям создавшегося момента.

Соединенное совещание вновь посылает в Петроград к ЦИК Советов и к Временному правительству делегацию и выражает глубокую уверенность, что все недоразумения будут разрешены на началах, приемлемых и благоприятных для обеих сторон, а именно:

A) Соединенное совещание отказывается от устранения Дудорова, если особая комиссия из состава Всероссийского Совета и представителей Балтийского флота и ЦКБФ признает его действия ошибочными вследствие имевшихся в Петрограде неправильных данных о положении дел во флоте.

Б) Что с судов флота, которым брошено незаслуженное обвинение в государственной измене, это обвинение будет снято.

B) Что действия комфлота будут признаны правильными и он должен быть немедленно возвращен к своей должности во имя блага родины, и никакой другой командующий, кроме контр-адмирала Вердеревского, флотом признан не будет.

Г) Что все делегаты БФ должны быть немедленно освобождены, так как арест их мог быть основан на сплошном лишь недоразумении.

Д) Флот приветствует объявленное установление в России республиканского строя и заявляет о своем полном подчинении правомочным органам его - Всероссийскому Совету и Временному правительству, поддерживаемому этим Советом.

Е) Для всестороннего освещения всех событий, имевших отношение к флоту, назначить авторитетную комиссию из состава Всероссийского Совета, с участием представителей от флота, для расследования действий всех лиц, причастных к событиям во флоте».

Эта первая соглашательская резолюция Центробалта дала еще большую уверенность Временному правительству в возможности произвести расправу над Балтфлотом.

Поднявшая на время голову контрреволюция спешила использовать момент. В дополнение к приказу от 7 июля Керенский поспешил издать не менее грозный приказ 9 июля:

«Секретно». Только Комфлот...

По приказанию главкосева{17} передаю к точному и неуклонному исполнению телеграмму главковерха:

При всяких попытках к неисполнению боевых распоряжений и при призыве или агитации к неисполнению приказов командного состава, касающихся боевой подготовки войск и боевых распоряжений, виновные, как отдельные чины, так и целые войсковые части, должны немедленно приводиться к повиновению, не стесняясь применением оружия. Настоящее распоряжение должно быть немедленно объявлено всем войсковым частям и приводиться в исполнение без малейших колебаний, памятуя, что проявление слабости ведет в настоящий момент к гибели России и революции. Категорически разъяснить войскам и комитетам о недопустимости [98] обсуждения комитетами и вмешательства последних в распоряжения командного состава как боевые, так и по подготовке войск, а также воспрещаются смены и назначения командного состава.

Министр-председатель и военный министр Керенский.

Верховный главнокомандующий Брусилов.

Псков.
? 4909».

В целях проведения в жизнь приказов и распоряжений Керенского и главковерха в Балтфлот отправилась целая плеяда меньшевиков и эсеров с разъяснениями о «преступных» действиях большевиков в июльские дни и о предательстве «Балтфлота, идущего на поводу у «немецких шпионов» под руководством Ленина. Балтфлот, лишенный в связи с арестами своих руководителей, под влиянием самой гнусной провокационной агитации меньшевиков и эсеров временно растерялся, о чем свидетельствует ряд принятых резолюций.

Из плавающих судов только «Республика» и «Петропавловск», несмотря на все угрозы контрреволюции, остались непоколебимыми и последовательными в своих действиях, гордо неся большевистское боевое знамя до грядущего Октября.

На основании приказа Керенского от 7 июля остатки членов Центрального комитета Балтийского флота сами себя ликвидировали и 15 июля передали дела ликвидационной комиссии - до новых выборов. 25 июля новый состав Центробалта в количестве 60 человек, причем из них четыре пятых были верноподданнически преданы Временному правительству, по указке, с разрешения командующего Балтфлотом и генерального комиссара Временного правительства неизменного Онипко, приступил к работе. Командующий Балтфлотом адмирал Развозов, открывая Центробалт, предложил ограничиться программой, выработанной в штабе командующего флотом, а через неделю выработать программу совместно с Центрофлотом (Центрофлот с момента своего существования и до его разгона в дни Октября состоял почти исключительно из меньшевиков и эсеров, отстаивая до последней минуты власть Временного правительства. - П. Д.). До разработки устава Центрофлотом командующий Балтфлотом предлагает Центробалту [99] заняться своими внутренними делами, как, например, выборы президиума, проверка мандатов и т. п. (программа для деятельности Центробалта по указке контрреволюционного адмирала Развозова на первое время велика и обильна и под силу данному составу Центробалта. - П. Д.). Этот же Развозов рекомендует Центробалту ввиду переживаемого тяжелого времени оказать ему помощь в работе, но поменьше вдаваться в политическую сторону дела, поддерживать центральные органы в Петрограде и не тормозить их работы отдельными выступлениями. Он надеется на продуктивность работы и проведение ее без всяких шероховатостей. Под аплодисменты командующий покидает вновь рожденный Центробалт (данные из протокола заседания ликвидационной комиссии по открытию Центрального комитета Балтийского флота 25 июля 1917 г. за ? 10).

Несмотря на собранные во флоте резолюции доверия Временному правительству, несмотря на налет бунаковых, чхеидзе, филипповских, Соколовых и Лебедевых, истерические приказы Керенского, только на время, и то на весьма непродолжительное, удалось деморализовать единые сплоченные ряды флота, оставив в конце концов в покое непокорные «Петропавловск» и «Республику».

Уже 31 июля даже покорное Временному правительству абсолютное большинство Центробалта (нового состава. - Ред.) выносит резолюцию, в которой говорится:

«...4. Центральный комитет Балтийского флота, во избежание недоразумений, считает необходимым довести до сведения Центрального Исполнительного Комитета и командующего флотом, что ни один приказ, касающийся жизни Балтийского флота, не должен быть опубликован без рассмотрения его Центробалтом, если таковой не касается оперативной или навигационной части» (протокол ?41).

С первых чисел августа команды судов, достаточно разобравшись во всей погромной деятельности Временного правительства и русской «демократии», помимо Центробалта, начали выносить вновь резолюции о недоверии Временному правительству. Флот снова постепенно возвращался в лоно влияния большевиков. В ответ буржуазная пресса с неистовством набросилась на Балтфлот, а тот же Лебедев, управляющий Морским [100] министерством, опубликовал в правительственной прессе заявление, указав, что в Центробалте безответственное меньшинство снова вносит смуту во флоте, и снова призывал правительство применить к флоту репрессивные меры.

4 августа корабли первой бригады потребовали от Центробалта поднять прежний флаг Центробалта и руководствоваться уставом, принятым на I съезде Балтфлота, одновременно они предъявили ультиматум об освобождении арестованных в июльские дни Временным правительством делегаций Балтфлота.

На этот раз борьба Балтфлота с Временным правительством была доведена до конца.

В «Крестах»

Мрачные своды одиночки в «Крестах» на несколько дней изолировали меня от окружающей обстановки и жизни после июльских событий. В течение пяти дней дверь одиночки с маленьким волчком открывалась трижды в течение дня: утром, в обед и вечером, когда приходилось выносить «парашу» да когда подавали «купоросно-щелочные» щи с вонючей капустой и протухшими крохами мяса. Эта бурда скорее напоминала остатки помоев, чем что-либо похожее на пищу. В серо-мутной жидкости можно было найти все, что угодно: человеческие волосы, куски тряпок, щепки и прочую прелесть. Керенский, загнавший своих политических врагов в казематы «Крестов», далек был от мысли кормить их хотя бы так же, как это было во времена царизма.

Отсутствие пищи, полная изоляция - без выхода даже на прогулку - и побои юнкеров отозвались и на моем довольно крепком организме. На шестой день я был помещен в тюремный лазарет, переполненный уголовными элементами. Полуподвальное помещение лазарета немногим отличалось от одиночной камеры, в которой я был.

16 июля во время прогулки к окну тюремного лазарета, заметив меня, подошел Ф. Ф. Раскольников. Не обращая внимания на тюремных конвоиров-солдат и надзирателей, Раскольников в течение двух - трех минут продолжал со мной беседу. Он был все тем же жизнерадостным, веселым, бодро и уверенно смотрел на [101] перспективы будущего. Он вкратце сообщил о гнусной травле большевиков всей прессой, о том, что разыскивают Ленина в целях ареста, что Керенский издал приказ о роспуске Центробалта и потребовал от кораблей и Кронштадта выдать зачинщиков июльского восстания, на что Кронштадт, а также корабли «Петропавловск», «Республика», «Слава» и другие ответили категорическим отказом. Тут же добавил, что он вместе с Ремневым лично явился в Петроград для ареста, дабы не дать лишнего повода буржуазной своре возводить обвинения на кронштадтцев, что они действовали под влиянием якобы немецких шпионов-большевиков, которые после подавления бунта бежали за границу. Я вкратце поделился с ним историей о посылке миноносцев с делегацией в Петроград, о неисполнении Вердеревским приказа Временного правительства о потоплении кораблей и о своем аресте. Раскольников сообщил, что два корпуса «Крестов» переполнены исключительно арестованными за июльскую демонстрацию и что Вердеревский арестован и перевезен в Петропавловскую крепость. Две - три минуты беседы с Раскольниковым давали надежду,, что еще не все потеряно во флоте, что авангард - «Петропавловск», «Республика» и Кронштадт, - невзирая ни на какие угрозы, не сдаст своих позиций, что он был и останется авангардом флота, где руководство целиком и полностью находится в руках большевиков (на «Республике» перед июльскими событиями членов партии большевиков было до 600 человек). 18 июля меня выписали из тюремного лазарета и перевели в камеру по соседству с Антоновым-Овсеенко.

Во время первых прогулок встретил Куркова с «Авроры», членов Центробалта первой и второй делегации, но совершенно непонятно было появление в «Крестах» Измайлова, который оставался в Центробалте. Из разговоров я узнал, что Измайлов вместе с другими прибыл с третьей делегацией в ЦИК с требованием освобождения делегаций и Вердеревсхого и тоже был арестован.

Через несколько дней все члены Центробалта и судовых комитетов, арестованные в числе делегаций, были освобождены. Мне было предъявлено обвинение в государственной измене, разглашении военных тайн, организации мятежа против существующей власти - Временного правительства - ив шпионаже. Все эти абсурдные [102] обвинения, предъявленные мне через морского следователя Фелицына, того Фелицына, который в 1906 году вел так же ретиво дознание против моряков, восставших против произвола царизма, были настолько циничны и необоснованны, что этот контрреволюционный юрист Фелицын после первых допросов вынужден был отказаться от ряда обвинений.

10 августа от «Петропавловска» и «Республики» на свидание ко мне прибыло несколько моряков. Встреча в необычной обстановке через решетки вызвала в них бурю негодования. Они готовы были тут же сломать эти решетки и упорно настаивали перед тюремным надзирателем открыть эти решетки и предоставить им возможность разговаривать со мной наедине. Изумленный надзиратель на требование моряков смиренно ответил: «Мы-люди подневольные. Начальство не разрешает». На что моряки ответили: «Мы сами разрешим. Скоро мы сорвем эти решетки своими пушками». Они передали вынесенные на кораблях ультимативные резолюции об освобождении арестованных за июльские события, весьма объемистую посылку, около 3-4 пудов, - сахар, белые галеты, консервы. Тут же сообщили о решении команд во что бы то ни стало добиться нашего освобождения, хотя бы пришлось применить силу оружия; о том, что корабли, выносившие резолюции доверия Временному правительству, образумились, гонят с митингов и не дают говорить меньшевикам и эсерам, не признают нынешний Центробалт, который не отражает мнения Балтфлота.

5 сентября небольшая группа освобожденных из «Крестов», дав подписку о «невыезде» из Петрограда, поспешила в Гельсингфорс, на Сенатскую площадь, где готовился новый поход на Бастилию Временного правительства и русской контрреволюции.

Корниловское восстание

Июльские события, закончившиеся разоружением петроградских рабочих и революционных полков, попыткой разоружения Кронштадта и разгоном революционных выборных организаций в Балтфлоте, с очевидной ясностью показали истинное лицо официально стоявшей у власти русской «демократии». Эсеро-меньшевистская лжедемократия открыто перешла в лагерь контрреволюции. [103] Господа Савинков, Филоненко, Керенский, начиная с 22 июля, после полученной телеграммы от генерала Корнилова об условиях вступления его на пост верховного главнокомандующего подготовляют поход против выборных армейских организаций, против Советов и составляют план установления коллегиальной диктатуры. Даже те Советы и армейские организации, которые до корниловского похода состояли в своем большинстве из эсеров и меньшевиков, являлись помехой к осуществлению намеченного плана водворения диктатуры во имя «спасения родины» и доведения войны «до победного конца».

Неизбежность диктатуры в лице Корнилова, или Керенского, или Корнилова, Керенского, Савинкова и Филоненко вкупе, причем каждый из них считал себя вполне подготовленным к роли диктатора военного и гражданского, обосновывалась существовавшим двоевластием того времени.

Коалиционное правительство, осуществлявшее идеи буржуазии, тем самым вело систематический поход против все возрастающего поступательного хода развития революции. Меньшевистско-эсеровская лжедемократия, отстаивавшая Советы как свои органы, чинила правительству препятствия в деле создания крепкого административного аппарата на местах. Советы и выборные армейские и флотские организации под напором масс замышляли и составляли обширные планы деятельности, но ни одного плана не могли проводить в жизнь. Конфликты возникали поэтому неизбежно. Временное правительство и его комиссары на местах являлись усмирителями революционных организаций. Офицерство под благовидным предлогом невмешательства в оперативные действия и сохранения в армии и во флоте дисциплины требовало разгона армейских комитетов и флотских организаций. Конфликты низовых революционных организаций с Временным правительством и его комиссарами, возникавшие под напором масс выборщиков, вызывали репрессии со стороны власти в виде приказов Керенского от 7 и 9 июля. Подобное положение не могло длиться до бесконечности: либо Советы должны были взять власть в свои руки, либо коалиционное правительство, олицетворявшее идеи буржуазии, должно было смести Советы. Мирное сожительство двух [104] противоречивых, исключающих друг друга режимов не могло долго длиться. Но для эсеровско-меньшевистской лжедемократии, отказавшейся после распада коалиции в июле передать власть Советам, требовался благовидный предлог, чтобы осуществить второй принцип: разгон Советов и утверждение крепкой, объединяющей все «живые силы страны» власти. Таким предлогом и явились события 3-5 июля, окрещенные «демократией» походом большевиков против родины и революции, против Советов. В поисках способов сплочения «живых сил», начиная от господ Корнилова, Алексеева, Гурко - этих махровых черносотенцев, командовавших армиями - и кончая цензовой буржуазией в лице бубликовых, рябушинских, милюковых, родзянко и обанкротившейся правящей «демократии», и созывается Московское совещание. На этом совещании почетное место и наибольшее представительство получила явная контрреволюция, которая после встречи-с Корниловым и после публичного рукопожатия, которым обменялись Церетели с Бубликовым, требует передачи полноты власти буржуазии и ликвидации Советов. Одновременно бонапартизм Керенского толкает его на сговор с Корниловым в целях осуществления военной и гражданской диктатуры.

Московское совещание - этот контрреволюционный парламент, созванный в благочестивой древней столице, явился заключительным актом подведения итогов сожительству буржуазии с русской лжедемократией и смотром контрреволюционных сил. Окрыленная контрреволюция не заставила себя долго ждать. Корниловский поход, согласованный с Керенским, Филоненко и Савинковым, при посредничестве князя Львова, явился открытым и незамаскированным походом против революции, против Советов, против выборных армейских и флотских организаций. Но коалиция мечтавших попасть в диктаторы Корнилова, Керенского, Савинкова и Филоненко неожиданно для себя наткнулась на непреодолимое сопротивление петроградских рабочих, кронштадтцев и балтийцев, которые в июле были обезоружены, на сопротивление тех самых петроградских полков, которые в июле прибыли с фронта для подавления «восстания» большевиков. Армия отказалась последовать приказу Корнилова. Это непредвиденное диктаторами сопротивление заставило Керенского предать Корнилова [105] и обратиться с призывом к тем, кто по его же приказу был разоружен в июле и запрятан в тюрьмы; это заставило его легализовать большевиков, чтобы под их непосредственным и активным руководством отразить предательское нападение генеральской контрреволюции. «Маленький Наполеон», облекшийся в опереточно-шутовскую тогу, Керенский и на этот раз, после отражения генеральской контрреволюции, пытался нажить политический капитал: он старался скрыть свое участие в заговоре и приписать себе организацию победы над Корниловым. Но на сей раз ничем не прикрытая ложь не могла обмануть рабочих, солдат и матросов. Ореол трибуна Керенского померк навсегда даже среди отсталых рабочих, солдат и матросов, даже среди буржуазии. Разосланные во все концы агитаторы лжедемократии с увещеванием о доверии Временному правительству во главе с Керенским не только не имели успеха, но были освистаны и изгнаны.

Корниловский поход на революционный Петроград в целях реставрации монархии, для которой расчищался путь лжедемократией, снова вооружил рабочих и матросов. Балтийский флот, морально разоруженный в июльские дни, стал грудью на защиту революции от генеральского контрреволюционного похода.

26 августа бригада линейных кораблей - «Петропавловск», «Гангут», «Севастополь», «Полтава», «Республика» и крейсер «Громобой» - предъявила ультимативное требование Центробалту: немедленно, вопреки распоряжению Временного правительства, выслать комиссию для расследования и предания революционному суду виновных в сдаче Риги и немедленного ареста проезжавших через Финляндию за границу, с разрешения Временного правительства, черносотенцев Вырубовой, Бадмаева с женой и дочерью, Манусевич-Мануйлова, Глинки-Янчевского, Энгельгрема, Решетникова и др.

Центробалт, сформированный по указке Временного правительства после июльских событий и являвшийся блюстителем «законности», не решился выполнить требования своих избирателей и запросил по указанным делам Временное правительство и правительственного комиссара.

Присутствовавший 26 августа на заседании Центробалта помощник генерального комиссара Временного [106] правительства Франкфурт при обсуждении вопроса об аресте Вырубовой и компании задал вопрос:

- Кто до получения ответа от правительства вынесет окончательное решение об аресте?

Присутствовавшие представители от кораблей заявили:

- Мы, - и тут же добавили: - Временное правительство после июльских событий честных борцов за революцию объявило контрреволюционерами и засадило в тюрьмы, а черносотенцев гурко, вырубовых и прочих предателей не только не арестовывает, но даже опирается на них.

После такого ответа представитель правительства покинул заседание. Центробалт и местный Совет под напором масс вынуждены были произвести аресты...

Балтийский флот, после июльских событий морально на время придушенный, в дни грозной для революции опасности выпрямился во весь свой гигантский рост. Его голос, подкрепленный могучей вооруженной силой, с каждым днем все сильнее и сильнее креп и требовал открытого вооруженного похода против контрреволюции, требовал немедленной передачи земли крестьянам, фабрик и заводов рабочим, проведения закона о 8-часовом рабочем дне и передачи власти в руки Советов.

Балтфлот, не считаясь на этот раз с колеблющимся составом Центробалта, в дни корниловщины вводит революционные комитеты как карательную власть в борьбе с контрреволюционными элементами, устанавливает выборных комиссаров на судах, при командующем флотом, контроль над оперативными действиями.

В эти дни он переворачивает новую страницу своей революционной истории и на этот раз твердо и без колебаний. Бороться под руководством большевиков за захват политической и экономической власти и передачу ее в руки рабочих и крестьян - вот его лозунги. Он не только разговаривает и слушает, но ведет теперь активную борьбу с лжедемократией, которая систематически вела поход против углубления революции и рождала Корниловых.

Разбив корниловщину, флот ждал сигнала, призыва к борьбе с контрреволюцией всех оттенков, но на сей раз - по заранее разработанному и подготовленному [107] плану, под руководством тех, кто был заточен в тюрьмы в июльские дни.

Вместо доверия правительству флот единогласно требовал теперь немедленной передачи власти Советам. Только в них он видел истинных выразителей интересов рабочих и крестьян, только они могли осуществить требования рабочих и крестьян и только они могли углубить завоевания революции, вывести страну из империалистической бойни, очистив ее от контрреволюции.

После ликвидации корниловского похода правительство Керенского преподнесло новый «подарок»: декретом Временного правительства обнародовано начало существования «Российской республики».

Этот декрет вызвал новое негодование на кораблях флота. Команды судов в этом декрете видели поход Временного правительства против выборных демократических организаций. На следующий день по объявлении декрета по инициативе команды «Петропавловска» 19 больших кораблей в знак протеста вынесли резолюцию с требованием поднять боевые флаги на судах и не спускать их до тех пор, пока не будет уничтожена буржуазная республика и пока не будет установлена демократическая республика с передачей власти Советам. Эта резолюция 19 кораблей 7 сентября была поставлена на обсуждение в заседании Центробалта. Привожу более характерные выступления в прениях по данному вопросу отдельных членов Центробалта:

Лейтенант Демчинский (представитель штаба командующего флотом): Решать вопрос самостоятельно не можем, так как вопрос о том, какая должна быть республика, принадлежит Учредительному собранию. Флаг не должен служить протестом. Расцвечивание флагами есть радость, это видно из того, что когда Финляндия получила свободу, она подняла красный флаг, но не протестовала флагами, когда распустили сейм. Резолюция представлена от девятнадцати кораблей, где же остальные? Их или не спросили, или они против. Никто из нас не виноват, что плавает на маленьком корабле. Надо считаться с числом комитетов. Возможно, что суда, стоящие в Рижском заливе, скажут, что они желают подождать результатов [108] совещания двенадцатого сентября, которое создаст парламент с соответствующим строем демократической республики. Раньше при подъеме красного флага было принято считать, что это означает открытие огня, а в море всегда выходили с андреевским флагом. Будут ли теперь корабли, выходящие в море, носить постоянно красные флаги? Теоретически надо стоять на том, что флаг нельзя поднимать. В таком духе принять резолюцию и направить в Центробалт, а судам, вынесшим требование поднять красные флаги, надо предложить дождаться решения вопроса в Центрофлоте.

Савоськин (матрос): Красный флаг не опрокинет корабля. Центробалт, если поддерживает «Петропавловск», должен отдать распоряжение о поднятии завтра же, в восемь часов утра, красных флагов. Если же мы не присоединимся к резолюции «Петропавловска», то он все равно красные флаги поднимет. Полное доверие к правительству уже лопнуло. Объявленная республика - не демократическая, а буржуазная. Поддерживаю резолюцию «Петропавловска».

Измайлов: На днях мы устранили конфликт. В настоящее время демократия увидела, что правительство не наше и на него надеяться нельзя. Местные органы не знают, что делается в Петрограде. Где та демократия, которая будет поддерживать правительство? Когда вспыхнуло восстание Корнилова, правительство обратилось к нам за помощью. Кронштадт первый пришлет сочувствие девятнадцати кораблям, вынесшим резолюцию о поднятии красных флагов.

Хайминов (матрос с «Петропавловска», делегированный от команды): Мы являемся инициаторами поднятия флагов. Здесь праздновали объявление республики, а мы на другой день подняли красные флаги и отпраздновали полугодовщину революции. Мы подняли флаги, с тем чтобы ни один контрреволюционер не посмел поднять восстание во флоте. Они будут висеть, пока не будут удовлетворены наши требования об установлении настоящей, демократической республики. Не имеет смысла давать доверие Временному правительству, так как [109] нам до сих пор не дали земли и ничего другого. Мы по первому зову пойдем за вами. Смелее действуйте; когда вы выносили доверие Временному правительству, то заставляли и нас это делать. Красные флаги не должны означать празднование, а, что-то другое. Это - ультиматум людям, которые против настоящей демократической республики. Хотя республика и провозглашена, но ведь сразу после этого объявлен приказ Керенского о прекращении политической жизни в армии. Этого не может быть в демократической республике. Мы требуем на деле демократической республики, а не на словах (из протокола заседания Центробалта ? 70).

Это краткое выступление беспартийного матроса Хайминова из команды «Петропавловска» без всяких напыщенных фраз более чем красочно рисует требование самой низовой, массы армии и флота. Надоели праздная болтовня и красивые, но пустые фразы; матросы требовали теперь не слов, а дела. Вместо празднования объявленной Российской республики они празднуют полугодовщину существования революции и предъявляют требования: немедленная передача земли крестьянам, фабрик и заводов рабочим, установление 8-часового рабочего дня. Здесь нет красочных призывов, здесь требование осуществления неотъемлемых прав рабочих и крестьян. В этом выступлении нет и той анархии и бесчинств «Петропавловска», о которых с неистовством в течение нескольких месяцев кричала буржуазная и официальная правительственная пресса. Эти кратко сформулированные требования матроса более выразительны, чем красиво изложенные и длинно сформулированные требования пространных резолюций.

После выступления товарища Хайминова Центробалт принимает 30 голосами против 5 и 5 воздержавшихся следующую резолюцию:

«Центральный Комитет Балтийского флота в заседании своем от 7 сентября, обсудив резолюцию, вынесенную 19 крупными кораблями, постановил: принимая во внимание, что декретом Временного правительства объявлена Российская республика, а не демократическая, в знак протеста... в 8 часов утра 8 сентября поднять на стеньгах всех судов [110] Балтийского флота, а также и береговых частях красные флаги и не спускать таковые до установления Федеративной Демократической Республики.

Примечание. Суда, получившие приказание выйти в море, должны спускать красные флаги».

На подступах к Петрограду

Неудачи на отдельных сухопутных фронтах, более чем достоверные сведения о готовящемся всеобщем наступлении немцев как на сухопутном фронте, так и на море неизбежно порождали в умах матросов мысль о возможности предательства со стороны Временного правительства и командного состава. Эти предположения еще более усугублялись с получением сведений о принятом Временным правительством решении перенести столицу из революционного Петрограда, где оно чувствовало себя сидящим на раскаленном железе, в благочестивую Москву. В газетах появилось заявление бывшего председателя Государственной думы и представителя буржуазии Родзянко:

«Петроград находится в опасности. Я думаю, бог с ним - с Петроградом. Опасаются, что в Питере погибнут центральные учреждения. На это я возражаю, что очень рад, если все эти учреждения погибнут, потому что, кроме зла, России они ничего не принесли. Со взятием Петрограда флот все равно погибнет, но жалеть не приходится - там есть суда, совершенно развращенные».

На сей раз буржуазия и правительство, не сумевшие разгромить революционный Петроград и Балтфлот при помощи Корнилова, замышляли предать их во власть вильгельмовского штыка и сапога, будучи уверены, что в конечном итоге Петроград будет возвращен Вильгельмом буржуазии, но без «Советов» и «разложившегося» Балтфлота, а в виде Риги, где водворен «порядок», возвращены жандармы и городовые. Вся буржуазная и правительственная пресса лила по адресу Балтфлота нескончаемый поток грязи, лжи и провокаций.

Разглагольствованию Керенского о подготовке к обороне Петрограда никто во флоте не верил, так как сам же Керенский видел в петроградских рабочих и балтийских моряках своих злейших врагов, с которыми наступает подходящий момент свести все счеты. [111]

Все эти факты не только раздражали, но одновременно и вооружали флот. Чем больше было клеветы, чем больше нависала угроза, тем сильнее была сплоченность моряков. Флот судорожно готовился к решительной схватке не только с внутренними врагами, но и с врагом внешним... Центробалт и судовые комитеты не покладая рук работали над укреплением моральной стойкости флота, но не во имя оправдания от гнусной клеветы желтой прессы и Керенского, а для защиты подступов к цитадели революционного Петрограда. В то время как коалиционное правительство вместе со всей буржуазной сворой собиралось сдать Петроград немцам, Балтфлот не на словах, а на деле своей грудью защитил столицу и цитадель революции от захвата немцами.

В грозные для флота дни, впервые за время революции, восторжествовала сплоченность матросов и командного состава. Митингам и праздным разговорам не было больше места. Флот превратился в единую, монолитную семью. Приказы Центробалта и командующего Балтфлотом выполнялись беспрекословно и точно На кораблях и в командах была установлена жесткая революционная дисциплина. Все, как верные часовые революции, стояли на своих постах. Матросы не знали страха перед могуществом наступавшего немецкого флота. Показательным примером сознательности, твердой революционной дисциплины и понимания своего весьма ответственного долга служит случай налета немецкой воздушной эскадрильи на Гельсингфорс. По окончании работ команды кораблей находились на берегу. В 20 часов из Або была получена телеграмма: «В направлении Гельсингфорса проследовала немецкая воздушная эскадрилья. Пролетая над городом, сбросила бомбы». Одновременно от сторожевых миноносцев была получена другая радиограмма: «В море появилась немецкая эскадра».

На кораблях сыграли боевую тревогу. Катера и буксиры быстро подходили к пристани, издавая тревожные звуки сирен. Ровно через 10 минут в городе не осталось ни одного матроса. Все спешили на свои корабли, все спешили занять вовремя свои боевые посты.

На следующий день был отдан приказ (помимо правительства, так как такового для Балтфлота не существовало) : прекратить кратковременные отпуска и увольнения на берег. Находящимся же в кратковременных [112] отпусках немедленно вернуться на свои корабли. Приказ не только не встретил возражений со стороны команд, но был в точности выполнен.

В эти дни испытаний Балтфлот был действительно на высоте военной доблести и революционной сознательности. Шаткости и колебаниям не было места. Открывшийся 27 сентября II съезд моряков Балтийского флота, с первого же дня своего заседания отказавшийся признать Временное правительство и пославший проклятье изменнику и предателю Керенскому за его гнусную клевету, выпустил воззвание к морякам Балтфлота следующего содержания:

«Товарищи моряки! Враг приближается. Каждый шаг его движения к центру революционной России с болью отзывается в сердце свободного народа. Войска Вильгельма не слышат лозунгов русской демократии. Перед лицом смертельной опасности Балтийский флот должен забыть все разногласия и личные интересы. Пусть наше единение послужит примером для братьев в тылу и будет броней, охраняющей их труд и свободу. Товарищи, докажем всему миру, что революционный Балтийский флот, защищая революционную Россию, погибнет, но не отступит перед флотом германского императора».

5 октября съезд принял воззвание «К угнетенным всех стран» следующего содержания:

«Братья! В роковой час, когда звучит сигнал боя, сигнал смерти, мы возвышаем к вам свой голос, мы посылаем вам привет и предсмертное завещание. Атакованный превосходными германскими силами, наш флот гибнет в неравной борьбе. Ни одно из наших судов не уклонится от боя, ни один моряк не сойдет побежденным на сушу. Оклеветанный, заклейменный флот исполнит свой долг перед великой революцией. Мы обязались твердо держать флот и оберегать подступы к Петрограду. Мы выполним свое обязательство; мы выполним его не по приказу какого-нибудь жалкого русского Бонапарта, царящего милостию долготерпения революции. Мы идем в бой не во имя исполнения договора наших правителей с союзниками, опутывающих цепями русскую свободу. Мы исполняем верховное [113] веление нашего революционного сознания. Мы идем к смерти с именем великой революции на недрожащих устах и в горячем сердце. Русский флот всегда стоял в первых рядах революции. Имена моряков вписаны на почетном месте в книгу великой борьбы с проклятым царизмом, и в яркие дни развивающейся революции моряки всегда шли в авангарде борцов за ее конечные цели-до полного освобождения всех трудящихся. И эта борьба с отечественными хищниками, борьба не на жизнь, а на смерть, дает нам святое право призвать вас, пролетарии всех стран, призвать вас твердым перед лицом смерти голосом к восстанию против своих угнетателей. Сбросьте с себя оковы, угнетенные! Поднимайтесь на борьбу! Нам нечего терять в этом мире, кроме цепей. Мы верим, мы дышим верою в победу революции. Мы знаем, что свой долг наши братья по революции выполнят до конца на баррикадах последнего боя. Разгорается великая борьба, дрожит горизонт пламенем восстания угнетенных всего мира. В час, когда волны Балтики окрашиваются кровью наших братьев, когда смыкаются темные воды над их трупами, мы возвышаем свой голос; с уст, сведенных предсмертной судорогой, мы поднимаем последний горячий призыв к вам, угнетенные всего мира.

Поднимайте знамя восстания!

Да здравствует всемирная революция!

Да здравствует справедливый общий мир!

Да здравствует социализм!»

Немецкий флот вследствие полного бездействия французского и английского флотов по сговору французских, английских и русских господ родзянко повел наступление своими главными силами в Балтийском море. Немецкая эскадра превосходила наши силы в несколько раз, но Балтийский флот решил, погибая в неравной битве защитить подступы к Петрограду. Как ответили команды кораблей, находившихся на передовых позициях?

А вот как:

«Радио. Морские силы Рижского залива шлют привет, дорогие товарищи. Будьте стойки, умрите, [114] но не уступайте наступающему извне врагу, посягающему на нашу революцию. По первому зову мы готовы и с вами умрем, но не допустим посягательств. Сообщайте о себе: «Рюрик», «Богатырь», «Олег» и «Андрей Первозванный».

Приходившие из боя с пробоинами миноносцы быстро залечивали свои раны и снова уходили на позиции. Операциями в бою руководил один из талантливых адмиралов Развозов. Накануне сражения он прибыл на съезд Балтфлота и задал вопрос, может ли он быть уверен, что за все время сражения его приказы будут выполняться беспрекословно. Ему ответили: «Ваш приказ в бою - закон. Тот, кто осмелится не исполнить боевого приказа, явится врагом революции и будет расстрелян». Флот не признавал сентиментальностей Керенского и жестоко расправился бы со всеми, кто осмелился бы не выполнить боевого приказа. Когда несколько офицеров с «Рюрика», будучи на позициях, позволили себе во время боевой обстановки напиться пьяными, они были немедленно осуждены и разжалованы в кочегары.

Если в этом генеральном морском сражении немецкий флот и имел стратегический успех благодаря своему значительному качественному и численному превосходству и занятым более выгодным позициям для развертывания крупных боевых судов, то все же офицеры кайзера должны были убедиться, что взятие первой оборонительной линии им стоило весьма значительных потерь и что они встретили не развалившийся, по заверениям Керенского, красный флот, а тех, кто геройски умирал в морских пучинах, окрасив своей кровью морские волны. Они также убедились, что взятию второй оборонительной линии будет предшествовать решительное морское сражение, где будет введен в бой весь Балтийский флот. При таком положении вопрос о достижении победы над Балтфлотом являлся весьма сомнительным.

Беспримерная стойкость наших моряков, бесстрашие атакующих миноносцев и подводных лодок, вероятно, убедили немцев, что Балтфлотом руководят не анархия, которая сулит легкость победы, а сознательная и дисциплинированная воля революционных моряков и знания талантливого флотоводца Развозова, поддержанного в проведении данной операции Центробалтом. [115]

Моряки с тонущих кораблей слали проклятья не только завоевателям-немцам, покорным Вильгельму, но и Керенскому как предателю. Керенский же в эти тяжелые дни испытаний для Балтфлота, когда волны Балтийского моря окрашивались кровью революционных моряков, прислал позорную телеграмму: «Настал момент, когда Балтийский флот ценою своей крови должен искупить свои преступления и свои предательства перед родиной». Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения моряков. Она глубоко возмутила сердца тех, кто в течение нескольких дней не выходил из боя; она еще более обострила ненависть и презрение к Временному правительству.

Флот, с яростью отражая немецкое наступление, ни на одну минуту не забывал о своей главной и основной задаче. Отразив первую атаку немецкого флота, Балтфлот сам готовил поход на Петроград.

Боевая жизнь кипела. Выведенные из строя корабли приходили в доки, быстро ремонтировались и снова уходили на позиции, между тем как другие готовились к битве на другом фронте - революционном. Матросы не знали в эти дни отдыха, но они были бодры, жизнерадостны, полны веры в свою окончательную v победу. Они работали день и ночь. Их героизму не было пределов. Вот слова и оценка адмирала Развозова:

«Я не верил до этих дней в боеспособность флота. Теперь я преклоняюсь перед геройством флота и знаю, что новый немецкий поход нам не страшен, - мы сумеем отстоять честь России».

Через восемь дней после начала сражения пороховой дым, застилавший Балтийское море, начал рассеиваться. Гул орудий смолк. Немцы, прорвавшие Моонзундские позиции, все же заняли укрепленные острова Эзель, Даго, Моон и Вормс. Но этими потерями не была поколеблена вера моряков в свою боевую мощь. Флот твердо удерживал вторую оборонительную линию и снова готовился к схватке, но на сей раз на два фронта:

против завоевателей со стороны Германии и против внутренних врагов - русской буржуазии.

II съезд Балтфлота

25 сентября. Под грозно нависшими тучами над Балтфлотом открывается II съезд моряков. [116]

Гудит призывной набат к морякам Балтфлота: «Все по местам! Настал час трудный, час испытаний. Матрос революции, докажи, что ты не спустишь красных знамен, что ты не сдашь своих позиций, что ты отстоишь подступы к революционному Петрограду». Такими призывами пестрели столбцы нашей большевистской газеты «Прибой», она же и наша флотская.

Сплотилась матросская семья. Зорко следит за врагом. Враг окружает и замыкает кольцо. Все на местах. Нет паники, нет слабовольных, беспомощных, мечущихся.

Один за другим, вздымая морскую пучину, спешат корабли на позиции. Миноносцы, шныряя в заливах, сторожат вражеский флот. Подводные лодки в открытом море спокойно подстерегают тех, кто вздумал бы потопить революционный Балтфлот.

Бешеный грохот и раскаты орудий не наполняют сердца беспокойством и страхом. Нет паники. Нет и растерянных лиц. Все спокойно и стойко ждут грядущих событий. Бессильные и злобные угрозы Керенского не смущают съезд. Керенские для флота не существуют. II съезд Балтфлота руководит операциями и отвечает за них; он через дымовую завесу призывает моряков драться до последнего.

День открытия II съезда Балтийского флота, несмотря на несмолкаемый грохот орудий, невзирая на потери, понесенные нами, явился днем великого торжества всего флота, днем грозной, вооруженной демонстрации против внешних и внутренних врагов революционных рабочих и крестьян. С 10 часов утра от пристани потянулись стройными рядами, сверкая на солнце штыками, одна за другой колонны демонстрантов-моряков по направлению к Брунс-парку, к яхте «Полярная Звезда», где съезд представителей Балтфлота окончательно должен решить, с кем он и против кого направит свои грозные вооруженные силы. Тысячи демонстрантов-моряков дополняют роты солдат крепостных полков. Они солидарны с флотом, они неразрывно спаяны в единую семью тружеников, измученных трехлетней кровавой бойней. Демонстранты требуют мира и передачи им земли. Они требуют вырвать власть из рук врагов трудового народа. На их плакатах нет больше лозунгов поддержки Временного правительства «демократии». Их плакаты [117] пестрят грозным призывом к оружию против душителей революции, против врагов трудящихся. В рядах демонстрантов нет обывателей и разодетых буржуа. Финская буржуазия объята ужасом перед этой грозной, спаянной единой волей и желанием серой солдатской и матросской массой. Сегодня повторяется день 4 марта. Но тогда эти стройные, грозные колонны вместе с финскими рабочими тянулись к Брунс-парку, провожая в могилу павших в борьбе с царским произволом. Тогда, под грохот салюта на берегу моря, над свежими могилами павших борцов моряки дали клятву довести революцию до конца.

И только теперь, через 7 месяцев, они, перестроив свои ряды, сомкнули их вокруг большевиков, вокруг их лозунгов; они готовятся нанести последний и решительный удар контрреволюции, выполнить свою клятву и разбить оковы рабства навсегда.

13 часов. Делегаты съезда, выстроившись на борту яхты «Полярная Звезда», приветствуют демонстрантов, заявляя: «Мы собрались не для улаживания бывших раздоров и споров, а чтобы спаять вас всех воедино, сковать единой волей и вести на борьбу, на баррикады».

Громовые раскаты «ура» мощным эхом пронеслись над заливом Балтийского моря, посылая привет тем, кто геройски защищает подступы к Петрограду.

В 14 часов под гром аплодисментов открывается II съезд. Деловито, без потери драгоценного времени, проходит парадная часть. Избран президиум. Его состав: четыре большевика, два левых эсера и один анархист{18}. После утверждения повестки съезда и регламента как председатель оглашаю приветственные телеграммы кораблей с позиций, отдельных баз, флотских и армейских комитетов. Эти приветствия полны надежд и уверенности, что съезд бесповоротно решит и выработает пути и методы, как свалить ненавистное теперь всем правительство Керенского. Телеграммы и приветствия вызывают бурю оваций. Читаю приветствие передового [118] авангарда - кронштадтцев. Все с затаенным вниманием слушают голос мятежного Кронштадта, непокорного даже в дни разгула реакции Керенского после июльских событий. Кронштадт, верный революции, на сей раз был объявлен всем флотом как рубеж, от которого начнется атака контрреволюции. Он - база, на которую Балтфлот будет опираться в дни баррикадных боев.

Начало работ съезда было нарушено внеочередным заявлением растерянного лейтенанта Демчинского (представитель штаба комфлота), который доложил, что в городе распространяются листовки, которые пестрят угрозами команд кораблей расправиться самосудом с офицерами, и что якобы 22 офицера за самосуды поклялись отомстить, не останавливаясь перед взрывами кораблей. Лейтенант Демчинский говорит:

- Это чистейшей марки провокация, я являюсь председателем Офицерского республиканского союза и заявляю, что когда поступило заявление о принятии устава из ставки офицеров армии и флота явно контрреволюционного характера, то мы отвергли его. Я обращаюсь к вам, как к высшему органу демократии, и прошу сделать все, чтобы предотвратить могущие быть волнения и эксцессы, которые теперь начали прекращаться, и надеюсь, что вы скажете свое могучее слово.

С ответом лейтенанту Демчинскому выступают делегаты съезда Ермак и Савоськин, которые заявляют:

- Революция сильна и всегда сумеет предотвратить подобную подлость провокации.

В ответ на провокационные листовки, которыми контрреволюция старалась внести раздор и смятение в ряды революционного флота, съездом было выпущено воззвание к морякам и солдатам Финляндии не верить листовкам, не поддаваться провокации, а еще больше сплотить и сомкнуть свои ряды.

По первому пункту повестки съезда товарищ Баранов Алексей (большевик) -делает доклад о демократическом совещании, как о сборище и демонстрации контрреволюционных сил, решивших покончить с революцией, с Советами, с армейскими и флотскими организациями. Выступавшие в прениях делегаты Викторский-Железняк, Олич, Ермак, Аверичкин и др. единодушно заявляли: «Демократическое совещание - это новая уловка контрреволюционного правительства остановить [119] развитие революции; революции грозит смертельная опасность, и время от слов и лозунгов перейти к решительным действиям». В заключение единогласно принята предложенная мной резолюция следующего содержания:

«II съезд представителей Балтийского флота, обсудив вопрос о демократическом совещании, создавшемся предпарламенте и безответственном перед демократией министерства коалиции, усматривает, что страна и революция находятся перед угрозой новой атаки со стороны контрреволюции, прикрывающейся «революционностью», а потому еще более грозной, чем корниловщина. Международный союз капиталистов и буржуазии в тесном единении с русской контрреволюцией подготовляет совместные шаги для удушения русских революционных рабочих, матросов, солдат и крестьян. Контрреволюционные организации, прикрывающиеся революционностью, развиваются и организуют свои силы, чтобы нанести удар в спину русской революции и тем подавить в зародыше развивающуюся мировую революцию.

С искусственной подтасовкой сколоченное демократическое совещание, созванное в целях соглашения с корниловцами-кадетами и цензовыми элементами, создало предпарламент, так же сконструированный, как и само демократическое совещание, не способный бороться против контрреволюции, разрухи в стране и вести неуклонную борьбу за демократический мир. Правая же часть как демократического совещания, так и предпарламента ставит ультиматумы и идет на прямой разрыв с революционной демократией и на поддержку безответственного правительства в его контрреволюционных шагах. Временное правительство рядом своих распоряжений и постановлений явно стремится к дезорганизации революционного авангарда рабочих, солдат и матросов; оно распускает наши высшие организации флота, вводя реакционные силы в состав правительства корниловско-кадетских заговорщиков, назначает изобличенных в предательстве революции и страны в состав военных и адмиралтейских советов. Все это ставит революционных [120] солдат, матросов и рабочих перед лицом надвигающейся контрреволюции.

Отпор надвигающейся контрреволюции в подкрашенном социализмом наряде может быть дан лишь организованными центрами революционной демократии - Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, являющимися истинными выразителями (интересов) революционных масс. Во избежание дальнейших контрреволюционных атак и выступлений, разрушения страны и для достижения скорейшего демократического мира без аннексий, контрибуций и на основе самоопределения наций II съезд представителей Балтийского флота требует от ЦИК немедленно созвать Всероссийский Съезд Советов, в случае отказа съезд Балтфлота предлагает Петроградскому Совету рабочих и солдатских депутатов взять на себя инициативу созыва Всероссийского Съезда Советов, который и должен взять власть в свои руки.

Безответственному же министерству и выделенному из искусственно подтасованного демократического совещания предпарламенту, отвергшему защиту интересов обездоленных классов, доверия и поддержки от революционного Балтийского флота не будет ни на йоту: для них поддержка и доверие - Государственная дума и корниловско-кадетские заговорщики».

После принятия этой резолюции и посылки телеграммы всем флотам и армии с просьбой поддержать наши требования съезд приступил к рассмотрению вопроса о комплектовании флота. Во время доклада вдруг - изрыв аплодисментов и крики «ура». Все встают. По залу, где заседал съезд, медленными шагами, с опущенной головой, проходит Антонов-Овсеенко. Это его, недавно вернувшегося из заточения в «Крестах», встречает съезд. Товарищ Антонов-Овсеенко делает доклад по текущему моменту и о конструировании современного правительства. В своем приветствии Антонов-Овсеенко указывает, что съезд, приняв резолюцию в первый день заседания и послав телеграммы всем флотам и армии о поддержке принятой резолюции, занял правильную позицию борьбы за освобождение обездоленных классов. В заключение он заявляет, что, [121] может быть, скоро придется увидеть баррикады, но мы будем знать, что через них мы идем прямо к социальной революции.

В последующие дни съезд заслушал отчетный доклад членов Центробалта, работавших после 3-5 июля; утвердил устав Центробалта, рассмотрел вопрос о выборности начальствующего состава, об Учредительном собрании и в конце произвел выборы на Всероссийский Съезд Советов.

4 октября на съезд явились товарищи матросы с погибшего в бою миноносца «Гром», которых съезд встретил овациями. Один из них, тов. Визденев, заявляет:

- Первого октября, в полдень, были замечены на горизонте неприятельские корабли, после чего «Гром» тотчас же снялся с якоря и пошел с другими миноносцами и канонерской лодкой «Храбрый» навстречу неприятелю. Отойдя на небольшое расстояние от места стоянки, мы заметили, что в то место, где только что стоял миноносец, стали падать снаряды с неприятельского дредноута, который обстреливал нас из-за острова. Вскоре в наш миноносец стали наблюдаться попадания, от которых получились серьезные повреждения, - был пробит борт и испорчена машина. Несмотря на полученное повреждение, команда сражалась до последней возможности. Когда же были повреждены орудия и миноносец от полученных пробоин не мог своими средствами успевать откачивать воду, к нему на помощь подошла канонерка «Храбрый», пытавшаяся взять «Гром» на буксир. Под напором превосходящих сил противника этого сделать не удалось: концы, которыми были прикреплен «Гром» к «Храброму», оборвались. Лишь после этого команда с миноносца стала переходить на «Храбрый». Раненый машинист Самончук не пожелал перейти на «Храбрый», остался на миноносце и, чтобы миноносец не достался противнику, взорвал его. «Храбрый» же продолжал бой с неприятелем, причем им было потоплено на глазах у всех два неприятельских миноносца. Спасшаяся с «Грома» команда, перейдя на «Храбрый», принимала участие в этом продолжавшемся бою, и часть ее была убита уже на «Храбром». За потерю «Грома» мы отомстили тем, кто пытался потопить революционный Балтийский флот. Но мы просим съезд [122] принять самые решительные меры борьбы с желтой прессой и правительством, которые называют нас предателями и обливают грязью.

5 октября съезд, приняв резолюцию с требованием немедленного освобождения из тюремных застенков товарищей Рошаля и Раскольникова, а также всех арестованных в дни 3-5 июля, подводил итоги своей десятидневной работы. Эти десять дней являются историческими в жизни и деятельности Балтийского флота в 1917 году, накануне Великого Октября. День 5 октября является историческим еще и потому, что с этого дня флот больше не знал приказов Керенского. Во флоте восторжествовала власть Советов. Закрывая съезд, обращаюсь к делегатам:

"В этот грозный час, когда мы находимся в окружении мировой буржуазии, когда эти хищники стараются проглотить нас, а вместе с нами - революцию, не только русскую, но и назревающую мировую, наш второй съезд представителей Балтийского флота своей объединенной работой в эти короткие дни заседаний доказал, насколько мы представляем сплоченную массу, которая за конечные цели революции будет сражаться до последней капли крови, которая призывает угнетенных всего мира сплотиться в единый фронт и встать против своих угнетателей и поработителей. Второй съезд далеко превзошел по своему значению первый съезд, где не было единения и не было той сплоченности, которая проявлена в настоящий момент. Я верю, что, разъезжаясь по местам, мы не покладая рук будем работать, чтобы стальным кольцом сплотить всю массу и по первому призыву наших истинных вождей выступить на баррикады, дать открытый бой нашим вечным угнетателям. Наш флот, который заклеймен желтой прессой и на который посягает мировой блок хищников буржуазии, должен напрячь последние силы и с еще большей энергией выступить на борьбу против своих вековых врагов. За единение флота, за его бесстрашные подвиги борьбы против угнетателей - ура!"

Под долго несмолкающие крики «ура» делегаты разъезжаются на корабли, чтобы не опоздать организовать поход и быть своевременно готовыми к баррикадным боям» (из протокола заседания от 5 октября 1917 г.). [123]

Северный областной съезд

Грохот немецких пушек, еще покорных Вильгельму, у Эзеля и Даго постепенно стихал. Последней жертвой геройской борьбы на подступах к Петрограду стал доблестный броненосец «Слава». Весь израненный, он медленно опускался в морскую пучину. Море уже собиралось скрыть в своих объятиях броненосец. Раздался последний выстрел с носовых башен; корабль содрогнулся в последний раз. Моряки, геройски сражавшиеся до последней минуты и не хотевшие расстаться со своим гибнущим кораблем, постепенно, в кипящих волнах, уплывали к спасательным шлюпкам и миноносцам. Гордо развевавшийся на реях «Славы» красный стяг захлестнуло волной. Последний водяной столб пыли взлетел в воздух. Неистовым гулом пронеслось по морю эхо от взрыва котлов и пороховых погребов геройски погибшей «Славы»... Сравнялась морская пучина. Гладкое, еле пенящееся море похоронило его навсегда. Долгими взглядами провожали моряки уходивший в морскую бездну свой гигант, на котором еще в 1912 г. под руководством товарища Волкова (унтер-офицер электрик) началась подготовка восстания против царского произвола.

Погибли миноносцы «Гром», «Охотник» и другие, но с потерей их не ослабевали мощь и революционный энтузиазм балтийцев.

Флот с небольшими потерями отходил на вторые позиции, а его представители после Финляндского областного съезда и только что закончившегося II съезда моряков Балтфлота уезжали на передовые позиции в революционный Петроград - на Северный областной съезд.

Там, где еще продолжало доживать свои последние дни Временное правительство, зарождалась новая революционная власть.

На Северный областной съезд съехались представители армий, флота, Финляндии, латышских стрелков и 23 Советов. Всего делегатов на съезд прибыло 150. Среди них не было русской «демократии», этих лжесоциалистов. Здесь были те, кто был с массой, кто знал настойчивые требования фронта и тыла - рабочих, солдат и матросов. Представители армии на этом съезде заявили: [124]

- Армия не может дольше ждать; она разута, раздета и голодна. Надвигается зима. Солдаты изверились в лживых фразах Временного правительства и лжедемократии. Солдаты требуют мира. Спасение революции - захват власти Советами и предложение немедленного перемирия на всех фронтах.

Представитель 40 000 латышских стрелков заявил:

- Наши силы и боевая мощь - в распоряжении съезда, но не Временного правительства, которое в течение семи месяцев обманывало армию и рабочих.

От имени Балтийского флота я заявляю:

- Спасти Балтийский флот, революционный Петроград и революцию может только Советское правительство, которое предложит мир всем народам. Флот категорически отказался выполнять какие бы то ни было приказы Временного правительства. Он выполнит приказы комиссаров Советов и Советского правительства. Все силы и средства Балтийского флота - в распоряжении съезда. В любой момент флот по вашему зову готов к выступлению. Промедление в деле захвата власти и передачи ее в руки Советов грозит волнениями на кораблях.

Северный областной съезд, с одной стороны, сделал смотр вооруженным и организованным силам Советов, услышав истинный голос армии, флота и рабочих, а с другой - явился съездом, выделившим генеральный военный штаб для подготовки и руководства боями против контрреволюции.

Избранный съездом Северный областной комитет из 17 человек, в том числе 11 большевиков и 6 левых эсеров, во главе с Антоновым-Овсеенко и Крыленко явился тем штабом, который руководил баррикадными боями в дни Великого Октября. В состав областного комитета от Балтфлота вошел автор этих строк с местонахождением в Гельсингфорсской базе Балтфлота.

Взамен Антонова-Овсеенко после Северного областного съезда в Финляндию приехал Смилга...

При выходе из Смольного у подъезда встречаю Ф. Ф. Раскольникова.

- Ты как? Освободили? Поздравляю! Вот хорошо, работы хватит теперь. Чудаки: правительство всех своевременно освобождает, знают, что нам люди нужны.

В этот вечер Ф. Ф. Раскольников только что был [125] освобожден из «Крестов» после ареста в июльские дни. Он был все тем же жизнерадостным, бодрым, готовым как можно скорее окунуться с головой в работу.

Раскольников: Ты куда?

- Некогда, говорю, рассказывать; еду в Колпино, надо немного почистить петроградских меньшевиков. А там - скорее в Гельсингфорс.

По дороге в Колпино, сидя в автомобиле, расспрашиваю своих спутников о работе на заводах, о заработной плате, об условиях жизни рабочих. Расстояние кажется коротким, даже не успел в уме набросать канву, о чем говорить. Ну, да ладно, придется экспромтом. Ведь теперь одна тема: долой Временное правительство, вся власть Советам.

Автомобиль остановился. Входим в громадное ярко освещенное помещение, битком набитое рабочими. С трибуны несется уже охрипший голос Церетели. Мелькает мысль: трудно будет говорить после него - этого знаменитого оратора. Впрочем, наше дело маленькое: «по-матросски», вроде того, как в Гельсингфорсе с председателем старейшин Авксентьевым. Своей двухчасовой речью на митинге в Гельсингфорсе на Сенатской площади он совершенно обворожил матросов, чуть «ура» не стали ему кричать. Боялись, что еще качать начнут, но когда я ему задал вопрос: «Вы - эсер и представитель крестьянской партии - скажите, с какой стороны приворачивается лемех к сохе?» - Авксентьев покраснел, замялся, да так и не ответил. После этого совсем провалился, и его со свистом проводили с трибуны.

С трудом пробираюсь к трибуне. Вдруг взрыв аплодисментов, крики «ура» и «да здравствует революционный Балтфлот».

Что это? Кому кричат? Церетели? Но при чем тогда революционный Балтфлот? - На минуту я растерялся. Но еще больше растерялся сам Церетели. Совсем голос потерял. Ему так и не дали больше говорить. В здании сплошной гул: «Дать слово матросу».

Председатель собрания: Слово от Балтфлота предоставляется председателю Центрального комитета Балтийского флота, только что освобожденному из «Крестов» товарищу Дыбенко.

- Позвольте, товарищи, - начал я, - в первую очередь внести маленькую поправку: из «Крестов» [126] Александр Федорович Керенский, помня, вероятно, наше старое знакомство, освободил меня дней 20 тому назад, а вот из флота я только что приехал, и мы хотим знать, с кем вы? С нами, матросами и солдатами, или с Временным правительством?..

Долго уговаривать рабочих не пришлось. Тут же единогласно принята резолюция: "Долой коалиционное правительство - слугу империалистов! Вся власть рабочим и крестьянам! Вся власть Советам!"

Растерянный Церетели спрашивает:

- Товарищ Дыбенко, вы призываете к вооруженному восстанию? Мы вынуждены вас снова арестовать.

- Да, я призываю к вооруженному восстанию, а насчет ареста, посмотрим - кто кого.

Митинг закончен, но рабочие еще долго не расходятся. На их лицах вопрос: когда же? Они готовы хоть сейчас ринуться в бой, чтобы сбросить слепцов, которые не замечают роста стихийной революционной волны, восходящего нового класса. Они ослеплены своей властью, им не хочется оставить своих министров в их шатающихся креслах. Радостно возвращаться в Гельсингфорс. Теперь мы не одни. С нами питерские рабочие и солдаты.

Северный областной съезд показателен: он подтвердил, с кем идет армейская масса, стоящая на фронте. Показателен был и митинг в цирке "Модерн", где рабочие, работницы и солдаты Петроградского гарнизона требовали немедленного свержения Временного правительства. Не давали говорить меньшевикам. Доживает свои последние дни заживо погребенное правительство...

Свисток паровоза, и поезд двинулся по направлению к Гельсингфорсу. Отдельный вагон переполнен матросами. Оживленным беседам и спорам нет конца. Даже сон не берет. Далеко за полночь, а все еще продолжают спорить.

- Ну, хорошо, власть перейдет к Советам, а дальше что? Кто-нибудь же будет во главе. Не весь же съезд будет управлять.

Другой старается объяснить:

- Ну и чудак же ты, кричишь: "Вся власть Советам!", а сам ни черта не понимаешь, как это Совет будет управлять. В судовых комитетах есть же председатели, так и в Совете, он и будет старше всех. [127]

Долго еще продолжались споры за кандидатуру председателя и кандидатов в советские министры. Без министров не мыслили себе Советской власти. Под утро, утомленные спором, засыпают; в вагоне тишина.

Около 8 часов утра на станции Рихимяки выхожу на перрон. Встречаю Шейнмана и Коллонтай. Подхожу к ней, говорю, что теперь у нас совсем другое настроение, чем было в мае, во время ее первого приезда.

- Хорошо было бы, - говорю я, - если бы вы, товарищ Коллонтай, на общем собрании обрисовали, хотя бы в общих чертах, структуру Советской власти. Наметили бы кандидатов в правительство.

- Ваш флот уж очень самоуверен. Заранее им и кандидатов в правительство подавай. Смеясь, спрашивает:

- Ну, кого же вам?

Свисток паровоза оборвал разговор. Спешим каждый в свой вагон.

Вечером, в тот же день, в здании Гельсингфорсского Совета-общее собрание всех комитетов с участием представителей от команд и рот. Хочется попасть к открытию заседания, послушать новости. Много волнующих вопросов, а в центре они, вероятно, уже разрешены. Но дела Центробалта меня задерживают. На собрание опаздываю. Зал переполнен; с трудом пробираюсь в президиум, нарушая напряженную тишину.

Товарищ Коллонтай говорит о структуре Советской власти, будто она уже в наших руках. Не призывает к восстанию, почувствовав, что среди матросов это излишне. Тут все готово. Ждут только сигнала.

- У себя вы уже совершили переворот, - признает и товарищ Коллонтай,-теперь от вас ждет помощи Петроград.

Занимаю место в президиуме, как раз когда Коллонтай полушутливо называет кандидатов в новое Советское правительство. Шутка вызывает шумные аплодисменты, будто теперь яснее стало, что собой будет представлять Советская власть. К концу заседания присутствующие, приветствуя петроградских гостей, просят скорее пригласить Балтфлот «в гости» в Петроград. И опять ликование, аплодисменты, крики «ура»... Только тем и живут, что ждут сигнала. [128]

Борьба внутри Советов

Преобладающее влияние меньшевиков, эсеров и им сочувствующих в составе Гельсингфорсского, Финляндского и областного Советов первого созыва весьма резко падает после сентябрьских перевыборов. Банкротство Временного правительства, поход Корнилова, непрекращающаяся война и опасение затягивания таковой и на зимнюю кампанию 1918 года, усиливающийся общеэкономический и хозяйственный кризис в стране и на фронте - все это окончательно вырывает солдатскую и матросскую массу из-под влияния меньшевистско-эсеровских партий. Деятельность большевиков среди масс не замедлила дать свои ощутительные результаты при новых сентябрьских выборах на съезды и в Советы, где большевики получили две трети голосов. Столь резкий поворот окончательно выбил почву из-под ног мелкобуржуазных партий и внес в их среду полную растерянность. Их все одни и те же разговоры об анархии, гибели революции и родины теперь никого уже не пугали. Люди, пережившие и достаточно оценившие предательскую деятельность этих партий в период июльских событий и корниловского похода, наблюдавшие неприкрытое участие в корниловском заговоре Савинкова, Филоненко и Керенского, открытый поход буржуазии против революции на Московском совещании, стряпню так называемого демократического совещания, которое, выделив из себя предпарламент, присвоило себе функции ЦИК, - люди пережившие и оценившие все это, не только перестали верить мелкобуржуазным партиям, но и стали считать эти партии предателями и изменниками революции. III Областной финляндский съезд, созванный после корниловского восстания, в первую очередь поставил вопрос о власти и вынес следующую резолюцию:

«...1. Власть должна перейти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства.

2. Немедленное предложение всем воюющим странам мира без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов.

3. Объявление всей земли с ее недрами общенародной собственностью. Немедленный переход помещичьих и частновладельческих и прочих [129] земель с инвентарем безвозмездно в распоряжение революционных крестьянских комитетов.

4. Установление рабочего контроля над производством и распределением и организация обмена с деревней на основе твердых цен на все предметы потребления.

5. Всеобщая трудовая повинность.

6. Национализация банков и крупных промышленных синдикатов.

7. Отмена всех исключительных постановлений, направленных против демократии (в том числе и смертная казнь), уничтожение всех гнезд старого режима, в том числе упразднение Государственного совета и Государственной думы.

8. Полная демократизация армии и флота.

9. Проведение принципа выборности и сменяемости всех властей.

10. Беспощадное обложение крупных капиталистов и имуществ и конфискация военных прибылей».

Аналогичное решение было принято Гельсингфорсским исполкомом, Выборгским и Або-Аландским, Ревельским и др.

Вторая половина сентября явилась не только поворотом в оценке деятельности Временного правительства и мелкобуржуазных партий, но одновременно сигналом и методическим приготовлением к захвату власти и передачи таковой в руки Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Во всей Финляндии начиная с 25 сентября не было той сколько-нибудь ощутимой силы, которая могла бы противодействовать немедленному переходу власти в руки Советов. [130]

Дальше