Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Книга пятая

Кампания этого года, предпринятая союзниками против Франции, была тоже весьма замечательна. Уже в начале года Ришелье был отозван и должен был уступить начальство французских войск графу Клермону. Новоизбранный главнокомандующий принадлежал к духовному сану и никогда не видел армии в сборе даже на смотру. Но маркиза Помпадур, в качестве королевской любовницы вполне овладевшая Людовиком XV и француз ским народом, была в восторге от его придворных талантов, из почтения к которым выхлопотала для него главное на чальство над французскими войсками в Германии, где он должен был поддерживать честь Франции против великого полководца. Выбор этот поверг весь мир в изумление, а Фридрих, узнав о нем, сказал: «Надеюсь, что его вскоре заменит париж ский архиепископ».

Французский двор соперничал с венским в проявлении своих усилий к уничтожению Пруссии. Казалось, в Версале забыли о том, что французский флот был наполовину уничтожен и что успехи англичан становились весьма грозными{149}; все его старания были направлены лишь к тому, чтобы с помощью интриг, золота и политики прекратить существование этого королевства. Французские послы в Вене, Петербурге и Стокгольме распоряжались полновластно в кабинетах этих держав. Далее граф Монтацет и маркиз Монталамбер были посланы делегатами, первый в императорское [173] войско, а второй - сперва в шведскую, а потом в русскую армии, чтобы и здесь по возможности согласовать военные действия союзников с проектами Франции. Эти делегаты сами были офицерами, причем отличались большими дарованиями и военной опытностью. Они изучали внутреннюю силу или слабость войск и характеры полководцев, которых французский двор, сообразуясь с их страстями и личными вкусами, старался привязать к себе великолепными подарками. К этим уловкам присоединялись еще весьма важные для союзников и мудрые советы, как это доказывает перехваченная с помощью измены переписка Монталамбера. Офицеры эти были необыкновенно деятельны, они переписывались с властвовавшими в Версале министрами, с вождями французских войск и с послами своей нации, находившимися при дворах всех воюющих держав. Когда войска прекращали кампании, они лично переезжали из одного двора в другой, предлагая проекты и самые действенные средства для преодоления препятствий.

Перед отъездом Ришелье Гальберштадт подвергся еще одному грозному посещению французов. Полководец этот в день Росбахской битвы отозвал свои войска из города и из всего княжества, вытребовав предварительно с 10 городов и 100 деревень, составлявших эту область, более полутора миллионов рейхсталеров в течение шести недель. Сам он за охрану и охранные письма получил при этом 40 000 рейхсталеров, и еще 200 000 рейхсталеров из обещанной контрибуции остались неуплаченными. Ввиду того, что в этой области находились еще 3000 человек прусских войск, истощенные гальберштадтцы по приказу короля отказались выплатить эту оставшуюся сумму. Ришелье решил их за это наказать и в январе выслал против Гальберштадта 12-тысячный корпус, стоявший в Брауншвейгском округе, под предводительством маркиза Войе. Он хотел схватить находившихся в городе пруссаков, но последним удалось отступить без урона. Тут начался еще более жестокий грабеж, [174] к которому присоединилась следующая угроза: те дома, где при обыске будет найдено более четырех талеров деньгами и более трех четвериков зерна, будут разграблены и сожжены; при этом зажигательные средства держались наготове. На самые убедительные просьбы Войе отвечал кратко: «Денег, зерна или пожар!» Вынужденные такой угрозой, жители собрали 4000 четвериков зерна и 121 000 рейхсталеров деньгами и серебром, причем бедные приносили со слезами по 16 и 8 грошей; остальные деньги были взяты под векселя. И все-таки произведен был военный обыск по домам, которые оказались страшно разграблены. После этого городские ворота были сожжены, столбы и стены разрушены. Напоследок неприятель потребовал от жителей обязательство уплачивать ему в виде наказания 100 000 рейхсталеров всякий раз, когда в городе появятся прусские войска. Депутаты заявили энергичный протест на такое несообразное требование. Наконец французы ушли, взяв с собой шесть заложников. Но Кведлинбург, где командовал граф Тюрпен, не подвергся такой судьбе. И здесь ожидали больших контрибуционных требований, однако великодушный этот вождь, не получивший столь бесчеловечных поручений или же не желавший их исполнять, потребовал лишь необходимое содержание для своих войск и известное число повозок. Благословляя его за умеренность, жители доставили требуемое.

Главным намерением французских вождей было взятие больших германских имперских городов. Уже за год до этого они тотчас же при вступлении своем в Германию овладели Кельном под предлогом, что король французский считается блюстителем Вестфальского мира. Имперский город Бремен подвергся той же участи в августе 1757 года, причем поводом к этому послужили военные склады, находившиеся тут для нужд английского короля. Впрочем, в данном случае обещали не нарушить ни правления, ни законов города; лишь в случае сопротивления грозили насилием. [175] Жители принуждены были уступить, и генерал, маркиз Армантьер, тотчас же овладел городом, неприятное положение которого было, впрочем, смягчено благородным поведением французского военачальника и дисциплиной войск. Пребывание тут французов было непродолжительно на сей раз: через две недели они покинули Бремен. Но по прошествии четырех месяцев, еще до открытия кампании, они возобновили проект овладеть вновь этим городом, узнав о подобном же намерении со стороны герцога Фердинанда Брауншвейгского. При исполнении его явились некоторые затруднения; так, чернь окружила в сильном негодовании ратушу и грозила собравшимся магистратам, если они впустят французов в город. Народ не хотел слушать никаких доводов, а французский предводитель не хотел ждать. Он велел подвезти орудия, и войска стали подходить к стенам со штурмовыми лестницами. Тогда поспешили заключить перемирие с полководцем, герцогом Брольи, условия которого вовсе не были так плохи для города, так как он согласился на все, что требовал магистрат. Но народ все же был недоволен этой мерой, особенно когда пришло известие о приближении 3000 ганноверцев. Чернь стала собираться толпами и вооружилась дубинами и другими инструментами, желая разрушить арсенал, чтобы запастись там оружием и прогнать французов. Дело дошло до свалок, причем многие были убиты и ранены; только после этого возмущение прекратилось и подобным завоеванием заключились военные действия маршала Ришелье, который уехал в Париж и почил на лаврах.

Клермон нашел армию, вверенную его начальству, в самом жалком состоянии. Маркиз Гавринкур, французский посол в Стокгольме, в письме своем к маркизу Монталамберу говорит по этому случаю: «Клермон застал в войсках непонятный беспорядок: никаких распоряжений, ни единогласия при распределении войск по квартирам, никаких приготовлений запасов и содержания на будущее время, [ 176] словом, недостаток во всем». Поэтому новый фельдмаршал сделал своему королю следующий необыкновенный доклад: «Я нашел армию вашего величества разделенной на три совершенно различные части. Первая из них находится на земле и состоит из грабителей и мародеров, вторая - в земле, а третья - в госпиталях». Поэтому он ждал инструкций для возвращения назад с первой частью этой армии, пока ее не постигла участь последних двух.

Но герцог Фердинанд не дал ему времени оправиться. Он открыл кампанию уже в феврале, овладев Везером, и направился к Ганноверу. Где только показывались его авангарды, враг бежал так поспешно, что оставлял даже всех больных и большое количество орудий и багажа. Даже столь важный во многих отношениях Бремен, где теперь командовал Сен-Жермен, был вновь оставлен французами, так же как Липштадт, Гамм, Мюнстер и другие значительные пункты. Еще только в Гойя на Везере удерживался некоторое время граф Шабот, пока наследный принц, впоследствии герцог Брауншвейгский, не прогнал его оттуда после энергичного сопротивления, уводя 1500 человек пленными. Это были первые подвиги молодого принца, стяжавшие ему в скором времени почетное место между величайшими полководцами этой эпохи{150}.

Взятие Гойя открыло путь в Целле, Ганновер и Браун швейг. Легкие войска союзников опрокидывали всех неприятелей по пути. Благодаря смятению и беспорядку во время бегства, несколько сот французов сделались жертвой ярости ганноверских крестьян, озлобленных столькими насилиями. Через 8 дней весь Ганновер был очищен от неприятелей, бежавших неудержимо за Рейн и оставивших свои склады. Не успевшие бежать попались в руки врагов. Чтобы несколько обеспечить это беспорядочное отступление, Клермон пожертвовал 4000 человек, которых оставил в Миндене. Пункт этот был форменно осажден. Комендант, маркиз Моранжиз, на пятый день осады [177] потребовал свободного прохода войскам; получив отказ, он грозил сжечь мост через Везер, превратить город в груду пепла и погибнуть в развалинах его вместе с гарнизоном. Но маркиз остался при своих угрозах, которые возбуждали лишь насмешки осаждающих, и на следующий же день пункт этот был взят, причем оставшиеся 3500 человек гарнизона были взяты в плен; кроме того, неприятель овладел большим складом. В Гессене один лишь Марбург находился еще в руках французов. Но наследный принц Браун швейгский прогнал и отсюда французов; таким образом, вся нижняя Саксония и Вестфалия были теперь очищены от врагов. Французы остановились лишь у Везеля, оставив в руках союзников во время этой военной облавы 11 000 человек. В этой прусской крепости французский главнокомандующий учредил свою главную квартиру и большую часть войск отослал за Рейн.

Фердинанд нуждался в коннице. Находящиеся в его армии ганноверские и гессенские кавалерийские полки, вместе с несколькими тысячами прусских гусар, были недостаточны по количеству для большой службы в поле. Поэтому английский парламент ре шил выслать британ скую конницу в Германию и усилить своей пехотой Фердинандову армию. Самым удобным местом для высадки этих войск был Эмден; но этот пункт находился во власти францу зов, которые, ввиду имеющейся там гавани, пред назначили его для главного складочного места оружия и продовольствия. Но и этот их план был разрушен. Два английских корабля блокировали гавань и навели ужас на гарнизон, который опасался одно временной атаки с моря и с суши, отрезывавшей их от всякого сообщения. Оставалось только отступить, что и было сделано, но с большими потерями: вооруженные английские лодки, прусские гусары, ганноверские охотники - все старались превзойти друг друга в деятельности. Многие из отступавших французов были убиты, еще больше было взято в плен; причем все [178] раненые и больные были оставлены на произвол судьбы. Неприятель овладел множеством багажа, снарядов и большими магазинами; взятые французами заложники были освобождены. Из-за поспешного бегства французы забыли отозвать гарнизон соседнего форта Вехты; он был вскоре взят военнопленным, причем неприятель приобрел еще 100 штук орудий.

Все воюющие армии - прусская, австрийская, русская, шведская и имперская - находились еще на зимних квартирах, когда в марте произошла эта большая неожиданная эволюция, и упоенные победами французы должны были, подобно дичи при наступлении зимы в лесах, бежать из всех областей северной Германии. Таким образом, театр военных действий совершенно преобразился. Один лишь Везель оставался еще в руках французов. Фердинанд намеревался овладеть этим пунктом и совершенно прогнать их за Рейн. Но он сперва поселился на зимних квартирах в Вестфалии и ждал английскую конницу.

Французская нация, не забывшая еще Росбахского позора, была сильно угнетена этим новым неожиданным ударом. Сильное французское войско, преследуемое горстью немцев, собранных наскоро, не имеющих даже конницы, да к тому же именно тех немцев, которых они недавно покорили, решив их участь, обращаясь с ними грубо и презрительно, загнали в уголок страны и вынудили к исканию спасения позорной капитуляцией... - это было слишком сильно для галльского высокомерия. Уже воображали, что предприимчивый Фердинанд переправился через Рейн, находится во Франции и вскоре появится под стенами Парижа. Все это казалось таким необыкновенным для врагов Пруссии, что даже венский и петербургский дворы стали предполагать тайное соглашение между Францией и Пруссией, и немало труда приложили французы к тому, чтобы уничтожить это подозрение. Версальский двор вскоре проявил решительную деятельность. Были приняты самые энергичные [179] меры и мобилизованы все войска из внутренних областей Франции, которые должны были тотчас же подкрепить корпуса на Рейне; пограничные крепости были поспешно снабжены всем необходимым для сильной обороны, а чтобы оживить павшее мужество нации, больше желавшей мира, чем войны, был распространен слух, что в скором времени, благодаря посредничеству Испании, мир будет заключен.

Герцог Бель-Иль, бывший тогда полновластным хозяином в Версале, обратил внимание на источник злоупотреблений. Он сделал распоряжения, необходимость которых, особенно в военное время, должна была возбудить изумление всех дисциплинированных армий. Половина офицеров должна была оставаться при своих полках; далее, без отпуска офицеры не имели права удаляться от армии; за нарушение этого они наказываются лишением жалованья. Бель-Иль заключил также многих офицеров в Бастилию и разослал ко всем полковым командирам французской армии строгие приказы и угрозы. Но на них мало обратили внимания; зло слишком укоренилось и могло быть пресечено лишь с помощью совершенного преобразования воинского устава{151}. Ни субординации, ни дисциплины, ни порядка не соблюдалось во время походов их армий, в лагерях, даже на поле сражения; вместо них существовали варварские обычаи, произвольные законы и бесчинства. Даже унтер-офицеры держали любовниц, которые сопровождали армию в экипажах, часто в обществе своих любовников. Во французских лагерях можно было найти все, чем роскошь манит глаза в великолепных столицах. От предметов необходимых до самых изысканных - все можно было иметь в бесчисленных лавках, в магазинах, торгующих шелковыми тканями, галантерейными товарами, духами, зонтами, париками, румянами и белилами. Однажды в армии принца Субизского, не превышавшей тогда 50 000 человек, находилось 12 000 повозок, принадлежавших купцам [180] и маркитантам, не считая офицерского багажа. В гвардейском корпусе один эскадрон герцога Виллеруа, состоявший из 139 всадников, имел при себе 1200 лошадей, из которых лишь небольшое количество употребляемо было кавалеристами; остальные везли эскадронный обоз. Такое непомерное количество багажа сильно затрудняло продовольствие войск и препятствовало передвижению их. В ла герях устраивались балы, и нередко караульный офицер покидал свой пост, чтобы где-нибудь по соседству протанцевать менуэт. Над приказами генералов издевались, исполняя их лишь при желании.

Разительный пример совершенного отсутствия субординации подал один из знатнейших и лучших генералов, граф Сен-Жермен, впоследствии датский фельдмаршал, а затем французский военный министр. Случай этот относится к последующей кампании, но тут он более уместен. Сен-Жермен был французским генерал-лейтенантом и командовал отдельным корпусом в 10 000 человек. Поссорившись с маршалом Брольи, он совершенно отказался повиноваться ему и наконец уехал, даже не известив об этом своего главного начальника и не приняв никаких мер для обеспечения стольких тысяч солдат. Ему показалось достаточным указать маршалу в письме то место, где находился вверенный ему корпус. Такая важная военная измена не произвела особенного впечатления ни в войске, ни во Франции. В Париже заявили: «Il a donn&#233 sa demission» {152}. Нация эта, столь ревниво относившаяся к своей чести, не принимала во внимание ни положения дел, ни обязательств к чести, к сану и к отечеству. При дворе и в столице ограничились лишь порицанием этого своевольства, одно помышление о котором сочлось бы в римской и прусской армиях преступлением, достойным смертной казни.

Благодаря своему образу мыслей и действий, столь противоположному военным обычаям и принципам немцев, французы стали так презренны в глазах германских войск, [181] что ни природное их мужество, ни любовь к славе не могли им снискать уважения. Немало способствовали этому и важные события. Встречает Фридрих французов - он тотчас же с большою легкостью одерживает над ними победы; Фердинанд среди зимы собирает рассеянные войска и прогоняет мечтавших о победах французов за несколько недель, почти без битвы, до самого Рейна. Вдвое сильнейший неприятель бежит отовсюду, оставляя свои магазины и думая лишь о спасении жизни. Французские войска, пришедшие на Рейн, находились действительно в самом жалком состоянии и представляли необъятную картину человеческой нищеты: изнуренные, изголодавшиеся, ободранные, они не имели даже предметов самой первой необходимости, так как весь багаж их лавочников и маркитантов сделался добычей легких войск Фердинанда, а недостаток хлеба был для них так же чувствителен, как и потеря пудры для волос. Зато веселье у них процветало: они пели, плясали и надевали шутовские наряды. Им разрешались различные вольности, которые считались бы непристойными в иных армиях. В по ходах они несли ружье, воткнувши хлеб на штык, а на рукоятку шпаги привешивали кусок мяса. Многие рядовые были без чулок и надевали штиблеты прямо на босую ногу. Бумажные манжеты были у них явлением весьма обыкновенным. Ни в одной армии не было такого веселья: оно не прекращалось ни днем, ни ночью, не прерывалось ни походами, ни неудачами, ни победами. За недостатком иных зрелищ, раздевали по пояс развратных женщин и гоняли их сквозь строй: наказание, изобретенное лишь для увеселения, и тем более странное, что французских солдат не подвергали никаким телесным наказаниям{153}.

Все это еще увеличивало пренебрежение германских войск к французам; никогда оно не проявлялось в такой степени относительно храброго народа и не было скрываемо даже в самых критических обстоятельствах. Вот один разительный пример: прусский гусар был пойман французами [182] и приведен ими в лагерь. Клермон сам пожелал с ним говорить, так как взятие в плен прусского гусара было весьма большой редкостью. Плененный принадлежал к Черному полку, каждый всадник которого одет был в черное и на кивере красовалась у него мертвая голова, символ смерти; это был живой memento mori{154}. Один вид такого предвестника смерти, вооруженного острой саблей, внушал ужас. Эти гусары были пугалом для самых храбрых французских полков. По слухам, они при малейшем сопротивлении не давали пощады, а гусары сами подтверждали эту молву, чтобы тем легче было побеждать. Появление их производило невероятное действие. Целые отряды обращались в бегство, завидя нескольких гусар, и нередко один из этих черных всадников приводил в союзный лагерь целую толпу пленных. В бой они шли точно на танцы и никогда не возвращались без добычи. Между легкими прусскими войсками они отличались великодушием и геройской неустрашимостью, иллюстрацией чего может служить следующее. Гусар полонил австрийского офицера, который, согласно военному обычаю, тотчас же отдал ему часы и кошелек. Пруссак возвратил то и другое, говоря: «Вы в плену и потому нуждаетесь в деньгах. Вот это,  - тут он ударил по сабле, - всякий день снабжает меня ими». Этот Черный полк должен был однажды во время ожесточенного боя выдерживать неподвижно убийственную пальбу из орудий. Офицер спокойно курит трубку, а когда два гусара, сраженные ядрами, опрокидываются с лошадей, он кричит остальным: «Смирно, дети! Когда один падает, остальным сейчас же сомкнуться; на то мы здесь и стоим». В другом сражении один тяжело раненный офицер, падая с лошади, закричал своим гусарам: «Вперед, вперед! На врага! На меня не обращайте внимания». Такие примеры должны были возвысить в воинах понятие о долге и умалить страх перед смертью.

Разговор французского полководца с плененным гусаром производился при помощи переводчика. На вопрос, [183] где находится лагерь Фердинанда, он отвечал: «Там, где вы не будете его атаковать». Его спросили, как велика армия короля. «Найдите ее и сосчитайте, если у вас на это хватит храбрости»,  - был ответ. Клермон не счел себя оскорбленным такой дерзостью; напротив, она ему понравилась, и он спросил гусара, много ли у его короля таких солдат. Человек с мертвой головой отвечал: «Я самый плохой, иначе я не был бы теперь у вас в плену». Для французов было большой загадкой найти подобные воззрения вне Франции. Гусар был выпущен, и Клермон подарил ему луи дор. Пруссак взял его, и, хотя сам был обобран и без гроша, но тут же, на глазах полководца, отдал монету одному французскому солдату, говоря, что не хочет принимать подарков от врагов своего народа. Ему предложили офицерский чин на французской службе; гусар ответил с презрительной усмешкой, что он пруссак.

Подобные черты характеризируют дух народа и эпохи. Такое благородство чувств у рядового могло выработаться лишь национальными принципами и убеждениями; поэтому такой поступок не изумил немцев, и хотя он сделался гласным, но имя пруссака осталось неизвестным.

Долг историка отмечать подобные эпизоды; он приятен, когда они делают честь его народу. Но не должно ему умалчивать и о подвигах врага. Упомянутый выше маркиз Армантьер взял город Целле. Дворянство и граждане выслали депутатов, умоляя о пощаде. Армантьер отвечал: «Господа! Я пришел сюда для вашего блага; но будьте уверены, что я постараюсь вам повредить как можно меньше». И он сдержал слово. По окончании войны он выслал из Франции целльскому священнику энциклопедический словарь, считавшийся тогда знаменитейшей книгой155. При этом он писал ему: «Вы слишком много подали мне поводов оказать пользу вашим несчастным согражданам, и я хочу вам поэтому засвидетельствовать свою справедливую благодарность». [184]

Французы, под предводительством генерала Мерсьера, взяли знаменитый своими льняными мануфактурами вестфальский город Билефельд, причем разграбили его, хотя генерал запрещал всякие бесчинства. Но чувствуя, что ему следовало бы поступать энергичнее, он в 1790 году, через 33 года после этого происшествия, послал из Байонны Билефельдскому магистрату значительную сумму денег, с просьбой вернуть ее пострадавшим; в случае же их смерти употребить этот капитал на пользу города. Жители Ганновера тоже имели счастье получить человеколюбивого коменданта. Им был герцог Рандан, который обнаруживал снисхождение и великодушие, где только мог. Француз ский генерал Вобекур, командовавший на Гарце, доказал своим славным поведением, как можно соединять благородство с неприятельскими действиями. Тронутые этим жители горного Клаусталя вычеканили в доказательство своей благодарности большую медаль с его изображением и с надписью: Recto, Modesto Duci Vaubecourt, Civit - Clausthal. 1762 («Честному, умеренному герцогу Вобекуру - граждане Клаусталя»).

Возвратимся опять к прерванной нити истории. Фердинанд, предоставив короткий отдых своим войскам на зимних квартирах, открыл кампанию с отважным намерением перенести театр войны если не в самые пределы Франции, то все же к границам этого государства. Но так как французская армия расположилась на Рейне, притом в весьма выгодной позиции, а Фердинанд не имел понтонов, то переправа через эту большую реку представляла необыкновенные затруднения; но все прошло весьма удачно, благодаря превосходным мерам, и 1 июня ночью союзная армия счастливо переправилась у Клеве на ту сторону Рейна, частью в нанятых у голландцев судах, из которых был построен понтонный мост, частью на плоскодонных лодках. Причиненный нескольким голландским владениям убыток был вознагражден четырьмя тысячами гульденов. [185] Фердинанд сильно желал сражения, но Клермон тщательно избегал его и, сильно укрепившись, сидел в Рейнфельдене, несмотря на то, что армия его была гораздо сильнее неприятельской. Атаковать его там было бы дерзостью. Оставалось лишь одно средство - принудить его к отступлению искусными маневрами, что и удалось ловкому противнику{156}, и на четырнадцатый день после переправы через Рейн французская армия очутилась на равнинах Крефельда. 23 июня произошло сражение, в котором Фердинанд обнаружил необыкновенные военные дарования. Он совершил три атаки, из которых две были ложные; но это обстоятельство, благодаря искусным маневрам, не было замечено врагом. Главным местом действия был, собственно, левый фланг французов, в лесу, от занятия которого зависела судьба битвы. Здесь командовал генерал Сен-Жермен; в надежде на скорую помощь он храбро защищался. Действительно, весь гренадерский корпус был отправлен для его подкрепления, но по дороге заблудился. Наконец в лес проник наследный принц Брауншвейгский во главе пехоты, и после упорной трехчасовой битвы неприятель был изгнан оттуда{157}. Французская кавалерия лишилась при этом части своих лучших всадников, а прусские драгуны, ожесточенные какими-то шутками французов, энергично мстили за них. Союзники лишились в этом сражении 1500 человек убитыми и ранеными, враги же лишились более 7000 человек. Чувствительной национальной потерей для французов была смерть графа Жизора, единственного сына герцога Бель-Иля; это был юноша с редкими достоинствами, который подавал блестящие надежды. Он умер от раны на руках наследного принца Брауншвейгского, который знал его и любил. Победитель Фердинанд ходил по полю битвы, и грустно смотрел на изувеченные трупы, и сказал офицерам, поздравлявшим его: «Уже десятый раз в своей жизни вижу я подобное зрелище. Дай Бог, чтобы оно было по следним!» [186]

После битвы наследный принц двинулся вперед со своим корпусом, взял Роремонд посредством капитуляции и выслал отряды для разведки под самые стены Брюсселя. Были наложены контрибуции на Брабант и Люттихское епископство. Но самым важным последствием этой победы была осада Дюссельдорфа, где находились главные французские склады. На шестой день, когда бомбы и гранаты превратили в кучу пепла множество домов, город сдался. Гарнизон получил свободный пропуск, а громадные запасы провианта, снарядов и прекрасных орудий достались завоевателям. Во Франции до того испугались этой новой неудачи, что Бастилия была наполнена офицерами, а Клермон вызван обратно. Дофин пожелал сам начальствовать над армией, но ему не разрешили. Между тем были приняты новые меры для спасения чести французского оружия. Армии снабдили рекрутами, всеми необходимыми припасами и инструкциями. Командование на Рейне получил теперь опытный маршал Контад; причем принц Субиз получил приказание во что бы то ни стало вновь проникнуть в Гессен со своей армией, усиленной 6000 вюртембергцев. Эта область, по причине отдаления Фердинанда, могла быть, по-видимому, легко отвоевана, что послужило бы поводом для отозвания союзников от Рейна. Субиз выступил туда, и хотя его авангард и был разбит гессенской земской милицией, он все же проник с 30-тысячным войском в центр этой провинции. Гессенский генерал, принц Изенбург, имел всего 7000 человек для защиты ее; с этим войском он занял выгодную позицию между Касселем и Минденом. Видя невозможность сопротивляться такой большой армии с такими малочисленными и плохо организованными войсками, он намеревался лишь выиграть время и ожидать исхода военных действий на Рейне. Согласно этому намерению, он хотел отступить. Но войска его, имевшие самое презрительное мнение о французах, не хотели и слышать об этом. Он принужден был остаться, и таким образом 23 июня у деревни Зандерсгаузен произошло [187] сражение между ним и герцогом Брольи, корпус которого состоял из 12 000 человек, большей частью немцев, состоявших на французской службе. Бой был весьма ожесточенный. Гессенцы дрались как львы, так что в течение пяти часов исход битвы оставался неизвестным; но под конец они должны были уступить перед многочисленностью. Изенбург ушел с поля битвы, потеряв 1500 человек убитыми, ранеными и пленными и почти всю свою артиллерию. Триста храбрых гессенцев утонули в Фульде; чтобы не попасть в плен, они бросились вплавь через реку. Благодаря этой победе французы овладели Везером и могли распространять свои завоевания далее в ганноверском и вестфальском округах. Гессен, испытав год тому назад столь тяжелые бедствия, вновь стал страдать от бича войны{158}.

Англичане, до сих пор соглашавшиеся лишь на мор скую войну, после Крефельдской битвы и успехов Фердинанда решили перенести ее на материк. Законодательные власти этого государства точно так же, как и народ, все требовали самых энергичных мер, чтобы побороть французов и на воде, и на суше. Великий Питт все еще держал в своих мощных руках кормило британского правления и властвовал над высокомерной этой нацией. Благодаря своему всепобеждающему красноречию и глубокой проницательности, он был всевластен как в королевском совете, так и в парламенте. Согласно его принципам, надо было или совсем оставить какое-нибудь дело, или же всеми силами добиваться его. Парламент согласился выслать 18 000 человек в Германию. Будь это раньше, Фердинанду удалось бы удержаться на Рейне и, по всей вероятности, была бы завоевана крепость Везель, блокированная союзниками. Но теперь положение этого полководца стало критическим. Против него выступила 80-тысячная армия с опытным полководцем, запасы его армии начинали истощаться; притом продолжительные дожди совершенно испортили дороги, а река вышла из берегов. Походы были необыкновенно [188] затруднительны. Фердинанд хотел сразиться; Контад, напротив, зная свои преимущества, тщательно избегал сражения. Между тем стесненный Ганновер требовал скорой помощи; к тому же Фердинанда сильно беспокоило довольствие его войск и обеспечение английских, которые долж ны были высадиться в северной Германии и легко могли быть отрезаны от него.

Эти соображения принудили германского полководца переправиться назад через Рейн, но препятствия были не обыкновенно велики: река далеко и широко разлилась, а бдительный неприятель с грозными силами стоял очень близко. Союзная армия перебросила мост через реку у Рееса, где был обильный магазин, большой запас денег и полевой госпиталь. Для защиты города и моста тут находился генерал Имгоф с 3000 человек. Генерал Шевер с 10 000 французов хотел атаковать этот пункт, и от удержания его зависело спасение союзной армии. Фердинанд никак не мог прийти в помощь, так что Имгоф мог полагаться лишь на храбрость своего войска{159}. Лагерь его был защищен рвами и частоколами, а неприятель не был знаком с местностью; Имгоф осторожно воспользовался этим обстоятельством, и вместо того, чтоб ожидать французов, он сам вышел навстречу им. Атака была сильная и тем более увенчалась успехом, что ее не ожидали от столь небольшого корпуса. В полчаса несравненно более многочисленный неприятель был разбит; он поспешно бежал в Везель, оставив 11 орудий, много снарядов, массу повозок и несколько сотен пленных. Бегство его было так стремительно, что французы побросали за собой оружие; по дороге в Везель было найдено более 2000 ружей.

Хотя этот случай незначителен в столь кровопролитной и обильной действиями войне, но здесь он занял место величайшей победы, так как отдал в руки Фердинанда большие магазины в Реесе и Эммерихе и понтонный мост, без которого он не мог бы переправиться через Рейн. В случае [189] же неудачи этот превосходный полководец, очутившись со своими войсками без продовольствия, без понтонов, словом, без всякой надежды, в чужой земле, стал бы добычею врагов. Теперь же удачная переправа не подлежала больше сомнению. Германский полководец обманул французов ложными маршами и позициями, чтобы скрыть свое намерение; однако разлившийся Рейн был причиной тому, что мост при Реесе пришлось разобрать и построить его при Гритгаузене. Французы сделали последнюю попытку, выслав из Везеля четыре судна особой конструкции, которые должны были разрушить его{160}; но суда эти были пойманы вооруженными лодками, так что 9 и 10 июня вся союзная армия счастливо переправилась через страшно бушующий и сильно охраняемый неприятелем Рейн, не потеряв ни одного человека; отступление это было еще более искусно, нежели переправа на левый берег. Вскоре после того английские войска, высадившиеся в Эмдене, беспрепятственно соединились с союзниками у Коесфельда.

Прибытие англичан сильно обрадовало немцев. Их было 10 000 солдат, то есть первая дивизия из обещанных парламентом 18 000 человек. Воины эти представляли не обыкновенно красивый корпус; всадников и лошадей его, кроме того, украшал внешний вид. Один гренадерский полк носил шапки, богато шитые золотом и серебром, с надписью: «Nec timor, nес pavidus» («Ни страха, ни трепета»). Один кавалерийский полк ехал на рыжих лошадях, другой - на сивых, третий - на вороных, а четвертый - на гнедых; лошади были все на подбор, как во время парада. Кроме упряжных лошадей, корпус этот привез с собой еще 1000 багажных повозок.

Между британскими войсками, пришедшими в Германию, находилось также 2000 горных шотландцев, которые своей храброй деятельностью причинили много вреда неприятелю. Они отличаются особыми нравами и населяют Шотландские горы и Гебридские острова. Кичась своим [190] непосредственным происхождением от древних каледонцев, которых ни римляне, ни датчане, ни саксонцы, ни норманны не могли подчинить себе, и теперь еще они пользуются большей независимостью в правлении, чем их соотечественники. Говорят они до сих пор древним горским языком, на котором пел Оссиан{161}, и, вместе с ним, сохранилась почти неприкосновенной их древняя одежда, нравы и образ жизни. Как некогда, так и теперь воспевает горный шотландец в покрытой мхами хижине героическую историю своего народа, и теперь еще он охотно делится с незнакомым путником овсяным хлебом у своего гостеприимного очага и, согласно древнему патриархальному обычаю, скорее повинуется своему ленному владетелю, главе рода, чем английскому королю.

Горные шотландцы отличаются крепким телосложением, очень ловки, хорошие пешеходы, непритязательны в пище и выносливы. Они очень храбры и хорошо исполняют солдатскую службу, но не выносят строгой дисциплины; брюк они не носят, а обматывают бедра полосатым шерстяным плащом, ниспадающим до колен. Завернувшись в этот плащ, они спят без палаток под голым небом, а иногда зарываются в землю, к чему обладают особой ловкостью. Пожитки свои они носят не в ранцах на спине, подобно другим военным народам, а спереди в остроконечных сумках из тюленьих шкур, которые привязаны на животе. На ногах у них нитяные чулки собственного изделия, прикрывающие голень лишь до половины; на головах носят шапки с перьями. Вооружены они ружьями со штыками, парой пистолетов, заткнутых за пояс, большой шпагой и длинным, свешивающимся спереди ножом. Военную музыку их составляют барабаны и волынки; последние пользуются особым почетом в Шотландии. Один из их странных древних обычаев состоит в том, что каждый батальон имеет оленя, которого во время походов ведут во главе первого взвода. [191]

Эти горные солдаты обнаружили в Германии присущую им храбрость многими удивительными подвигами. Между прочим, при Дилленбурге они атаковали француз ский кавалерийский полк, всадники которого пытались было вскочить на лошадей, но шотландцы частью избили их, частью пленили и вернулись в главный лагерь верхом на отбитых лошадях.

Фердинанд занял выгодную позицию при реке Липп, чтобы дать своим войскам возможность отдохнуть; отсюда он мог также прикрывать Ганновер, но завоеванный Дюссельдорф пришлось опять покинуть. Ганноверский гарнизон вышел из этой крепости, забив гвоздями все орудия и побросав порох в Рейн. Клеве был также оставлен, и французы тотчас же овладели обоими пунктами. Изенбург расположился на Везере, а генерал Оберг с 9-тысячным войском должен был прикрывать Гессен. Оберг расположился в сильном лагере у Зандерсгаузена и употреблял все средства, чтобы заставить французов атаковать его на этой позиции. Субиз, стоявший против него с 30-тысячной армией, не хотел этого, а старался зайти ему в тыл. Опасаясь этого, Оберг покинул свой лагерь и 10 октября подвергся нападению многочисленного врага при Луттерберге. Место было слишком велико, и потому малочисленные войска его не могли защищать всех пунктов. Несмотря на это, гессенцы защищались храбро и отбили неприятельскую пехоту, но как раз в эту минуту французская конница атаковала их с фланга и с тыла. Эта неудача их была тем чувствительнее, что, не имея кавалерии, Оберг принужден был отступить. Союзники лишились при этом 1500 человек убитыми, ранеными и пленными и 28 орудий.

10-тысячный корпус саксонцев, присоединившийся незадолго до этого к французам, больше всего способствовал этой победе; да и впоследствии храбрые саксонцы везде достигали большего, чем французы. Несмотря на это, они должны были испытывать от своих высокомерных союзников [192] всякие унижения и выслушивать упреки за все неудачи. Саксонцы эти были большей частью беглые солдаты из прусской армии, не желавшие сражаться против своего государя. Их разделили на 12 полков и приняли на французскую службу. Они имели с собой 24 орудия, подаренные супругой дофина и украшенные ее вензелем. Брат ее, принц Ксаверий, второй сын польского короля, был предводителем этого отряда. Принц этот, не имея никаких военных способностей, плохой вождь, плохой патриот и плохой правитель, незабвенный в саксонских летописях по своим странным административным распоряжениям, своим высокомерным обращением сильно озлобил солдат, которые обнаруживали большое рвение к службе и считали, что заслуживают иного обращения. Солдаты не только роптали, но в присутствии принца громко ругали его. Ксаверий был воспитан при дворе, где царила азиатская роскошь и принято было, как на востоке, рабское выражение покорности, и едва верил своему слуху при подобных оскорблениях. Когда он стал придумывать страшные наказания, один саксонский генерал дал ему мудрый совет не обращать внимания на этот народный ропот и обращаться с солдатами иначе. Принц послушал его, и солдаты, хотя и не возымели лучшего мнения о его военных дарованиях, все же почитали в нем отныне королевского сына.

Субизу за Луттербергскую победу был пожалован фельд маршальский жезл. С этих пор он стал проходить по всем соседним провинциям, налагал везде тяжелые контрибуции и подошел под самые стены Гамельна. Ганноверское правительство сильно обеспокоилось, и снова архив и сокровища были отправлены на хранение в Штаде. Но движения и позиции Фердинанда удержали французов от дальнейших завоеваний и от соединения их армий, которые после нескольких неудавшихся попыток поселились на зимних квартирах: главная армия Контада между Маасом и Рейном, а войска Субиза - вдоль берегов Рейна и Майна. Гессен был [193] совершенно освобожден ими. Здесь расположился на зиму принц Изенбург; герцог Фердинанд отправил свои войска в Вестфалию, а сам поселился в Мюнстере.

Благодаря деятельности этого великого полководца французы не могли исполнить жестоких приказаний своего двора, достойных не цивилизованной нации, а разве только каких-нибудь ирокезов. Еще летом решено было в Версале, во вред всякому человеческому чувству, исторгнуть всевозможные выгоды из приобретенных преимуществ. Лувуа, министр Людовика XIV, еще в прошлом столетии подал пример указов об опустошениях, которые великий Тюренн вынужден был исполнить в несчастном Палатинате{162}. Этот француз ский прием, заимствованный у татар и уже целое столетие единодушно признанный позорным всеми европейскими нациями, даже французами, был теперь вновь, к стыду культурного народа, применен французами. Военный министр Бель-Иль писал маршалу Контаду: «Не знаю иного источника для удовлетворения наших настоятельных нужд, кроме денег, получаемых из неприятельских земель, которые должны, кроме того, доставлять нам полное продовольствие: сено, солому, овес, хлеб, зерно, скот, лошадей, даже людей для пополнения наших иностранных полков. До конца сентября (1758) необходимо будет превратить в совершенную пустыню все местности, лежащие перед фронтом кордона, который мы хотим расположить на зиму, чтобы неприятель не имел никакой возможности подойти к нам». В следующих письмах к Контаду эти приказания были еще энергичнее. В письме от 5 октября значилось: «Вы должны превратить всю Вестфалию в пустыню, а в землях по Липпе и в Падерборне, как самых плодородных провинциях, надо все истребить вплоть до растительных корней».

Хотя французские вожди и не совсем точно исполняли эти жестокие предписания, все же поступки многих из них свидетельствуют о полной их готовности к тому. Насильственные вымогательства принадлежат к самым [194] обыкновенным ужасам войны, даже у цивилизованных народов; их тогда лишь следует отмечать, когда они становятся неимоверными. Так было в графстве Ганау, которое, подобно Гессену, особенно страдало от железного бича врагов. Здесь находился интендант Фулон, столь известный и за границей как жертва народа во время революции 1791 года; он велел запереть членов правления, дворян, магистрат и знатнейших граждан, всего 93 лица, между которыми были старики, дряхлые и больные, в одну комнату, за то, что они не могли дать требуемой контрибуции. Там они провели три дня и две ночи без пищи и питья и без сна, так как за недостатком места должны были стоять. Этот неизвестный дотоле между христианами поступок был еще усугублен на третий день новым приказом, воспрещающим страже выпускать их даже для естественных надобностей. Им не отпускали хлеб и воду, полагающиеся сильным и самым отчаянным преступникам, а когда члены правления Гундероде, Гуго и другие заключенные знатного происхождения унизились до того, что стали просить о хлебе своих тиранов, один из них, по имени Ла-Зон, написал им в ответ: «Сегодня вечером отпущу вам требуемое, но впредь не ждите больше подобных любезностей».

К характеристике предшествовавшей кампании относятся необыкновенно многочисленные битвы, стычки и значительные схватки. Настоящая же отличалась большею частью прерванными осадами. В Силезии и Саксонии крепости Швейдниц и Зонненштейн, а в Вестфалии Минден и Дюссельдорф были осаждены по всем правилам и взяты; зато Фридрих прервал осаду Ольмюца, русские - осаду Кюстрина и Кольберга, австрийцы - Нейсе и Дрездена, а имперские войска - Торгау и Лейпцига. Военное счастье настолько изменило врагам, что к половине декабря пруссаки и их союзники не имели совсем врагов в Силезии, Саксонии, Бранденбурге, Померании, Гессене и большей части Вестфалии. [195]

Дальше