Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

После войны

Веймар, куда я попал уже в 1946 году, немцы некогда назвали «зеленым сердцем» Германии. Но не только лесами славен Веймар. Мы произносим его имя - и вспоминаем поверженную монархию Гогенцоллернов и ноябрьскую революцию 1918 года, Веймарскую конституцию и Веймарскую республику, задушенную фашизмом

Видимо, нет ни одного культурного человека, у которого бы Веймар не ассоциировался с именами Гете и Шиллера, Баха и Листа. Все они жили в этом городе и создавали свои гениальные творения, обогатив ими мировую культуру.

В один из августовских дней 1947 года ко мне пришла делегация веймарцев. Мы познакомились. Особенно запомнился руководитель делегации Было ему за пятьдесят. У него стройная подтянутая фигура, красивое лицо, живые умные глаза. Строгий и вместе с тем элегантный костюм делал его моложавым.

- Я Курт Зоненберг, - представился он,-доктор искусствоведения. Уж, видимо, таков климат Веймара, что все мы влюблены в поэзию, театр, музыку. Среди нас, пришедших к вам, есть поэты и композиторы, драматурги и режиссеры, актеры и художники.

Я внимательно слушал Зоненберга. Хотя у меня было много других забот, торопить его не хотелось. А он продолжал:

- Каждый город имеет свою особую, примечательную [235] черту. Один прославился химическими заводами, другой возвысил себя производством превосходных оптических приборов, третий производством автомобилей, четвертый - отличным пивом. Ничем этим наш Веймар похвалиться не может. Правда, когда-то говорили: лучшие в мире географические глобусы производят веймарцы. Это верно. Наши глобусы были превосходны. Мы изображали на них географию мира такой, какой она есть, а не такой, какой мечтал ее видеть Гитлер. Но не в глобусах дело... Чем по-настоящему известен и богат Веймар, так это своей культурой.

Курт Зоненберг говорил увлеченно, каждую фразу дополнял выразительными жестами.

- Недавно, - продолжал он,-мы посетили могилу Гете и Шиллера. То, что увидели там, тронуло нас до глубины души. На могилах лежали венки из живых цветов. На широких муаровых лентах были трогательные надписи. Вы, видимо, догадываетесь, о каких венках я веду речь? Эти венки возложили советские воины.

- Не вижу ничего удивительного,- заметил я. - Ведь Гете и Шиллер дороги не только немецкому народу.

Мне нравилось, что Зоненберг старается как можно лучше перевести мои слова на немецкий язык для тех, кто не знал русского.

- Помню, в дни гражданской войны, - продолжаю я, - когда наша молодая Советская республика сражалась с Антантой, в моем батальоне был чудесный боец, по имени Костя. Смертельно раненный, он подозвал меня, превозмогая боль, вынул из вещевого мешка две книги и промолвил, еле шевеля губами: «Товарищ командир, мне очень понравились эти книги. А дочитать уже не придется. Возьмите на память». Красноармейца мы похоронили, а книги его я возил с собой всю гражданскую войну. Хотите знать, что это были за книги? Избранные произведения Пушкина и Гете.

И тогда снова заговорил Зоненберг:

- То, что мы услышали, трогательно. Вы правы. Знаете, геноссе генерал, когда мы читали надписи на муаровых лентах, то с особой силой почувствовали всю сердечную красу советского человека.

Зоненберг заметно волновался. Чтобы успокоиться, он попросил разрешения закурить. [236]

- Должен сказать, - продолжал он, выпуская табачный дым, - что я не коммунист. Но, знаете, именно Гитлер открыл мне глаза на правду, заставил понять Маркса и Ленина, сочувственно отнестись к той борьбе, какую вели наши Роза Люксембург и Карл Либкнехт, Эрнст Тельман и Клара Цеткин, проникнуться уважением к Вильгельму Пику... Возможно, слушая меня, вы думаете: стоит ли верить этому немцу? Верьте - и не ошибетесь. Честные немцы прекрасно понимают, что благодаря Советской Армии рухнула гитлеровская Германия. И сейчас мы стоим у колыбели новой, прекрасной Германии, для которой Гете и Шиллер, Бетховен и Лист, Бах и Штраус предстают во всем своем величии.

- Мне приятно слышать такие слова,- ответил я.- Чем же сейчас я могу быть полезен вам, доктор Зоненберг?

- Очень многим. Вам, видимо, знакома история веймарского театра? Если нет, разрешите отнять у вас еще несколько минут. Наш театр существует очень давно. Его традиции известны всему миру. На сцене веймарского театра звучали произведения Дидро и Бомарше, Гольдони и Лессинга в превосходном исполнении труппы, которую возглавлял несравненный артист Экхоф. Любители театра издалека приезжали в Веймар, чтобы насладиться игрой знаменитой Короны Шредер. А известно ли вам, что долгие годы директором нашего театра был сам Гете, что и он играл на сцене этого театра? - Да, это мне известно...

В разговор вмешался актер, выделявшийся огромной шапкой иссиня-черных волос:

- Наш театр дважды постигало горе. Первый раз в тысяча семьсот семьдесят четвертом году, когда он сгорел. Тогда потребовалось десять лет на его восстановление. Вторично театр был разрушен в этой ужасной войне, И до сих пор он лежит в руинах.

- Кто же его разрушил? - спрашиваю актера.

- Нет-нет,- заторопился он,-не подумайте, что мы виним вас. Его разрушил Гитлер. Это мы отлично понимаем и будем вечно помнить. А вот за помощью пришли к вам, русским.

- В чем же она должна выражаться?

- Население Веймара хочет восстановить театр,- [237] снова заговорил Зоненберг.- Но это очень трудно... Мы просим вашего совета...

- Доктор Зоненберг, могу сказать, что подобные просьбы меня радуют. Мне по душе ваша реалистическая оценка событий. Можете передать всем, кто направил вас к нам: советская военная администрация готова не только дать совет, но и принять участие в восстановлении театра. Для этого мы выделим группу опытных инженеров и техников, направим строительный батальон, дадим необходимые материалы.

Через несколько дней наши инженеры-строители уже показывали мне рабочие чертежи, докладывали, что нужно для восстановления театра, говорили о рабочей силе, строительных материалах. Все их требования были удовлетворены.

Восстановление театра началось. Я часто бывал на стройке, встречал там много немцев. Среди них были актеры и музыканты, поэты и художники. Старшим среди них был Курт Зоненберг.

Наши солдаты трудились на стройке плечом к плечу с немецкими гражданами.

И вот театр уже готов. В нем появилась мебель. На окнах висели карнизы с тяжелыми бархатными портьерами. Стены фойе украсились портретами выдающихся драматургов и композиторов.

В те дни советская военная администрация получила много писем, в которых немцы благодарили наших строителей за восстановление театра. Их приятно было читать.

Накануне открытия театра ко мне, как к давнему знакомому, явился Курт Зоненберг. Настроение у него приподнятое. Он крепко пожал мне руку и передал конверт.

- Веймарцы поручили мне вручить вам первый пригласительный билет и сообщить: после длительного перерыва на сцену нашего театра возвращается Гете с героями своего бессмертного «Фауста».

- Благодарю за внимание. С радостью принимаю приглашение,-ответил я.

И как раз в этот момент раздался телефонный звонок из Берлина. Мне сообщили, что в Веймар выезжает Вильгельм Пик, чтобы принять участие в торжественном открытии театра.

Это известие меня обрадовало. Я неоднократно видел Пика в Москве на партийных съездах, конференциях, [238] слушал его выступления, с большим интересом читал его статьи, посвященные международному коммунистическому и рабочему движению.

Был август 1948 года. Желтизна изрядно тронула «зеленое сердце» Германии. Настроение у веймарцев праздничное. Шутка ли - вновь поднимется занавес геттевского театра.

К этому значительному культурному событию готовились и мы, советские военнослужащие. Помню, ко мне тогда обратился один наш солдат:

- Товарищ генерал, я работал на строительстве театра. Наша бригада каменщиков вывела под крышу стену. А билеты в театр не все получили. Как-то обидно.

Я невольно залюбовался этим солдатом. Припомнился предпоследний год войны. В небольшом белорусском городке, где разместился штаб 50-й армии, ко мне привели пленного немецкого офицера. Во время допроса он без устали, точно машина, твердил одну и ту же стереотипную фразу: «Русские не знают и не понимают душу немца и не смогут оценить культуру Запада».

Нет, господин гитлеровский офицер, вы ошибаетесь. Мы прекрасно знаем и понимаем душу честного немца и умеем отличить, где кончается мишура и начинается подлинная культура...

Истекали последние часы перед открытием театра. К зданию советской военной администрации подъехало несколько машин. Вот он Вильгельм Пик, широкоплечий, с мужественным лицом, ясными глазами, чудесной улыбкой, знакомый миллионам по многочисленным фотографиям. Обнимаемся, крепко пожимаем друг другу руки.

- Рад познакомиться. Если не ошибаюсь, Гудериан именно на вас жаловался фюреру? - улыбаясь, говорит Пик.-А я вас могу только поблагодарить. Мне рассказывали, что советские войска активно помогали веймарцам в строительстве театра. Большое, очень большое вам спасибо. Знаете, в характере немца помнить добро. Пусть веймарцы, да и не только они, пусть все немцы узнают, кто помог восстановить театр. Это пойдет только на пользу нашим взаимоотношениям...

Вильгельм Пик говорил по-русски с сильным акцентом. Иногда он оснащал речь немецкими фразами, но тут же переводил.

Вместе направились в театр. Осмотрели его, походили [239] по зрительному залу, побывали на сцене. Вильгельм Пик и его спутники дали высокую оценку работе строителей.

Сотни электрических огней осветили театр. Его просторные фойе и уютный зал заполнили зрители.

И вот начался спектакль. Я много раз слушал «Фауста» в исполнении превосходных оперных певцов. Теперь же мне впервые пришлось смотреть это великое творение в исполнении драматических актеров.

Картина сменяет картину. Императорский дворец. Маскарад. Вальпургиева ночь. Фауст. Мефистофель. Елена. Фортиадо. Гомункул. Анаксагор. Геттевские герои целиком овладели нашими сердцами. Мы горячо и искренне аплодируем мастерам немецкого театра.

Я взглянул на часы. Была полночь. Но что такое? Конца спектаклю не видно. Когда занавес закрылся и было объявлено, что продолжение состоится завтра. Вильгельм Пик понял мое недоумение:

- Вы, видимо, читали, товарищ Болдин, как в давние времена в Греции и Риме представления шли по нескольку дней. Вот и у нас с «Фаустом» происходит то же. Трудно гениальный замысел Гете воплотить на сцене за один вечер. Пожалуй, и двух вечеров мало.

На следующий день мы смотрели продолжение спектакля.

После спектакля от имени советской военной администрации я устроил прием в честь Вильгельма Пика. Большой зал нашею здания до отказа заполнили гости из Берлина, представители местных властей, труппа театра. После моего краткого приветствия слово взял наш дорогой гость.

- Товарищи, друзья, - начал он. - Два вечера мы смотрели на сцене возрожденного театра гениальное произведение нашего Гете. Два вечера мы были во власти его героев. Я благодарю наших замечательных мастеров искусств и тех, кто подарил театру жизнь! Слов нет, наши художники сцены создали замечательный спектакль, достойный памяти великого поэта. Но для меня, а я хочу думать, что не только для меня, восстановление театра, его торжественное открытие, наконец, первый спектакль не только эстетическое наслаждение. Это вместе с тем и символ крепнущей дружбы между немецким и советским народами. Помните, Фауст произносит чудесные слова, исполненные глубокого смысла: «Добро всегда приносит [240] богатый плод». Добро, которое сделали нам наши советские товарищи, подняв из руин театр Веймара, уже дало замечательные плоды, и я убежден, даст еще большие. Думаю, было бы превосходно назвать театр Веймара «фройндшафт» - дружба!

В зале раздался гром аплодисментов, со всех концов послышалось: «Фройндшафт!»

Товарищ Пик вдохновенно говорил о Коммунистической партии и правительстве Советского Союза, отдавал дань их миролюбивой политике, восторгался гуманностью Советской Армии, благодарил за избавление немецкого народа от гитлеровской тирании.

- Спасибо, дорогие веймарцы, зато, что вы возродили классический немецкий театр! - сказал Пик в заключение. - Никогда не забывайте друзей, которые помогли вернуть театр нашему народу!

В тот вечер было произнесено еще много речей, поднято много тостов за процветание искусства, за успешное строительство новой Германии.

В четвертом часу утра прием закончился. Я предложил товарищу Пику отдохнуть. Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами:

- Что вы, генерал, разве сейчас до отдыха? Я не только не устал, а, кажется, помолодел! Нет-нет, благодарю, слишком много впечатлений, не до сна теперь.

Мы провожаем Вильгельма Пика до подъезда. Он со всеми тепло прощается. Для каждого находит задушевное слово.

Последнему пожал руку мне:

- Что сказать вам на прощание?.. В «Фаусте» есть строки:

«Мы отличились, как могли, - ты только труд наш похвали!»

- Хвалю, дорогой Иван Васильевич. Большое спасибо за все хорошее, что вы сделали и еще сделаете для нас1 Передайте вашим солдатам и офицерам мой теплый привет и добрые пожелания!..

В 1951 году я распрощался с Веймаром и выехал в Советский Союз. Командовал войсками Восточно-Сибирского военного округа, был заместителем командующего в Киевском военном округе. [241]

Но где бы я ни находился, чем бы ни был занят, меня всегда тянуло в места, по которым прошел с боями. И вот недавно совершил поездку по фронтовым дорогам 50-й армии.

Много мыслей навеял этот путь. Вспомнил декабрь 1941 года. Армия в упорных боях под Тулой разгромила войска гитлеровского генерала Гудериана. Нас ожидало новое сражение за Калугу, город Циолковского.

Ночью пересек замерзшую Оку, въехал в город. С группой офицеров штаба мы побывали в домике Циолковского, на его могиле. Небо озаряли вспышки орудийных выстрелов. Это зенитчики вели огонь по фашистским самолетам. А мы в торжественном молчании стоим у праха великого ученого. Но пора в путь. Молча прощаемся с могилой Константина Эдуардовича...

Это было восемнадцать лет назад. И вот теперь передо мной снова заблестело зеркало Оки. В декабрьские морозы 1941 года она была по-военному сурова, а вот теперь Ока почти неслышно катит свои воды, и кажется, ничто не может нарушить ее величавый путь.

Мой спутник Василий Павлович Акимов, давний приятель К. Э. Циолковского, ныне директор Дома-музея ученого, рассказывает:

- Здесь любил гулять Константин Эдуардович. Катался по льду Оки на коньках. Ученый любил шутя говорить: "Много толкуем о здоровье. Будь моя власть, издал бы закон: хочешь быть здоровым -становись на коньки!" Удивительный был человек! Бывало, посмотришь, как ездит на велосипеде, как быстро орудует рубанком или пилой, копает землю в своем маленьком садике, и кажется, старость отступила от него, испугалась этого великого и неутомимого труженика.

Медленным шагом идем по берегу. Василий Павлович с увлечением рассказывает все новые и новые истории из жизни своего замечательного земляка. Одна история примечательнее другой.

Свернули влево. Гористая дорога привела на окраину города. Перед нами небольшой одноэтажный дом.

- Вот мы и у цели,- говорит Акимов. -Это дом Константина Эдуардовича. В нем живет его семья.

Давно хотел познакомиться с семьей ученого. Входим в дом. В уютной комнате нас встречает немолодая женщина. На ней темное платье с кружевным воротничком. Плечи [242] покрыты белым платком ажурной вязки. Гладкий волос подстрижен коротко, слегка тронут инеем седины. Из-под пушистых бровей смотрят умные, чистые глаза.

Здороваюсь. Называю свою фамилию.

Гостеприимная хозяйка, дочь Циолковского Мария Константиновна Костина, улыбаясь протягивает мне руку:

- Откровенно говоря, люблю военных. Это, видимо, наследственное. Ведь и отец всегда был рад встречам с военными товарищами.

Мария Константиновна приглашает сесть.

- Как чувствуете себя? - спрашиваю.

- Как можно чувствовать себя в шестьдесят пять лет? Пенсионерка, и все. Правда, еще храбрюсь...

Есть люди, обладающие чудесным качеством - огромной притягательной силой. Такой оказалась и Мария Константиновна. Ее мягкий, немного картавящий и тихий голос, приятная улыбка, ласковый взгляд, наконец, дар замечательной рассказчицы создают атмосферу непринужденности и теплоты.

- У Константина Эдуардовича,- рассказывает Мария Константиновна,- я вторая дочь. Из шестерых детей осталась одна.

Знакомимся с внуками Циолковского. Вера Вениаминовна Костина - старшая внучка. Она инженер-метеоролог. Мария Вениаминовна Самбурова - педагог, преподает русский язык и литературу в школе имени своего деда. Младший внук - журналист Алексей Вениаминович Костин.

- Еще не все,-улыбаясь, замечает Мария Константиновна и знакомит нас с Леночкой Костиной и Сергеем Самбуровым. Это правнуки Циолковского. Им обоим по семи лет.

В доме Циолковского все дышит его именем. Здесь с огромной любовью чтут память отца, деда и прадеда. Мария Константиновна вспоминает:

- Отец очень любил детей. Но он никогда не баловал нас. Приучал к труду, самостоятельности. Это помогало нам в жизни. Не хвалясь, скажу - добрые качества Константина Эдуардовича унаследовали и его внуки, и даже маленькие правнуки.

Слушая собеседницу, я думал о величии Циолковского - одного из прекраснейших людей земли русской, в ком органично сочетались гениальность и простота. [243] Естественно, что вся наша дальнейшая беседа была посвящена Константину Эдуардовичу Циолковскому.

Зашел разговор об Октябрьской революции и первых годах Советской власти. Мария Константиновна припомнила такой случай.

- В восемнадцатом году это было. К отцу как-то зашел меньшевик. Беседуя с Константином Эдуардовичем, он стал упрекать большевиков в непоследовательности, зачем, мол, создают Красную Армию, «Не надо было распускать царскую армию, - доказывал непрошеный гость.-Ведь она могла превосходно существовать, и тогда отпала бы надобность заключать кабальный Брестский мир!»

- Глупцами были бы большевики, - оборвал его Циолковский, - если бы не стали создавать свою армию. Будь по-вашему, всякие алтынниковы, Кожевниковы и прочие толстосумы со всеми их прихвостнями давно бы повесили большевиков на фонарных столбах! Владимир Ильич Ленин - мудрейший человек, он смотрит далеко вперед!.. И вообще прошу вас больше не тревожить меня своими визитами. Можете везде, на всех перекрестках кричать: Циолковский большевик! Циолковский за Ленина! Да, да, кричите! Этим вы мне окажете огромную честь.

А Василий Павлович Акимов рассказал о другом любопытном факте, который помог мне дорисовать в своем воображении портрет ученого.

- Помню, с каким ликованием Циолковский встретил весть об Октябрьской революции. Он точно помолодел, буквально преобразился. В ту пору в бывшем губернаторском здании разместился первый Калужский губернский Совет. Меня избрали заместителем председателя. И вот однажды явился к нам Константин Эдуардович и этакими выспренними словами начинает речь: «Я, Василий Павлович, явился, чтобы в вашем лице поздравить действительно пролетарскую, действительно трудовую Советскую власть. Я очень доволен ею. По душе мне Владимир Ильич Ленин. Сильный человечище!..»

Мария Константиновна вспоминала далекие годы юности, дружбу с отцом, последние дни его жизни. Она вынула из ящика письменного стола несколько писем Константина Эдуардовича.

- Отец писал мне их в тысяча девятьсот тринадцатом [244] году, когда я учительствовала в деревне Богородицкое, Мосальского уезда. В них он - весь, как есть.

Мария Константиновна подает мне одно из писем, любезно разрешает прочитать. На конверте рукой Циолковского аккуратно выведены три буквы: «Е. В. Р.»

- Как понять это?

Мария Константиновна улыбается:

- Отец любил шутить. На конвертах писем, адресованных мне, он обычно писал эти буквы, означавшие «Ее высокородию».

Вот текст письма:

«Дорогая Маша! Письма твои получили. Мы здоровы. Сгорел аэростат и погибло 27 человек (в Германии). Погибло много аэропланов. Были три железнодорожные катастрофы в России. Тоже и за границей.

Я рад, что тебе на первое время не будет трудно и что тебя окружают лес и маленькая деревенька. Вероятно, будут ходить в гости волки. Поэзия!! Мне, право, нравится.

Терпи, читай, наблюдай! Есть ли библиотека? Описывай при случае все как можно подробнее. Эта глушь крайне интересна. Есть ли у тебя особая комната? Размеры ее и училища. Опиши подробно дорогу, стоимость комнаты и т. д. К. Ц.»

- Как видите, отец старался сообщать мне все новости, происходившие в России и за ее пределами. Ведь газета в нашей деревне была редкостью,-замечает Мария Константиновна...

Вечером с группой товарищей мы посетили могилу Циолковского. Я нагнулся к памятнику, чтобы положить букет цветов. И тут мое внимание привлекла надпись на черной ленте венка: «Я думаю: как прекрасна Земля и на ней человек».

Знакомые строки. Но где довелось мне читать их? Вспомнил. Эти замечательные слова принадлежат чудесному поэту Сергею Есенину. И сейчас мне кажется, что, когда поэт писал их, он думал именно о Константине Эдуардовиче Циолковском.

Лучше о нем и не скажешь!

Звездное небо отражается в Оке. Издали видны контуры новых домов деревни Ромодановские Дворики, уютно разместившейся на левом берегу реки. Через эту деревню наступала наша армия на Калугу. [245]

И в памяти моей воскресает один из эпизодов давнишнего боя.

Над подразделением, приготовившимся форсировать Оку, поднимается рослый солдат и охрипшим на морозе голосом кричит:

- За Калугу! За Циолковского!

Солдат успел добежать только до берега... Его похоронили в нескольких метрах от реки, которую он так и не успел переплыть. Но подразделение, увлеченное им, реку одолело, и Калуга была освобождена ..

Однако пора кончать, чтобы читатель не сказал, что злоупотребляю его терпением. Обо всем ли пережитом рассказал, обо всех ли замечательных встречах и событиях, участником и свидетелем которых был, вспомнил? Безусловно нет.

Заранее предвижу вопросы: «Почему, например, автор уделил так много внимания боям за Тулу и менее подробно рассказал об освобождении Калуги?» «Почему не уделил больше внимания описанию боевых действий войск 50-й армии по освобождению Советской Белоруссии?»

Хочу заранее ответить на все эти «почему». Я не ставил себе задачей написать историю 50-й армии и никак не претендую на всестороннее освещение проведенных ею операций.

А другие заинтересуются судьбами людей, о которых поминалось выше. Что ответить таким? Кое-что можно.

Вам, наверное, запомнился вечно веселый, изобретательный слушатель курсов «Выстрел» Максим Пуркаев? Он вырос до крупного военачальника. Всю Великую Отечественную войну провел на фронте и закончил ее в звании генерала армии. К сожалению, несколько лет назад Пуркаев скончался.

Совсем недавно в Москве у меня была трогательная встреча с ветеранами отдельного Московского стрелкового полка После тридцатипятилетней разлуки снова довелось увидеть Славина, Брусина, Вельяминова и многих других. Почти всем из них идет уже седьмой десяток. Патриархом среди нас оказался бывший полковой врач Дынькин. Он уже разменял восьмой десяток. Многие из ветеранов полка участвовали в Великой Отечественной войне. Все они сейчас на пенсии Более других [246] энергичен, бодр, ведет большую общественную работу мой бывший помощник, ныне генерал-майор в отставке М. Л. Славин,

Полковник Стрельбицкий, с которым выходил из окружения, теперь генерал-лейтенант, недавно ушел на заслуженный отдых.

Осипов закончил Великую Отечественную войну на Дальнем Востоке, где командовал артиллерийским полком. В 1955 году полковник Осипов демобилизовался. Сейчас живет в родном Гомеле, ведет большую общественную работу. Замечу, кстати, что Осипов по-прежнему любит писать стихи. Правда, сейчас большинство из них он посвящает внучке.

Трагически сложилась судьба его неразлучного друга Дубенца. Он учился в бронетанковой академии, оттуда ушел на фронт и погиб смертью героя у берегов Волги.

Совсем недавно я встретил бывшую разведчицу Ершову. Вместе с Дубенцом она училась в бронетанковой академии. После войны демобилизовалась. Вышла замуж, стала матерью двух сыновей. Сейчас Ершова живет в Москве, ведет большую партийную работу.

Москвичом стал и мой адъютант. Он раздобрел, в висках появилось серебро, и сейчас его величают Евгением Степановичем. Но для меня он по-прежнему Женя. Крицын окончил академию, командовал полком и демобилизовался в звании полковника.

И по сей день я поддерживаю связи со многими защитниками Тулы. Бывший командир Тульского рабочего полка Горшков ныне генерал-майор запаса. Аргунов, также генерал-майор запаса, живет в Одессе. Сорокин живет в Куйбышеве, работает директором краеведческого музея. Генералов Сиязова, Терешкова, Гришина уже нет в живых.

Словом, по-разному сложились судьбы моих боевых товарищей и сослуживцев. Об иных ничего не знаю. Кое с кем иногда встречаюсь, с некоторыми лишь переписываюсь. Но все они мне по-прежнему дороги!

Только то, что сохранила моя память, я рассказал в этой книге. И если «Страницы жизни» помогут читателю лучше понять, в чем величие нашей Родины, где источник мужества и вдохновения Советской Армии, службе в которой я посвятил свыше сорока лет, то буду безгранично счастлив.

Список иллюстраций