Содержание
«Военная Литература»
Биографии
Памяти Вячеслава Михайловича Войнова (1958-1993) - основоположника современного изучения истории антибольшевистского движения оренбургского казачества

Введение

'Грозно и властно гудит вечевой колокол казачества. С далекого Дона несется звон его: Становись казак плотнee. Пусть красный, малиновый, синий и желтый лампасы покажут всему миру, что жив еще казак, живо его огневое сердце, жив дух, и быстро течет его свободная кровь, и нет силы свалить эту вековую общину: Вольные станичники слышат набат, и звуки его радостны им. Русь великая, Русь тихая, сермяжная, Русь православная, слышишь ли ты набат казачий? Очнись, родная, и ударь в своем старом Кремле-Москве, во все колокола, и твой набат будет слышен повсюду. Сбрось великий народ ярмо чужеземное, немецкое. И сольются звуки вечевых казачьих колоколов с твоим Кремлевским перезвоном, и Русь великая, Русь православная будет целой и нераздельной. Бей в набат, русский народ, бей сильней, зови сынов своих, и будем всe мы дружны за Русь святую:' - писал Войсковой атаман Оренбургского казачьего войска генерал-лейтенант Александр Ильич Дутов в своей поэме 'Набат', призывая казаков на борьбу с большевиками{1}.

Наверное, каждый в нашей стране, хотя бы в школьные годы, так или иначе слышал об атамане Дутове. Его образ присутствует и в художественных произведениях. В частности, яркий портрет Дутова был создан А.Н. Толстым в трилогии 'Хождение по мукам' при описании банкета в Самаре летом 1918 г.: 'Напротив него сидел тучный, средних лет, военный с белым аксельбантом. Яйцевидный череп его был гол и массивен, как оплот власти. На обритом жирном лице примечательными казались толстые губы: он не переставая жевал, сдвинув бровные мускулы, зорко поглядывал на разнообразные закуски. Рюмочка тонула в его большой руке, - видимо, он привык больше к стаканчику. Коротко, закидывая голову, выпивал. Умные голубые медвежьи глазки его не останавливались ни на ком, точно он был здесь настороже. Военные склонялись к нему с особенным вниманием. Это был недавний гость, герой уральского казачества, оренбургский атаман Дутов'{2}. Портрет яркий, но вызывающий отвращение и вдобавок пестрящий неточностями. Летом 1918 г. Дутов не мог носить аксельбант, поскольку еще не был причислен к Генеральному штабу (это произошло в апреле 1919 г.), что же касается пассажа о рюмке - оставляю его на совести Толстого, поскольку оренбургский атаман вообще не употреблял спиртного.

Образ Дутова встречается и в других художественных произведениях{3}. О спецоперации по ликвидации атамана был снят двухсерийный художественный фильм 'Конец атамана', который, по данным на 1972 г., посмотрело около 30 миллионов зрителей{4}. Дутов, в исполнении В.И. Стржельчика, предстал перед зрителями в карикатурном виде как неуравновешенный и истеричный человек.

Несмотря на обширный поток современной литературы о Гражданской войне и непосредственно о Белом движении, в массовом сознании отложилась лишь пара-тройка фактов о жизни и деятельности легендарного атамана: в лучшем случае то, что он был казаком, непримиримым борцом с советской властью и что был убит чекистами. Иногда о Дутове говорят пропагандистскими штампами еще советских времен как о яром монархисте, развязавшем кровавый террор на Урале и т. п. И все. Обусловлена такая ситуация в том числе и тем, что из всех вождей антибольшевистского движения атаману Дутову с биографами повезло меньше других.

В советской историографии существовал значительный пласт общих работ как по истории Гражданской войны, так и непосредственно по истории Гражданской войны на Урале. Разумеется, в такого рода работах Дутов фигурировал хотя бы потому, что масштабы его личности не позволяли вообще не упоминать о нем, как это было с менее знаменитыми участниками Белого движения, однако в СССР о Дутове писали как о враге и вдобавок крайне поверхностно, а возглавленное им движение именовали специально придуманным термином 'дутовщина' (кстати, наличие этого термина подчеркивает значимость выступления оренбургского атамана в глазах большевиков){5}, причем рецидивы подобной терминологии отчасти сохранились и в постсоветской историографии{6}. Политическая программа Дутова считалась реставрационной{7}. Порой создается впечатление, что советские историки специально изощрялись в том, кто наиболее хлестко обзовет оренбургского атамана. Как только его не называли - и 'врагом народа'{8}, и 'отпетым монархистом'{9}, и представителем 'черносотенной военщины'{10}. Не заслуживающим внимания представляется и распространенное утверждение о членстве Дутова и ряда других высокопоставленных деятелей Белого движения на Востоке России в некоей строго законспирированной монархической организации{11}.

Весьма характерно абсурдное высказывание И.И. Минца, утверждавшего, что 'свою ненависть к революции Дутов переносил и на всю страну, в которой она началась и развивалась'{12}. Тот же автор почему-то называл Дутова 'царским генералом'{13}, хотя к февралю 1917 г. Александр Ильич дослужился лишь до чина войскового старшины. По мнению В. Булаха, 'Дутов был обычным посетителем шикарных кабаков и тоже пил, пил много'{14}, хотя на самом деле, как я указывал, атаман не пил вообще. По заявлению Г.В. Пожидаевой, Дутов был орудием в руках американских и англо-французских империалистов и 'целиком находился на их содержании'{15}. Н.К. Лисовский отметил, что 'Белоказачье войсковое правительство, так же как и другие контрреволюционные правительства России, находилось в полной зависимости от империалистов США, Англии и Франции, беспрекословно выполняло их волю'{16}.Он же писал, что мятеж Дутова 'являлся частью общего плана борьбы кадетской буржуазии и англо-американских империалистов против Советской республики'{17}. Приведенные цитаты наглядно демонстрируют уровень изучения деятельности Дутова и истории антибольшевистского движения оренбургского казачества в советский период.

Разумеется, насколько позволяла внутриполитическая обстановка, предпринимались попытки более серьезного изучения движения Дутова. Одними из первых работ, специально посвященных этой теме, стали изданные в 1930-х гг. труды Ф.Г. Попова и С.М. Петрова{18}. Указанные авторы попытались проанализировать причины активного участия оренбургского казачества в контрреволюции, придя к выводу о том, что причины эти коренились в зажиточности казачества и широкой популярности в нем с 1917 г. идей автономизма. Отдельно от начатой Поповым и Петровым историографической традиции следует рассматривать фундаментальное военно-научное исследование В.Ф. Воробьева, которое сохраняет свою научную значимость и по сей день{19}. Работа Воробьева еще в 1930-х гг. была написана с широким привлечением документов обеих противоборствующих сторон и является достаточно объективной, чего нельзя сказать о произведениях Попова и Петрова.

Следующая по времени издания работа по истории 'дутовщины' появилась в СССР лишь в 1964 г. и принадлежит перу уральского историка Н.К. Лисовского{20}. Разумеется, Лисовский при написании своей книги руководствовался идеологическими установками своего времени, не утруждая себя ссылками на документы, которые бы подтверждали выдвигавшиеся им против белых обвинения. По мнению этого автора, на стороне Дутова 'в конце концов: осталась лишь казацко-кулацкая верхушка, офицерство и незначительная часть реакционно настроенных середняцких масс казацких станиц'{21}. Решающими условиями успеха в борьбе с 'дутовщиной' Лисовский назвал руководство народными массами коммунистической партии во главе с Лениным и безграничную веру в партию советских людей.

Наконец, первой и последней по-настоящему серьезной советской работой о движении Дутова в целом, несмотря на некоторые фактические неточности, следует считать монографию М.Д. Машина{22}. Машин сумел подготовить интересное исследование, основанное в том числе и на документах антибольшевистского лагеря и содержащее значительный фактический материал. Он пришел к выводу о том, что казачество не являлось сплошь контрреволюционной массой, как считалось ранее. Нельзя не отметить, что подобный вывод сделан Машиным в результате значительного преувеличения степени революционности казачества. Казаки, по мнению Машина, под влиянием пролетариата и большевистской партии пришли к прочному союзу с рабочим классом. Едва ли можно согласиться с такой точкой зрения. Этой работой, по сути, и завершается вся советская историография проблемы.

Нельзя не отметить, что единственный эпизод биографии Дутова, которому в советской историографии было уделено сколько-нибудь пристальное внимание, - это спецоперация по ликвидации атамана, причем интерес к обстоятельствам этой первой из целого ряда осуществленных советскими спецслужбами зарубежных ликвидаций сохраняется вплоть до настоящего времени{23}. Многие годы спустя после убийства Дутова в советской печати можно было наблюдать негласное соперничество различных ведомств и организаций, ставивших успех операции в заслугу именно своим сотрудникам.

Несмотря на наличие необходимой источниковой базы в архивах СССР, специальных работ, посвященных жизни и деятельности Дутова, исключая более или менее однотипные энциклопедические статьи{24}, по вполне понятным причинам в советской историографии до 1989 г. создано не было, однако такие работы были написаны в годы Гражданской войны на неподконтрольной большевикам территории России, а также в русском зарубежье.

Первым по времени издания серьезным очерком жизни и деятельности Дутова является его официальная биография, выпущенная в 1919 г. в Троицке, бывшем тогда административным центром Оренбургского казачьего войска (прежний центр, Оренбург, был занят красными){25}. Собственно, биографическая часть этой брошюры предельно апологетична, но для исследователей это издание ценно не столько как исследование жизни и деятельности оренбургского атамана, сколько как источник, так как сведения для него, по всей видимости, давал сам Дутов, а в приложении к этой биографии опубликовано значительное количество документов о деятельности Дутова.

С окончанием Гражданской войны относительно свободное изучение биографии Дутова было возможно лишь в среде русской эмиграции. В роли первых биографов атамана с краткими очерками выступили оренбургские казачьи генералы И.Г. Акулинин (иногда под псевдонимом 'Оренбурец') и А.В. Зуев{26}. Однако эти люди, лично знавшие Дутова или являвшиеся его соратниками по борьбе, не могли быть полностью беспристрастны в своих оценках, не ставили своей задачей написание исчерпывающего труда об оренбургском атамане, да и по объективным причинам отсутствия в их распоряжении необходимых документов просто не могли это осуществить. Помимо этого в эмиграции было написано еще несколько незначительных очерков о Дутове, а также работ общего характера, в которых содержались сведения о разных эпизодах его жизни{27}. Вышла и малоизвестная брошюра 'Генерал Дутов: Биография и деяния. Воспоминания соратников' (Харбин, 1928), единственный известный экземпляр которой сохранился во Владивостоке. К сожалению, в ходе работы над книгой мне не удалось ознакомиться с содержанием этой брошюры.

Разумеется, для участников Белого движения Дутов являлся священной фигурой, это связано с тем, что оренбуржцы достаточно быстро растворились в среде русской эмиграции, а подавляющее большинство ветеранов Белой борьбы знало об оренбургском атамане только понаслышке. Реального человека подменил искусственно созданный штамп. Точно такой же штамп, только с противоположным знаком, существовал и в СССР (Это утверждение автора, пожалуй, излишняя дань объективистскому подходу, тем более что вся книга рисует А.И. Дутова как выдающегося деятеля эпохи 1917-1920 гг. Вряд ли к тому же оценки этой личности белыми и красными равно удалены от истины. - Ред.).

Непросто проходил процесс реабилитации имени Дутова на родине атамана. На излете советской эпохи партийные функционеры, справедливо опасаясь возможных репрессий за свою деятельность, позволили публиковать в партийной печати материалы, в том числе и о Белом движении{28}. Однако тут же, на всякий случай, публиковались и материалы прямо противоположного характера. Нельзя не отметить одну из таких работ, касавшуюся биографии Дутова. Автор этой заметки, член Союза писателей СССР Ю. Никифоренко, осенью 1990 г. писал: 'Свыше 70 лет нет царя, а вот цареугодничество: сохраняется: Вот, к примеру, до сих пор иные 'наследники' бредят по белоказачьему предводителю А.И. Дутову. Нам заново{29} живописуется его образ, только на этот раз 'опускается' его практическая деятельность, а на передний план выдвигаются штрихи к портрету (привычки, мысли, анкета). И незаметно на свет божий предстает чуть ли не прогрессивный деятель, да вот и не дали большевики развернуться таланту, прервали его бурную работу за 'общечеловеческую мораль и нравственность': Дутов, захватив Оренбург, держался не на любви к себе со стороны простых людей, а на штыках, на терроре и насилии: Можно бы привести еще немало фактов, рисующих совсем в иных красках образ белоказачьего атамана, у которого находятся ныне сердобольные 'адвокаты', одновременно испытывающие явную ненависть к подлинным героям, чей ратный подвиг был отмечен Почетным революционным Знаменем ВЦИК'{30}. Такой подход, казалось бы, должен остаться в безвозвратном прошлом, однако и в современной отечественной историографии все же довольно часто встречаются рецидивы советского периода.

Лишь с конца 1980-х - начала 1990-х гг. после открытия доступа к архивным фондам по истории Белого движения, ослабления, а затем и отмены партийного идеологического диктата в СССР, а после его распада и в России стало возможным непредвзятое изучение жизни и деятельности Дутова. Однако поздняя советская и постсоветская историография деятельности Дутова вплоть до настоящего времени представлены в основном энциклопедическими, популярными или в лучшем случае научно-популярными статьями небольшого объема, подавляющее большинство которых, даже несмотря на свою краткость, содержат сведения, имеющие мало общего с действительностью{31}. Ошибки некоторых авторов красноречиво свидетельствуют о непрофессиональном подходе к рассматриваемым вопросам. Один из наиболее оригинальных примеров - превращение в претендующих на историзм работах писателя В.Е. Шамбарова одного из участников ликвидации Дутова К.Г. Чанышева сразу в двух человек{32}. Справедливости ради отмечу, что научно-популярному жанру отдал должное и автор этой книги, впрочем впервые введя в научный оборот ряд документов о Дутове{33}.

По-настоящему заслуживающими внимания можно назвать только несколько публикаций о Дутове и отдельных аспектах его жизненного пути. Среди авторов такого рода работ нельзя не упомянуть безвременно ушедшего из жизни талантливого оренбургского историка, основоположника современного изучения антибольшевистского движения оренбургского казачества В.М. Войнова, ставшего первым биографом атамана еще в СССР. В 1993 г. И.Ф. Плотниковым была опубликована небольшая статья о взаимоотношениях Дутова и Колчака, основанная на изучении пяти сохранившихся писем Дутова к Колчаку. Кроме того, вызывает интерес основанная на материалах дальневосточных архивов статья хабаровского исследователя С.Н. Савченко о поездке Дутова на Дальний Восток в 1919 г.{34}

Исследованию движения Дутова посвящена кандидатская диссертация Н.А. Чирухина{35}. Однако следует учитывать, что эта работа была написана в начале 1990-х гг. на волне демократической эйфории, что отразилось на оценках автора, и охватывает лишь период до ноября 1918 г. Автор провел большую работу и привлек значительный объем архивных документов, придя к выводу о том, что эскалация Гражданской войны вынудила Дутова пойти на свертывание демократических начал и ужесточение политического режима, установление военной диктатуры. Несмотря на добросовестность проведенного исследования, с такими выводами согласиться нельзя, поскольку режим Дутова никогда не был диктатурой в полном смысле этого слова. Кроме того, если не принимать во внимание начальный период борьбы в конце 1917-го - начале 1918 г., когда Дутов еще не обладал реальной властью в войске, его режим практически не изменил своего политического облика.

В статье близкого к ФСБ журналиста А.Е. Хинштейна и сотрудников Центрального архива ФСБ (ЦА ФСБ) А.Т. Жадобина и В.В. Марковчина в газете 'Московский комсомолец-воскресенье' впервые опубликованы до сих пор недоступные для исследователей документы ВЧК из архива ФСБ и изложена официальная версия обстоятельств ликвидации Дутова{36}. В 2005 г. депутат Государственной думы А.Е. Хинштейн, правда, уже без соавторов опубликовал в своей книге 'Подземелья Лубянки' очерк 'Конец атамана', написанный с привлечением документов ЦА ФСБ{37}. В основе очерка все та же статья из 'Московского комсомольца', впрочем до крайности популяризированная и сдобренная низкопробными сравнениями, видимо призванными, по мнению этого автора, воссоздавать историческую атмосферу{38}.

В 2000-х гг. опубликовано несколько серьезных работ о Дутове. Это статья оренбургского историка Д.А. Сафонова 'Легенда о 'казачьем мятеже', в которой рассмотрены различные трактовки начального периода борьбы Дутова и предлагается авторская точка зрения, основанная на архивных данных. Уральский историк Е.А. Плешкевич в небольшой статье провел сравнение жизненного пути А.И. Дутова и Г.М. Семенова. По мнению Плешкевича, офицеры казачьих войск взяли на себя руководство казачьим движением в связи с отсутствием в казачьих войсках сколько-нибудь значительного слоя интеллигенции. Автор статьи, отметив, что оба атамана честно выполняли свой долг, почему-то затруднился ответить на вопрос, поставленный в заглавии статьи, - являются ли они героями или предателями Отечества? Нельзя не отметить книгу уже упоминавшегося В.В. Марковчина 'Три атамана', первая часть которой посвящена поездке Дутова на Дальний Восток и ликвидации атамана. Работа Марковчина, несмотря на ряд ошибок, представляет, прежде всего, археографический интерес, поскольку в ней опубликованы некоторые по-прежнему недоступные даже для специалистов документы о деятельности Дутова из ЦА ФСБ. Еще одно исследование - статья К.Э. Козубского и М.Н. Ивлева, анализирующих различные версии обстоятельств ликвидации Дутова, в том числе на основе документов, ранее опубликованных В.В. Марковчиным и его соавторами{39}. Авторы использовали далеко не все свидетельства о ликвидации оренбургского атамана, с равной степенью доверия относясь в том числе и ко вторичным, а то и вовсе основываясь на исследованиях и даже на художественных произведениях, что является грубой ошибкой и не дает возможности отделить реально произошедшие события от позднейших, в том числе идеологических, наслоений.

Как видим, многие из перечисленных выше работ, и даже лучшие из них, страдают разного рода недостатками. Так, исследования В.М. Войнова, написанные в конце 1980-х - начале 1990-х гг., неравноценны. Наиболее серьезными биографическими очерками о Дутове, принадлежащими его перу, являются статьи в журнале 'Уральский следопыт' и в энциклопедии 'Политические деятели России 1917', опубликованные в 1993 г. Тем не менее на данный момент даже эти работы уже во многом устарели, поскольку за прошедшие с момента их написания 10-15 лет появилась возможность по-другому и значительно глубже исследовать жизнь и деятельность оренбургского атамана. Кроме того, в публикациях Войнова о Дутове практически ничего не говорится о деятельности будущего атамана до революции, между тем до 1917 г. прошла большая часть его жизни. В.М. Войнов в силу обстоятельств не успел реализовать многое из того, что было им задумано в научной сфере. Если бы не преждевременная смерть, возможно, именно он стал бы автором первой биографии Дутова, поэтому я посвящаю эту книгу его памяти. В отношении более поздних работ, за исключением основательных статей С.Н. Савченко и Д.А. Сафонова, нельзя не отметить крайнюю узость их источниковой базы, ограничивающейся либо только опубликованными материалами (К.Э. Козубский и М.Н. Ивлев), либо документами какого-либо одного архива (только ЦА ФСБ в работе В.В. Марковчина). Добавлю, что в настоящее время лучшей энциклопедической статьей о Дутове, на мой взгляд, является статья из биографического справочника Е.В. Волкова, Н.Д. Егорова и И.В. Купцова{40}.

До сих пор объективных оценок деятельности Дутова в период 1917-1921 гг. встречать не приходилось. От апологетических публикаций начала 1990-х гг. в последние годы произошел резкий переход к совершенно неоправданному гиперкритицизму в отношении оренбургского атамана и всего, что с ним связано. Например, челябинский историк Е.В. Волков считает, что Дутов 'не являлся тонким, дальновидным политиком и способным военачальником: совмещал несколько постов, являясь и атаманом, и председателем войскового правительства, занимаясь при этом и другими вопросами. Отсюда эффективность решения многих из них оказалась невысокой. Атаман не сумел найти общего языка и с башкирским национальным движением: его армия не имела крупных военных успехов на протяжении всего 1919 года: ни сам А.И. Дутов, ни генералы из его окружения большими военными талантами не обладали. Они оказались не подготовлены к затяжной вооруженной борьбе внутри страны и мыслили категориями из книг военных теоретиков, разработавших тактику и стратегию позиционных войн (?! - А. Г.): Штаб А.И. Дутова: не имел представления об особенностях гражданской войны:'{41}. Хотя в подобных упреках и есть некоторая доля правды, думается, все же объективная картина происходившего была иной.

Разумеется, исследование жизни и деятельности Дутова потребовало привлечения не только работ предшественников, непосредственно писавших о самом атамане или возглавленном им движении, но и различных исследований общего характера по истории России конца XIX - первой четверти XX в. Дать характеристику каждому из этих произведений в рамках введения не представляется возможным. По мере необходимости такие оценки приведены в основном тексте.

С сожалением приходится коснуться и отрицательных сторон современной отечественной исторической науки, в которой все шире процветают явления, совершенно несовместимые с честью историка. Я не буду касаться современного состояния сообщества отечественных ученых-историков, а остановлюсь лишь на анализе опубликованных работ. И если публицистические по своей направленности статьи и книги (как, например, книга А.Е. Хинштейна) могут научным сообществом не восприниматься всерьез и не подвергаться всесторонней критике, то научные или научно-популярные работы подлежат всесторонней и беспощадной критике. Одно из распространенных вопиющих явлений в 'научных' исследованиях можно сравнительно мягко назвать заимствованием архивных ссылок, когда добросовестные исследователи с немалым трудом и значительными временными затратами добывают бесценный материал в архивах, а менее добросовестные просто заимствуют из их работ ссылки на этот материал и выдают их за свои. К примеру, связанная с темой этой работы книга челябинских краеведов А.В. Апрелкова и Л.А. Попова{42}.

Помимо недобросовестности некоторых авторов нельзя не отметить и крайнюю необъективность подходов, встречающуюся в целом ряде работ. Прежде всего, речь идет об упоминавшихся выше рецидивах советской пропаганды{43}. Если к такого рода работам можно относиться как к курьезам, порожденным успешным воздействием на умы советской пропагандистской машины, то новомодные тенденции в фундаментальных исследованиях не могут не настораживать. Одной из них стало привнесенное из современной западноевропейской исторической науки пренебрежительное отношение к проблемам военно-политической истории, которую некоторые исследователи называют даже тупиковым направлением, сами допуская при этом фактические ошибки в тех вопросах, которые считают недостойными изучения{44}. Хочется верить, что отечественная историческая наука со временем изживет эти негативные черты.

Что касается зарубежной историографии, то в отношении биографии Дутова она ничуть не лучше написанного об оренбургском атамане в советский период. Одной из первых работ, в которых упоминается Дутов, является пропагандистская книга американского коммуниста Джона Рида '10 дней, которые потрясли мир', снабженная предисловиями Ленина и Крупской. Ее автор утверждал, что 'казачье движение повсюду проявляло себя как антисоциалистическое и милитаристское. Его вождями были дворяне и крупные землевладельцы, такие, как Каледин, Корнилов, генералы Дутов, Караулов и Бардижи:'{45}. Разумеется, подобное заявление не соответствует действительности - крупными землевладельцами вожди казачества не являлись. Дутов хотя и был дворянином, но, как указано в его послужном списке, вообще не имел никакого недвижимого имущества{46}.

Разумеется, книга Рида не может считаться сколько-нибудь серьезным исследованием, однако даже в солидных зарубежных научных изданиях встречаются многочисленные неточности в изложении биографии Дутова. К примеру, публикатор документов Троцкого (Бронштейна) в одном из комментариев исказил даты жизни Дутова и почему-то назвал его атаманом сибирских казаков{47}. По мнению составителей 'Словаря русской революции', Дутов родился не в 1879-м, а в 1864 г., а был убит не 6-7 февраля, а 7 марта 1921 г. (по непонятной причине эти же ошибки распространены и у отечественных авторов), командовал Южной армией Колчака (на самом деле, несмотря на кажущуюся хаотичность переименований, Дутов последовательно командовал Юго-Западной, Отдельной Оренбургской, Оренбургской, а позднее вновь Отдельной Оренбургской армиями), наступление которой 'в конце концов провалилось отчасти из-за неспособности войск Дутова соединиться с белыми войсками на Юге под командованием А.И. Деникина'{48}. Составители указанного справочника, очевидно, имели слабое представление об обстановке весны - лета 1919 г. на востоке России, о которой, по всей видимости, вели речь, если полагали, что войска Дутова в одиночку могли решить ту задачу, с которой в итоге не справился весь Восточный фронт белых.

Некоторые ошибки авторов этого справочника повторил современный британский ученый Джонатан Смил - автор весьма солидного и интересного исследования о Гражданской войне в Сибири, написанного, к сожалению, без использования материалов российских архивов. Он, в частности, назвал армию Дутова Южной, указав, что Ставка Дутова в период подготовки весеннего наступления 1919 г. находилась где-то в тургайских степях к востоку от Оренбурга (на самом деле - в городах Орск и Троицк) и что армия Дутова подчинялась Колчаку лишь номинально из-за отсутствия коммуникаций после потери узловой станции Кинель{49}. Между тем существовал телеграф, телефон и другие способы связи, так что возможности для передачи приказов были обширными, а сами приказы и оперативные сведения достаточно быстро для того времени передавались и на существенно большие расстояния, нежели между Омском и Троицком. К примеру, телеграмма о взятии Царицына была отправлена генерал-квартирмейстером штаба Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России Генерального штаба генерал-майором Ю.Н. Плющевским-Плющиком 4 июля 1919 г., а уже 7 июля она была получена в Омске адмиралом А.В. Колчаком{50}.

Еще один современный западный автор, Р. Пайпс, утверждает, что 'на Юге действовали уральские и сибирские казаки и башкирские части, все под командованием атамана Александра Дутова'{51}. Мало того что такая характеристика является откровенно примитивной, она еще и не соответствует действительности - основу войск Дутова составляли оренбургские, а никак не сибирские казаки. Западные авторы также преуспели в создании образных, но, как правило, негативных характеристик Дутова. Так, Ричард Лакетт почему-то назвал Дутова человеком 'с жестокостью и низким коварством'{52}. По оценке автора книги о Колчаке Питера Флеминга, Дутов - 'полный, с глазами спаниеля, невзрачный низкорослый человек'{53}. Довольно поверхностные и часто ошибочные суждения о Дутове содержит книга чешского историка С. Ауского{54}. Канадский историк Н. Перейра ставит Дутова в один ряд с остальными казачьими атаманами и полагает, что он отметился 'как неутолимой жаждой грабежей и крови, так и полным презрением к гражданской власти и надлежащему судопроизводству'{55}. Подобная оценка не только не основана на каких-либо документах, но и вообще не имеет ничего общего с действительностью. В целом необходимо отметить, что западная историография изобилует различными оценками личности Дутова, в основном в работах обобщающего характера, но не создала целостной и сколько-нибудь достоверной картины его жизни и деятельности.

Итак, серьезной научной биографии Дутова на широком фоне военно-политической истории России периода революционных потрясений до сих пор не создано. Более того, задача полномасштабного изучения жизни и деятельности оренбургского атамана ранее исследователями не ставилась. В этой связи по меньшей мере странным кажется утверждение одного из современных уральских историков, что 'в изучении политических проблем революции 1917 г. на Урале трудно в ближайшее время ожидать каких-то прорывов'{56}. Изучение жизненного пути Дутова как раз и дает уникальную возможность проанализировать целый комплекс сложнейших проблем истории России переломного периода, совершив подобный прорыв. В своей работе я попытаюсь на широкой источниковой базе решить эту задачу.

Нельзя не обратить внимание и на тот факт, что с конца 1980-х гг., когда были сняты ограничения на доступ к архивным коллекциям по истории Белого движения, по сей день не появилось ни одной основанной на этом уникальном материале специальной работы ни по истории антибольшевистского движения оренбургского казачества в целом, ни по отдельным аспектам этой темы. Некоторое исключение составляют лишь диссертация Н.А. Чирухина, охватывающая лишь события до осени 1918 г. и к настоящему времени уже во многом устаревшая, а также моя предыдущая книга о генерале А.С. Бакиче, в которой антибольшевистское движение оренбургского казачества рассмотрено с осени 1918-го по 1922 г. В данной работе через призму биографии атамана Дутова предпринята попытка более подробного рассмотрения истории борьбы оренбургских казаков с большевиками с момента зарождения антибольшевистского движения и значительно более широкой и крайне сложной проблемы участия казачества в революции и Гражданской войне.

Полноценное исследование жизни и деятельности Дутова было бы невозможно без многолетней предварительной работы над некоторыми аспектами его биографии, а также над биографиями соратников Дутова по антибольшевистской борьбе - генералов И.Г. Акулинина, А.С. Бакича, И.М. Зайцева, полковника Ф.Е. Махина и других вождей антибольшевистского движения оренбургского казачества. Результаты этой работы нашли отражение в ряде моих публикаций и книге{57}. Но не подлежит сомнению и то, что биография Дутова куда более многогранна по сравнению с биографиями окружавших его офицеров или чиновников. Дутов - это не только и даже не столько военный деятель, сколько политик, деятельность которого самым существенным образом отразилась на военно-политической, социально-экономической и даже культурной жизни Южного Урала периода 1917-1919 гг. Сознавая невозможность одинаково подробно проанализировать все три весьма значительные составляющие деятельности оренбургского атамана, я делаю акцент на первой из них как на наиболее значимой в условиях Гражданской войны, стараясь по возможности рассмотреть и остающиеся.

На мой взгляд, Дутов являлся одновременно как сильным региональным лидером, так и политическим деятелем общероссийского масштаба, который по справедливости должен занять свое место в ряду таких белых вождей, как А.И. Деникин, П.Н. Врангель, А.В. Колчак, Г.М. Семенов, Н.Н. Юденич. Вследствие своей ранней гибели Дутов не успел, в отличие от некоторых из упомянутых выше руководителей антибольшевистской борьбы, написать воспоминания, крайне мало воспоминаний сохранилось и о нем самом. Во многом именно по этим причинам оренбургский атаман до сих пор остается на втором или даже на третьем плане. С другой стороны, сама по себе биография Дутова достаточно специфична. В отличие, к примеру, от адмирала А.В. Колчака Дутов никак не проявил себя на научном поприще, не прославился, в отличие от многих других видных деятелей Белого движения, в годы Первой мировой войны (правда, Дутов тогда был лишь штаб-офицером). Дутова невозможно охарактеризовать однозначно с положительной или отрицательной стороны, его фигура крайне противоречива и многогранна. Как человек он, видимо, может быть назван посредственностью. В то же время те процессы, в которые он оказался вовлечен самим ходом событий 1917-1921 гг., имели определяющее значение для истории нашей страны и поэтому не только важны и интересны для изучения, но и крайне неоднозначны. Значимость этих процессов придает больший вес и фигуре самого атамана.

Все это в совокупности предопределяет значительную сложность написания биографии казачьего вождя, о деятельности которого сохранилось мало ярких свидетельств. Поэтому проведение такого исследования предполагает, на мой взгляд, максимально полное ознакомление со всем корпусом документов и материалов о деятельности Дутова, в противном случае целые периоды его жизни могут быть упущены. Разумеется, жизнь Дутова не следует рассматривать саму по себе, как некую последовательность его поступков или перечень должностей, которые он занимал. Она интересна и значима лишь в живой взаимосвязи с той средой, которая сформировала оренбургского атамана как личность, с теми общегосударственными и региональными процессами, в которых он участвовал, а иногда и направлял, и, наконец, с возглавленным им в 1917-1921 гг. мощнейшим антибольшевистским движением. Тупиковыми мне представляются подходы к оценке личности Дутова, предложенные как его сторонниками, так и его противниками, то есть огульное восхваление или такое же огульное очернение. Задачей историков является, на мой взгляд, проведение максимально объективного исследования, - в противном случае мы никогда не сможем понять главного - почему в Гражданской войне победили красные? Впрочем, это лишь один (быть может, самый важный) из многих вопросов, дать ответ на которые будет возможно на основе непредвзятого исследования. Именно по этой причине я постарался не руководствоваться какими бы то ни было заранее готовыми схемами, которые, как показывает опыт предшественников, все равно будут пересмотрены последующими исследователями, а подготовить исследование, максимально приближенное к фактам, предложив читателю самостоятельно оценить положительные и отрицательные черты самого Дутова как лидера, а также возглавленного им движения.

Основу работы составили свыше четырехсот единиц хранения из 141 фонда семнадцати архивов России и зарубежья: Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Российского государственного военного архива (РГВА), Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), Российского государственного архива экономики (РГАЭ), Российского государственного исторического архива (РГИА), отдела рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), бывшего Центра хранения историко-документальных коллекций (ЦХИДК, ныне - РГВА), Государственных архивов Новосибирской (ГАНО), Оренбургской (ГАОО), Пермской (ГАПО, предоставлены М.Г. Ситниковым) и Ульяновской (ГАУО) областей, Центра документации новейшей истории Оренбургской области (ЦДНИОО), Государственного архива Хабаровского края (ГАХК), архива библиотеки-фонда 'Русское Зарубежье' (БФРЗ), архива департамента Комитета национальной безопасности Республики Казахстан по городу Алматы (АДКНБ РК по городу Алматы), Гуверовского архива войны, революции и мира, Бахметьевского архива российской и восточноевропейской истории и культуры, а также частных архивов{58}.

Использованные в работе источники можно разделить на следующие группы: 1) делопроизводственные документы (нормативная, протокольная, отчетная документация, деловая переписка), 2) документы личного происхождения (воспоминания, дневники, личная переписка), 3) материалы периодической печати. К первой группе относятся хранящиеся в РГВИА послужной список и аттестация Дутова, журналы военных действий, документация 1-го Оренбургского казачьего Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полка, в котором Дутов служил в годы Первой мировой войны, другие служебные документы Дутова. Кроме того, это приказы, инструкции, аналитические записки, следственные материалы, журналы военных действий, боевые расписания, кроки, карты и схемы боевых действий частей и соединений Оренбургского казачьего войска, Юго-Западной и Отдельной Оренбургской армий, а также соседних Отдельной Уральской и Западной армий, приказы Верховного Правителя и Верховного главнокомандующего и его начальника штаба, приказы по Оренбургскому военному округу, Юго-Западной, Отдельной Оренбургской и Отдельной Семиреченской армиям, а также делопроизводственные документы РККА из собраний РГВА и ГА РФ. К этой группе источников также можно отнести протоколы Войсковых Кругов и окружных съездов Оренбургского казачьего войска за период 1917-1919 гг., позволяющие выявить позицию казачества по основным военно-политическим и хозяйственным вопросам, воззвания, указы Войскового правительства, журналы заседаний Комуча, документацию Временного Сибирского и Временного Всероссийского правительств, Российского правительства адмирала А.В. Колчака, публикации оперативных документов{59}, показания атамана Б.В. Анненкова, касавшиеся прихода армии Дутова в Семиречье, и другие следственные документы (являющиеся, надо сказать, весьма специфическим и очень сложным источником), в том числе впервые вводимые в научный оборот документы следственного дела генерала А.С. Бакича и его соратников из Государственного архива Новосибирской области, а также материалы судебного процесса социалистов-революционеров{60}. Служебная переписка Дутова и его соратников по борьбе хранится в собраниях РГВА, ГА РФ и ГАОО. Прежде всего, это письма самого Дутова, а также письма, обращенные к нему. Особый интерес представляет переписка атамана с Верховным Правителем адмиралом А.В. Колчаком (по своему характеру она может быть отнесена и к личной) и другими крупнейшими военно-политическими деятелями белого лагеря М.В. Алексеевым и А.И. Деникиным. Мной использованы многочисленные телеграммы и донесения оперативного характера различных частей и соединений Юго-Западной, Отдельной Оренбургской и Южной армий.

Документы личного происхождения, использованные мной, также достаточно обширны и разнообразны, поэтому охарактеризую лишь важнейшие из них. Одним из наиболее ценных и сложных источников является неопубликованный мемуарный свод по истории антибольшевистского движения на востоке России, написанный однокашником Дутова и его сослуживцем Генерального штаба генерал-майором С.А. Щепихиным{61}. Думаю, не будет ошибкой и по ценности и по объему приравнять труды Щепихина к знаменитым 'Очеркам Русской Смуты' А.И. Деникина. В рамках рассматриваемой темы наиболее интересны следующие мемуарные очерки Щепихина: 'Уральское казачье войско в борьбе с коммунизмом', 'Под стягом Учредительного Собрания', 'Сибирь при Колчаке' и 'Южная армия Восточного фронта адмирала Колчака'.

К сожалению, мемуары Щепихина, которые по праву должны быть основополагающим источником для историков Гражданской войны на востоке России, до сих пор практически не опубликованы и почти не привлекали внимания даже специалистов, что существенно обедняет и без того немногочисленные работы по данной теме. Отмечу, что знакомство со служебными документами Щепихина периода Гражданской войны позволяет считать его позднейшие мемуары весьма достоверным источником в отношении излагаемых фактов.

Особенно интересны и колоритны психологические портреты и характеристики сослуживцев Щепихина, в изобилии встречающиеся на страницах его воспоминаний. При этом, разумеется, необходимо вносить некоторый поправочный коэффициент, поскольку оценочная часть мемуаров Щепихина крайне субъективна - генерал Щепихин во всех окружающих видел в основном только негативные черты, что позволяет судить о болезненном самолюбии автора.

Весьма ценным является неопубликованный военно-исторический очерк начальника штаба отдельной Оренбургской казачьей пластунской дивизии Генерального штаба полковника А.Ю. Лейбурга 'Южная армия Восточного фронта в 1919 году'{62}. Работа Лейбурга, являясь мемуарно-исследовательской (такого рода исследования вообще были довольно широко распространены) по своему характеру, касается прежде всего военных вопросов. Автор критически оценивает деятельность Дутова на посту командующего Отдельной Оренбургской армией.

Личной можно назвать переписку Дутова с генералом А.С. Бакичем, относящуюся к периоду 1920-1921 гг.{63} Анализ обнаруженных мной писем Дутова позволяет сделать выводы о характере взаимоотношений между вождями Белого движения на востоке России, в письмах содержатся важные сведения о планах белых вождей, положении их отрядов после интернирования на территории Китая. Неопубликованные воспоминания и дневники оренбургских казачьих офицеров А.О. Приданникова и И.Е. Рогожкина отражают взгляды младшего офицерского состава на происходившие события{64}. Значительный интерес представляют опубликованные мемуарно-исследовательские работы помощника Дутова Генштаба генерал-майора И.Г. Акулинина, воспоминания военных и политических деятелей большевиков К.К. Байкалова (Некундэ), А.И. Верховского, Г.Д. Гая (Бжишкяна), П.А. Кобозева, Н.И. Кирюхина, П.П. Собенникова, М.Н. Тухачевского; башкирских политических и военных деятелей А.-З. Валидова (З.-В. Тогана) и М.Л. Муртазина, политика и ученого И.И. Серебренникова, потомка русских эмигрантов В.И. Петрова{65}. Взгляды социалистов-революционеров отражены в воспоминаниях участников антибольшевистского движения, вошедших в сборник 'Гражданская война на Волге в 1918 г.'{66}. Значительный интерес вызывают воспоминания бывшего юнкера Ф.И. Елисеева о деятельности Дутова в Оренбургском казачьем училище{67}. Широко использовались в работе опубликованные воспоминания и дневники генералов В.Г. Болдырева, А.П. Будберга, К.Я. Гоппера, Д.В. Филатьева, Б.А. Штейфона, представителей младшего и среднего офицерского состава Н.Н. Голеевского, Н. Дутова, И. Еловского, Г.В. Енборисова, К. Носкова, С.Е. Хитуна, военного врача Л. Головина и многих других участников событий{68}.

Помимо документов личного происхождения при написании работы использовались материалы периодической печати. Особое значение для раскрытия темы представляет официальный орган оренбургского Войскового правительства газета 'Оренбургский казачий вестник', выходившая последовательно в Оренбурге и Троицке в 1917-1919 гг. Материалы газеты содержат богатый фактический материал о событиях на Южном Урале периода революции и Гражданской войны, а также статьи и заметки аналитического, публицистического и мемуарного характера. Орган оренбургских меньшевиков, газета 'Рабочее утро', также представляет значительный интерес, поскольку отражает взгляды оппозиции Дутову. Всего в работе использовано около 30 различных наименований газет, выходивших в основном в годы Гражданской войны на востоке России. К этой группе источников можно отнести также пропагандистские материалы и публицистику, в том числе статьи самого Дутова.

Одной из основных особенностей источниковой базы как по биографии Дутова, так и по истории антибольшевистского движения оренбургского казачества является ее плохая сохранность, разрозненность и фрагментарность. Отсутствие необходимых документов далеко не всегда позволяет перепроверить те или иные сведения и порой вынуждает полагаться на сохранившиеся источники. Публикации документов, касающихся Дутова, можно буквально пересчитать по пальцам (характеристики некоторых из них приведены в примечаниях к основному тексту). Крайне мало материалов сохранилось о деятельности Дутова до Гражданской войны. Период до 1917 г., помимо служебных документов, освещают в основном лишь официальная биография атамана и воспоминания его однокашника С.А. Щепихина. Если официальная биография представляет собой апологию деятельности Дутова, то воспоминания Щепихина, наоборот, содержат уничтожающую критику. Преодолеть дуализм этих двух источников практически не представляется возможным. Впрочем, о подавляющем большинстве полковых командиров Первой мировой войны мы можем знать только по их, как правило, крайне отрывочным и скупым служебным документам. В этой связи ситуация с документами Дутова не является исключительной.

Весьма противоречивы данные о выдвижении Дутова на политическую авансцену в начале 1917 г., почти нет достоверных сведений о той роли, которую будущий атаман должен был сыграть в выступлении Л.Г. Корнилова. В отношении дальнейшей деятельности Дутова ситуация немногим лучше. По всей видимости, безвозвратно утрачен ценнейший личный архив Дутова, содержавший наиболее значимые для атамана бумаги, в том числе письма Колчака и всю служебную и личную переписку атамана за период Гражданской войны. Хотя часть писем и сохранилась в документах адресатов Дутова, а также в документах войска, тем не менее подобная утрата значительно осложняет изучение внутриполитического курса оренбургского атамана и его взаимоотношений с другими военно-политическими деятелями Белой России. Почти не сохранилось документов о деятельности Дутова осенью 1919 г. до его отъезда в армию, а также о пребывании атамана в начале 1920 г. на посту Главного начальника Семиреченского края.

В целом за годы Гражданской войны по разным причинам погибло или было утеряно огромное количество самых разнообразных документов, представляющих интерес для раскрытия темы. Некоторые материалы, например, из архива ФСБ или из зарубежных архивохранилищ остаются практически недоступными даже для специалистов. Основной массив сохранившихся до наших дней документов - это трофеи, захваченные частями РККА у белых при наступлении на Урале, в Средней Азии и в Сибири. Часть документов сохранилась в Русском заграничном историческом архиве в Праге и в 1946 г. была передана в Москву. Восполнить существующие пробелы автор попытался путем максимально широкого вовлечения в оборот всего, что уцелело до наших дней и представляет интерес в рамках данной темы. Подавляющее большинство документов вводится в научный оборот впервые.

Все даты до 1 (14) февраля 1918 г. приведены по старому стилю. Документы цитируются и публикуются в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации с сохранением стилистических особенностей оригинала, явные ошибки исправлены без оговорок, разбивка цитируемых документов по абзацам не сохраняется. При подготовке этой книги автор задался целью создать исчерпывающий свод данных об оренбургском атамане и событиях, связанных с его деятельностью, поэтому хотел бы заранее извиниться перед читателями за порой достаточно обширные цитаты, приведение которых считаю необходимым для наиболее точного отражения фактов прошлого.

Выражаю особую благодарность моему учителю к. и. н. О.Р. Айрапетову, а также В.Б. Каширину и А.С. Кручинину, взявшим на себя труд ознакомиться с рукописью и высказавшим ценные замечания. Искренне благодарен за содействие И.В. Домнину, А.В. Марыняку, П.Н. Стрелянову (Калабухову), к. и. н. В.Ж. Цветкову (Москва), к. и. н. В.Г. Семенову (Оренбург), М.Г. Ситникову (Пермь); сотрудникам архивов и библиотек, оказывавшим содействие в работе над книгой: Т.Ю. Бурмистровой, Ю.В. Киреевой, Д.П. Шергину (РГВИА), Е.В. Дорониной, В.Н. Кузеленкову (РГВА), С.В. Богданову (РГИА), Н.И. Абдулаевой, Л.И. Кулагиной, Д.А. Мальцеву, Л.И. Петрушевой, Л.А. Роговой, А.А. Федюхину (ГА РФ), Е.Н. Косцовой, Л.А. Савиной, Т.В. Судоргиной (ГАОО), В.А. Шокову (ЦДНИОО), С. Аносову (департамент Комитета национальной безопасности Республики Казахстан по городу Алматы), Р. Булатоффу, К. Лиденхэм (Гуверовский архив войны, революции и мира), Т. Чеботареву (Бахметьевский архив российской и восточноевропейской истории и культуры) и П. Полански (Библиотека им. Гамильтона Гавайского университета). Глубоко признателен историческому альманаху 'Белая гвардия' (Москва), В.Г. Бешенцеву (Оренбургская обл.), к. и. н. Е.В. Волкову, И.В. Купцову (Челябинск) и к. и. н. В.Г. Семенову (Оренбург) за предоставленные для публикации фотоматериалы.

Автор обращается к потомкам участников антибольшевистского движения оренбургского казачества с просьбой в целях наиболее полного и достоверного восстановления исторических событий присылать копии сохранившихся документов (в том числе фотографии и рисунки) периода Гражданской войны и эмиграции. Автор с благодарностью примет любые дополнения и уточнения по тексту данной книги. Все материалы следует направлять на электронный адрес: andrey_ganin@mail.ru.

Глава 1

Рождение вождя

Оренбургское казачество в последней четверти XIX - начале ХХ в

Имя атамана Дутова неразрывно связано с казачеством и его многовековой историей. Видный представитель казачьей эмиграции, бывший председатель Донского правительства Н.М. Мельников писал в 1928 г.: 'Казачество: Казаки: Не колеблюсь сказать: на мой слух - 'это звучит гордо'. Ведь это - те самые, которые из России большой сделали Россию Великую, расширив ее границы, присоединив к ней необъятные пространства Дона, Кубани, Терека, Кавказа, Урала, Сибири, Дальнего Востока. И не только присоединили, но и колонизовали, удержали, вросли корнями, закрепили прочно и навсегда'{69}. И действительно, в истории дореволюционной России казаки сыграли выдающуюся роль, ведь отнюдь не случайно появилось выражение, что 'границы России лежат на арчаке{70} казачьего седла'.

Российское казачество формировалось по меньшей мере с XIV в. на окраинах русских земель в результате смешения славянских народов и остатков тюркских племен как вольная (не несшая тягла) группа людей. Но постепенно казаки переходили на службу Русскому государству, формируя служилое казачество. В XV-XVII вв. служилые казаки несли сторожевую и пограничную службу на южных и юго-восточных границах Руси, за что получали от правительства землю и жалованье. Другим источником пополнения казачества стало массовое бегство крестьян и посадских людей на незаселенные земли юга России в XV-XVII вв. Борьба казаков с кочевыми соседями и правительственными войсками привела к появлению казачьих военных общин. В XV - начале XVI в. возникли общины донских, волжских, днепровских, гребенских и яицких казаков. В первой половине XVI в. на Украине образовалась Запорожская Сечь, а во второй половине XVI в. - общины терских и сибирских казаков. Основными занятиями казаков были промыслы, скотоводство, земледелие, распространившееся с середины XVII в., и торговля; важными источниками существования были военная добыча и жалованье от государства. Казачество активно участвовало в освоении новых земель юга России, Сибири и Дальнего Востока.

В XVI-XVII вв. казачество пользовалось широкой автономией. Все важнейшие дела решались на общих сходах казаков (кругах, радах), во главе общин стояли выборные атаманы. Однако правительство постепенно ограничивало автономию казачьих областей, стремясь к полному подчинению казачества своей власти. Этот процесс проходил непросто. В XVII-XVIII вв. казаки упорно отстаивали свою свободу и принимали активное участие в крестьянских войнах и восстаниях XVII-XVIII вв., выдвинув из своей среды таких руководителей, как С.Т. Разин, К.А. Булавин и Е.И. Пугачев. В начале XVIII в. казачьи общины были преобразованы в иррегулярные казачьи войска, а в 1723 г. ликвидирована выборность войсковых атаманов и старшин, которые теперь стали назначаться правительством. Во второй половине XVIII-XIX вв. был упразднен ряд казачьих войск и созданы новые - уже полностью подчиненные правительству (Оренбургское - в 1748 г., Астраханское - в 1750 г., Сибирское - в 1808 г., Кавказское линейное - в 1832 г. (разделено в 1860 г. вместе с Черноморским войском на Кубанское и Терское), Забайкальское - в 1851 г., Амурское - в 1858 г., Семиреченское - в 1867 г. и Уссурийское - в 1889 г.).

Положение казачества как замкнутого сословия было закреплено при Николае I. Казакам было запрещено вступать в браки с представителями неказачьего населения, воспрещен выход из войскового сословия. При этом казачество получило ряд привилегий: освобождение от подушной подати, рекрутской повинности, земского сбора, право беспошлинной торговли в пределах войсковой территории, особые права на пользование государственными землями и угодьями (ловлей рыбы, добычей соли и т. п.). Казачество участвовало во всех войнах, которые вела Россия в XVIII-XX вв. Особенно отличились казаки в Семилетней войне (1756-1763 гг.), Отечественной войне 1812 г., Кавказской (1817-1864 гг.), Крымской (1853-1856 гг.) и Русско-турецких войнах. В конце XIX - начале XX в. казаки также широко использовались властью для обеспечения государственной безопасности и правопорядка.

К началу XX в. в Российской империи существовало 11 казачьих войск (Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Семиреченское, Сибирское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское), в 1917 г. из красноярских и иркутских казаков было образовано Енисейское казачье войско. Кроме того, в ведении Министерства внутренних дел находился Якутский казачий полк. К 1916 г. общая численность казачества превысила 4,4 миллиона человек, включая около 480 000 человек служилого состава. В конце XIX в. казаки составляли 2,3 % населения страны{71}. Все казачьи войска и области в военном и административном отношении с 1879 г. были подчинены Главному управлению казачьих войск, а с 1910 г. - Казачьему отделу Главного штаба. Атаманом всех казачьих войск с 1827 г. являлся наследник престола, во главе каждого войска стоял Наказный (назначенный) атаман. Если в Донском войске должность атамана была самостоятельной, то в других казачьих войсках Наказный атаман являлся одновременно Генерал-губернатором или Командующим войсками округа. При атамане существовал Войсковой штаб, управлявший делами войска через атаманов отделов или округов. Станичные и хуторские атаманы избирались на сходах.

В основе экономики казачества лежала сложившаяся еще в XIX в. система казачьего землевладения. К концу XIX в. общая площадь казачьих земель составляла не менее 81 миллиона десятин, или 4,05 % всех земель Российской империи, в 1907 г. - около 50 миллионов десятин. В соответствии с 'Положением о поземельном устройстве станиц казачьих войск' от 21 апреля 1869 г. казачьи земли были распределены между станицами в соответствии с численностью населения, причем земля выделялась равномерными паями в общинное пользование всех станичников старше 17 лет без права отчуждения, в собственность казачьим офицерам и чиновникам и в войсковой запас.

Казаки с 18 лет были обязаны нести военную службу, продолжавшуюся 20 лет (по Уставу о воинской повинности от 17 апреля 1875 г. для Донского войска, распространенному позже на другие войска): первые 3 года в приготовительном разряде, затем 12 лет в строевом (4 года на действительной службе (1-я очередь) и 8 лет на льготе (2-я и 3-я очереди) с периодическими лагерными сборами), 5 лет в запасе, после чего казаки зачислялись на 10 лет в ополчение. В 1909 г. срок службы был сокращен до 18 лет за счет сокращения приготовительного разряда до года. На военную службу казак обязан был являться со своим обмундированием и снаряжением.

Оренбургское казачье войско, к которому принадлежал Дутов, было расположено на обширной территории Оренбургской губернии (ныне Оренбургская область, часть Челябинской области и Башкортостана) с центром в Оренбурге. К началу ХХ в. войско занимало территорию общей площадью 7 448 304,8 десятины, или 71 503,7 квадратной версты (для сравнения - площадь Оренбургской губернии составляла примерно 170 000 квадратных верст). Войско выделялось среди других казачьих войск - было третьим по численности населения (556 443 человека в 1908 г.{72}) и площади территории и первым по уровню грамотности населения.

Условия для появления казаков на Южном Урале были созданы после покорения Казанского и Астраханского ханств, когда вольные волжские казаки под давлением правительственных войск частью покорились и остались на месте, а частью перешли на службу царю и русским купцам и стали продвигаться далее на восток{73}. В зависимости от места поселения они получили свое название: самарские, уфимские, исетские, яицкие и сибирские казаки. Исетские казаки, продвигаясь вверх по реке Исеть и ее притоку реке Миасс, постепенно вклинивались между башкирскими и казахскими кочевниками, разъединяя их путем сооружения постов и укреплений. При содействии сибирских воевод на этой территории появились первые казачьи общины. Создание Оренбургского войска явилось следствием военной колонизации региона, предпринятой центральной властью. Путем этой колонизации правительство стремилось закрепить за Московским государством Поволжье, Приуралье и Урал и покончить с набегами кочевников. Колонизация была начата экспедицией под руководством обер-секретаря Правительствующего сената И.И. Кириллова в 1734 г.

В 1735 г. была построена крепость в устье реки Орь (позднее город Орск), а в 1742 г. - крепость в устье реки Сакмара (Оренбург){74}. В 1730-1740-х гг. на Южном Урале в основном было завершено строительство Оренбургской оборонительной линии - мощной системы пограничных укреплений, включавшей в себя шесть оборонительных линий: Самарскую, Сакмарскую, Нижне- и Верхнеяицкую, Исетскую и Уйско-Тобольскую{75}. В 1744 г. был образован Оренбургский нерегулярный казачий корпус, который в 1748 г. по указу Военной коллегии Сената в целях обороны линии получил единое командование{76}.Так началось создание Оренбургского казачьего войска. На линию были переселены уфимские, самарские, исетские и отчасти яицкие казаки, в связи с острой нехваткой людей для обороны границы в состав войска были включены малороссийские казаки и даже местные беглые крестьяне. В итоге было сформировано одно из крупнейших, как по площади территории, так и по численности населения, казачьих войск Российской империи. Оренбургские казаки принимали участие практически во всех вооруженных конфликтах России XIX в.: в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах 1813-1814 гг. (в составе четырех казачьих полков), в подавлении польского восстания 1830 г., в Русско-турецких 1828-1829-го и 1877-1878 гг. и Крымской войнах, а также в покорении Туркестана.

В первой половине XIX в. правительство предприняло ряд мер по укреплению войска и увеличению его численности. В войсковое сословие в массовом порядке было зачислено все население, проживавшее на войсковой территории, в войско также переселялись солдаты и малолетки, государственные крестьяне других губерний, татары, башкиры и мещеряки (по собственному желанию){77}. В состав войска, в котором числилось 42 000 казаков, вошло 25 000 крестьян, около 10 000 отставных солдат и 1700 калмыков Ставропольского калмыцкого войска{78}.

Одной из особенностей войска была тесная взаимосвязь в нем военного и гражданского управления. Положение об Оренбургском казачьем войске от 12 декабря 1840 г. разделило войско на два военных округа, в каждый из которых было включено по пять полковых округов. Полки имели две очереди: для службы на линии и для внешней службы. Помимо десяти полков могли формироваться сводные казачьи полки. Число выставляемых частей должно было увеличиваться по мере роста численности казачьего населения. Во главе всей войсковой администрации стоял войсковой Наказный атаман, подчиненный командиру Отдельного Оренбургского корпуса как главному начальнику войска{79}. Атаман являлся оренбургским гражданским губернатором, обладавшим в военном отношении правами начальника дивизии, а командир Корпуса являлся оренбургским военным губернатором. При атамане существовал штаб (Войсковое дежурство) во главе с начальником штаба - штаб-офицером или генералом, не принадлежавшим к войску. Войсковое дежурство являлось прежде всего органом военного управления, но также ведало хозяйственными и судебными вопросами, в административно-хозяйственном отношении оно действовало через окружные дежурства. В целом войско было преобразовано в практически полностью изолированный от внешнего воздействия орган, а выход из казачьего сословия был запрещен. К началу 1853 г. на действительной службе состояло 4673 казака. В укреплениях Оренбургской пограничной линии, по данным на 1857 г., несли службу 4829 оренбургских и 955 уральских казаков, 1062 солдата и 248 артиллеристов{80}. И хотя в этот период линия уже утрачивала свое военное значение, кордонная стража с нее была снята лишь в 1871 г.

Важным звеном в процессе реформирования системы войскового управления стала эпоха Великих реформ. Пересмотр положений о казачьих войсках начался еще в конце 1850-х гг. В 1865 г. Оренбургское казачье войско было в административном, судебном и полицейском отношениях объединено с Оренбургской губернией, причем представители неказачьих сословий получили разрешение селиться на казачьих землях без причисления к казачеству{81}. Казаки составили часть губернского населения, что положило конец их обособленности. Должность Наказного атамана по традиции осталась объединенной с должностью гражданского губернатора. При атамане был создан новый орган - Войсковое хозяйственное правление, регулировавший хозяйственную деятельность войска, взаимодействуя непосредственно со станичными правлениями{82}. Высшим органом военного управления войска был Войсковой штаб. С упразднением Отдельного Оренбургского корпуса создавался Оренбургский военный округ во главе с командующим. В 1866 г. территория войска была разделена на три округа.

В 1867 г. последовала новая реформа, облегчившая воинскую повинность оренбургских казаков. Служилый состав войска был ограничен постоянным числом казаков, в результате чего появилась недопустимая ранее категория неслужилых казаков - тех, кто вообще не состоял на действительной службе. Власти планировали из таких казаков создать слой крепких хозяев, обложить их особым налогом в пользу служилой категории, а также направлять их на поддержание хозяйств тех, кто ушел на действительную службу{83}. Нежизнеспособность подобного подхода выявилась в течение последующих нескольких лет, и уже в 1876 г. в войске был введен Устав о воинской повинности Донского казачьего войска от 29 апреля 1875 г., а также специально разработанное 'Положение о военной службе казаков Оренбургского войска'. Был сокращен общий срок службы казаков и срок отбывания ими действительной службы, казачьи части поставлены в одинаковые условия с регулярными войсками, отменена жеребьевка при их комплектовании, прекращено зачисление в разряд неслужилых казаков. По итогам реформ войско по-прежнему осталось замкнутым сословием, хотя с 1869 г. выход из казачьего сословия был разрешен. Казачье население приобрело те же права, что и представители других сословий, но, как и раньше, должно было нести воинскую повинность в существенно большем размере.

В результате принятых мер к началу 1870-х гг. общая численность оренбургского войскового казачьего сословия составила 252 928 душ обоего пола, и войско стало крупнейшим по численности казачьего населения. В него почти полностью вошли Верхнеуральский и Троицкий уезды, а также часть Оренбургского, Орского и Челябинского уездов Оренбургской губернии. К началу ХХ в. управление войском регулировалось Положением об управлении военными отделами Оренбургского казачьего войска, Высочайше утвержденным 24 января 1884 г., и Положением об общественном управлении станиц казачьих войск 1891 г.

Как уже говорилось, делами по военному и гражданскому устройству всех казачьих войск ведало Главное управление казачьих войск. Казачьи офицеры из-за постоянной бюрократической волокиты в шутку называли этот орган 'Главное затруднение казачьих войск'{84}. В 1910 г. функции управления были переданы Казачьему отделу Главного штаба. В военном отношении войско подчинялось командующему войсками Казанского военного округа. Непосредственно во главе войскового управления стоял Наказный атаман, должность которого совмещалась с должностью оренбургского губернатора. Атаман управлял войском по гражданской (административно-хозяйственной) части на правах губернатора через Войсковое хозяйственное правление, по военной части - на правах начальника дивизии через Войсковой штаб. В полицейском отношении население находилось в ведении общей губернской полиции. Войсковое хозяйственное правление включало общее присутствие и пять отделений: хозяйственное, поземельно-строительное, особое, межевое и лесное. В ведении Войскового хозяйственного правления находились все отрасли войскового хозяйства, а также непосредственное управление общими войсковыми капиталами. Особое отделение отвечало за общественное управление станиц. Не менее важным административным органом был Войсковой штаб, во главе которого стоял начальник в чине полковника или генерал-майора.

Следующим звеном войсковой административной системы являлись управления военных отделов и сами отделы: 1-й с центром в Оренбурге, 2-й с центром в Верхнеуральске и 3-й с центром в Троицке. Во главе каждого отдела стоял атаман в чине полковника или генерал-майора, непосредственно подчинявшийся Наказному атаману. Первый отдел был крупнейшим по числу станиц и численности казачьего населения, второй отдел превосходил остальные по территории, третий отдел - по общей численности как войскового, так и невойскового населения и по количеству населенных пунктов.

Атаман отдела должен был осуществлять военное управление, наблюдать за общественным управлением в станицах, в его ведении также было руководство станичными школами и общее управление станичными конно-плодовыми табунами. По военной части атаман отдела наблюдал за исправностью отбывания казаками воинской повинности, должен был следить за тем, чтобы все чины льготных частей, а также запасные состояли в установленной положением готовности к службе по всем предметам воинского снаряжения, а казаки старшего возраста приготовительного разряда приобретали бы необходимое для службы снаряжение в срок. Кроме того, атаман отдела заведовал всем не находившимся на действительной службе служилым составом казаков отдела и наблюдал за тем, чтобы они не уклонялись от службы во время лагерных сборов. Атаман также руководил учебными занятиями казаков, занимался формированием сменных команд первоочередных частей, инспектировал льготные команды тех же частей по возвращении их в войско.

В военное время атаман отдела формировал при мобилизации льготные части, выставляемые отделом, инспектировал мобилизованные части по возвращении их в войско. Атаманы отделов осуществляли надзор за общественным управлением в станицах и имели полномочия увольнять станичных и поселковых должностных лиц, за исключением станичных атаманов и почетных судей, за проступки. За маловажные проступки атаманы отделов имели право подвергать виновных выговорам, замечаниям или денежному взысканию до 5 руб. и аресту до семи дней. Несмотря на наличие штата помощников, атаманы отделов не справлялись с возложенными на них обязанностями.

Территория каждого отдела подразделялась на два полковых округа, служившие территориальными районами комплектования льготных полков. В одном полковом округе к началу ХХ в. проживало по 32 000-36 000 душ мужского пола войскового сословия. Каждую осень атаманы отделов объезжали станицы, проверяя их военную, хозяйственную и общественную деятельность.

Станицы и поселки имели свое местное самоуправление. На станичном уровне оно включало: станичного атамана, станичный сбор, станичное правление и станичный суд. Станичный атаман избирался сроком на три года станичным сбором и утверждался в должности Наказным атаманом. Качественный состав станичных атаманов был стабильно высок, поскольку атаманами обычно избирались казачьи унтер-офицеры (вахмистры, урядники), являвшиеся, как правило, авторитетными и законопослушными людьми с опытом административной работы. Одним из основных показателей результативной работы станичных атаманов на благо своих одностаничников является значительный процент переизбраний атаманов на второй и последующие сроки - по данным на начало ХХ в., 46 % станичных атаманов избиралось на этот ключевой в жизни станицы пост несколько раз подряд. На станичного атамана возлагались обязанности объявлять станичному обществу и приводить в исполнение все распоряжения войскового начальства по вопросам отбывания казаками воинской повинности, наблюдать за исправным снаряжением казаков служилого состава на службу, при мобилизации и при выходе казаков на службу в мирное время принимать в экстренных случаях необходимые меры при наличии казаков, не имеющих исправного снаряжения, и доносить о них атаману отдела.

Станичный атаман мог подвергать лиц, не пользовавшихся особыми правами по состоянию, за маловажные проступки денежному взысканию на сумму до 3 руб. или аресту (назначению на общественные работы) на срок до трех дней. Для лиц, подвергавшихся взысканиям неоднократно, сумма взыскания могла быть увеличена до 5 руб., а сроки ареста или общественных работ соответственно до пяти дней. Поскольку все станичные общества Оренбургского казачьего войска к началу ХХ в. имели не менее 300 дворов, на станичные сборы избирался представитель от каждых десяти дворов. Станичный сбор ведал общими станичными суммами и назначением сборов (денежных или натуральных) на станичные потребности; разверсткой земских и станичных повинностей между отдельными поселковыми обществами; определением на основании положения о военной службе платы с казаков, неспособных к службе, но способных к труду; назначением этой категории казаков на внутреннюю службу по войску; рассмотрением и утверждением проектов возрастных и очередных списков; определением казаков, нуждающихся для выхода на службу в пособиях или ссудах; избранием лиц на общественные станичные должности. Сбор созывался, как правило, один или два раза в месяц, а иногда и реже.

Станичное правление представляло собой орган, в состав которого входили: станичный атаман, его помощники, станичный казначей и доверенные. Станичное правление решало менее важные вопросы по сравнению со станичным сбором. Оно занималось ежемесячной поверкой станичных сумм, проверкой всего станичного имущества (не реже одного раза в год), ежегодным составлением сметы станичных доходов и расходов, составлением возрастных и очередных списков и организацией публичных торгов. Станичный суд рассматривал дела, связанные с маловажными проступками, и состоял из двух органов: суда станичных и суда почетных судей. Под юрисдикцию станичного суда подпадали гражданские дела на сумму до 100 руб., а уголовные - по мелким преступлениям{85}. Суд станичных судей действовал в каждой станице, в его состав ежегодно избирались от 4 до 12 человек. Суд почетных судей (3-6 человек) был один на две станицы. В его ведении были дела, уже рассмотренные первым судом, как правило жалобы на станичных судей, по остальным делам потерпевшие должны были обращаться к земским начальникам или городским судьям.

Следующим уровнем войсковой администрации являлось управление поселка, состоявшее из поселкового атамана и поселкового сбора. Их функции в целом совпадали с функциями одноименных органов станичного уровня. Поселковый атаман избирался поселковым сбором на три года и утверждался в должности атаманом отдела. В поселке он являлся представителем местной правительственной власти, отвечал за сохранение порядка в поселке, общественные дела. Провинившихся лиц поселковый атаман мог подвергать денежному взысканию на сумму не свыше 1 руб. или аресту (общественным работам) на срок, не превышавший двух дней. Поселковый сбор составляли: атаман поселка и выборные казаки-домохозяева. Права участвовать в выборах и быть избранными не имели лица, не достигшие 25 лет, состоявшие под следствием или судом, отданные по решению суда под надзор общества, лица, судимые за кражу, мошенничество, присвоение или растрату чужого имущества и не оправданные, а также подвергшиеся более строгому наказанию (тюремному заключению и т. п.) и лишенные права участвовать в сборах. Вплоть до 1913 г. на территории Оренбургской губернии не было земства, но даже с его появлением войско было изъято из-под его юрисдикции, чтобы избежать разрушения традиционного казачьего уклада{86}.

По свидетельству очевидца, оренбургские казаки 'народ здоровый и крепкий; в обращении - довольно добродушный и приветливый, в сношениях с начальством - послушный и достаточно почтительный. Православное население отличается своей набожностью; в каждой избе, даже и у бедного хозяина, имеются несколько образов, а у зажиточных казаков образами увешана иногда целая стена в чистой комнате: Казаки, видимо, стараются развить любовь к военному делу у своих детей; в школах всех посещенных (инспекцией. - А. Г.) поселков для мальчиков заготовлено казачье обмундирование и шашки, которые они надевают при посещении церкви в праздничные дни, при приезде начальства и в некоторых других случаях; для встречи начальства от школы выставляется почетный караул и ординарцы, а в классах рапортуют дежурные школьники. Таким образом, подрастающее поколение приучается с малых лет смотреть на себя как на военных людей'{87}.

К 1910 г. население войска достигло почти 600 000 человек - больше, чем в Амурском, Астраханском, Енисейском, Семиреченском, Сибирском, Уральском и Уссурийском казачьих войсках, вместе взятых. По численности населения войско уступало лишь Донскому и Кубанскому, а по площади занимаемой территории - Донскому и Забайкальскому войскам. В 1914 г. плотность населения на территории войска составляла 8,8 человека на квадратную версту{88}. Для сравнения: в губерниях Европейской России, по данным на 1913 г., средняя плотность населения составляла 30 человек на квадратную версту. В войсковых пределах находилось шесть городов: Оренбург (губернский), Орск, Верхнеуральск, Троицк, Челябинск (уездные), Илецкая Защита (заштатный). Однако эти города, несмотря на нахождение в некоторых из них войсковых административных зданий, не принадлежали войску. К 1914 г. в войске было 58 станиц (25 в 1-м военном отделе, 17 - во 2-м и 16 - в 3-м), 441 поселок, 65 выселков и 553 хутора, причем некоторые станицы по числу жителей были крупнее многих городов того времени. Крупнейшей по численности населения являлась станица Челябинская (25 960 жителей){89}. За сорок лет, с 1871-го по 1912 г., население войска возросло примерно в 2,3 раза, причем собственно казачье население только в 2 раза{90}.

На увеличении численности казачества негативно сказалась предпринятая в ходе Русско-японской войны и первой русской революции мобилизация всего войска. В итоге в период 1904-1907 гг. прирост населения неуклонно падал с 5,3 % в 1904 г. до 5 % в 1906 г., и лишь в 1907 г., после демобилизации, этот показатель резко пошел вверх, составив 5,9 %{91}. Общая численность неказачьего населения в войске в начале ХХ в. была относительно невелика и составляла 18,1 % (данные на 1912 г.; для сравнения: в Донском казачьем войске в 1912 г. иногородние составляли 57,2 % населения, в Кубанском в 1917 г. - 58 %). При этом процент иногородних значительно различался по станицам. Например, в станице Оренбургской их численность достигала 51 %, а в станице Степной лишь 3 %. В поселках наблюдалась та же картина: в поселке Кочкарском станицы Кособродской 69 % иногородних, в поселках Павловском станицы Павловской и Гирьяльском станицы Гирьяльской - 2 % иногородних. Наибольшее количество иногородних проживало в 3-м (Троицком) военном отделе.

В этническом отношении казачье население не было единым: по данным 1902 г., доминировало русское население (87,6 %), остальные этносы (мордва, башкиры, калмыки), за исключением татар (6,6 %) и крещеных татар - нагайбаков (2,9 %), были представлены достаточно слабо (суммарно 2,9 %). В конфессиональном отношении, по данным на 1902 г., православные составляли 88 %, мусульмане - 7,4 %, старообрядцы - 4,6 %{92}. К православным относились русские, нагайбаки, мордва и калмыки, к мусульманам - татары и башкиры. При этом среднестатистическая конфессиональная однородность отнюдь не означала полного доминирования православной веры во всех населенных пунктах войска. К примеру, 94,5 % жителей станицы Сакмарской придерживались старообрядчества, 20-30 % старообрядцев было в станицах Коельской, Челябинской и Рассыпной. 45 % жителей Ильинской станицы, 43,5 % жителей Татищевской станицы, 37 % жителей Пречистенской станицы были мусульманами. Несмотря на поликонфессиональный состав войска, оренбургские казаки отличались веротерпимостью.

По губернии русские составляли 73,2 % населения - даже больше, чем в Симбирской (68,2 %) и Саратовской (68,9 %) губерниях{93}. При этом встречались целые поселки, заселенные исключительно представителями того или иного из национальных меньшинств. К таким населенным пунктам в начале ХХ в. относились поселок Ахуновский Карагайской станицы и поселок Никольский Ильинской станицы, почти со 100 %-ным татарским населением. Татары старались держаться обособленно от русских, и, судя по всему, национальная принадлежность для них была более значимой, чем сословная. Они крайне неохотно носили казачью форму, пытаясь по возможности одевать халат и тюбетейку. При этом татары были, как правило, менее зажиточны по сравнению с русскими.

В значительно большей степени к русским тяготели нагайбаки, которые от них практически не отличались. Одним из немногих отличий было то, что эта этническая группа не соблюдала установленных церковных постов.

Затраты на снаряжение оренбургского казака на военную службу менее чем за полвека возросли примерно в 2,9 раза. Если в 1865 г. они составляли 71 руб.

9 коп., то в 1875 г. - уже 109 руб. 55 коп., а в 1900 г. - 204 руб. 2 коп.{94} Основными статьями расхода (свыше 64 % всей суммы) являлись (по мере убывания): покупка лошади, седла и мундира. Обострялись противоречия между военной службой казака и его хозяйственной деятельностью.

Деление земель на паи осуществлял станичный сбор, а затем нарезанные участки распределялись по жребию. Величина земельного надела, который получал каждый казак по достижении 17 лет, составляла по закону от 9 сентября 1867 г. 30 десятин удобной земли, причем в эту площадь входило не менее 6 десятин лугов{95}. В 1912 г. на одну душу мужского пола войскового сословия в Оренбургском казачьем войске приходилось в среднем 23,5 десятины удобной земли, 2,3 десятины леса и 2,5 десятины неудобной земли, итого 28,4 десятины земли{96}. Казаки некоторых станиц особенно сильно нуждались в дополнительных наделах. Так, к 1900 г. в станицах Нижнеозерной, Воздвиженской, Татищевской и Гирьяльской на душу мужского пола приходилось от 11 до 14 десятин земли, причем размеры эти неуклонно сокращались{97}. По предварительным расчетам, к 1934 г. казаки должны были столкнуться с проблемой малоземелья{98}. Постепенно складывалась парадоксальная ситуация, когда казаки продолжали служить, как и раньше, несли те же и даже большие тяготы, но взамен не получали гарантированных им государством земельных наделов. Нарушался основополагающий принцип казачьей службы за землю, и в этих условиях казаки могли также начать отказываться от своих обязательств.

В 1892 г. в войске была введена переложная система землепользования. Широкое распространение получило трехполье (посев - сенокос - пастбище), каждые 3-6 лет производилось чередование полей. Таким образом, фактически казак мог использовать не более 3-9 десятин земли на душу в год. Основными зерновыми культурами в войске были: пшеница-кубанка, овес, реже просо и рожь (1-й военный отдел); пшеница-сибирка, овес, рожь и ячмень (2-й и 3-й военные отделы). Земледелие было особенно широко развито в 3-м военном отделе, где земли были наиболее плодородными, а близость Самаро-Златоустовской железной дороги позволяла быстро реализовывать сельхозпродукцию.

Важной статьей дохода казаков было скотоводство. В войске разводили главным образом лошадей, крупный рогатый скот, овец и свиней. Повсеместное распространение получило огородничество, а на территории 1-го военного отдела и в южных станицах других отделов было развито и бахчеводство. Основными культурами, которые выращивались в казачьих хозяйствах, были традиционные для Европейской России картофель, капуста, лук, редька, свекла, морковь, укроп, а также бахчевые - арбузы, дыни, тыквы. Помимо сельского хозяйства казаки занимались и побочными промыслами, такими как рыболовство или пчеловодство, но доходы от них были совершенно ничтожны. Развитию рыболовства на реке Урал препятствовал 'учуг' (перегородка) на территории Уральского казачьего войска, отсекавший Оренбургское войско от каспийской рыбы осетровых пород (осетр, севрюга), в других реках водились куда менее ценные породы рыб: щука, карась, язь, окунь, жерех, голавль и т. д.

Широко развивалась торговля. В конце XIX в. ярмарки проводились практически в каждой станице войска{99}. Рынками сбыта сельхозпродукции традиционно являлись города. В связи с развитием сети железных дорог рынки сбыта продукции казачьих хозяйств существенно расширились, но в основном это была территория Оренбургской и соседних губерний. Основным препятствием развитию предпринимательства в казачьей среде было отсутствие денежных средств. Чтобы решить эту и другие проблемы, с 1908 г. в войске стали открываться кредитные товарищества, выдававшие ссуды на срок до пяти лет.

Казак к началу ХХ в. в силу разных причин не мог обеспечить собственное благосостояние ни сельским хозяйством, ни побочными промыслами, но в то же время в пользу государства должен был нести значительное число повинностей. Как писал штаб-офицер по особым поручениям при Наказном атамане Оренбургского казачьего войска Д.Е. Серов в начале ХХ в., 'едва ли найдется в Империи другое какое сословие или община, которые были бы так обременены всевозможными повинностями и которые так мало получали бы за это, как оренбургский казак'{100}. Возможно, автор этого высказывания несколько преувеличил, но, тем не менее, повинностей было действительно немало. Все они подразделялись на натуральные (воинская, общие земские и станичные) и денежные (выплаты на ремонт дорог, на содержание земских лошадей, на содержание медико-статистического бюро, на содержание сельско-ветеринарной части, на содержание арестованных и на делопроизводство, на борьбу с вредными животными и насекомыми, на расходы выездных сессий уездных съездов).

В состав общих земских повинностей входили: дорожная, постойно-квартирная, арестантско-этапная, конвой для сопровождения почт, тушение лесных и степных пожаров. Станичные повинности включали: подводную повинность с летучей почтой, караульную повинность, содержание хлебных и сенных запасов, содержание случных пунктов и жеребцов для конно-плодовых табунов, содержание дорог, перевозов, паромов и т. д., истребление вредных животных и насекомых, содержание штатов станичных и поселковых правлений, устройство и ремонт общественных зданий, содержание пожарных обозов, содержание школ и приемных покоев. В пересчете на деньги все повинности требовали от казака годового расхода в 50-70 руб., что было крайне обременительно.

Тем не менее Д. Басов писал в 1907 г.: 'Следуя Оренбургским казачьим войском, я наблюдал, что оно живет хорошо и богато, далеко зажиточнее сибирских казаков. Масса скота; у всех сельскохозяйственные машины и орудия, во всей домашней обстановке видно широкое довольство. В хороших избах-домах та же симпатичная черта сибиряков - педантичная чистота и опрятность, чего нет и у здешних переселенцев. Станицы и поселки громадны: везде храмы, школы и больницы'{101}. Из этого можно сделать вывод, что, хотя снаряжение на военную службу и становилось все более обременительным для оренбургских казаков, а их экономическое положение ухудшалось, до обнищания войскового сословия было все же далеко.

Основной и наиболее тяжелой обязанностью оренбургского казачества являлась воинская повинность. К началу ХХ в. казаки уже не могли считаться теми природными воинами, какими они были раньше, во время их борьбы с кочевыми народами. Генерального штаба генерал-майор А.Ф. Редигер отмечал, что казаки, 'конечно, уже не могут более являться на службу столь же готовыми воинами, как прежде. Но те природные качества, которые выработались в казачестве путем подбора людей с особым характером и наклонностями, а также и вековыми условиями быта казаков, не успели и еще не скоро успеют сгладиться; и по настоящее время казачьим войскам присущ воинский дух, поддерживаемый преданиями старины, особыми условиями отбывания воинской повинности, особым устройством их управления; казаки и ныне являются естественною конницею, так как размер войсковых земель пока еще позволяет населению заниматься обширным коневодством. Наличность этих двух условий: воинского духа и, так сказать, прирожденного искусства верховой езды - до настоящего времени делают казачьи войска незаменимым источником для формирования многочисленной конницы, по своей численности равняющейся совокупности всей кавалерии наших западных соседей и особенно способной к действиям, требующим от каждого всадника сметливости и сноровки: к партизанской войне, к сторожевой и разведывательной службе и т. п.'{102}.

Казачья воинская повинность определялась к началу ХХ в. Уставом о воинской повинности Донского казачьего войска от 29 апреля 1875 г., впоследствии распространенным с некоторыми поправками на другие казачьи войска, а также Высочайше утвержденным 10 июля 1876 г. 'Положением о военной службе казаков Оренбургского войска'. На основании этих нормативных актов все мужское население войска подлежало воинской повинности без различия состояний. Не допускались денежный выкуп и замена добровольцем. Военный состав войска был разделен на служилый состав и войсковое ополчение. В служилый состав зачислялись все казаки, достигшие 18 лет к 1 января того года, в который производилось зачисление. Исключение составляли лица, лишенные всех прав состояния или всех особых прав и преимуществ. Зачисление производилось по особым возрастным спискам, составлявшимся в станицах. Войсковое начальство определяло число мобилизуемых в первоочередные части, разнарядка направлялась атаманам отделов и станиц, а в самих списках устанавливался предельный номер, казаки, указанные в списке ниже этого номера, зачислялись в льготные части. Казаки должны были являться на службу со своим снаряжением, вооружением (кроме огнестрельного оружия) и строевым конем.

В возрасте 18 лет казаки поступали в приготовительный разряд, в котором их готовили к службе в течение трех лет. Затем на протяжении двенадцати лет казаки должны были состоять в строевом разряде: первые четыре года казаки находились в частях первой очереди, следующие четыре года состояли в частях второй очереди (на льготе), т. е. жили в станицах, но должны были в исправности содержать строевого коня, обмундирование, вооружение и снаряжение и ежегодно собираться в лагеря, и последние четыре года казаки числились в частях третьей очереди, но могли уже не иметь строевых лошадей и лишь однажды должны были собираться в лагеря, однако по первому требованию к выходу на службу обязаны были завести строевого коня.

По достижении 33 лет казаки перечислялись на пять лет в запасной разряд, из состава которого пополнялась убыль строевых частей в военное время. После двадцатилетней службы казаки зачислялись в войсковое ополчение, где числились до тех пор, пока были в состоянии носить оружие. Особо учитывались десять младших возрастов войскового ополчения, в которые входили вполне еще крепкие мужчины от 38 до 48 лет. Войсковое ополчение подлежало мобилизации лишь при чрезвычайных обстоятельствах военного времени.

Оренбургское казачье войско к началу ХХ в. выставляло по штату мирного времени три шестисотенных и три четырехсотенных казачьих конных полка (всего - 30 сотен), две отдельные конные сотни, три шестиорудийные батареи (всего - 18 орудий) и три штаба льготных батарей двухорудийного состава, три пешие местные команды, на льготе состоял личный состав двенадцати шестисотенных конных полков и трех батарей, а также одной запасной батареи. В военное время войско обязано было выставить пятнадцать шестисотенных и три четырехсотенных конных полка (всего - 18 конных полков, или 102 сотни), две отдельные конные сотни, шесть шестиорудийных и одну запасную четырехорудийную батарею (всего - 40 орудий), три пешие местные команды, шесть запасных конных сотен.

К 1 января 1896 г. при численности мужского населения войскового сословия в 178 230 человек штат строевых частей войска мирного времени составлял 225 офицеров и 6110 нижних чинов при 5707 строевых, артиллерийских и обозных лошадях{103}. В военное время войско должно было выставить 418 офицеров, 19 638 нижних чинов (т. е. всего 20 056 человек), 21 030 лошадей (в том числе 17 758 строевых, 842 артиллерийских и 2430 подъемных и вьючных), т. е. тотальная мобилизация всех трех очередей войска ставила под ружье только 11,2 % мужского казачьего населения. К началу ХХ в. на службе состояло около 1,8 % населения войска, что почти в два раза превышало принятый в Европе мирный состав армии в 1 % населения{104}. В военное время войско выставляло в 1,8 раза больше офицеров по сравнению с мирным временем, причем по штату военного времени офицеры составляли 2,08 % всех чинов. Штат нижних чинов в связи с мобилизацией возрастал в 3,2 раза, численность выставляемых войском лошадей - в 3,7 раза.

К 1 января 1896 г. в войске состояло 470 генералов, штаб- и обер-офицеров и 45 219 нижних чинов. Офицеры составляли 1,3 % от численности нижних чинов{105}. Нижние чины служилого состава, имевшиеся налицо (43 911 казаков), в процентном соотношении распределялись следующим образом: 20 % - приготовительный разряд, 57,5 % - строевой разряд и 22,5 % - запасной разряд. На действительной службе в строевых частях состояло 198 офицеров и 5377 нижних чинов, всего 3,1 % мужского казачьего населения (для сравнения: в Донском казачьем войске - 3,7 %, в Кубанском - 4,2 %, в Уральском - 4,4 %, в Семиреченском - 4,9 %, в Амурском - 5,1 %). Численность негодных к службе казаков (11 083 человека) составляла 20,1 % ко всем обязанным службой.

Как уже говорилось, войско было разделено на три военных отдела, каждый из которых, в свою очередь, делился на два полковых округа. Полковые округа являлись районами комплектования казачьих полков всех трех очередей. Из этого следует, что в каждом полковом округе формировалось три полка: один первоочередной и два льготных, следовательно, в каждом военном отделе формировалось шесть казачьих полков: два первоочередных и четыре льготных. На территории 1-го военного отдела формировались 2, 6, 7, 8, 13 и 14-й Оренбургские казачьи полки, на территории 2-го военного отдела - 1, 5, 9, 10, 15 и 16-й Оренбургские казачьи полки, на территории 3-го военного отдела - 3, 4, 11, 12, 17 и 18-й Оренбургские казачьи полки. Первоочередные казачьи части дислоцировались в Казанском, Киевском, Варшавском, Туркестанском и Петербургском военных округах. К 1914 г. дислокация и подчиненность оренбургских казачьих частей первой очереди иллюстрируются данными, приведенными в таблице 1.

Таблица 1

Казак почти полностью формировался в станичной атмосфере. В заслугу войсковой администрации можно поставить небывалое не только для казачества, но и для всей страны развитие системы народного образования и просвещения в войске. На территории войска к 1900 г. действовало 506 станичных и поселковых школ (156 мужских, 153 женских и 168 смешанных){106}, из которых восемь с курсом двуклассных, а остальные с курсом одноклассных сельских училищ. В 1-м военном отделе имелось 127 школ, во 2-м - 176 школ и в 3-м - 203 школы. На их содержание войско ежегодно расходовало свыше 160 000 руб. из общественных сумм и до 2500 руб. из войскового капитала.

В большинстве поселков было две школы - мужская и женская, поселков, не имевших школ вообще, в войске к началу ХХ в. не было. Именно в школах казаки проходили курс первоначальной строевой подготовки. Учеба длилась шесть месяцев - с октября по март, заканчиваясь перед началом посевной. Ежедневно казачата занимались не более шести часов. В школах преподавались следующие предметы: Закон Божий, русский язык, церковно-славянский язык, арифметика и чистописание{107}. Учебная нагрузка составляла 26 часов в неделю. Между прочим, посещение школ было обязательным для всех казачьих детей начиная с 8 лет. Именно эта мера вывела войско на первое место по уровню грамотности среди других. К началу ХХ в. до 70 % казаков и до 50 % казачек было грамотно, неграмотной была лишь часть стариков, служивших до 1871 г., а также дети до 7 лет. В 3-м военном отделе уже в 1902 г. существовала 99 %-ная, или всеобщая, грамотность{108}. На мой взгляд, это уникальный показатель для российской глубинки начала ХХ в.

Отличительными чертами казаков некогда считались набожность, монархизм, чинопочитание, любовь к войску, смелость, инициативность, простота в обращении, чувство товарищества. Но постепенно многие из этих черт становились достоянием истории, уходили в прошлое. На смену им в начале ХХ в., в основном в среде казачьей молодежи, пришли совершенно нехарактерные ранее явления: алкоголизм, приобретший массовый характер, упадок дисциплины, рост непонимания и проявление неуважения по отношению к старикам, апатия в отношении военной службы. Эти явления наблюдались тогда не только в Оренбургском войске, но и в других казачьих войсках. Расходы населения на водку в три раза превышали общественные расходы всего войска. Только, по официальным данным, в 1907 г. на душу населения всех сословий в войске приходилось 9,2 литра 40-градусной водки{109}. Но, как известно, значительная часть алкоголя производилась самими казаками в своих хозяйствах и не могла быть учтена, а кроме того, помимо водки потреблялись и другие спиртные напитки. Таким образом, реальные масштабы потребления спиртных напитков были гораздо большими.

Чрезмерное потребление алкоголя сказывалось на генофонде казаков. Пьянство породило среди казаков лень, отсутствие хозяйственности. Тяжелый домашний труд обычно поручался дешевым наемным работникам (например, казахам) или взваливался на плечи казачек{110}. Пьянство, недисциплинированность, неприятие авторитетов, безразличие к окружающему миру и замкнутость, особенно в среде казачьей молодежи, являлись формами социального протеста и, вероятно, были связаны с трудностями самореализации в условиях мирного времени. В качестве меры дисциплинарного наказания для казаков дурного поведения было откомандирование их на полевую службу на срок до четырех лет, если они состояли в строевом разряде. Отставных казаков выселяли на срок до четырех лет в отдаленные от постоянного места жительства станицы. Эти меры были установлены в 1886 г. как временные, но в 1891-м и 1895 гг. продлялись, за исключением права ссылки. В таком состоянии казачество вступило в ХХ век. Мощнейшим катализатором для выплескивания всего отрицательного, что накопилось в казачестве за предыдущие десятилетия, стал 1917 год.

Говоря о предпосылках революции и Гражданской войны в казачьих областях, нельзя не упомянуть об уже сформировавшейся к началу ХХ в. особой группе внутри казачества - станичной интеллигенции (например, фельдшеры, агрономы, учителя). Эта категория включала лиц интеллектуального труда, не отошедших в полной мере от образа жизни простых казаков, по долгу службы постоянно соприкасавшихся с ними и оказывавших, в силу своего положения, образованности, авторитета, личных качеств значительное влияние на станичную и поселковую атмосферу. Представители этой группы лиц могли не принадлежать к казачьему сословию, но именно они претендовали на неформальное лидерство в станицах. Как правило, это были лица, настроенные антиправительственно. Речь идет именно о сельской интеллигенции, поскольку, во-первых, большинство казаков жило вне городов, а во-вторых, в замкнутой станичной атмосфере влияние этой группы на сознание казачества было особенно сильным. В 1917 г. и позднее представители этой группы постепенно перешли к поддержке идей саморасказачивания и своими идеями принесли огромный вред казачеству, фактически расколов его в период наиболее трудных испытаний. Именно представители казачьей интеллигенции сыграли важную роль в оппозиции режиму Дутова.

Род и семья Дутовых

Род Дутовых восходит к волжскому казачеству. Волга издревле была важнейшей водной артерией Восточной Европы и имела колоссальное значение в торговле Руси с Востоком. Именно этот фактор привлекал сюда любителей легкой наживы за чужой счет. Уже с XIV в. известны действовавшие здесь ушкуйники. Кроме того, в пограничном с Золотой Ордой Поволжье находили убежище беглые крестьяне из Северо-Восточной Руси. Таким образом, в этом регионе со Средневековья существовали условия для формирования казачества. В XVI в. на Волге одновременно сосуществовали как городовые казаки, находившиеся на службе у русского правительства, так и вольные 'воровские' казаки, постепенно также переманивавшиеся на службу государственной властью. Именно ко второй категории относился знаменитый покоритель Сибири Ермак Тимофеевич{111}.

Фамилию Дутов специалисты связывают со словом 'дутый' - полный, толстый или надутый, сердитый{112}. Несомненна также ее связь со словом 'дуться', соответствующее прозвище (Дутик, Дутка, Дутый и т. п.) 'могли дать либо тому, кто дуется, дует губы, либо гордому, надменному человеку. Однако не исключено, что так могли прозвать толстого, полного человека - например, в говорах дутыш, дутик (здесь и далее выделено в тексте. - А. Г.) - 'раздутая вещь, пузырь', а также 'человек полный в лице или вообще плотный коротыш, толстячок' (ср. слова того же корня одутловатый, раздутый)'{113}. И если посмотреть на фотографии Александра Ильича, он действительно кажется таким, полным и надутым. По одной из легенд, атаман не допускал употребления своей фамилии в родительном падеже, ему слышалось, что говорят не про атамана Дутова, а про атамана дутого. Однако это только легенда. В XVI-XVII вв. было распространено прозвище Дутой (Дутый) и аналогичные ему. Документы того времени сохранили упоминания о винницком мещанине Иване Дутом (1552 г.), московском торговом человеке Петре Дутом (1566 г.), литовском мужике Ивашко по прозвищу Дутка (1648 г.), кроме того, по документам 1614 г. известен волжский казак Максим Дутая Нога{114}. И хотя Дутовы также вели свой род от волжских казаков, доказательств их родства с этим человеком пока не обнаружено.

О происхождении Дутова до сих пор было известно крайне мало. Основные и наиболее достоверные данные содержала его официальная биография, изданная в 1919 г. В ней отмечалось, что 'Александр Ильич Дутов происходил из староказачьей семьи. Род Дутовых до начала 19-го века жил в Самаре, так предки были волжские казаки, в частности принадлежащие к Самарскому казачьему войску. С уничтожением этого войска и лишением его земель, самарские казаки переселились в Оренбургское войско, и в числе переселенцев, не желавших выйти из казачества, был и прадед Дутова казак Степан. Дед Александра Ильича служил уже Оренбургскому войску и в чине Войскового Старшины закончил свое земное существование. Отец Атамана, Илья Петрович, отставной генерал-майор, здравствует и поныне и всю службу провел в рядах Оренбургского Войска, главным образом, в Туркестане, принимая участие в покорении Средней Азии и в войне с турками на Кавказе. Жизнь отца А.И. (здесь и далее так указываются инициалы Дутова. - А. Г.) была полна походов, скитаний и переездов, и вот на походе из Оренбурга в Фергану, в городе Казалинске, 6 августа 1879 г. родился у него сын Александр, ныне Войсковой Атаман'{115}. Эти сведения, изложенные для официальной биографии, по всей видимости, самим Дутовым, являются весьма отрывочными.

В собрании РГИА удалось обнаружить документы о дворянстве рода Дутовых, которые существенно расширяют имевшиеся до сих пор сведения. По обнаруженным мной данным, первым известным предком атамана следует считать самарского казака Якова Дутова, жившего во второй половине XVIII в.{116} Примерно в 1787-1788 гг. у него родился сын Степан, поступивший на военную службу в марте 1807 г. и дослужившийся впоследствии до чина урядника (1809 г.) и зауряд-хорунжего (1811 г.) Оренбургского казачьего войска. В его служебных документах особо отмечалось, что 'в разных годах в линейной службе находился: Российской грамоте знает:'{117}. В июне 1811 г. в Самаре Степан женился на восемнадцатилетней дочери отставного казака{118} (по другим данным - на дочери капрала{119}) Анисье Яковлевне.

У Дутовых родилось три дочери: Мария (1814 г.), Аграфена (1817 г.) и Александра (1819 г.), а 27 декабря 1817 г. на свет появился сын Петр - дедушка атамана Дутова. Петр Степанович уже числился казаком станицы Оренбургской, той самой, к которой позднее будут приписаны его многочисленные потомки, в том числе и сам А.И. Дутов. Дед оренбургского атамана прошел все ступеньки казачьей иерархии, поступив на службу казаком из вольноопределяющихся в июне 1834 г. Уже на следующий год он получил должность писаря Войсковой канцелярии Оренбургского казачьего войска, а в марте 1836 г. был произведен в урядники. В 1841 г. П.С. Дутов повышен до старшего писаря Войскового правления, в 1847 г. уже в должности протоколиста. Наконец, в 1851 г. Дутов за выслугу лет был произведен в хорунжие и как выслуживший четырехлетний срок ранее Высочайшего манифеста от 11 июня 1845 г. (повысившего требования к получению потомственного дворянства с XIV до VIII класса Табели о рангах) получил права потомственного дворянства, значительно повысив как свой социальный статус, так и статус всех своих потомков{120}, которым, впрочем, впоследствии все равно приходилось подтверждать свои права на принадлежность к дворянству. В 1854 г. он уже в чине сотника. Как чиновник, находившийся при войсках, П.С. Дутов был награжден бронзовой медалью в память Крымской войны 1853-1856 гг. на владимирской ленте{121}. Последующие десять лет (1855-1865 гг.) он прослужил экзекутором Войскового правления Оренбургского казачьего войска. Итогом его многолетней службы был чин войскового старшины, а последняя известная должность деда атамана Дутова - архивариус Войскового правления (1879 г.){122}. Потомственная казачка Татьяна Алексеевна Ситникова подарила мужу четырех сыновей: Алексея (1843 г.), Павла (1848 г.), Илью (1851 г.) и Николая (1854 г.) и четырех дочерей: Екатерину (1852 г.), Анну (1857 г.), Татьяну (1859 г.) и Александру (1861 г.). Дутовы владели домом в станице Оренбургской - казачьем предместье города Оренбурга.

Старший сын Алексей, судя по всему, умер еще в юности. Двое других, Павел и Илья, пошли по стопам отца и отдали все свои силы служению родине и родному войску. Павел Петрович получил общее образование дома, а военное 'приобрел на службе практически'{123}. Дядя будущего оренбургского атамана принял участие в кампаниях 1875-го и 1879 гг., однако в сражениях не участвовал и ранен не был. Впоследствии он выслужил чин полковника. Был награжден орденами Св. Станислава 3-й степени (1875 г.) и Св. Анны 3-й степени. Скончался в Оренбурге в 1916 г. от паралича{124}.

Отец будущего казачьего вождя, Илья Петрович, по сравнению со своим старшим братом получил более солидное образование: окончил Оренбургское казачье юнкерское училище по 1-му разряду и Офицерскую кавалерийскую школу 'успешно'. Был настоящим боевым офицером эпохи туркестанских походов. С 1874-го по 1876 г. и в 1879 г. он находился в войсках Амударьинского отдела, где служба считалась за военный поход. В Государственном архиве Оренбургской области сохранились его записки о пути следования отряда от города Казалы до Петро-Александровского укрепления летом 1874 г.{125} Записки представляют собой очень подробное описание пройденного маршрута протяженностью в 595 верст.

Принимал он участие и в Русско-турецкой войне 1877-1878 гг. на территории Азиатской Турции, причем непосредственно участвовал в штурме Карса. В 1880 г. находился в составе войск Саракамышского действующего отряда, а в 1892 г. - в составе Памирского отряда (казаки сотни Дутова принимали участие в схватке с афганцами на посту Яшиль-Куль{126}). В мае 1904 г. Дутов-старший получил в командование 5-й Оренбургский казачий полк, расквартированный в Ташкенте. В 1906 г. принял 4-й полк, стоявший в городе Керки Бухарского ханства, а в сентябре 1907 г. был произведен в генерал-майоры с увольнением от службы с мундиром и пенсией. За годы службы Илья Петрович был награжден орденами Св. Станислава 3-й степени, Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, Св. Станислава 2-й степени, Св. Анны 2-й степени, Св. Владимира 3-й и 4-й степеней, орденом Бухарской золотой звезды 2-й степени; серебряными медалями за Русско-турецкую войну 1877-1878 гг. и в память царствования императора Александра III на Александровской ленте{127}. Кроме того, Илья Петрович имел земельный надел в Троицком уезде Оренбургской губернии{128}. За его женой был деревянный дом в Оренбурге и благоприобретенный земельный участок в 400 десятин{129}.

Дожил Илья Петрович и до стремительного карьерного взлета своего старшего сына, ставшего Войсковым атаманом. Супругой Ильи Петровича и матерью будущего атамана была Елизавета Николаевна Ускова - дочь урядника, уроженка Оренбургской губернии. По некоторым данным, среди ее предков был комендант Новопетровского укрепления подполковник И.А. Усков, помогавший Т.Г. Шевченко в период пребывания последнего под арестом в укреплении. Это родство впоследствии предопределило интерес Дутова к оренбургскому периоду жизни Шевченко.

Сам Дутов был причислен к потомственному дворянству в конце апреля 1917 г.{130} - в петроградский период своей деятельности (по всей видимости, послефевральские реалии и демократическая риторика не помешали ему позаботиться об утверждении семьи в дворянском сословии). Добавлю, что начиная с отца и дяди оренбургского атамана Дутовы стали элитой оренбургского казачества, и неудивительно, что Александр Ильич впоследствии смог претендовать на пост Войскового атамана.

Молодые годы

5 августа 1879 г. во время ферганского похода в городе Казалинске Сырдарьинской области у есаула Дутова и его супруги родился первенец Александр - будущий оренбургский атаман. Крещен он был 15 августа в Казалинской Казанской церкви, о чем сделана запись в метрической книге церкви под ? 43. В качестве восприемников при крещении младенца выступил дядя, сотник 1-го Оренбургского казачьего полка Николай Петрович Дутов, и жена войскового старшины Михаила Алексеевича Пискунова Евдокия Павловна{131}. Младший брат Дутова Николай, впоследствии секретарь Орской уездной земской управы{132}, родился в 1883 г. Будущий атаман был приписан к станице Оренбургской. В семь лет он начал ходить в школу Летниковой, а затем для подготовки к кадетскому корпусу в школу Назаровой. В период обучения отца в Офицерской кавалерийской школе в 1888-1889 гг. Александр жил в Петербурге и учился в одной из школ столицы, а позднее посещал занятия в училище Жоравович в Оренбурге{133}.

В 1889 г. Александр поступил на войсковую стипендию в Оренбургский Неплюевский кадетский корпус, где был в числе средних учеников. Однокашник Дутова по корпусу, училищу и академии Генерального штаба генерал-майор С.А. Щепихин впоследствии вспоминал: 'Шурка' (так звали его ближайшие друзья), 'дутик-карапузик', 'каракатица', 'тетка' - вот, кажется, все прозвища школьников, умеющих обычно метко и надолго припечатать каждому определенный штемпель. Видимо, у Александра Ильича не было особенно ярких черт, которые могли бы привлечь внимание товарищей детства. Так он и рос среди нас, не выделяясь из золотой середины ни учением, ни поведением. Среди своих оренбур[ж]цев (оренбургских казаков у нас в корпусе было от 15 до 25 % всего состава) он пользовался некоторым вниманием, так как все они знали, по рассказам родителей, его отца - лихого командира полка. В корпусе он пользовался достатком, так как отец мог баловать его карманными деньгами. Жадным не был, но не был особенно и щедр. Скорее это была скуповато-эгоистическая натура. Средние способности угнетали его: он сильно 'зубрил', чтобы выбиться на поверхность, но это ему так и не удалось до конца. Физически он был вполне здоров, даже цветущ, но развития был очень слабого: гимнастика и танцы, а также и 'фронт' (строевые занятия) были его слабым местом всегда. Он, видимо, сильно от этого страдал, но характера вытренировать себя не проявлял. В младших классах был в достаточной мере слезлив и обстановка корпуса, особенно в первых классах, его явно угнетала. Много этому способствовала первая встреча, оказанная ему на первых же шагах: при виде пухлого, розово-ланитного, малоповоротливого малыша второклассники и 'старички' (оставшиеся на второй год в 1-м классе) взяли его в оборот. Шлепали по щекам и другим мягким частям, тычки и щипки быстро вывели из равновесия новичка, и он заревел. Помню этот неистовый рев и удирание под защиту офицера-воспитателя. Долго он за эту жалобу носил кличку - 'ябедник'! Ни ярких шалостей и проказ, ни примерного поведения - все обычно серое, не предвещало, что в будущем из него сконструируется 'вождь'{134}.

Автор этой характеристики в своих воспоминаниях стремился всячески очернить Дутова, что, на мой взгляд, связано с тем, что С.А. Щепихин в годы Гражданской войны не сумел достичь высот своего менее талантливого ровесника Дутова, получившего общероссийскую известность. Вместе с тем факты, приведенные Щепихиным, не должны вызывать сомнений, поскольку вряд ли являются вымышленными, он просто концентрирует свое внимание в основном на негативных чертах Дутова и отрицательных моментах его жизни, а кроме того, это практически единственное свидетельство о ранних годах Дутова. Вероятно, сам Дутов для своей официальной биографии сообщил несколько иные сведения, что его 'кадетская жизнь была однообразна: ученье, праздничные отпуски к родным, так как родители почти все время жили в Туркестане. Только лето было праздником. Еще мальчиком А.И. горячо любил природу и свои родные степи. Целые дни проводил он в лугах и степи, участвуя в сельских работах со своими станичниками, или же бродил с ружьем по озерам и речкам, зачастую по неделям живя в лугах и закаляя себя в тяжелых переходах в жару и привыкая к скромному питанию и простым ночлегам у костра в степи. Любовь к природе и знакомство с трудовой жизнью казаков оказали для будущей работы Атамана большую помощь. Неприхотливая жизнь и постоянные лишения закалили здоровье А.И., и только этим можно объяснить ту кипучую энергию и бодрость, каковая присуща нашему Атаману на его посту. В холерную эпидемию 1891 года А.И. жил в поселке Ново-Черкасском, тогда Воздвиженской станицы, видел несовершенство врачебной помощи, и с детских лет запал этот существенный недостаток в душу Атамана, и ныне на своем посту он широко идет навстречу врачебному персоналу в деле санитарной помощи населению станиц. В кадетские годы А.И. прочитал всех русских классиков и особенно увлекался историей; страсть к чтению была отличительной чертой Атамана. В короткие праздники А.И., приходя к родным, очень редко уходил из дома, предпочитая развлечениям книгу'{135}. Сложно сказать, насколько достоверны эти сведения и не выдавал ли сам атаман и его соратники желаемое за действительное.

В 1890-х гг. учебный план кадетского корпуса, в котором учился Дутов, включал такие предметы, как Закон Божий, русский язык и словесность, французский и немецкий языки, математику, начальные сведения из естественной истории, физику, космографию, географию, историю русскую и всеобщую, законоведение, чистописание и рисование{136}.

Разумеется, Дутов, благодаря положению своего отца, имел самые благоприятные стартовые условия для службы, и в этом отношении можно утверждать, что талантливым самородком, как, например, Л.Г. Корнилов, он не являлся.

Глава 2

Начало пути

Училище. 'Царская сотня'

По выпуске из корпуса в возрасте семнадцати лет Дутов был зачислен юнкером в казачью сотню Николаевского кавалерийского училища (1897 г.) и отправился в столицу. В училище без экзамена принимали выпускников кадетских корпусов и гражданских учебных заведений (на училищном жаргоне - 'прибывших с вокзала') не моложе 16 лет. Обучение являлось платным. Казачья сотня Николаевского кавалерийского училища, неофициально именовавшаяся 'царской сотней', была мечтой любого казака, стремившегося к офицерским погонам и блестящей карьере. Ведь Дутов вполне мог учиться и в казачьем юнкерском училище в Оренбурге, однако выбрал гораздо более престижный Петербург.

Вместе с Дутовым в училище прибыло 11 выпускников Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, всего же в младший класс училища в 1897 г. было зачислено 136 человек, включая 114 выпускников кадетских корпусов, 5 юнкеров, остававшихся в младшем классе на второй год (получавших чин 'майора' в неформальной училищной иерархии) и 22 человека со стороны. Небезынтересно, что 5 из 11 бывших неплюевцев, включая Дутова, были произведены в старшем классе в портупей-юнкера (всего в потоке было 43 портупей-юнкера, 36 из них поступили в училище из кадетских корпусов), лишь один из одиннадцати закончил училище по второму разряду, остальные - по первому (всего в потоке по первому разряду училище окончил 121 юнкер, по второму - 11 и по третьему - 1, кроме того, один юнкер был оставлен в старшем классе на второй год; для бывших выпускников кадетских корпусов - 106, 9 и 1 соответственно){137}.

Само училище, или 'Славная Школа', как его еще называли выпускники, было открыто в 1823 г. и как раз в период обучения Дутова в 1898 г. торжественно отмечало свой 75-летний юбилей. Сотня при училище появилась лишь в 1890 г. и (с 1891 г.) была рассчитана на 120 юнкеров всех казачьих войск. Позднее к этому количеству прибавилось еще 15 стипендиатов-кубанцев. Плата за обучение в начале 1890-х гг. составляла 600 руб. в год, в связи с чем некоторые юнкера из бедных семей, не имевших возможности оплатить обучение, были вынуждены переводиться в другие училища.

В сотне имелось четыре взвода. Обучение вели казачьи офицеры. В период обучения Дутова юнкера носили форму своих казачьих войск. Сотня размещалась на третьем этаже здания училища. При Дутове сотней командовал полковник Н.Я. Дьяков (командир сотни в 1891-1902 гг.){138}.

По воспоминаниям современников, юнкера сотни 'были известны в Петербурге как исключительная строевая часть по своей лихости и удали'{139}.Девизом училища была фраза 'И были дружною семьею солдат, корнет и генерал!'{140}. При выпуске из училища юнкера-казаки выходили в части своих казачьих войск. Сотня, да и все училище в целом славились не только отличной строевой подготовкой, но и различными неформальными традициями, существовавшими в юнкерской среде. Традиции имели целью развитие лихости и, как тогда говорили, 'отчетливости', а также любви юнкеров к прошлому{141}.

Отличительной чертой учебного процесса в 'Славной Школе' был знаменитый 'Цук'{142} - не регламентированные уставом взаимоотношения между юнкерами старшего и младшего курсов, которые, однако, нравились младшим, поскольку приучали их к будущей офицерской службе и не унижали их{143}. Старшие юнкера не имели права с неуважением даже дотронуться до младших, не говоря уже о немыслимых в училище побоях. В случае драки все ее участники незамедлительно отчислялись от училища. То, что 'цук' принимал уродливые формы, как утверждали советские авторы{144}, совершенно не соответствует действительности. Один из выпускников училища впоследствии писал: 'Цук, который, конечно, существовал в эскадроне, принес всем нам громадную пользу для будущей жизни в полках: выработал наш характер'{145}. Другой выпускник вспоминал, что 'традиции Школы, цуканье и подтяжка не умалили силу нашей конницы, но, наоборот, они дали ей стойкость, дали дисциплинированных офицеров, связанных между собою неподдельной дружбой и спаянных воспоминаниями о славной старой школе'{146}. Кстати, 'цук' существовал и в других кавалерийских училищах{147}. В казачьей сотне, тем не менее, существовали более доброжелательные отношения между старшими и младшими{148}. Как вспоминал великий князь Гавриил Константинович, 'казаки жили отдельно, в своих бараках, и 'цуканья' у них не было. Они вообще были серьезнее юнкеров эскадрона и лучше их учились'{149}. Есть еще одно свидетельство, правда относящееся к начальному периоду существования сотни, о том, что в сотне вовсе не было цука{150}. В то же время встречаются упоминания о некотором антагонизме между сотней и эскадроном{151}.

Мало что понимавшая в подготовке офицеров петербургская интеллигенция к 'цуку' относилась весьма неодобрительно{152}, такие же настроения были распространены и в армейской среде (среди не кавалеристов), судя по всему, они передались части училищных офицеров. Как раз в год зачисления Дутова в училище его новый начальник Генерального штаба генерал-майор П.А. Плеве предпринял неудачную попытку искоренения традиций{153}. Эта попытка встретила дружный отпор училищных офицеров и юнкеров. По воспоминаниям В.С. Трубецкого, 'в Николаевском училище юнкера жили удивительно сплоченной кастой, и нравы там царили совсем особые. Дисциплина - адовая, а цук - из ряда вон выходящий, крепко вошедший в традицию. Говоря о традиции, я вообще должен сознаться, что другого такого учреждения, где сила традиции была бы столь велика, как в Николаевском училище, я нигде никогда не встречал: своим беспощадным цуком старшие закаливали младших, страшно дисциплинировали их, вырабатывали особую бравую выправку, по которой чуть не за версту всегда можно было узнать николаевца'{154}.

Младшекурсники считались 'сугубыми зверями', юнкера старшего курса казачьей сотни - 'хорунжими', эскадрона - 'корнетами'. 'Господа хорунжие' пытались привить своим младшим товарищам любовь к прошлому казачества и лихость. Основной традицией сотни был 'ночной обход', во время которого происходило избрание старшим курсом группы наиболее авторитетных юнкеров - хранителей традиций из числа младшекурсников. Незадолго до выпуска юнкера старшего курса ночью выстраивались в сотенной спальне с шашками наголо и со свечами на их остриях и исполняли сотенную песню, после чего зачитывался приказ о назначении вместо выпускников новых 'полковника', двух 'войсковых старшин', двух 'есаулов' и 'хорунжего'{155} (по другой версии, 'хорунжего' не было, а один из 'есаулов' являлся еще и адъютантом сотни{156}), на которых возлагалось соблюдение традиций и разрешение всех споров в сотне. Во время этой церемонии зачитывались стихи{157}:

Серый день едва мерцает,
Скоро ночь пройдет,
Офицерство совершает
Свой ночной обход.
Впереди полковник бравый,
Вслед хорунжих ряд,
Жаждой удали и славы
Очи их горят.
Блещут шашки боевые,
Шпоры чуть звенят,
На погонах золотые
Звездочки горят.
Раздаются песни звуки
Храбрых казаков
Про великие заслуги
Дедов и отцов.
Про Азовское сиденье,
Вечную войну,
И Сибири покоренье,
И тоску в плену.
Запорожские походы
К туркам, полякам,
Покоренные народы
Храбрым казакам.
Мнится вольность удалая
В прежние века,
Сагайдачного, Нечая
Слава Ермака.
Слава вихря-атамана
И сквозь дым веков -
Бунты Разина Степана,
Бич бояр-купцов.
Русь! Гляди, какую силу
Казаки таят.
За Тебя сойти в могилу
Каждый будет рад.

Одно из наиболее ярких описаний поступления в училище оставил Е. Вадимов: 'Нас - человек двадцать пять. Двадцать пять кадет одного и того же корпуса, которых ведет в военное училище последний раз сопровождающий своих питомцев кадетский офицер-воспитатель. Последний раз на наших плечах кадетские шинели и мундиры. Нас ведут к суровой юнкерской жизни. За спиною - семь лет крикливого, веселого, беспечного, самоуверенного кадетства: Впереди - строгая тайна знаменитой 'гвардейской школы' и связанной с нею беспощадной кавалерийской тренировки в течение двух лет. Жутко и торжественно:'{158}.

Поступив в училище, юнкера закреплялись за 'дядьками' - старшекурсниками, как правило, из одного с младшими кадетского корпуса{159}, которые обучали своих младших товарищей различным правилам и манерам. Один из куплетов училищной 'звериады' (песни) описывал наставления старших{160}:

А вам, кадетам, гимназистам,
Забыть давно уже пора,
Что вы уж больше не мальчишки,
А Славной Школы юнкера.

Юнкера должны были все знать о приставленном к ним 'дядьке' или 'корнете' - в какой полк он собирался выйти, кто его возлюбленная и т. д. Кроме того, за юнкерами закреплялись лакеи, которые должны были следить за внешним видом своих подопечных. Старшие юнкера неформально поощряли манкирование 'некавалерийскими' предметами, но в то же время требовали от младших самого серьезного изучения шашечных приемов, езды, джигитовки, вольтижировки{161}, иппологии{162} и т. п. Существовали и другие неписаные правила. Между однокурсниками и в училище, и после его окончания было принято обращение исключительно на 'ты'. При входе в помещение кого-либо из юнкеров старшего курса младшие должны были встать по стойке 'смирно' до тех пор, пока им не будет разрешено сесть, и т. д. Младшие не могли ходить по одной из лестниц училища, которая называлась 'корнетской'.

Важной составляющей 'цука' были вопросы об униформе и дислокации всех кавалерийских полков. Младшим необходимо было знать все об этом вплоть до мелочей. Причем нередко после весьма трудных вопросов старшие спрашивали: 'Какие подковы в 4-м эскадроне лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка?' Некоторые 'звери' безуспешно пытались выяснить особенности подков лошадей именно этого эскадрона, спрашивали у старших и т. д. Правильным же был ответ: 'Обычные'. Излюбленным был также вопрос о том, что такое прогресс. Ответ на него явно высмеивал тот пиетет, с которым к этому слову относилась тогдашняя интеллигенция. Юнкеру следовало ответить, что 'прогресс есть констатация эксибиция секулярных новаторов тенденции коминерации индивидуумов социал:'{163}.

Существовала и другая сторона юнкерских традиций (впрочем, нехарактерная для сотни), способствовавшая формированию некоторого высокомерия и цинизма, отчасти присущих офицерам гвардейской кавалерии, в полки которой шло значительное количество выпускников училища{164}. Один из юнкеров сотни писал о юнкерах эскадрона: ':для них: знание Лермонтовской 'звериады' и манеж были выше научных знаний. Химия и механика признавались ими сугубо вредными науками, изучать которые позорно: за полученную хорошую отметку по сугубому предмету звали 'мыловаром'. Если же было необходимо исправить дурной балл, то рекомендовалось 'приказами по курилке' держать книгу руками, одетыми в перчатки. Теми же приказами предлагалось после экзаменов сжигать учебники сугубых наук при торжественной обстановке, в каминах курительной комнаты. Чтением книг славные гвардейцы не увлекались. Несмотря на царивший в школе культ Лермонтова, музей его имени почти не посещался. Искусство интересовало их постольку, поскольку можно было встретить красивую наездницу или балерину в театре.

Идеология большинства заключалась в немногих словах:

Никаких карт - кроме игральных;

Никаких историй, кроме скандальных;

Никаких языков, кроме копченых;

Никаких тел, кроме женских.

Карты, истории, языки и тела, сходные с учебными предметами лишь по названию, кавалеристы находили в отдельных кабинетах ресторанов, где отдыхали душой от сурового училищного режима. Несмотря на запрещение посещения юнкерами ресторанов, в пирушках порой участвовали некоторые офицеры эскадрона:'{165}.

Занятия в училище начинались с 8 часов утра и продолжались до полудня, после чего был перерыв на завтрак. Юнкера сотни и эскадрона посещали лекции совместно. Ежедневно проводилось 4 часа физических упражнений, 3 часа лекций и в течение 2 часов юнкера готовились к репетиционным экзаменам{166}. Навыки верховой езды укреплялись у юнкеров благодаря ежедневным занятиям в течение двух лет. Сначала юнкеров заставляли ездить 'по-скифски', т. е. без седла, после чего ездить верхом было уже легче. Казаки начинали освоение лошади с езды без стремян на драгунских ленчиках{167}, что было крайне мучительно, таким образом, переход на казачье седло воспринимался с облегчением. В числе основных требований была постоянная смена лошадей во избежание привыкания к какой-либо одной. В сотне два раза в неделю проходила джигитовка, способствовавшая выработке у юнкеров-казаков лихости. При подобных тренировках юнкера неизбежно получали массу травм, однако это не останавливало тех, кто действительно стремился служить в кавалерии. 'Корнеты' часто заставляли 'зверей' выполнять приседания, повороты кругом, что было небесполезно для выработки правильной посадки в седле. В ходе упорных тренировок юнкера должны были заслужить свои первые кавалерийские шпоры.

Важной вехой в жизни каждого будущего офицера была присяга, после которой 'цук' резко ослабевал. Текст присяги в период обучения Дутова был следующим: 'Я, нижепоименованный, обещаю и клянусь Всемогущим Господом перед святым его Евангелием и животворящим Крестом Господним в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, верно и нелицемерно служить! В заключение сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь'{168}.

В день присяги юнкера получали свой первый городской отпуск, в который дозволялось идти в форме, и непременно посещали петербургский цирк Чинизелли. После присяги на быт юнкеров училищной традицией накладывались некоторые ограничения, связанные с изменением их статуса (формально юнкера считались нижними чинами). В частности, они уже не могли ездить в трамвае (впрочем, выходили из положения и ездили на подножках) или ходить пешком (чтобы не быть как пехота), а должны были брать извозчика и платить ему независимо от расстояния целковый, пешком можно было прогуливаться лишь от Дворцовой набережной до улицы Морской{169}. Два лета подряд юнкера участвовали в съемках местности, решении тактических задач и маневрах в районе Красного Села и Дудергофа, причем для старшего курса эти маневры оканчивались производством в офицеры в присутствии императора. Переводные экзамены на старший курс были не сложны, труднее были выпускные.

Чтобы стать портупей-юнкером, Дутову, прибывшему, как говорили на училищном жаргоне, из оренбургского 'болота' (т. е. из кадетского корпуса), пришлось очень постараться и быть, используя тот же жаргон, 'отчетливым сугубцем'. 11 февраля 1899 г. на старшем курсе он был произведен в унтер-офицеры и в портупей-юнкера{170}. Очевидно, это далось ему нелегко. По свидетельству С.А. Щепихина, 'здесь А.И. Дутов также на положении средняка (так в документе. - А. Г.), а по строю даже из числа отсталых. Но здесь ярче начинает выступать самолюбие и честолюбие. Говорили, что отец обещал его выпороть, если он не получит 'лычки' (нашивки портупей-юнкера), и он их добился, несмотря на плохой строй. В училище он начал франтить (благо отец высылал деньги) и пустился в свет, но ни в дебошах, ни в выпивках участия заметного не принимал'{171}. При выпуске юнкера в Красном Селе проезжали церемониальным маршем перед императором, после чего спешивались, получали от флигель-адъютантов типографские приказы о производстве, их ряды обходил император и благодарил за смотр. Вслед за этим юнкера садились верхом и неслись что есть мочи к баракам, где их уже ожидала новенькая офицерская форма. Спустя один-два дня в одном из лучших петербургских ресторанов проводился традиционный обед выпускников, после которого они разъезжались по своим полкам.

Училище Дутов окончил по первому разряду (это давало преимущество в старшинстве) в 1899 г., в своем выпуске был в первом десятке, Высочайшим приказом 9 августа 1899 г. он был произведен в хорунжие со старшинством с 8 августа 1898 г. и направлен в 1-й Оренбургский казачий полк под командованием полковника Н.В. Авдеева, стоявший в Харькове{172}. По существовавшим правилам за воспитание в училище он должен был прослужить три года на действительной службе. По некоторым данным, Дутов среди офицеров считался признанным стрелком из револьвера и даже несколько раз выигрывал атаманский приз{173}. К слову сказать, 1 мая 1900 г. на службу в этот же полк прибыл отец будущего атамана войсковой старшина И.П. Дутов (вместе с сыном он прослужил более года, до конца мая 1901 г.).

Прослужив на новом месте менее года, Дутов-младший в июне 1900 г. отправился в 3-ю саперную бригаду, стоявшую в Киеве, изучать телефонное дело. По возвращении в полк Дутова назначили заведующим конно-саперной командой, кроме того, он в 1900-1901 гг. выполнял ряд общественных обязанностей - являлся полковым библиотекарем, а также, по некоторым данным, членом офицерского заемного капитала (кассы взаимопомощи). В своей конно-саперной команде, как сообщает официальная биография, Дутов 'довел обучение до совершенства, пользуясь любовью казаков и не применяя репрессивных мер и других тяжелых наказаний. Команда саперов была настолько хороша, что ее выводили на специальные смотры иностранных агентов как образцовую. До сих пор (до 1919 г. - А. Г.) у казаков этой команды бережно хранятся фотографии их молодого командира и вспоминаются с радостью эти дни службы (сведения эти получены от депутата Войскового Круга станицы Наследницкой, бывшего вахмистра этой команды Н.П. Иванова. - А. Г.)'{174}. Во время службы в Харькове Дутов в технологическом институте императора Александра III слушал лекции по электротехнике, которой он увлекался, своей специальностью он избрал телеграфное и телефонное дело, причем практические навыки в этой области сохранил на всю жизнь и уже в годы Гражданской войны часто сам читал телеграфную ленту и работал на аппарате{175}. В 1901 г. он вновь был направлен в Киев для изучения саперного дела, причем вернулся в полк после курса обучения саперному делу с характеристикой 'выдающийся'{176}.

Чтобы не идти на льготу (3-4-летний обязательный перерыв в службе казачьего обер-офицера, вызванный необходимостью развертывания казачьих полков 2-й и 3-й очереди в случае войны), полагавшуюся в Оренбургском казачьем войске после трех лет строевой офицерской службы, Дутов решил перевестись в инженерные войска, где в строевой службе офицера не было таких перерывов, как в казачьих войсках. Вероятно, за счет этого он хотел быстрее выслужить следующий чин. На проблеме офицерской льготы имеет смысл остановиться более подробно{177}. Надо сказать, что вопрос о необходимости офицерской льготы в казачьих войсках вызывал в начале ХХ в. довольно серьезные разногласия на страницах центральной военной печати. Этот вопрос имел как военную (совершенствование подготовки казачьих офицеров), так и экономическую (необходимость повышения жалованья казачьих офицеров на льготе) подоплеку.

Офицерская льгота существовала для того, чтобы казачьи войска, которые в военное время в несколько раз увеличивали свою численность за счет призыва льготных казаков, имели подготовленный запас обер-офицеров. В Донском, Уральском и Оренбургском казачьих войсках офицеры числились в трех очередях строевых частей, постоянно переходя из очереди в очередь. В первоочередных частях они состояли, как правило, три года, а в льготных - в зависимости от полноты и соотношения штатного состава офицерских чинов в первоочередных частях мирного времени к комплекту офицеров военного времени{178}.

В начале ХХ в. донские, уральские и оренбургские казачьи офицеры, как правило, состояли на льготе по 3-4 года. Уходя на льготу, офицеры лишались полного содержания, которое они получали лишь на службе в первоочередных частях. Вопрос стоял так остро, что казачьи офицеры даже стали чаще отдавать своих сыновей на учебу не в военные, а в гражданские учебные заведения, чтобы те избежали лишений на льготе. В будущем это грозило некомплектом офицеров казачьих войск{179}.

Последовательным противником льготы выступал П.Н. Краснов. Он считал, что льгота мешала подготовке офицерских кадров, так как ко второму году своей службы офицер начинает думать о льготе, а не о службе. Льгота представлялась Краснову как безделье, за которое еще вдобавок платили жалованье{180}. Со временем первой льготы у казачьего офицера, как правило, совпадал период возмужания и первой любви, который, по мнению Краснова, обычно на льготе заканчивался 'довольно примитивным романом и таким же браком', а вскоре, с рождением детей, казачий офицер погружался в постоянные заботы о семье{181}. Денег не хватало, и офицер жил мечтой о скорейшем получении сотни в командование. С командованием сотней обычно связывалась надежда на прибавление жалованья на 30 руб. и, что особенно важно, на дополнительный доход в виде остатка от фуражных и иных финансовых операций. У офицерской льготы, как утверждал П.Н. Краснов, было две основных причины: а) необходимость развития у казаков культурного сельского хозяйства при помощи офицера-помещика; б) необходимость создания офицерского запаса для развертывания в случае необходимости второй и третьей очередей. Однако первая причина к началу ХХ в. уже утратила свою актуальность в связи с массовым разорением и обезземеливанием офицеров-дворян, которые на льготе просто прозябали на казенном пайке. В записке военному министру о наболевших казачьих вопросах, поданной в 1902 г., между прочим, говорилось и об уничтожении льготы обер-офицеров первоочередных казачьих полков{182}.

В защиту офицерской льготы в качестве критика статьи П.Н. Краснова выступил оренбургский казачий офицер Л.Н. Доможиров{183}. Он считал, что льгота сближает казачьих офицеров с простыми казаками, казачьи офицеры, благодаря льготе, не так сильно тяготятся службой, которая носит, таким образом, разнообразный характер. В отношении ранних браков, о которых писал Краснов, Л.Н. Доможиров ссылался на отсутствие такой статистики и неясность вопроса, кто женится раньше - казачьи или армейские офицеры. Справедливыми, по мнению Доможирова, были устремления казачьих офицеров как можно скорее получить сотню. Дело в том, что чинопроизводство в казачьих войсках и в регулярной кавалерии шло по-разному и многие подъесаулы, отслужив 23 года, продолжали командовать взводами, тогда как в регулярной кавалерии офицер уже после 12-13 лет службы, как правило, получал эскадрон и чин ротмистра. Завершая свою статью, Л.Н. Доможиров заявил, что 'приказ: об упразднении льготы будет смертным приговором казачеству: появится, может, тогда на Руси кавалерия из казаков, - но самих казаков не будет!'{184}.

В ответной статье Краснов, обосновывая причину ее написания, отметил, что 'не стал бы писать о статье г. Л.Н. Доможирова, если бы она не была написана талантливо. Талант, как всякое хорошее орудие, часто бывает опасен:'{185}. В офицерской льготе Краснов усмотрел причину неудач казаков на полях Русско-японской войны. Выход Краснову виделся в повышении уровня образования казачьих офицеров и, вероятно, в их трудоустройстве на период льготы. Саму льготу он характеризовал как 'ленивое прозябание в теплой избе, на полатях'{186} и утверждал, что казачий офицер ею материально раздавлен. Однако уже в 1911 г. в связи с прибавкой жалованья льготным офицерам экономическая составляющая вопроса об офицерской льготе утратила свою остроту{187}.

Итак, в 1902 г. молодой способный офицер Дутов был командирован сначала в Киев для предварительного испытания при штабе 3-й саперной бригады на перевод в инженерные войска, а выдержав испытания, направлен в Санкт-Петербург для сдачи экзамена при Николаевском инженерном училище на право прикомандирования к инженерным войскам. Подготовка заняла четыре месяца, а затем, успешно сдав экзамен за весь курс училища (по свидетельству официальной биографии, - первым{188}), Дутов был отчислен в распоряжение Главного инженерного управления и командирован в 5-й саперный батальон (командир - полковник Н.П. Червинов - впоследствии генерал-майор, участник антибольшевистского движения на Востоке России) для испытания по службе и последующего перевода. Тем не менее, по утверждению С.А. Щепихина, 'не будь случая, т. е. революции, вероятно, Ал[ександр] И[льич] так и тянул лямку сапера, так как мечтать об инженерной академии он, конечно, не мог: курс ее совершенно не соответствовал его математическим способностям!'{189}. Сложно сказать, насколько способным к учебе человеком был Дутов, но не думаю, что будет ошибкой определить его способности на уровне выше среднего.

5-й саперный батальон был расквартирован в киевских Никольских казармах на Московской улице. Прибыв в батальон 30 июня 1902 г., Дутов спустя три месяца, был назначен преподавателем саперной, а с 1903 г. - телеграфной школы. Помимо этой работы, он заведовал батальонной солдатской лавкой. 1 октября 1903 г. Дутов был произведен в чин поручика. С.А. Щепихин писал: 'Из училища Дутов по протекции отца перешел в саперные части, где закрепилась у него дружба с семейством Сахаровых (тоже из гор[ода] Оренбурга), с одним из членов которого, нашим одноклассником Костей Сахаровым, он подружился, а затем и женился на сестре последнего'{190}. На мой взгляд, протекция И.П. Дутова вряд ли могла распространяться за пределы Оренбургского казачьего войска, так что к этому тезису Щепихина следует отнестись критически. Однако свидетельство Щепихина о бракосочетании Дутова является достоверным. Действительно, Дутов в этот период женился на Ольге Викторовне Петровской, происходившей из потомственных дворян Санкт-Петербургской губернии. По одной из характеристик, это была женщина 'вежливая, скромная и в обращении простая. Небольшого росточка, темноглазая, темноволосая'{191}. Разумеется, 'Костя Сахаров' - это будущий Генерального штаба генерал-лейтенант и главнокомандующий армиями Восточного фронта (4 ноября - 9 декабря 1919 г.) Константин Вячеславович Сахаров (1881-1941). В то же время очевидно, что Ольга Викторовна не могла приходиться ему родной сестрой, а являлась, предположительно, двоюродной.

В Академии Генерального штаба

Стремление к знаниям не оставило Дутова и на новом месте. Он, как и будущий вождь Белого движения на Юге России А.И. Деникин, понимал, что 'для непривилегированного офицерства иначе как через узкие ворота 'генерального штаба' выйти на широкую дорогу военной карьеры в мирное время было почти невозможно'{192}, и принял решение поступить в Николаевскую академию Генерального штаба. Чтобы попасть в академию, в начале ХХ в. офицеру необходимо было прослужить не менее трех лет в строю и принять участие как минимум в двух лагерных сборах{193}.

Успешно сдав летом 1904 г. предварительные письменные экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба при штабе Киевского военного округа (тактика, политическая история, география, русский язык, верховая езда), 25-летний Дутов вновь отправился в столицу, чтобы выдержать вступительные испытания непосредственно при академии - строевые уставы, артиллерия, фортификация, математика (арифметика, начальная алгебра, геометрия, прямолинейная тригонометрия), военная администрация, политическая история, география, топографическое черчение, русский и иностранный языки. На подготовку и сдачу вступительных экзаменов в академию у офицеров, как правило, уходил год напряженного труда{194}. Причем процент отсева поступающих, даже на этапе предварительных испытаний, был довольно велик. Тем не менее, по итогам экзамена Дутов был зачислен на младший курс академии.

Едва начав учиться в академии, он в ноябре 1904 г. возвращается в свой саперный батальон и в декабре едет в командировку в город Умань за лошадьми по конской повинности. Во время командировки он получает назначение на должность начальника кабельного отделения, в каковой находится до 11 сентября 1905 г. Единственным объяснением этих событий в жизни Дутова является то, что велась подготовка к отправке батальона на Дальний Восток, где уже почти год шла неудачная для России война с Японией. По имеющимся сведениям, будущий казачий вождь пошел на войну добровольцем. Его саперный батальон в составе 2-й Маньчжурской армии принял участие в Русско-японской войне на ее заключительном этапе. Поручик Дутов находился в Маньчжурии с 11 марта по 1 октября 1905 г., причем за 'отлично-усердную службу и особые труды' во время боевых действий в январе 1906 г. приказом по армии был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени, награждение было утверждено императором лишь через год, в январе 1907 г.{195} Необходимо отметить, что пожалованный Дутову орден не имел мечей, то есть награждение состоялось не за отличие на поле боя. Скорее всего, Дутов отличился при строительстве укреплений или по хозяйственной части. К тому же его пребывание на театре военных действий пришлось на период после мукденских боев, когда крупномасштабные боевые действия на сухопутном театре уже практически не велись. Кроме того, он получил темно-бронзовую медаль в память Русско-японской войны. Такие медали выдавались лицам, не принимавшим участия в боях, но состоявшим на службе в действовавших армиях{196}. Портрет Дутова в 1909 г. был напечатан в фотоальбоме 'Участники русско-японской войны'{197}, куда, разумеется, попадали фотографии далеко не всех офицеров и нижних чинов. После войны Дутов возобновил учебу в академии. В период обучения Дутова во главе академии стояли Н.П. Михневич (1904-1907) и Д.Г. Щербачев (1907-1913).

Корпус офицеров Генерального штаба как особая замкнутая корпорация внутри русского офицерского корпуса окончательно оформился в 90-х гг. XIX в.{198} К началу ХХ в. престиж офицера Генерального штаба значительно возрос. Офицеры Генштаба, представляя элиту русской армии, были кандидатами на высшие командные и штабные должности. Поэтому строевые офицеры к генштабистам относились плохо и, завидуя их быстрому карьерному росту, придумали для них презрительную кличку - 'момент'{199}. Генштабисты платили строевикам той же монетой и сами свысока смотрели на тех, кто не учился в Николаевской академии Генерального штаба, считая их неудачниками и людьми, несведущими в военной науке.

Взаимоотношения между самими офицерами Генштаба - сюжет для отдельного исследования. Здесь были свои противоречия, обусловленные различиями в происхождении офицеров, их принадлежностью к гвардейским или армейским частям. Вместе с тем в академические годы однокурсники образовывали своеобразные землячества и группировались по военным округам{200}. Многие офицеры после окончания академии поддерживали дружеские взаимоотношения и следили за продвижением своих бывших однокашников по службе. Более того, бывшим слушателям академии по характеру своей работы в военных округах приходилось находиться в постоянном контакте друг с другом, вращаться как бы в своем закрытом для посторонних сообществе. Порой именно конфликты внутри этого сообщества или же служебные неудачи становились основной причиной перехода генштабистов на службу советской власти после 1917 г. Примерно в одно время с Дутовым в академии учились и, весьма вероятно, уже в академические годы были знакомы его будущие соратники по борьбе в годы Гражданской войны М.Г. Серов, И.М. Зайцев, Н.Т. Сукин и С.А. Щепихин.

Годы учебы были серьезным испытанием для слушателей академии, учебный курс которой был достаточно труден, а программа, по мнению многих выпускников, перегружена{201}. В чем-то такой подход являлся оправданным, ведь от полученных слушателями навыков зависели жизни людей и исход боевых действий. Основной курс обучения в академии был разделен на два годичных класса (младший и старший) и состоял как из теоретических, так и из практических занятий. Главными предметами являлись тактика, стратегия, военная администрация, военная история, военная статистика, геодезия, вспомогательными - русский язык, сведения по части артиллерийской и инженерной, политическая история, международное право, иностранные языки. Что касается иностранных языков, то изучение как минимум одного из них являлось обязательным, два других языка можно было изучать по желанию. Между слушателями академии существовала острая конкуренция, связанная с рейтинговой системой оценок при выпуске.

Отбор кандидатов в Генеральный штаб был многоступенчатым и практически исключал доступ туда случайных людей. Достаточно отметить, что в процессе обучения от академии в начале ХХ в. отчислялось не менее 40 % зачисленных в младший класс офицеров{202}. В то же время успех или неудача в академии много значили в карьере и жизни офицера, предопределяли всю дальнейшую службу офицера, круто меняли характер человека и его жизненные установки.

Обучение в академии одного офицера обходилось государству в 40 000 руб.{203} Оценки за сдачу предметов выставлялись по двенадцатибалльной шкале: 'отлично' - 12 баллов, 'весьма хорошо' - 10-12 баллов, 'хорошо' - 8-9 баллов, 'удовлетворительно' - 6-7 баллов, 'посредственно' - 4-5 баллов, 'слабо' - 1-3 балла. Летом слушатели участвовали в съемках и практических занятиях по тактике. Офицеры, получившие по окончании старшего класса в среднем не менее 10 баллов и не имевшие неудовлетворительных оценок, считались окончившими курс по первому разряду и зачислялись на дополнительный курс. Те, кто получил менее 10 баллов, считались окончившими академию по второму разряду и отчислялись в свои части. Такие офицеры, 'не попавшие в Генеральный штаб, быть может, благодаря только нехватке какой-нибудь маленькой дроби в выпускном балле, возвращались в строй с подавленной психикой, с печатью неудачника в глазах строевых офицеров и с совершенно туманными перспективами будущего'{204}.

Дутов окончил два класса академии по первому разряду и дополнительный курс 'успешно', но 'без права на производство в следующий чин за окончание академии и на причисление к Генеральному штабу'{205}, что выработало в нем настоящее чувство собственной неполноценности, которое он пытался преодолеть всю свою жизнь. О том, что его не оценили в академии, он впоследствии часто вспоминал и сильно переживал эту неудачу{206}. Однако неудовлетворенность своими достижениями, возникшая у Дутова после академии, до 1917 г. никак себя не проявляла. Но возможно, получив весной 1917 г. шанс реабилитироваться в собственных глазах и в глазах окружающих, Дутов ухватился за него и в полной мере этим шансом воспользовался. Его сокурсник С.А. Щепихин вспоминал, что однажды, в начале октября 1919 г., Дутов сказал ему: 'Да, Сережа, вот тебе и Генеральный штаб. Меня не пожелали, выгнали, забраковали, а вот какие дела можно делать и без марки, штемпеля Генштабиста! И заметь, все около меня бывшие - Вагин, Зайцев, Махин{207} - все это второразрядники, не чистый Генеральный штаб!' Что я ему мог сказать?! Мне было неловко, что такой человек, такое имя и не имеет чутья и такта подавить, вытравить из своей души все прежние обиды'{208}.

Конечно, академический балл спустя годы после окончания академии мог и не иметь большого значения для оценки способности его выпускников руководить войсками, так как не учитывал их практического опыта, накопленного в Первую мировую и Гражданскую войны. Но хочется верить, что назначение второразрядников на высшие посты в Оренбургском казачьем войске не стало целенаправленной политикой Дутова. Тем не менее, если верить Щепихину, можно сделать вывод, что для Дутова при назначениях на высшие должности личные предпочтения вполне могли быть важнее способности кандидата к работе по данной должности. Поражение антибольшевистского движения на Южном Урале в таком контексте выглядит еще трагичнее. С другой стороны, вполне допустимо предположить, что Дутов, исходя из собственного опыта, не придавал значения только формальным признакам (разряду окончания академии, причислению или непричислению к Генштабу), а, наоборот, назначал людей за их способности, деловые и личные качества. Это меняет ситуацию. Кстати, в связи с переходом академии Генерального штаба к белым в 1918 г. Дутов телеграфировал в Челябинск: 'Уверен, что академики своим опытом и знанием помогут Родине, армии вернуть былую славу'{209}.

Тот же Щепихин не без сарказма вспоминал: ':в Академии Дутова я встретил уже отцом семейства. Жил он хорошо - были средства хорошие у жены (маленькое поместье), да и отец помогал. Занимался он усердно, и в доме все было к его услугам. Помню случай: как-то один из его малышей порвал готовое к подаче руководителю практических работ Академии кроки{210}. Вместо того чтобы засесть быстро за работу и восполнить к сроку пробел, Александр] Ильич (Дутов. - А. Г.) ушел на два дня из дома ('пропал') и на сдачу работ не явился. За это время он обошел всех своих знакомых и тоскливо со слезами (плакал и мне (т. е. СА. Щепихину. - А. Г.) в жилет) сетовал на неудачную свою семейную жизнь! 'Из-за семьи и академию не кончишь!' - роптал он. Его утешали, и кто-то дал совет - отдать начертать кроки другому. Как все кончилось, не помню, но слезы его запомнились и немало в свое время изумляли всех. Попал я с ним к одному руководителю по статистике. Задано было описание (стратегическое) района побережья возле Красной Горки. Вместо того чтобы приняться за отчетную работу, А[лександр] И[льич] начал обходить все старшие курсы академии и справляться, каковы требования у руководителя. Этот прием, между прочим, был довольно распространен: при полной независимости руководителей в требованиях, предъявляемых к слушателям, а также отсутствии в академии однообразных требований - указанный способ не был излишним, если только сведения могли быть основательны и объективны. Дутову кто-то сообщил за достоверное, что руководитель требует краткости и ясности. Сказано - сделано. При поверке - все работы подверглись критике. И дутовская работа заслужила за свою краткость одобрения. В то же время другому офицеру руководитель, не порицая его словоохотливости, сделал несколько якобы колких замечаний - 'почему мало оттенены такие данные, как осенние морские туманы и их влияние на операции'. Дутов сиял как блин, а в результате получил 'семь', а другой офицер, о котором упомянуто, '11'. Дутов до слез был взволнован. Зная, что отметки руководителей не подлежат критике, обжалованию и изменению, а также то, что его претензия ударит больно по его сотоварищу, Дутов все же подал жалобу, где указывал, что его работа была 'похвалена', а работа другого критиковалась, высказал свою личную догадку - 'не произошла ли путаница и ошибка в списке и что не ему ли в действительности присуждена отметка '11', а другому офицеру '7'. Однокурсники, всегда живо реагирующие на всякого рода трения, сразу отшатнулись от Ильича, что своим откровенным, но не обоснованным [заявлением] он не постеснялся 'топить' своего товарища: Вскоре и от администрации Академии был получен ответ, что ошибка исключена и что руководитель подтвердил правильность дутовской семерки, но, конечно, без подробного объяснения причин. Так Дутов неосмотрительно погубил свою репутацию в нашей среде. Я потом не раз с ним беседовал по этому поводу. Он упрямо настаивал, что он был прав и что руководитель к нему 'придрался'. При каждом разговоре у него потело лицо и слезы явно выступали на глазах. 'Ого! - подумал я. - Да ты честолюбец не в меру!' Окончить Академию Дутову благополучно не удалось - он попал под черту и в Генеральный штаб не попал. Два года он мобилизовал все свои связи и знакомства, чтобы попасть в Генеральный штаб, но так это ему и не удалось. Это был червь, точивший его все время: Даже когда я его встретил уже в зените славы, даже и тогда он не без горечи и яду сказал мне, что вот, слава богу, и без Академии он сумел выдвинуться: 'Впрочем, не во мне первом Академия наша ошибается:' Намек на случай со Скобелевым (Белым Генералом): Так сам себя высоко ценил тогда Дутов. Не с целью дискредитировать Атамана, а с целью лишь указать, что никаких задатков 'вождя' у Дутова не было, хотя я его близко знал включительно до Академии'{211}.

Характеристика Щепихина крайне субъективна, поэтому обращусь к более объективным данным об успеваемости Дутова в Академии. К сожалению, данные эти страдают неполнотой, так как в делопроизводстве Николаевской академии Генерального штаба сохранились лишь отдельные результаты его успеваемости.

Таблица 2.

Успеваемость поручика 5-го саперного батальона А.И. Дутова в младшем классе академии (1905/06 учебный год){212}

Из таблицы видно, что высший балл А.И. Дутов получил за курс сведений по части инженерной, имел неплохие результаты по общей истории военного искусства, тактике, артиллерии и военной администрации.

Таблица 3.

Успеваемость штабс-капитана 5-го саперного батальона А.И. Дутова в старшем классе академии (1906/07 учебный год){213}

В старшем классе лучший балл Дутов имел по стратегии, чуть ниже был его результат по военной администрации. В период Гражданской войны Дутов подтвердил правильность академических оценок по этим дисциплинам, прославившись именно как талантливый администратор и стратег. С трудом давалась будущему атаману тактика, еще тяжелее иностранные языки и, как ни странно, инженерное дело, хотя до академии он выдержал экзамен при Николаевском инженерном училище и служил в инженерных войсках! В то же время среди приведенных результатов нет ни одного ниже оценки 'хорошо', что свидетельствует о достаточно высоком уровне знаний молодого офицера.

31 мая 1907 г. у Дутова родилась дочь Ольга, восприемниками при крещении были Николаевской академии Генерального штаба поручик Константин Вячеславович Сахаров и жена есаула Александра Алексеевна Мельникова{214}.

С 1869 г. для совершенствования практических навыков будущих генштабистов в академии был учрежден дополнительный курс продолжительностью шесть месяцев{215}. До 1897 г. к Генеральному штабу причисляли всех офицеров, окончивших дополнительный курс, и лишь позднее стали отбирать лучших. На дополнительном курсе слушатели самостоятельно разрабатывали три темы: по военной истории, по военному искусству и по стратегии.

Таблица 4.

Успеваемость штабс-капитана 5-го саперного батальона А.И. Дутова на дополнительном курсе академии (1907/08 учебный год){216}

Оценки, полученные будущим атаманом по первой и третьей темам дополнительного курса, можно назвать провальными. Судя по всему, именно из-за этих результатов ворота Генерального штаба оказались для него закрытыми. Дутов явно не был в числе выдающихся слушателей академии, не способствовало этому наличие у него семьи и детей (по статистике, в начале ХХ в. лишь около 55 % казачьих офицеров и около 52 % обер-офицеров были женаты{217}), разумеется отвлекавшее его от учебы, однако можно предположить, что окончание академии дало ему достаточно широкий кругозор и, вероятно, способствовало тому, что впоследствии он оказался в числе ведущих политических деятелей России.

После неудачи

По окончании дополнительного курса академии выпускники распределялись по военным округам для прохождения штабного ценза, причем первые десять офицеров в выпуске имели право назначения на вакансии в Петербургском военном округе. За каждый год обучения полагалось прослужить полтора года в военном ведомстве. Для ознакомления со службой Генерального штаба штабс-капитан Дутов был направлен в Киевский военный округ, в штаб X армейского корпуса, расположенный в Харькове. После трехмесячной практики Дутов осенью 1908 г. вернулся в свой 5-й саперный батальон, где не был с 1905 г.

Между тем в его отсутствие в батальоне имели место довольно драматические события - в ноябре 1906 г. произошел бунт нижних чинов 3-й роты, впрочем достаточно быстро подавленный{218}.

Прослужив в батальоне лишь четыре месяца, Дутов в начале 1909 г. выехал во 'временную командировку' в свое родное Оренбургское казачье войско и занял должность преподавателя Оренбургского казачьего юнкерского училища.

Почему он так поступил, чем руководствовался при стремлении попасть на такую, вроде бы незначительную для выпускника академии должность?! Документальных свидетельств об этом нет. Но возможных причин несколько: во-первых, Оренбург являлся родным городом Дутова, где жили его родители и многочисленная родня, во-вторых, Дутов мог перевестись в училище, чтобы получить спокойное, тихое место и комфортно жить, посвятив себя семье, наконец, еще одна возможная причина - стремление Дутова реализовать свои навыки, полученные в академии и в инженерных войсках. Такой шаг характеризует Александра Ильича в этот период его жизни отнюдь не как карьериста.

Крайне сложно судить о внутреннем мире и переживаниях другого человека, который к тому же жил в уже навсегда ушедшую от нас эпоху, однако все же можно допустить, что в молодом и честолюбивом офицере после академической неудачи произошел какой-то внутренний перелом, в результате которого он осел в провинциальном Оренбурге и удалился, можно сказать, в частную жизнь.

Продлевая свою 'временную командировку', Дутов в сентябре 1909 г. добился сначала перевода в училище помощником инспектора классов с переименованием в подъесаулы, а в марте 1910-го и зачисления в войско. К этому времени Дутов уже был есаулом. С 1909-го по 1912 г. он прослужил в училище на разных должностях, временно исполнял должность инспектора классов, был даже ктитором (т. е. старостой или заведующим хозяйством) училищной церкви.

Училище, основанное в декабре 1867 г., в этот период считалось образцовым. В официальном отчете об осмотре училища летом 1909 г. сообщалось: 'В Оренбургском казачьем юнкерском училище дело конного обучения поставлено правильно, и юнкера хорошо подготовлены в этом главном деле их будущей службы. Основной недостаток юнкеров - отсутствие выправки и известного щегольства в приемах и движениях, которое должно отличать офицера от рядового казака (подчеркнуто карандашом в тексте. - А. Г.). Причины этому те же, что и в Новочеркасском казачьем юнкерском училище: малая культурность класса, поставляющего юнкеров в училище, широкая учебная программа, отнимающая много сил и времени; в училище проходится английский язык, и, по отзывам начальника училища, с большим успехом. Если юнкера выигрывают в сравнении с юнкерами Новочеркасского училища, то исключительно благодаря энергии начальника Оренбургского училища и отчасти недурному составу офицеров:'{219}. В 1910 г. училище было приравнено в правах к военному и стало называться Оренбургским казачьим училищем. По штату в этом учебном заведении должно было обучаться 120 юнкеров, причем только 36 из них представляли Оренбургское войско, остальные были выходцами из других казачьих войск, за исключением Донского, имевшего свое училище в Новочеркасске. Срок обучения составлял три года{220}.

Среди подопечных Дутова были портупей-юнкер Ф.И. Елисеев (окончил училище в 1913 г.), создавший позднее монументальный свод воспоминаний о кубанском казачестве периода Первой мировой и Гражданской войн, и юнкер Г.М. Семенов (окончил училище в 1911 г.), впоследствии атаман Забайкальского казачьего войска. Уже находясь в эмиграции, последний с ностальгией писал об училищных годах: 'Постановка военного воспитания и образования в военных училищах старой Императорской России была настолько хороша, что, по справедливости, она может служить образчиком и на будущее время, когда Россия освободится от оков коминтерна и станет прежней благоденствующей страной, под сенью которой находили приют и благополучие все народы ее населяющие: Начальником Оренбургского казачьего училища в мое время был терский казак, Генерального штаба генерал-майор Слесарев{221}. По своему образованию, знанию и любви к порученному ему делу это был выдающийся офицер, который пользовался большим уважением и любовью своих питомцев. Инспектором классов был ученый артиллерист, окончивший Михайловскую артиллерийскую академию, полковник Михайлов, а его помощником - войсковой старшина Дутов, впоследствии Войсковой атаман Оренбургского казачьего войска и известный деятель Белого движения. Грозой юнкеров был преподаватель математики, артиллерийский подполковник и академик Дмитрий Владимирович Нарбут - строгий педагог, исключительных знаний и дарований. Командовал сотней юнкеров Терец, Войсковой старшина Бочаров. Он также окончил Академию Генерального штаба, и потому, помимо руководства чисто строевой подготовкой юнкеров, он вел также курс военной администрации. Тактику нам читал Генерального штаба подполковник [А.А.?] Веселаго, талантливый лектор и веселый в компании человек. Помимо внедрения в наши головы чисто научных истин он, при случае, руководил нашим светским образованием. Воспоминания об училище уносят в даль былого величия и благополучия нашей родины и вселяют уверенность в неизбежность ее возрождения'{222}.

Ф.И. Елисеев также в годы эмиграции вспоминал о своем пребывании в училище и деятельности в нем Дутова:

'В течение моего трехлетнего пребывания в Оренбургском военном училище - он был помощником инспектора классов и преподавателем тактики, топографии и конно-саперного дела.

Среднего роста, со спокойным, слегка одутловатым лицом, как будто с примесью татаро-монгольской крови, с плавными движениями, чуть склонный к полноте, есаул самого обыкновенного внешнего вида, он совершенно не производил впечатления - ни 'выдающегося', ни даже 'строевого' казачьего офицера.

Молчалив, спокоен, скуп на слова - он был скромен, а как лектор краток и точен, словно математик.

При входе его в класс отчетливая юнкерская команда 'Встать! Смирно!' будто смущала его. Мягко улыбнувшись и скромно поздоровавшись: 'Здравствуйте, господа!', он немедленно приступал к своей лекции.

Он не любил многословия в ответах и всегда молча слушал юнкера.

Всегда одинаково ровный и неторопливый и с юнкерами, и с офицерами, и со своими начальниками, он подкупал нас этим, выявляя себя офицером авторитетным, независимым.

Он был бессменным ктитором училищной церкви, заботливым об этой святыне и таким скромным при отправлении этих своих обязанностей, что мы - церковный хор юнкеров, подчиненный ему, - мало чувствовали в нем своего начальника, а скорее - старшего товарища.

Традиционные училищные вечера-балы, происходившие неизменно под его руководством, шли так же дружно и сердечно, без всякого применения воинской дисциплины, но словно 'по-семейному', как это бывает у отца со своими взрослыми сыновьями.

И никогда и ни в чем у него не было ни повышенного тона, ни 'цукания'. А если что надо было серьезное - он терпеливо расскажет, покажет, переспросит непонимающего и повторит вновь.

Всякое его распоряжение - было свято для юнкеров.

В юнкерских лагерях он проходил с нами практический курс конно-саперного дела. Рвали пироксилиновыми шашками все то, что потребовалось бы на войне. И как мы восхищались, когда в реке, после взрыва фугасов, на поверхности воды появилась в большом количестве оглушенная рыба, плававшая на боку, и когда он с нами на лодке быстро бросался вперед и круто свесившись через борт, с неподдельным юношеским задором и веселием, хватал ее руками, весь заплескиваясь водой. Он тогда был среди нас самым обыкновенным человеком.

Летом, в трехнедельном походе по станицам Оренбургских казаков, его часто можно было встретить на улице запросто разговаривающим со стариками и казачками. И тогда 'юнкерское отчетливое козыряние', видимо, стесняло его.

'Атаман Дутов умел хорошо говорить с казаками', - обмолвился о нем в своей книге 'Оренбургское Казачье Войско в борьбе с большевиками' генерал Акулинин{223}.

Всегда запросто одетый в обыкновенный офицерский китель и бриджи с голубыми войсковыми лампасами, он не производил впечатления 'ученого офицера' и меньше всего будущего Казачьего вождя - Атамана! Такова натура всех скромных и благородных людей'{224}.

Свидетельство Елисеева еще раз демонстрирует отсутствие в Дутове задатков будущего вождя и простоту его образа жизни в период службы в училище.

В этот, наверное, самый спокойный в жизни Дутова период у него родились еще две дочери: Надежда (12 сентября 1909 г.) и Мария (22 мая 1912 г.). Восприемниками Надежды стали подъесаул лейб-гвардии Сводно-казачьего полка Григорий Степанович Бунтов и жена есаула Оренбургского казачьего войска Лидия Павловна Доможирова (урожденная Дутова, кузина Александра Ильича{225}), Марии - состоящий на льготе подъесаул Оренбургского казачьего войска Петр Николаевич Кручинин и жена состоящего на льготе есаула Оренбургского казачьего войска Александра Алексеевна Мельникова. Младшая дочь Елизавета также родилась в Оренбурге (восприемники - Генерального штаба капитан Николай Тимофеевич Сукин и жена войскового старшины Оренбургского казачьего войска Лидия Павловна Доможирова), но уже во время Первой мировой войны - 31 августа 1914 г.{226} У Дутова был и сын Олег, однако документы о его рождении мне неизвестны, можно лишь однозначно утверждать, что родился он в 1917-1918 гг.{227} Дутову, очевидно, нравилась именно такая спокойная, размеренная и предсказуемая жизнь провинциального офицера. Годовой доход будущего атамана на 10 января 1913 г. составлял: жалованье - 800 руб., столовые - 800 руб., квартирные - 320 руб. 25 коп. Всего - 1920 руб. 25 коп. (в среднем - 160 руб. в месяц){228}. При стоимости пуда пшеничной муки в 2,5 руб., мешка картофеля в 1 руб., фунта мяса в 10-12 коп., бутылки водки в 30 коп., бутылки коньяка в 1,5 руб., пары ботинок в 5-8 руб., пары яловых сапог в 7 руб. подобный оклад позволял существовать достаточно свободно. Для сравнения: зарплата квалифицированного рабочего составляла в среднем 90 руб., служащего - 85,5 руб.

Своей деятельностью в училище Дутов заслужил любовь и уважение со стороны юнкеров, для которых он сделал очень много. Помимо образцового выполнения своих должностных обязанностей, Дутов организовывал для юнкеров спектакли, концерты и вечера. По свидетельству официальной биографии Дутова, 'его лекции и сообщения всегда были интересны, а справедливое, всегда ровное отношение снискало большую любовь юнкеров. И ныне многие его ученики вспоминают с благодарностью наставления и советы А.И. В момент поступления А.И. в училище последнее принял К.М. Слесарев. Училище было запущено, особенно инвентарь, описи были в хаотическом беспорядке, учебное имущество и библиотека содержались отвратительно. Огромную помощь в учебном деле начальнику училища оказал А.И. Дутов. Бывшие юнкера рассказывали, что в первые годы принятия должности А.И., засучив рукава и одев фартук, сам перетирал, мыл, исправлял и подклеивал учебное имущество, до глубокой ночи засиживаясь в училище и приводя все в порядок. Любовь к порядку и аккуратности особенно сказалась на службе в училище. В первый же год имущество все было строго проверено, систематизировано, были составлены каталоги и описи. Работа А.И. в училище многократно оценивалась и отмечалась в приказах. За всю службу, по свидетельству сослуживцев, А.И. ни разу не опоздал на службу и ни разу не ушел со службы ранее назначенного срока: А.И. всегда был устроителем всех спектаклей, концертов, вечеров, украшал и декорировал залы и комнаты, выказывая огромную изобретательность и тонкий вкус'{229}.

За свои труды Дутов в декабре 1910 г. был награжден орденом Св. Анны 3-й степени, а 6 декабря 1912 г. в возрасте 33 лет произведен в войсковые старшины. Для сравнения: его отец получил тот же чин только в 47 лет{230}. Добавлю, что, по статистике 1892 г., средний возраст подполковников (армейский чин, соответствовавший чину войскового старшины в казачьих войсках) составлял 45 лет{231}. Таким образом, можно сделать вывод о достаточно успешном продвижении Дутова по службе.

В октябре 1912 г. для приобретения годового ценза командования сотней его командировали в 5-ю сотню 1-го Оренбургского казачьего полка, дислоцированного в Харькове, был ли у него выбор в этом вопросе - неизвестно, однако это цензовое командование и знакомство с графом Ф.А. Келлером впоследствии кардинально изменили жизнь Дутова. 'В службе сего штаб-офицера не было обстоятельств, лишающих его права на получение знака отличия беспорочной службы или отдаляющих срок выслуги к оному', - гласила стандартная формулировка из его послужного списка, составленного в Харькове 24 января 1913 г.{232}

В приказе по 10-й кавалерийской дивизии от 28 января 1913 г. ее начальник генерал-майор граф Ф.А. Келлер отметил, что, посетив 27 января казармы учебной команды, 5-й и 6-й сотен 1-го Оренбургского казачьего полка, 'несмотря на то, что непосредственно перед моим приездом в названные сотни в них прибыли с железных дорог сменные команды молодых казаков с их лошадьми, я застал как казармы, так и конюшни совершенно готовыми к их принятию. Молодых казаков я застал уже за обедом, который был изготовлен раньше обыкновенного времени; в казармах для каждого молодого казака была уже приготовлена койка с набитым тюфячком, подушкой и одеялом; баня для мытья после дальней дороги была заказана; одним словом, полковым и сотенным начальством были приняты все меры для того, чтобы молодые казаки сразу почувствовали себя в родной, заботящей[ся] о них семье: ставлю такое отношение к важному воспитательному делу в пример всем полкам дивизии и надеюсь, что в будущем году я увижу такое же отношение к молодым солдатам, прибывающим в регулярные полки'{233}. В приказе объявлялась благодарность Дутову и другим офицерам полка. И надо сказать, что благодарность Келлера, слава которого гремела по всей русской коннице, значила немало.

В приказании ? 15 по 10-й кавалерийской дивизии от 24 августа 1913 г. сообщалось, что во время учений 'как пример отличной работы разведывательных частей необходимо указать на работу 5-й сотни 1-го Оренбургского казачьего полка под командой Войскового Старшины Д у т о в а (здесь и далее - разрядка документа. - А. Г.), которая была от красного отряда с задачей произвести разведку в районе р. Тетлеги - с. Заражное - с. Каменная Яруга. Войсковой Старшина Д у т о в, перейдя Донец вброд, не обнаруженный противником, произвел отличную и обстоятельную разведку всех частей неприятельского отряда. Трудную задачу по доставке донесений организовал настолько обдуманно и удачно, что все донесения, несмотря на то, что Донец был занят охранением противника, были своевременно доставлены начальнику отряда. Условия разведки были очень тяжелые, и поэтому отличные результаты могли быть получены только при самой тщательной продуманности всех действий и дружной работе:'{234}. За организацию разведки Дутов был вновь удостоен благодарности начальника дивизии. И наконец, в октябре - ноябре 1913 г. за разведку во время маневров Дутов, уже после того, как он сдал свою сотню и возвратился в Оренбург, получил благодарность командира X армейского корпуса (приказ войскам Х армейского корпуса ? 131 от 21 октября 1913 г.) и третью благодарность начальника дивизии графа Келлера (приказ по 10-й кавалерийской дивизии ? 147 от 9 ноября 1913 г.). Известно, что 1-й Оренбургский казачий полк был любимым полком Келлера{235}, и не исключено, что кратковременный период пребывания в полку Дутова послужил Келлеру очередным доказательством правильности своего выбора. Верным был и выбор самого Дутова, который за время пребывания в дивизии Келлера, самым серьезным образом готовившего свои части к предстоявшей войне, смог почерпнуть для себя как для кавалерийского офицера много полезного.

Об этом периоде жизни Дутова его официальная биография сообщала: 'Командование было блестяще; казаки любили своего командира и, по отзыву казаков, рады были для него сделать все возможное: Память у Атамана феноменальная; и теперь (в 1919 г. - А. Г.), встречая своих бывших сослуживцев, А.И. всегда узнает их и называет по фамилиям. Окружающие Атамана лица поражаются его наблюдательностью и памятью. Казаки 5-й сотни 1-го Оренбургского казачьего полка до сих пор называют А.И. своим отцом-командиром; ни одного казака им не отдано под суд, но дисциплина и служба его сотни были образцовыми. Среди офицеров А.И. пользовался тоже большим уважением; всегда выбирали его в суд чести, в хозяйственно-распорядительный комитет и другие выборно-почетные должности'{236}. В приказе по 1-му Оренбургскому казачьему полку ? 292 от 19 октября 1913 г. отмечалось, что, 'командуя сотней в течение года, Войсковой Старшина Д у т о в (здесь и далее - разрядка документа. - А. Г.) показал себя не как начинающий, а как настоящий командир сотни. Энергия, большая трудоспособность и выносливость, которые проявлял Войсковой Старшина Д у т о в в течение всего времени прикомандирования к полку, заставляют меня от лица службы благодарить этого Штаб-офицера и желать, чтобы в будущем он так же ревностно и заботливо относился к службе для несомненной пользы нашему дорогому военному делу'{237}. Приказ подписал командир полка полковник Л.П. Тимашев. По истечении срока командования Дутов сдал сотню (16 октября 1913 г.) и вернулся в училище, где прослужил до 1916 г.

В 1914-1915 гг. Дутов помимо военной службы состоял действительным членом Оренбургской ученой архивной комиссии, уже выпустившей к 1914 г. 30 томов своих научных трудов{238}. По данным В.М. Войнова, полученным, судя по всему, от старожилов (Войнов писал об этом со слова 'рассказывают'), Дутов, будучи членом комиссии, собирал материалы о пребывании в Оренбурге А.С. Пушкина{239}. История для Дутова была одной из любимых наук. Дочь полковника Оренбургского казачьего войска П.Н. Корелина, А.П. Царицынцева, учившаяся в Оренбургском институте имени Николая I (Николаевский женский институт благородных девиц), вспоминала, что в 1918 г., уже будучи Войсковым атаманом, на уроках физики и истории в ее выпускном классе присутствовал Дутов. 'Знакомился с преподаванием предметов, со степенью знания их учащимися. Это его любимые дисциплины. Метил нас направить в казачьи школы учителями-предметниками'{240}. В то же время членство в ученой архивной комиссии давало Дутову возможность неформальных контактов с элитой войска и губернии, поскольку попечителем комиссии являлся сам оренбургский губернатор и Наказный атаман Оренбургского казачьего войска{241}, а кроме того, в комиссии состояли многие оренбургские чиновники.

Великая война

В годы Первой мировой войны казачьи войска поставили под ружье около 370 000 человек, служивших в составе 164 конных казачьих полков, 4 дивизионов, 30 пластунских батальонов, 64 батарей, 177 отдельных и особых сотен, 79 конвоев полусотенного состава, казачьих запасных частей. Свыше 120 000 казаков (практически каждый третий) были удостоены георгиевских наград. Около 45 000 казаков были убиты, ранены, пропали без вести{242}.

С началом Первой мировой войны Оренбургское казачье училище перешло на четырехмесячный курс обучения и стало осуществлять ускоренный выпуск офицеров военного времени с чином прапорщика. Впрочем, это уже были далеко не те воспитанники, что в довоенное время. Это, в частности, видно из следующего эпизода. Летом 1915 г. Дутову и другим училищным офицерам пришлось участвовать в разбирательстве инцидента, произошедшего между двумя юнкерами. Дело состояло в том, что юнкера майского приема отрабатывали 13 августа в конном строю приемы владения холодным оружием, причем взводный портупей-юнкер 23-летний кубанец М.М. Каплин обозвал 18-летнего юнкера Н.В. Дмитренко 'жидом', последний счел себя оскорбленным и слегка ударил обидчика шашкой плашмя по спине, тот недолго думая с силой ударил Дмитренко шашкой по лицу, однако Дмитренко правой рукой сумел закрыться, причем в результате порезал указательный палец, однако Каплину этого показалось мало, и он ударил Дмитренко кулаком по лицу. Однако только дракой дело не ограничивалось - Дмитренко затронул весьма болезненный в армейской среде вопрос финансовых взаимоотношений. По его заявлению, Каплин брал деньги в долг и не отдавал, бесплатно пользовался извозчиками за счет других юнкеров.

21 августа 1915 г. офицеры училища обсудили происшествие на заседании дисциплинарного комитета, велась стенограмма выступлений. Многие, заботясь о чести мундира и стремясь по армейской традиции поддержать старшего по званию, оправдывали действия портупей-юнкера. Говорили, что Каплин слишком требователен и это не нравится юнкерам, Дмитренко же плох по строю, слабовольный, недисциплинированный, к тому же клеветник, т. к. не имел доказательств непорядочности Каплина. В то же время звучали обвинения и в адрес портупей-юнкера, которого считали властным. В целом из десяти училищных офицеров лишь трое старших выступили за Дмитренко, священник Вишневский считал необходимым наказать обоих одинаково, и начальник училища Генерального штаба генерал-майор К.М. Слесарев постановил арестовать Дмитренко и посадить на гауптвахту, а Каплина лишить звания портупей-юнкера и перевести в третий разряд по поведению, что автоматически лишало его офицерского чина прапорщика при выпуске и давало лишь чин урядника. Отмечалось, что в мирное время оба были бы отчислены от училища без права повторного зачисления.

Ответ войскового старшины Дутова контрастировал с общим фоном высказываний: ':старший был плохой, постоянные недоразумения с юнкерами; затем неаккуратный и беспорядочный. Никогда не берет сам книг или пособий, а всегда приводит с собой юнкера, который и несет все; изображал из себя Каплин уже офицера и большого барина. Нет никакой гарантии, что Каплин в будущем по отношению к казакам не будет так же внушать уважение к себе и кулаком поддерживать свой авторитет: Инцидент с извощиком (так в документе. - А. Г.) рисует прямо наглое направление характера. Чрезвычайно самовластный, деспотичный характер. Такому нельзя давать власть, тем более над своими товарищами-офицерами:'{243}. В то же время Дутов считал необходимым арестовать Дмитренко на пять суток после производства 'дабы подчеркнуть его мальчишеское отношение к вопросам товарищеских отношений между будущими офицерами'{244}. Дутов, как представляется, рассудил справедливо. Его ответ, на мой взгляд, весьма показателен - будущий атаман, в отличие от своих коллег, не стал выгораживать старшего, а пытался решить дело по справедливости.

Несмотря на попытки училищного начальства оставить Дутова при училище, он в 1916 г. добился возможности пойти на фронт, отправившись 20 марта в уже знакомый 1-й Оренбургский казачий Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полк (шефство Наследника Цесаревича полк получил одновременно со 2-м Донским казачьим полком 21 января 1914 г.{245}). Как говорили, Дутов собрался в три дня и уехал к полку.

Обстоятельства отъезда Дутова на фронт и причину, по которой он в 1914-1915 гг. оставался в Оренбурге, описал в своих воспоминаниях Наказный атаман Оренбургского казачьего войска Генерального штаба генерал-лейтенант М.С. Тюлин. Он отметил, что в период его атаманства было много 'хлопот и неприятностей в деле назначения сотенных, полковых и бригадных командиров. Интриги, ходатайства на местах и в центре [ - ] Петербурге, но я не очень уступал и на некоторых примерах видел, что хорошо делал. Например, история с Дутовым, в революционное время так много нашумевшим и погибшим, но уже в роли Наказного атамана по выборам{246}. Он был помощник инспектора классов в Оренб[ургском] казачьем училище, окончил академию Генерального] Штаба по 2 разр[яду]. Начальн[ик] училища его хвалил, толь[ко] Войсковой штаб не пускал его на войну, оттого, что он кончил академию, у них у всех, выслужившихся из нижнего звания, какая-то вражда к людям своим, получившим образование. Он приехал меня просить о назначении в действующую] армию, я обещал, но сказал, что есть вакансия в 1 полку в див[изии] у гр[афа] Келлера{247}, [ - ] человека, не берегущего людей, и у него колоссальные потери убитыми и ранеными, и он очень требователен. Дутов с удовольствием согласился, и я его назначил. Через несколько месяцев он приехал весь израненный лечиться и уже с Георгиевским] оружием{248}, поправился и опять поехал. Через некоторое время получил Георг[иевский] крест{249}, а командир полка, раненный, выбыл из действующей] армии. Гр[аф] Келлер пишет мне письмо и просит назначить Дутова командиром полка, значит, заслужил, да еще у такого требовательного начальника] дивизии. Затем он во время революции выдвинулся, и после Мальцева:{250} выбран был Дутов, который вел борьбу с красной армией и был убит'{251}. Тем не менее почему он не смог пойти на фронт в 1914-1915 гг. - все же не вполне ясно. Не исключено, что Дутов ожидал подходящей вакансии, но в любом случае такое поведение будущего Войскового атамана не свидетельствует в его пользу, на фронт он явно не рвался.

1-й Оренбургский казачий полк можно назвать одним из лучших полков Оренбургского казачьего войска периода Первой мировой войны. Уже к декабрю 1915 г. в полку было пять кавалеров ордена Св. Георгия 4-й степени, шесть кавалеров Георгиевского оружия, 609 казаков полка были награждены Георгиевскими крестами, 131 человек удостоен Георгиевских медалей. К этому времени полк захватил 1200 пленных, 4 орудия, 15 патронных двуколок, около 200 ружей, 42 походные вьючные кухни, много повозок обоза и т. д. При осмотре полка 18 марта 1916 г. Походный атаман всех казачьих войск великий князь Борис Владимирович отметил, что 'вид людей отличный; выправка молодцеватая. Одеты хорошо. Вооружены со времени действий под Перемышлем отлаженными австрийскими винтовками системы Манлихера и металлическими пиками. Лошади - киргизы - небольшие, но крепкие; тела и чистка в отличном состоянии'{252}.

На момент прибытия Дутова в действующую армию полк сражался с австрийцами в составе 10-й кавалерийской дивизии III кавалерийского корпуса 9-й армии генерала от инфантерии П.А. Лечицкого. 29 марта полк лично приветствовал император Николай II, затем казаки получили отдых, а с 6 апреля несли охрану государственной границы по реке Прут{253}.

Армия Лечицкого располагалась на левом фланге Юго-Западного фронта, левый фланг армии прикрывал III кавалерийский корпус генерал-лейтенанта графа Ф.А. Келлера, а левый фланг корпуса - 10-я кавалерийская дивизия, в состав которой входил полк Дутова. Таким образом, действовать Дутову пришлось на крайнем левом фланге всего Восточного фронта, возле самой румынской границы. 9-й армии при подготовке главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта генералом от кавалерии А.А. Брусиловым наступления 1916 г. отводилась вспомогательная роль. Сам Лечицкий принял решение сначала разгромить противника в Буковине, после чего наступать в сторону Карпат и затем перенести удар в Заднестровье.

На фронте Дутов сформировал и с 3 апреля 1916 г. возглавил стрелковый дивизион 10-й кавалерийской дивизии. Что представляло собой и в связи с чем было создано это необычное формирование? Незадолго до прибытия Дутова на фронт приказом начальника штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба генерала от инфантерии М.В. Алексеева от 5 марта 1916 г. за ? 296 было предписано: 'Сформировать при каждом кавалерийском полку особый стрелковый (пеший) эскадрон согласно объявляемому при этом штату. В каждой кавалерийской дивизии означенные эскадроны свести в дивизионы (штат управления при этом объявляется), с придачей последним по одной пулеметной команде, вооруженной пулеметами системы Кольта. При управлениях дивизионов устанавливаются команды для связи: Снаряжение для нижних чинов стрелковых дивизионов и эскадронов устанавливается пехотного образца; винтовки - той же системы, что и в полках данной дивизии. Офицеры в стрелковые эскадроны назначаются из соответственных кавалерийских полков; командиры дивизионов, адъютанты и начальники команд для связи - из состава данной дивизии. Нижними чинами стрелковые эскадроны пополняются из числа: 1) строевых данного полка, временно не имеющих лошадей; 2) назначаемых из запасных кавалерийских полков и 3) недостающее число - из запасных баталионов фронта'{254}. В стрелковом эскадроне кавалерийского полка по штату полагалось 4 офицера, 236 строевых и 15 нестроевых нижних чинов, 11 обозных лошадей. Управление стрелкового дивизиона кавалерийской дивизии по штату должно было включать 3 офицеров, 3 чиновников, 24 строевых и 22 нестроевых нижних чина (управление и команда связи), 11 верховых и 13 обозных лошадей.

Приказом ? 617 от 9 мая того же года походная кухня таких подразделений могла быть пехотно-артиллерийского образца{255}. 7 декабря 1916 г. был издан еще один приказ, согласно которому при каждом кавалерийском полку предписывалось содержать уже не по одному, а по два стрелковых эскадрона, а стрелковые эскадроны кавалерийских дивизий свести в шестиэскадронные стрелковые полки. При всех казачьих дивизиях требовалось сформировать по одному трехсотенному стрелковому дивизиону, штаты оставались прежними. На формирование дивизионов обращались нижние чины пехоты переменного состава запасных частей соответствующих фронтов, офицеры из полков дивизии. Личный состав подобных формирований носил обмундирование пехотного образца, шифровки своей дивизии, имея на вооружении винтовки той же системы, что и в полках дивизии{256}. По всей видимости, создание стрелковых эскадронов явилось закономерным результатом невозможности широко использовать в условиях позиционной войны весьма многочисленную в русской армии конницу.

Вскоре после окончания формирования дивизион Дутова отличился в боях на реке Прут. Русским войскам на этом участке противостоял сильный II австро-венгерский корпус. На рассвете 22 мая 1916 г. 9-я армия перешла в наступление. В журнале военных действий 1-го Оренбургского казачьего полка отмечено, что переправа через Прут происходила 28 мая 1916 г. под сильным артиллерийским огнем. Казаки переправлялись через реку вброд, мосты были взорваны, причем на реке было сильное течение, а вода, по свидетельству участников переправы, в результате весеннего половодья была выше пояса (вероятно, переправлялись верхом){257}. В ночном бою при переправе через Прут стрелковый дивизион Дутова взял линию окопов и удерживал ее в течение двух суток до смены, потеряв 50 % нижних чинов и 60 % офицерского состава. Будучи контуженным, войсковой старшина Дутов остался в строю и в цепи до конца боя и ушел после смены последним{258}. К сожалению, на первом этапе операции стратегической коннице Келлера была отведена лишь пассивная роль обеспечения левого фланга армии и фронта, что, по мнению русского военного историка А.А. Керсновского, было большой ошибкой{259}. Тем не менее операция развивалась успешно. Потери противника достигали 60 000 человек убитыми, ранеными и пленными. 9-я армия потеряла до 30 000 человек. После занятия 5 июня Черновиц ударная группа армии была остановлена на линии реки Прут для перемены операционного направления, а для преследования отступавшего противника (южная группа 7-й австро-венгерской армии генерала К. фон Пфланцер-Балтина) были выделены III кавалерийский и Сводный корпуса. В результате запоздалого подключения III корпуса к активным действиям австрийцы не были отрезаны от Карпат, а лишь оттеснены к ним и заняли упорную оборону.

Дивизион Дутова в составе III кавалерийского корпуса принял участие в преследовании австрийцев от Черновиц через Буковину до карпатских горных проходов у Кирлибаба - Дорна-Ватра. Как отмечалось 24 июля 1916 г. в журнале военных действий 1-го Оренбургского казачьего полка, 'условия на позиции очень трудные - на высотах снег, холод, сильный пронизывающий ветер, людям очень трудно'{260}. Пеший дивизион практически не отставал от конного 1-го Оренбургского казачьего полка, пройдя, по сведениям из официальной биографии Дутова, с боями пешком 450 верст в течение 10 дней без дневок{261}, что, впрочем, представляется маловероятным. Дивизион был организован Дутовым с нуля и постепенно обзавелся своими обозами и мастерскими. Донесения Дутова отличались лаконичностью: 'Приказ Ваш исполнен деревня (Ней-Ицкани в Карпатах. - А. Г.), благодаря доблести стрелков, взята; иду дальше на высоту 1227'. Другое донесение при атаке укрепленной позиции у Рункуль не менее кратко и красноречиво: 'Преодолев семь рядов проволоки и взяв четыре линии окопов, стрелки и казаки вверенного мне участка преследуют противника на Кирлибабу. 250 пленных и трофеи представляю. Потери незначительны. Сейчас с цепью нахожусь у высоты 'Обчина'{262}.

В ходе дальнейшего наступления наших войск 130-тысячная 7-я австро-венгерская армия в междуречье Днестра и Прута была разгромлена. 9-я русская армия угрожала Венгрии и нефтяным скважинам Галиции. В июле армия Лечицкого действовала в двух направлениях: на Галич и в Трансильванию, причем левый (карпатский) фланг, на котором сражался Дутов, в ходе боев был достаточно ослаблен. Особенностью боевых действий на фронте армии была их маневренность, имели место конные столкновения, однако умело использовать конницу командование не смогло. Очевидно, что конница не была предназначена для горной войны, тем не менее другого применения для корпуса Келлера в тот период почему-то не нашлось. Против Келлера действовал XI австрийский корпус. 28 июля войска Лечицкого заняли Станиславов. Армия готовилась к походу через Карпаты в Трансильванию. В 21 час 14 августа в войну против Австро-Венгрии на стороне Антанты, во многом благодаря блестящим действиям Лечицкого, вступила Румыния, что, однако, не привело к усилению русского фронта, а скорее, наоборот, ослабило его{263}.

Наступление 9-й армии для содействия румынам было назначено Брусиловым на 18 августа. Армия Лечицкого должна была наступать в направлении на Кирлибаба - Сигот, причем закрепление за русскими войсками района Сигота, по мнению начальника штаба Верховного главнокомандующего, фактически главнокомандующего русской армией Генерального штаба генерала от инфантерии М.В. Алексеева, должно было содействовать румынским операциям в Трансильвании. Корпус графа Келлера находился в составе южной группы 9-й армии, действовавшей на участке от Кирлибабы до румынской границы.

Август и сентябрь на фронте армии прошли в ожесточенных и крайне тяжелых боях, причем уже в сентябре войска в Карпатах сражались в глубоком снегу. Лечицкому по-прежнему противостояла 7-я австро-венгерская армия. Бои у Дорна-Ватры, Кирлибабы и Якобен показались немцам из состава переброшенной против войск Лечицкого с Западного фронта 1-й германской пехотной дивизии тяжелее верденских. Русское наступление развивалось медленно. Вплоть до 13 сентября, когда Лечицкий из-за значительных потерь (145 офицеров и 10 058 нижних чинов) был вынужден приостановить операцию, бои шли беспрерывно. После приостановки наступления войска заняли высоты, командовавшие над шоссе Кирлибаба - Дорна-Ватра{264}.

1 октября 1916 г. под деревней Паничи в Румынии Дутов был вновь контужен и вдобавок получил ранение от разрыва шестидюймового снаряда, в результате чего на некоторое время лишился зрения и слуха и получил трещину черепа. По одному из свидетельств, Дутов также временно не владел речью и правой половиной тела{265}. Сам Дутов уже в декабре 1917 г. говорил: 'У меня перебита шея, треснул череп, и никуда не годятся плечо и рука'{266}.

Раненный и контуженный, он вернулся в Оренбург. Казалось, что ему придется навсегда оставить строй, однако уже спустя два месяца он вернулся в полк. Судьба хранила Дутова для дальнейших свершений. 16 октября 1916 г. Высочайшим приказом он был назначен командующим 1-м Оренбургским казачьим Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полком{267}. К полку Дутов прибыл лишь 18 ноября, а 15 декабря в связи с неясностью своего статуса писал начальнику штаба 10-й кавалерийской дивизии: 'Я прибыл к полку 18 ноября, о чем и донес. Прошу не отказать [сообщить], был ли приказ по дивизии о моем положении или нет. Затем, как считать стрелковый дивизион сданным или еще мне его надо сдавать. Войск[овой] Старш[ина] Дутов'{268}.

Между тем на фронте продолжалась борьба у Кирлибабы и Дорна-Ватры. Потери русских войск были значительны. Как писал А.А. Керсновский, 'склоны гор у Кирлибабы превратились в обширные русские кладбища: Весь ноябрь шли тут героические бои в облаках и за облаками: История их когда-нибудь будет написана. Трофеи наши в этой горной войне были значительны, потери - огромны, героизм - беспределен'{269}. Наступление 9-й армии на город Дорна-Ватра началось 15 ноября 1916 г., бои приняли затяжной характер и выбить австрийцев из карпатских горных проходов нашим войскам не удалось. Как вспоминал А.Г. Шкуро, 'горы были страшно крутые, продвижение обозов невозможно, подвоз продуктов приходилось производить на вьюках по горным тропинкам, вывоз раненых был затруднен. Вообще работа была страшно трудная'{270}.

15 ноября Брусилов приказал III конному корпусу выступить в район Рымника. В связи с разгромом румынской армии русским войскам пришлось спасать как своего нового союзника, так и положение на левом фланге собственного Восточного фронта. От реки Прут войска должны были следовать по территории Валахии походным порядком. Корпус графа Келлера, таким образом, был вынужден преодолеть 500 верст от Буковины до Бухареста, в результате чего лошади были крайне истощены. В декабре корпус уже находился в составе 6-й армии, занимавшей участок фронта от Фирул-Маре до черноморского побережья.

В фондах РГВИА сохранились полевые книжки Дутова за декабрь 1916 - январь 1917 г. На основе их анализа можно сделать вывод о том, что в полку Дутов занимался в основном хозяйственной деятельностью, твердо отдавал приказания подчиненным. С казаками Дутов обращался строго, не допуская беспорядка в части. К примеру, если казак набивал спину лошади, командир полка в качестве наказания отправлял его в стрелковый дивизион, служба в котором, разумеется, была опаснее по само?й природе пехотной службы. Однако с казаками другой подход был недопустим, так как при всей жесткости Дутова среди казаков имели место случаи мародерства{271}. Строг был Дутов и по отношению к офицерам, заставляя покидать полк даже за сквернословие{272}.

К 20 декабря 1916 г., когда бои шли в районе реки Рымны, в сотнях полка имелось по восемь рядов, воевать казакам приходилось на австрийских патронах (как уже отмечалось, полк был вооружен австрийскими винтовками){273}. В распоряжении Дутова было лишь пять сотен полка, шестая была выделена для несения конвойной службы. В кровопролитных боях зимы 1916/17 г. полк Дутова прикрывал отступление румынской армии от Бухареста и потерял тогда почти половину своего состава. К 24 января 1917 г. из-за потерь и сложностей с доставкой фуража корпус Келлера был выведен в резерв и дислоцирован вдоль реки Прут в районе Селище - Исайканы - Сбироя - Нов. Дрогушаны - Вороничени{274}.

Уже в этот период своей жизни Дутов не забывал о собственных благах - в частности, в декабре 1916 г. требовал в свое распоряжение экипаж и лошадей{275}. Для перевозки вещей Дутова было разрешено приобрести двуколку{276}. Стремление к комфорту будет присуще ему и в дальнейшем. 16 ноября 1916 г. Дутову для подтверждения его прав на потомственное дворянство оренбургским вице-губернатором Л.А. Пушкиным было выдано свидетельство для представления в Оренбургское дворянское депутатское собрание в том, что 'он поведения безукоризненного, под судом и следствием не был и в настоящее время не состоит и ни в чем предосудительном в политическом отношении не замечен'{277}. Однако гораздо более интересны аттестации, данные Дутову 11 и 24 февраля 1917 г. начальником 10-й кавалерийской дивизии генерал-лейтенантом В.Е. Марковым и командиром III конного корпуса графом Келлером. В 'мнении начальника' от 11 февраля генерал Марков писал: 'Последние бои в Румынии, в которых принимал участие полк под командой войск[ового] ст[аршины] ДУТОВА, дают право видеть в нем отлично разбирающегося в обстановке командира и принимающего соответствующие решения энергично, в силу чего считаю его выдающимся, но по краткости времени командования полком только вполне соответствующим своему назначению'{278}.

В аттестации от 24 февраля 1917 г. отмечалось, что Дутов 'здоровья крепкого. На тяжесть походной жизни не жалуется - всегда весел. Нравственности хорошей. Умственно развит хорошо. Живо интересуется службой и любит ее. Начитан и хорошо образован. Боевого опыта еще не имеет, но стремится к самостоятельному решению боевых задач. В бою несколько впечатлителен и склонен дать обстановку боя по впечатлению младших и несколько преувеличенную. Работать любит напоказ, хотя вообще в работе неутомим. Хозяйство знает. О подчиненных заботлив. Хороший. Соответствует занимаемой должности командира казачьего полка. Подписал: Начальник 10-й кавалерийской дивизии, генерал-лейтенант МАРКОВ. С первой аттестацией начальника дивизии я не согласен и вполне присоединяюсь ко второй, так как всегда считал войскового старшину ДУТОВА Отличным боевым командиром полка. 'Отличный'[,] вполне соответствует занимаемой должности. Подписал: Генерал Граф КЕЛЛЕР'{279}. К февралю 1917 г. за боевые отличия Дутов был награжден мечами и бантом к ордену Св. Анны 3-й степени и орденом Св. Анны 2-й степени, однако без мечей. Авторы официальной биографии Дутова утверждали, что его заслуги 'на войне прежним правительством оценивались очень мало, орденов у него немного - причиной тому была независимость Атамана, нежелание льстить высшему начальству, отстаивание казачьих интересов и полное презрение к умышленно ложным донесениям с целью украсить свои дела и описать подвиги'{280}. Судя по приведенным выше данным, такая картина идеализирует Дутова и не вполне соответствует действительности.

Глава 3

'Великая и бескровная'

От войны к политике

В должности командира полка Дутов находился лишь четыре месяца, Февральская революция изменила его в общем-то заурядный до тех пор жизненный путь безвестного казачьего штаб-офицера. В марте 1917 г. премьер-министр Г.Е. Львов дал разрешение на проведение в Петрограде первого общеказачьего съезда 'для выяснения нужд казачества', и 16 марта 1917 г. войсковой старшина Дутов в качестве делегата от своего полка прибыл в столицу. Началась его политическая карьера.

Как справедливо отметил современный американский историк А.В. Шмелев, 'роль казачества в событиях 1917 года, во многом, еще не выяснена'{281}. Очевидно, что серьезное исследование этой роли невозможно без рассмотрения деятельности Дутова - одного из крупнейших политических деятелей, выдвинутых казачьей средой в 1917 г. Можно с уверенностью сказать, что к февралю 1917 г. Дутов как политическая фигура еще не состоялся, а являлся лишь одним из сотен полковых командиров. Он не был трусом на войне, правда, на фронте пробыл менее года. Не будь революции, Дутов вряд ли смог бы проявить все свои способности. Природа революции такова, что неизбежно революционная стихия, мутный водоворот событий выдвигают на первый план новых, ранее ничем не выделявшихся людей. Одним из них в 1917 г. стал Александр Ильич Дутов.

Весной 1917 г. его судьба круто изменилась. К сожалению, вполне достоверных сведений о том, что же выбросило Александра Ильича на гребень революционной волны, нет. Единственное свидетельство оренбургского казачьего офицера генерал-майора И.М. Зайцева заставляет задуматься об удивительной роли случайности в истории. Генерал Зайцев писал о Дутове: 'Поначалу казалось странным, почему от полка командирован командир, в то время как представителями дивизий были, в большинстве случаев, обер-офицеры. Впоследствии выяснилось, что полк был недоволен своим командиром и с целью избавиться от него под благовидным предлогом его делегировал в Петроград. Дело в следующем: в первые дни революции лихой граф Келлер - командир III конного корпуса, находившегося в то время в Бессарабии, экстренно пригласил командиров полков и спросил их: могут ли они со своими полками двинуться в поход на Царское Село, освободить Царскую Семью. А.И. Дутов как командир шефского полка от имени полка заявил, что его полк охотно пойдет освобождать своего Шефа. Вот это-то будто бы и возбудило недовольство всего полка. Такие разговоры были тогда. Впоследствии в результате всех событий выяснилось, что главным агитатором против Дутова, осуждавшим его заявление от имени полка о готовности казаков идти спасать Царскую Семью, был старый офицер полка Лосев, оставшийся впоследствии у большевиков'{282}. Свидетельство Зайцева находит подтверждение в 'Записках' знаменитого партизана А.Г. Шкуро, впоследствии генерала, а на момент рассматриваемых событий - войскового старшины и командира партизанского отряда в составе III конного корпуса, который отметил, что Келлер после отречения Николая II действительно собрал представителей всех подчиненных ему частей и объявил о своем решении идти защищать императора{283}. Не исключено, что речь идет об одном и том же событии. Даже если это и не так, ничто не мешало Келлеру зондировать почву в своем корпусе по вопросу о походе для спасения императора. Кроме того, приведенные выше документы свидетельствуют о том, что Келлер лично знал Дутова и, по всей видимости, даже покровительствовал ему. Так что свидетельство Зайцева вполне может заслуживать доверия. В то же время официальная биография оренбургского атамана сообщает, что Дутов был делегирован в Петроград, поскольку являлся 'командиром полка, любимым и офицерами и казаками'{284}.

Если свидетельство Зайцева достоверно, то можно сделать вывод о конформизме Дутова, поскольку получается, что Александр Ильич был склонен менять свои политические пристрастия в зависимости от текущей конъюнктуры - до февраля 1917 г. был монархистом, затем, в том числе и по карьерным мотивам, принял Февральскую революцию, после Февраля стал демократом, в период выступления Л.Г. Корнилова занял выжидательную позицию, а позднее, в годы Гражданской войны, также менял ориентацию с Комуча на Сибирское правительство, а затем на правительство адмирала А.В. Колчака. Разве что с большевиками Дутов никогда не был, но к октябрю 1917 г. в лагере сторонников Ленина оренбургского атамана однозначно воспринимали как врага и контрреволюционера, поэтому очевидно, что он не мог быть вместе с ними. Небезынтересно, что сам Дутов, как бы упреждая этот упрек, в декабре 1917 г. поспешил заявить, что во все периоды его точка зрения ':была определенна. Своими взглядами и мнениями, как перчатками, я не играю'{285}.

К сожалению, проверить достоверность свидетельства Зайцева не представляется возможным. Впрочем, как позднее писал один из ближайших соратников Дутова по антибольшевистской борьбе Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин, 'революционный шквал сразу выбросил скромного войскового старшину Дутова на поверхность бушующего моря в роли стойкого борца за Родину и горячего поборника казачьих прав'{286}.

Так или иначе, казачество весной 1917 г. вместе со всей страной оказалось в новых, во многом непонятных для него условиях, к которым приходилось спешно адаптироваться и намечать пути дальнейшего развития. Как писал уже в эмиграции Генерального штаба генерал-лейтенант А.И. Деникин, 'по инициативе революционной демократии началась сильнейшая агитация, с целью проведения идеи 'расказачивания'. Там, где казаки были вкраплены в меньшинстве среди иногороднего или туземного населения, она имела вначале некоторый успех: Но в общем идея самоупразднения никакого успеха не имела. Наоборот, среди казачества все более усиливалось стремление к внутренней обособленной организации и к единению всех казачьих войск: Во главе казачества появились такие крупные люди, как Каледин (Дон), Дутов (Оренбург), Караулов (Терек)'{287}. Таким образом, Деникин, скорее всего, в связи с позднейшей деятельностью Дутова ставил его в один ряд с Калединым и считал крупной фигурой. Эту оценку можно назвать справедливой и, опираясь на нее, прийти к выводу о том, что, коль скоро Каледин по праву занимает место в ряду вождей российской контрреволюции первого плана, такое же место должно принадлежать и Дутову.

Уже 12 марта 1917 г. в помещении общеказачьей организации состоялось собрание донских казаков под председательством профессора горного института А.И. Поботина. Участники обменялись мнениями об участии казаков в революционном движении. Присяжным поверенным А.С. Яковлевым была выдвинута идея образования союза всех казачьих войск для поддержки Временного правительства. Эта идея была поддержана всеми участниками собрания. Была избрана комиссия для организации съезда казачьих представителей и подготовки к созданию союза. В состав комиссии вошли: А.П. Савватеев, Ф.Д. Крюков, П.Д. Крюков, П.Д. Захарьев, А.С. Яковлев, П.П. Логвинов и В.С. Филатов. Организационное собрание было назначено на 23 марта{288}.

Первый общеказачий съезд (позднее его называли предварительным{289}) был созван в Петрограде 23-29 марта 1917 г. по инициативе членов Петроградского Общества взаимопомощи Донских казаков, однако телеграммы запоздали, и целый ряд казачьих войск не успел прислать своих делегатов с мест. Были представлены лишь Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Оренбургское и Уральское казачьи войска. Часть казачьих войск была представлена исключительно делегатами-фронтовиками{290}. Несмотря на это, с открытием съезда явно торопились, с целью выяснить позицию казачества в новой политической ситуации. Одной из задач съезда было объединение казачьего и неказачьего населения казачьих областей. Открыл съезд в зале Армии и Флота член Государственной думы от Донского казачьего войска А.П. Савватеев. В приветственной речи он сказал: 'Нас всех ждет Учредительное Собрание, которое решит судьбу нашей родины, которое даст нам новый уклад жизни, и было бы преступлением перед казачеством, если бы мы не приготовились к этому радостному и вместе очень важному Собранию, чтобы не указать ему наши нужды и наши права. Но для того, чтобы предстать во всеоружии на Учредительном Собрании, нам нужно соорганизоваться, сговориться между собою, чтобы дружно, без раздора, как один человек, рассказать о нуждах нашего казачества'{291}.

На съезде присутствовал главнокомандующий войсками Петроградского военного округа Генерального штаба генерал-лейтенант Л.Г. Корнилов. На заседаниях обсуждались вопросы казачьего землепользования, участия казаков в войне, самоуправления, реформирования сословия. Большинство делегатов высказалось за войну до победы, поддержку Временного правительства, доведение страны до Учредительного собрания, неприкосновенность казачьих земель, возврат казачеству земель, ранее ему принадлежавших, но затем перешедших в частное владение. Была также выдвинута идея полного самоуправления казачьих войск. Казаков особенно беспокоила угроза поземельных столкновений с крестьянами. Уже тогда говорилось о возможности защиты казачьих земель от посягательств с оружием в руках. Вопрос о военной службе казаков было решено отложить до окончания войны, однако депутаты требовали снять с казачества полицейские функции, которыми в экстренных случаях его обременяла власть. Кроме того, возникло предложение уравнять казачью воинскую повинность с неказачьей, что было равносильно призыву к упразднению казачества, при этом казаки, как ни оригинально, стремились служить на общих основаниях, но при этом сохранить свои прежние привилегии. Звучали и другие, весьма любопытные высказывания. В частности, было заявлено, что казакам не нужно следовать за какими-либо политическими силами, а необходимо самим вести народ за собой. Николай II и его окружение на съезде были названы предателями. Показательно и то, что съезд приветствовал Совет рабочих и солдатских депутатов.

Участие Дутова в работе съезда выразилось в двух ремарках. Первая относилась к 25 марта и была чисто технической по своему характеру. Вторая куда более показательна. Она относится к достаточно острому для казаков вопросу о самоснаряжении. На съезде звучали призывы к отмене самоснаряжения, являвшегося между тем одной из основ казачьей воинской повинности. С этим вопросом была связана и возникшая на съезде неслыханная ранее идея оплаты государством расходов казачества за весь период Первой мировой войны. Тогда-то на вечернем заседании 28 марта 1917 г. и прозвучала весьма неблаговидная реплика Дутова: 'Мы предъявляем иск к старому режиму'{292}. Эта фраза полностью соответствовала духу съезда и первых послефевральских недель, однако то, что ее сказал не кто-нибудь, а Дутов, наводит на печальные размышления об ответственности будущих вождей Белого движения за события 1917 г. Итак, Дутов, как и многие другие будущие белые вожди, принял Февраль.

Возвращаясь к работе съезда, отмечу, что, кроме двух незначительных высказываний, Дутов на съезде никак себя не проявил. Очевидно, присматривался к петроградской политической жизни. В то же время в ходе работы съезда возникла идея создания массовой казачьей организации - Союза казачьих войск - с последующим выделением из него постоянно действующего Совета. Совет Союза казачьих войск должен был в перспективе освободить казачьи части от разлагающего влияния различных комитетов и Советов солдатских депутатов{293}. Это сохраняло казачьи части на фронте и в условиях разложения неказачьих частей могло сделать их внушительной силой на общероссийской политической арене. Однако съезд сами его участники не сочли полномочным для решения таких вопросов, поэтому было решено в мае 1917 г. созвать более представительный 2-й общеказачий съезд (его еще называли Первым Всероссийским казачьим съездом, или Кругом). Была сформирована комиссия для работ по созданию Союза казачьих войск, получившая название 'Временный совет Союза Казачьих Войск' под председательством А.П. Савватеева. С этого момента и началось возвышение Дутова, который занял пост одного из товарищей (помощников) председателя (по некоторым данным - старшего товарища{294}). Как вспоминал позднее И.М. Зайцев, 'в Петрограде он (Дутов. - А. Г.) обратился (к Зайцеву. - А. Г.) с просьбой о содействии. Он спрашивал, что ему делать и нельзя ли найти ему какое-либо применение. Я посоветовал ему продолжать работу во Временном казачьем совете, вместе с Савватеевым, и вести работу в духе и направлении директив, данных в свое время А.И. Гучковым, и что при этом условии можно надеяться на прикомандирование его к Главному Штабу. Действительно, прикомандирование к Главному Штабу удалось устроить, и А.И. Дутову была поручена работа по казачьему вопросу совместно с Савватеевым'{295}.

В состав Временного совета из делегатов съезда вошли 34 представителя 13 казачьих войск (Донского - 6, Кубанского - 5, Терского - 4, Оренбургского - 3, Уральского, Астраханского, Забайкальского, Амурского, Семиреченского, Уссурийского и Сибирского - по 2, Енисейского и Красноярского - по 1). Помимо Дутова Оренбургское войско во Временном совете представляли подъесаул Т.И. Вагин и казак 16-го Оренбургского казачьего полка И.Е. Соколов, которые, в отличие от первого, в дальнейшем никак себя не проявили. 27 марта первый общеказачий съезд завершил свою работу. Были приняты резолюции по земельному вопросу, по вопросу о военной службе, о взаимоотношении между офицерами и казаками, о самоуправлении, о войне, об отношении к Временному правительству и об отношении к Совету рабочих и солдатских депутатов. Суть этих резолюций сводилась к стремлению закрепить за казачьими войсками их земли как неприкосновенную собственность каждого войска, причем на основании закона, который должен был быть принят Учредительным собранием, предполагалась передача казачьим войскам всех частновладельческих земель, выделенных из казачьих территорий Высочайшими пожалованиями, а также государственных, удельных, кабинетских, монастырских и церковных земель. За их собственниками должны были остаться лишь крестьянские, надельные земли, земли мелких собственников и крестьянских товариществ. Вопросы самоуправления должны были разрешаться каждым войском самостоятельно. В отношении военной службы предполагалось добиться увеличения правительственной помощи казакам в вопросе снаряжения на войну, обсудить вопрос о внесении в послевоенное время изменений в порядок отбывания казаками воинской повинности. Выдвигалась идея единения казачьих офицеров и нижних чинов перед внешней опасностью, а войну признавалось необходимым довести 'до победоносного конца' при полном доверии Временному правительству.

В одном из постановлений съезда говорилось: 'Мы, офицеры и казаки всех казачьих войск: обсудив наши прежние взаимоотношения, постановили: предать их забвению и проклятию вместе с подлым старым режимом, ибо это он сделал нас врагами, разделив нас бездной взаимного недоверия. Отныне между нами нет вражды, а есть только любовь и единение. Отныне между нами нет начальников и подчиненных, а есть старшие и младшие братья. Сольемся в одну дружную семью и составим такую силу, которую никто не может одолеть:'{296}

Временный совет должен был начать работу с 5 апреля, чтобы дать возможность делегатам съездить домой и ознакомить станичников с решениями съезда, а также запастись вещами для продолжительной жизни в Петрограде. Работа во Временном совете велась в четырех комиссиях: военной, земельной, юридической и финансовой. Секретарем Временного совета стал П.П. Калмыков (донец), казначеем и председателем военной комиссии - войсковой старшина А.Н. Греков (донец), земельную комиссию возглавил терец Г.А. Ткачев (кубанец), юридическую - И.Г. Харламов (донец), финансовую - В.С. Филатов (донец). Дутов не вошел ни в одну из комиссий, но пожелал участвовать во всех 'по мере надобности'. В апреле он объехал фронтовые казачьи части и вел агитацию за продолжение войны. В период пребывания в Петрограде он продолжал состоять командиром 1-го Оренбургского казачьего полка, но при этом числился в резерве чинов Петроградского военного округа{297}. Состояние в резерве чинов позволяло офицеру получать жалованье и жить на казенной квартире{298}. Подобное положение (за исключением командования полком) Дутов сохранил за собой вплоть до октября 1917 г. Однако Дутов утверждал, что отказался от жалованья по должности председателя Совета Союза казачьих войск (600 руб.) в пользу фонда на теплые вещи казакам на фронте{299}. После Дутова полк с 1 июля 1917 г. принял кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени полковник И.Н. Лосев{300}.

По данным на 30 апреля, Дутов состоял в хозяйственной, финансово-экономической, организационной и по военным делам комиссиях Временного совета{301}. Программа Союза казачьих войск была опубликована 30 апреля 1917 г. В ней отмечалось, что 'I. Союз Казачьих войск учреждается в целях объединения Казачьих войск для выяснения их общих интересов и проведения необходимых реформ. II. Членами Союза могут быть только Казачьи Войска, разделяющие программу Союза. III. Программа Союза и исполнительные его органы определяются Съездом представителей от Казачьих Войск. IV. До утверждения программы Союза Учредительным Съездом в задачу Союза входят: 1) Укрепление нового государственного строя на началах декларации Временного Правительства. 2) Подготовка казачества к Всероссийскому Учредительному Собранию. 3) Разработка норм и оснований, на которых должна быть построена будущая государственная и общественная жизнь казачьих войск. 4) Разработка неотложных реформ, касающихся казачьих войск, до созыва Учредительного Собрания. V. Временное заведывание делами Союза возлагается на Временный Совет Союза, который состоит из 36-ти лиц, избранных на Съезде 23-29 марта 1917 года{302}. При выборах от каждого войска в числе избранных в Совет Союза должно быть не менее одного от фронта. Во Временный Совет входят, сверх 36-ти, как непременные члены - Члены 4-й Государственной Думы - казаки и все члены Организационного бюро - казаки. Временному Совету предоставляется право приглашения сведующих (так в документе. - А. Г.) лиц. VI. Программа деятельности Союза вырабатывается Временным Советом в соответствии с этими задачами, которые положены в основу этой Организации (п. I) и обстоятельствами текущего момента. На него же возлагается разработка положения о Совете представителей Войск и созыве первого Учредительного Съезда Союза Казачьих Войск в г. Петрограде на основании пропорционального представительства:'{303}.

Тем временем существенные изменения происходили и на местах. Исполняющим обязанности Наказного атамана Оренбургского казачьего войска вместо Генерального штаба генерал-лейтенанта М.С. Тюлина был назначен генерал-майор Н.П. Мальцев, была осуществлена смена всех прежних атаманов военных отделов. 17 апреля открылся 1-й Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска, приветствовавший Временное правительство. На Круге был принят проект 'Положения о самоуправлении Оренбургского казачьего войска', в соответствии с которым высшим распорядительным органом войска был провозглашен Войсковой Круг (1 депутат избирался от 5000 человек), избрана Войсковая управа - орган исполнительной власти в войске во главе с председателем и Войсковым атаманом Н.П. Мальцевым, в составе Г.Ф. Шангина, В.Н. Половникова, М.П. Репникова, С.А. Выдрина, М.П. Копытина и Т.И. Седельникова. Военные отделы были переименованы в военные округа. Предполагалось вместо трех военных отделов образовать шесть военных округов, впрочем, этот проект так и не был реализован, только осенью 1918 г. был образован 4-й (Челябинский) военный округ. В военных округах предполагалось созывать окружные съезды (1 депутат от 2500 человек), избиравшие членов окружной управы. Председатели окружных управ являлись и окружными атаманами. На станичном уровне власть была сосредоточена в руках станичных сходов{304}. Впрочем, окружные съезды в войске состоялись лишь в июле 1917 г. Несмотря на значимость преобразований, в рядах войсковой администрации чувствовалась сильная растерянность, опыта самоуправления не было, а казачья традиция ожидания распоряжений сверху оказалась слишком сильной{305}.

В мае Дутов и А.Н. Греков добились аудиенции у военного и морского министра А.Ф. Керенского и проговорили с ним около часа. Дутов доложил о целях созыва и работе съезда и Временного совета, было получено официальное разрешение на проведение 2-го общеказачьего съезда, причем Керенский просил приезжать к нему и держать в курсе работы. В то же время противовесом Временному совету стала казачья секция Петроградского Совета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, стремившаяся подчинить Временный совет себе. Как писал позднее сам Дутов, 'работа этого Совета была крайне напряженная, нервная и тяжелая. На казаков в Петрограде смотрели с предвзятой точки зрения, и потому идею казачества проводить было трудно. Но труд и энергия победили, и голос казаков стал слышен в Петрограде'{306}. Первоначально Временный совет совершенно не имел средств, однако со временем работа стала налаживаться. Казакам передали помещение бывшего Главного управления казачьих войск. Открытие 2-го съезда было первоначально намечено на 28 мая, но позднее перенесено на 1 июня 1917 г., впрочем, вскоре после открытия работа съезда была прервана до 7 июня. Помимо представителей из регионов, избиравшихся Войсковыми Кругами, на съезде должно было присутствовать по два выборных делегата от каждой казачьей части. Характерно, что в советской историографии бездоказательно говорилось о фальсификации выборов на съезд и о том, что в его работе участвовала лишь казачья верхушка{307}. Председателем съезда единогласно был избран войсковой старшина Дутов, приобретший благодаря этой должности общероссийскую известность. В то же время нельзя не отметить, что Дутов на этом посту был во многом случайным человеком - за его плечами почти не было никакого опыта политической и общественной деятельности.

Съезд открылся в большом зале в здании Собрания армии и флота, присутствовало около 600 делегатов. По утрам проводились общие заседания, вечерами шли заседания по казачьим войскам. Такой способ работы оказался весьма выигрышным, т. к. у присутствующих на съезде видных политических деятелей складывалось впечатление полного единства всего российского казачества. За время работы съезда заседания посетили такие видные политические деятели, как А.Ф. Керенский, М.В. Родзянко, А.И. Гучков, П.Н. Милюков, Н.В. Некрасов и В.Д. Набоков, иностранные послы и военные атташе. На заседаниях присутствовало множество зрителей. Основной лозунг, выдвигавшийся на съезде, - 'Война до победного конца', делегаты активно выступали за созыв Учредительного собрания. По всей видимости, к этому периоду относится и свидетельство главнокомандующего войсками Петроградского военного округа Генерального штаба генерал-майора П.А. Половцова: 'Хотя казачья нагайка, как символ восстановления порядка, и потеряла силу, но казаки стремятся все-таки остановить анархию, если и не во всей России, то по крайней мере - в своих областях, и заседающий в Петрограде в здании придворной Певческой капеллы казачий съезд, под предводительством казака Дутова, энергично работает в этом направлении. Захожу как-то к ним и произношу чувствительную речь. Видно, что они народ серьезный. Керенского шибко недолюбливают, но и к ним демократия относится весьма подозрительно'{308}. Судя по всему, Половцов несколько преувеличил степень контрреволюционности казаков - есть сведения о том, что посетившего съезд Керенского делегаты носили на руках{309}.

С первых дней работы выявились противоречия между фронтовой казачьей молодежью и представителями казачьих регионов, в основном стариками. Главным итогом работы общеказачьего съезда стала общая резолюция, включавшая такие положения, как: единая и неделимая Россия, широкое местное самоуправление, война до победы, почетный мир, вся власть Временному правительству до созыва Учредительного собрания и решения вопроса об образе правления. 13 июня делегаты избрали состав Совета Союза казачьих войск - постоянного, достаточно представительного и вполне легитимного казачьего органа, который должен был работать в перерыве между съездами. В Совет сроком на три года было избрано 36 (по другим данным - 38) человек пропорционально численности их казачьих войск, многие из них ранее состояли во Временном совете: Дон - войсковой старшина А.Н. Греков, сотник П.П. Калмыков (оба - бывшие члены Временного совета), есаул А.И. Аникеев, прапорщик (по другим данным - сотник) А.Ф. Худяков (оба - от строевых частей), учитель П.И. Ковалев, урядник А.И. Попов (оба - делегаты с мест); Кубань - есаул Бережный, урядник П.А. Авдеев, есаул Д.Г. Новосильцев (оба - бывшие члены Временного совета), подъесаул А.В. Винников (от строевых частей), хорунжий В.К. Бардиж, сотник В.Я. Поночевный, В.Д. Гамалий, Г.Н. Колков; Терек - Г.А. Ткачев (член терского Войскового правительства, бывший член Временного совета), сотник П.Д. Мигузов (от строевых частей), подхорунжий В.Ф. Зайцев, фельдшер К.А. Шамшин (оба - бывшие члены Временного совета); Оренбург - войсковой старшина А.И. Дутов (бывший член Временного совета), А.Ф. Пономарев, войсковой старшина Н.С. Анисимов, И.Е. Соколов (бывший член Временного совета); Урал - А.А. Михеев, хорунжий Г.М. Мусатов, сотник Г.Е. Герасимов; Забайкалье - Ф.Г. Тюменцев; Сибирь - И.И. Лаптев (умер в сентябре 1917 г.), Е.Я. Глебов (бывший член Временного совета); Семиречье - А.Г. Сидоров; Астрахань - А.И. Попов (бывший член Временного совета), П.В. Колоколов, Б.Д. Самсонов; Амур - А.А. Вертопрахов; Уссури - С.Ф. Ларионов; Енисей - И.С. Макридин (бывший член Временного совета); Красноярск - И.Л. Лукин{310}. Каждое войско должно было выплачивать по 500 руб. в месяц на содержание одного своего депутата, кроме того, казачьи войска должны были оплачивать аренду помещения и канцелярские расходы Совета Союза казачьих войск - по 1000 руб. в год на депутата. Общая сумма взносов всех войск за год должна была составить 231 000 руб., однако свой взнос выплатило лишь Донское войско. На двух последних заседаниях съезда зачитывались протоколы его работы. К сожалению, стенограмма заседаний съезда была уничтожена в ноябре - декабре 1917 г. при разгроме помещений Совета большевиками.

В этот период Дутов присматривался к петроградской политической кухне и, судя по всему, активно налаживал контакты с военной и политической элитой новой России, что вскоре позволило ему самому стать частью этой элиты. Как вспоминал позднее сам Дутов, 'два раза я был во дворце Кшесинской, видел Ленина и Троцкого, пытался разговаривать с ними, но ничего хорошего из разговоров этих не вышло'{311}. Возможно, Дутов преувеличивал, что было для него характерно, - ни Ленин, ни Троцкий никогда впоследствии не упоминали о знакомстве с Дутовым. Знакомство же это могло состояться не позднее первых чисел июля 1917 г., когда большевики из особняка М.Ф. Кшесинской были изгнаны. Тем не менее данное свидетельство весьма любопытно. По данным Г.З. Иоффе, Дутов якобы сотрудничал с организацией 'Республиканский центр'{312}, внутри которой существовал некий 'законспирированный военный отдел', объединявший различные военные союзы, в том числе и Совет Союза казачьих войск{313}. Настаивавшие на этой версии советские авторы, а несколько ранее и А.Ф. Керенский таким способом пытались доказать наличие тщательно подготовленного военного заговора правых летом 1917 г.{314} И если в сотрудничество Дутова с 'Республиканским центром' еще можно поверить, то указание на подпольную организацию, с которой он был связан, требует существенно большей доказательной базы (как минимум ссылок на документы по этому вопросу, если таковые сохранились), нежели просто голословное заявление. С уверенностью можно сказать, что весомых доказательств наличия широкомасштабного заговора, а тем более участия в нем Совета Союза казачьих войск до сих пор не обнаружено{315}. В то же время определенные круги, прежде всего внутри Союза офицеров и 'Республиканского центра', вели работу, которая может быть квалифицирована как заговорщическая, однако в эту работу вплоть до ликвидации выступления Корнилова было посвящено минимальное число участников.

Временное правительство, поощрявшее всякого рода общественные организации, обеспечило Совет всем необходимым: выделило помещение - Павловский институт возле Николаевского вокзала (ул. Знаменская, д. 8{316}), предоставило два легковых и грузовой автомобили, а также бензин. Члены Совета получили возможность пользоваться столовой и кухней Павловского института. В первый день работы Совета был избран президиум. Председателем стал Дутов, его товарищами (помощниками) - Г.А. Ткачев и И.П. Лаптев, секретарем - ДГ. Новосильцев, казначеем - А.Н. Греков. Роль Дутова в этот период представляется чисто технической - вести заседания, ставить на голосование вопросы и т. д. В то же время в печати появляются и его первые политические заявления. Так, 7 июля 1917 г. он заявил: 'Мы (казаки. - А. Г.) никогда не разойдемся со всей русской демократией'{317}.

Уже в начале работы Совета его члены смогли добиться значительных результатов. Была упразднена должность Походного атамана всех казачьих войск, к Ставке для защиты интересов казачества прикомандировано три члена Совета, Совет добился законодательного закрепления назначения на командные должности в казачьи части только казачьих офицеров, закрепил за собой право вести список старшинства и аттестации казачьих офицеров, а также представление аттестаций на утверждение военному министру или главнокомандующему. Удалось также добиться увеличения размера вознаграждения казакам, до 1 июня 1917 г. лишившимся на войне лошадей, со 150 до 500 руб. Выдвигались проекты создания Советов казаков во всех казачьих частях. В качестве постоянного представителя всероссийского казачества Дутов присутствовал на некоторых заседаниях Временного правительства, вплоть до октября 1917 г. состоял в комиссиях при Временном правительстве по созыву Учредительного собрания, по казачьим делам, по междуведомственным работам{318}.

Члены Совета вели активную пропагандистскую работу в войсках, причем при Совете были даже открыты двухнедельные пропагандистские курсы, на которых могли обучаться по два человека от каждой казачьей части, после окончания обучения их сменяли двое других от той же части. Однако удалось осуществить лишь один выпуск курсов. Еще при Временном совете с 30 апреля 1917 г. началось печатание собственной газеты 'Вестник Союза Казачьих Войск'. Дважды сторонники большевиков рассыпали уже готовый набор свежего номера 'Вестника', пытались запретить газету как правую. Позднее вместо 'Вестника' Совет стал издавать газету 'Вольность казачья', поступавшую бесплатно на фронт, а затем переименованную в 'Вольность'. 1 декабря 1917 г. типография газеты была разгромлена большевиками, и выход ее прекратился.

При первой попытке большевиков взять власть 3-5 июля 1917 г. члены Совета отправились в дислоцированные в Петрограде казачьи полки (А.Н. Греков - в 1-й Донской казачий полк, П.П. Калмыков - в 4-й Донской казачий полк) для ведения пропаганды. Дутов должен был находиться в помещении Совета и координировать работу. Однако, по всей видимости, в Петрограде в эти дни его не было. Главную роль при подавлении выступления большевиков сыграли донские казаки, в результате чего первое время при появлении казаков в общественных местах присутствовавшие даже вставали и встречали их аплодисментами{319}. 2 августа Керенский издал приказ армии и флоту с благодарностью казакам{320}. На похороны погибших казаков (в основном из состава 1-го и 4-го Донских казачьих полков), помощь семьям и сооружение памятника было собрано свыше 800 000 руб. добровольных пожертвований. Денег было так много, что удалось выделить по 10 000 руб. на семью каждого убитого, а остаток отложить на обучение детей погибших. Похороны превратились в грандиозное антибольшевистское шествие. Во избежание эксцессов вместо милиции охрану несли казаки. В процессии принимали участие члены Временного правительства и Совета Союза казачьих войск.

Большевистская провокация была с возмущением встречена по всей стране. Оренбургская войсковая управа направила 9 июля телеграмму на имя Керенского: 'Совет рабочих солдатских крестьянских депутатов, возмущенная до глубины души предательским ударом в спину, нанесенным нашей истекающей кровью армии в момент наступленья, оренбургская войсковая управа просит вас как нашего беззаветного и любимого вождя передать временному Правительству, что оренбургское казачество никогда не примирится с захватом власти большевиками и немецкими шпионами и будет вести с ними беспощадную борьбу, довольно терпимости и к предателям и изменникам, нет и не должно быть свободы для врагов свободы. Председатель Управы Мальцев'{321}. Слова Мальцева оказались пророческими - в период Гражданской войны практически все войско поднялось на борьбу с большевиками, однако руководил им уже другой человек - Александр Ильич Дутов.

Точно восстановить график работы Дутова в июльские дни достаточно сложно. Во всяком случае, известно, что в начале июля он ездил домой в Оренбург, где 7 июля в Епархиальном училище сделал доклад о политическом моменте. Дутов говорил о недавнем всероссийском казачьем съезде, указав на его всероссийское и даже мировое (!) значение, рассказал он и об активном участии и значительных потерях казачьих частей в ходе июньского наступления, в тот же день будущий атаман участвовал в организационном собрании местного Совета казачьих депутатов{322}. На первом собрании Совета Дутов предложил отправить Керенскому телеграмму о том, что 'Совет казачьих депутатов в Оренбурге, обсудив ужасную весть о разложении армии Юго-Западного фронта, постановил просить Вас смело и решительно использовать все (здесь и далее выделено в документе. - А. Г.) Оренбургские Казачьи части для наступления и быстрого восстановления порядка в армии. Мы твердо верим, что славное имя Оренбургского Казака не будет в числе предающих Родину. Не останавливаясь ни перед чем, спасите честь свободной России. За наш тыл не беспокойтесь, сделаем все для поддержания порядка в целях помощи армии'{323}. Предложение Дутова, как наиболее авторитетного оренбургского политического деятеля, было принято депутатами оренбургского Совета единогласно. Впоследствии, однако, эта телеграмма вызвала недовольство фронтовых казаков.

Первая статья Дутова в 'Оренбургском казачьем вестнике' была опубликована 16 июля, в номере от 21 июля публикуется его отчет о работе всероссийского казачьего съезда{324}. Во многих номерах газеты за 1917 г. можно было также прочитать скромное объявление: 'Прошу всех казаков, кому нужна справка по каким-либо вопросам казачьей жизни, обращаться на мое имя. Петроград, Загородный, 13, кв. 44. Председатель Совета Союза казачьих войск А.И. Дутов'{325}.

Между тем на местах воцарилась настоящая анархия. Даже в провинциальных городах было неспокойно, не говоря уже о деревне. В сводке штаба Казанского военного округа о состоянии войск за август 1917 г. сообщалось об избиениях нижними чинами офицеров в Саратове при попытке навести порядок, полном неподчинении офицерам в Царицыне, об анархии и самосудах над офицерами, их самочинных и незаконных арестах, буйствах запасных солдат{326}. Если не учитывать тот хаос, в который погрузилась страна при Временном правительстве, нельзя понять последующих действий генерала Л.Г. Корнилова. После неудачи его выступления ситуация беспредела на местах продолжала сохраняться. Население теряло какие бы то ни было ориентиры.

В частности, в октябре 1917 г. в Оренбургском казачьем войске сами казаки занялись выяснением отношений с оружием в руках. На почве дележа земли 3 октября 1917 г. казаки двух соседних станиц Никольской и Рычковской вступили в бой друг с другом (никольцы выпасали скот на землях рычковцев). В результате 7 человек было ранено, 2 казака умерло от ран. Дополнительной мотивацией столкновения был негативный опыт прошлых лет: 'Всегда у нас с никольцами нехорошие отношения'{327}. Небезынтересно, что впоследствии жители Никольской перешли на сторону красных. И тогда, и ранее, летом 1917 г., государственно мыслящие люди задумывались над тем, что же можно сделать для спасения воюющей страны и недопущения крушения фронта. Наиболее реалистичным решением проблемы казался силовой вариант, воплощением которого стало в августе 1917 г. выступление генерала Корнилова.

Дутов и выступление Корнилова

После июльских событий Совет Союза казачьих войск не мог не втянуться в политическую борьбу. В отличие от Временного правительства в Петрограде за ним стояла вполне реальная сила - три Донских казачьих полка (1-й, 4-й и 14-й). Это вынуждало власть считаться с казаками. 11 июля Дутов передал в правительство резолюцию Совета о поддержке телеграммы Л.Г. Корнилова о введении смертной казни. 12 июля правительство приняло соответствующее постановление, а 24 июля Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим. 19 июля члены Совета представились министру-председателю А.Ф. Керенскому{328}. 21 июля Дутов принял участие в совещании в Зимнем дворце по вопросу о полномочиях Керенского. В конце июля помещение Совета посетил управляющий военным министерством Б.В. Савинков, который о чем-то долго беседовал с Дутовым, причем войсковой старшина А.Н. Греков, зашедший на некоторое время в кабинет Дутова, куда Греков имел свободный доступ, в конце беседы, услышал, что разговор касался деятельности Корнилова{329}. Впереди были драматические события.

В этот период Дутову из Ставки пришла телеграмма: 'Верховный Главнокомандующий просит Вас прибыть в Ставку 3 августа - [?] 12471'{330}. Однако 3 августа сам Корнилов прибыл в Петроград для доклада Временному правительству о состоянии армии и положении на фронте. Дутов был среди встречавших Корнилова на вокзале{331}. Как взаимосвязаны между собой эти два факта, сказать сложно. Из показаний Корнилова достоверно известно, что Дутов незадолго до московского Государственного совещания ездил в Ставку по делам Совета и встречался с ним{332}. Биограф Корнилова М.К. Басханов, не ссылаясь на источник, также отмечает, что Дутов приезжал в Ставку в августе 1917 г.{333}

6 августа Совет выступил с резолюцией в защиту Корнилова, в которой говорилось: 'Совет Союза Казачьих Войск в экстренном заседании 6 августа, обсудив высказанные в некоторых органах печати взгляды на деятельность Верховного Главнокомандующего Генерала КОРНИЛОВА, усмотрел в этом планомерное проведение мысли о возможной смене Верховного Главнокомандующего. Причинами отставки служат, по мнению этих органов, чрезмерная требовательность и настойчивость Генерала КОРНИЛОВА в своих действиях, нежелание его считаться с выборными войсковыми организациями и непризнание им авторитета С[олдатских] и Р[абочих] Депутатов] в области реорганизации армии. СОВЕТ СОЮЗА КАЗАЧЬИХ ВОЙСК П О С Т А Н О В И Л (разрядка документа. - А. Г.): Довести до сведения Временного Правительства, Военного Министра и распубликовать в газетах во всеобщее сведение, что 1) Совет Союза Казачьих Войск совершенно не согласен со взглядами, проводимыми в последних ?? Известий С[овета] С[олдатских] и Р[абочих] Депутатов]. 2) Генерал КОРНИЛОВ не может быть смещен, как истинный народный вождь и, по мнению большинства населения, единственный Генерал, могущий возродить боевую мощь армии и вывести страну из крайне тяжелого положения. 3) Совет Союза Казачьих Войск, как представитель всего Российского Казачества, заявляет, что смена Генерала КОРНИЛОВА неизбежно внушит казачеству пагубную мысль о бесполезности дальнейших казачьих жертв, ввиду явного нежелания власти спасти Родину, честь армии и свободу народу действительными мерами. 4) Совет Союза Казачьих войск считает нравственным долгом заявить Временному Правительству и народу, что он снимает с себя возложенную на него ответственность за поведение казачьих войск на фронте и в тылу при смене Генерала КОРНИЛОВА. 5) Совет Союза Казачьих Войск заявляет, ГРОМКО и ТВЕРДО, о полном и всемерном подчинении своему вождю-Герою Генералу Лавру Георгиевичу КОРНИЛОВУ{334}. Председатель Совета Войсковой Старшина ДУТОВ'{335}.

Это заявление казачьих представителей было уже своеобразным ультиматумом Керенскому. Резолюция была передана Савинкову и быстро появилась в печати. По воспоминаниям А.Н. Грекова, 7 августа{336} (по датировке машинописной копии заявления Союза георгиевских кавалеров - 9 августа{337}, по данным П.Н. Милюкова - 8 августа{338}) резолюция получила полную поддержку Союза офицеров и Союза георгиевских кавалеров. В любом случае резолюция Совета Союза казачьих войск была первой. В постановлении Союза георгиевских кавалеров говорилось: 'Конференция Союза Георгиевских Кавалеров единогласно постановила всецело присоединиться к резолюции Совета [Союза] Казачьих войск и твердо заявить временному Правительству (стиль документа. - А. Г.), что если оно допустит восторжествовать клевете и Генерал КОРНИЛОВ будет смещен, то Союз Георгиевских Кавалеров немедленно отдаст боевой клич всем Кавалерам в выступлении совместно с Казачеством. Подлинная за надлежащими подписями'{339}.

В эти дни Дутов написал разоблачительную статью о заигрывании Керенского с большевизированными Советами, однако вечером 9 августа в редакцию 'Вольности' проникли несколько человек в штатском (по свидетельству очевидца, это были латыши{340}) и, угрожая главному редактору, разбросали набор. Редактором являлся известный журналист А.В. Амфитеатров, который после этого случая стал бояться пропускать в печать статьи оппозиционного характера. Вскоре он был уволен (по иным причинам - как первоклассный редактор он был слишком дорог для Совета{341}), а редакция стала коллективной. В ее состав вошли только члены Совета: А.И. Дутов, Г.Д. Ткачев, БД. Самсонов, П.П. Калмыков и В.С. Филатов (кооптирован в Совет).

К середине августа эпицентр политической жизни переместился в Москву. 8 августа здесь прошло собрание общественных деятелей, на котором присутствовала делегация Совета. На Государственном совещании, которое должно было открыться несколько позже, Совету было предоставлено десять мест, а поскольку многие его члены участвовали в работе совещания как представители своих войск, получилось, что в работе совещания принимали участие практически все, кто состоял в Совете. 11 августа делегация выехала из Петрограда, а 12-го утром уже была в Москве. Казачьи делегаты поселились вместе в круглом угловом зале Московского дворянского собрания. А.М. Каледин жил на частной квартире. Казачьи представители провели собственное совещание под председательством Каледина. Товарищами (помощниками) председателя казачьей фракции были Дутов и М.А. Караулов. На первом заседании было образовано две комиссии: по общим вопросам (председатель - Караулов) и по военным вопросам (председатель - Дутов). Как вспоминал впоследствии Ф.А. Щербина, участвовавший на совещании в составе кубанской делегации: 'Я в первый раз видел Каледина: во многом я единомышленник с этим обаятельным генералом-казаком. Весь ход участия в съезде нас, казаков, укрепил меня как в этом частном, так и в общем убеждении в том, что могут же сходиться и объединяться между собою не только казаки из профессионально-интеллигентной среды, но и казаки из среды предержащей власти. В этом убеждала меня и совместная работа с другим представителем предержащих властей - с оренбургским казаком А.И. Дутовым: я имел полную возможность ознакомиться и оценить казачью идеологию, как в суждениях всех вообще представителей казачества на общих собраниях, так и ближе воззрения А.И. Дутова и отчасти А.М. Каледина, так как после почти бессонной ночи он успел познакомиться с нашею с Дутовым сводкою и внести свою долю поправок в нее. Об этом, да и вообще о взаимоотношениях казаков в той обстановке остались у меня светлые воспоминания. Наши заседания и принятие казачьей декларации прошли оживленно и дружно'{342}.

В ходе работы выявилось единство взглядов казаков по основным вопросам, к 13 августа была выработана общая резолюция, ее сводку и окончательную редакцию осуществили Дутов и Ф.А. Щербина, на следующий день она была зачитана от имени всего казачества Калединым. Резолюция была довольно резкой, и казаки боялись, что Каледин может от этого пострадать, поэтому решили, что зачитывать должен кто-то другой. Узнав об их опасениях, Каледин решительно вызвался сам озвучить документ, более того, он усилил пункт об ограничении прав комитетов требованием их отмены{343}.

Совещание открылось в Большом театре 11 августа в 16.00 речью Керенского и длилось до 23 часов. 14 августа в 11 часов казаки поехали к Брестскому вокзалу встречать Корнилова. В почетном карауле стояли казаки двух оренбургских сотен. Речь Каледина, выступившего в тот же день, должна была, по его замыслу, быть правее речи Корнилова, чтобы власти согласились с корниловской программой. По свидетельству очевидцев, речь Каледина была наиболее ярким моментом совещания. Каледин сказал: 'Служа верой и правдой новому строю, кровью запечатлев преданность порядку, спасению родины и армии, с полным презрением отбрасывая провокационные наветы на него, обвинения в реакции и контрреволюции, казачество заявляет, что в минуту смертельной опасности для родины, когда многие войсковые части, покрыв себя позором, забыли о России, оно не сойдет со своего исторического пути служения родине с оружием в руках на полях битвы и внутри в борьбе с изменой и предательством: В глубоком убеждении, что в дни смертельной опасности для существования родины все должно быть принесено в жертву, казачество полагает, что сохранение родины требует, прежде всего, доведения войны до победного конца в полном единении с нашими союзниками. Этому основному условию следует подчинить всю жизнь страны:'{344} Помимо этого, программа Каледина, а следовательно, и Дутова предполагала: неучастие армии в политической деятельности; упразднение всех Советов и комитетов в армии и в тылу, кроме полковых, ротных, сотенных и батарейных; ограничение их компетенции хозяйственными вопросами; пересмотр декларации прав солдата и дополнение ее декларацией его обязанностей; решительные меры по укреплению дисциплины в армии; единство фронта и тыла; восстановление дисциплинарных прав начальствующих лиц; установление твердой внепартийной власти; жесткое подавление сепаратизма; введение трудовой повинности; обеспечение законности при выборах в Учредительное собрание. Речь Каледина, по мнению Ленина (Ульянова), - 'это самое существенное политическое заявление, сделанное на Московском совещании'{345}. Что может быть убедительнее такого признания, сделанного прямым врагом!

На следующий день, 15 августа, в противовес Каледину от ВЦИКа Советов рабочих и солдатских депутатов выступил есаул 7-го Оренбургского казачьего полка А.Г. Нагаев, называвший себя 'выразителем интересов трудового революционного казачества'{346}. Речь Нагаева была в первую очередь направлена против Совета Союза казачьих войск, давним противником которого он являлся. Он утверждал, что Совет непредставителен, не выражает интересов трудового казачества (термин, изобретенный тогда же с целью расколоть казачество), что фронтовое казачество в нем представлено слабо, ряд частей не доверяет Совету, а требование роспуска всех Советов недопустимо без проведения всероссийского казачьего съезда{347}.

Тогда же произошел скандальный эпизод с Генерального штаба полковником К.В. Сахаровым, который во время выступления Нагаева выкрикнул 'Германские марки!'{348}, а по другой, более привлекательной версии, спросил, сколько стоит германская марка в переводе на рубли{349}. После этого Керенский потребовал оратора назвать себя, но, не расслышав ответ Сахарова из-за шума, сказал (так, как ему хотелось бы считать): 'Есаул Нагаев и все присутствующие здесь русские люди совершенно удовлетворены молчанием труса'{350}. После еще нескольких выкриков Нагаев продолжил свое выступление. В перерыве к Керенскому улаживать скандал с участием своего родственника бросился Дутов. Он совместно с другими присутствовавшими просил Керенского взять свои слова назад, что тот и сделал после перерыва. Сахаров с места сказал, что готов дать удовлетворение Нагаеву, что означало дуэль. Но после некоторых пререканий инцидент был исчерпан. 16 августа члены Совета выехали в Петроград.

Следует отметить, что деятельность Дутова во фронтовых оренбургских казачьих частях воспринималась неоднозначно. Так, 13 августа в газете 'Оренбургский казачий вестник' появилась статья 'Открытое письмо с фронта', в которой в ответ на инициированную Дутовым июльскую телеграмму оренбургского Совета Керенскому с призывом использовать оренбургские части в наступлении говорилось: ':нам здесь на фронте интересно было бы знать, кто уполномочивал В[ойскового] Ст[аршину] Дутова делать подобное предложение и просить военного министра 'использовать все Оренбургские казачьи части'? Разве г. Дутова все наши части уполномочили говорить так?! Насколько нам известно, - ничего подобного, ибо от большинства наших частей, находящихся в действующей армии, не было делегатов на этом собрании. В силу чего В[ойсковой] Ст[аршина] Дутов считает себя призванным предлагать правительству услуги 'всех' Оренбургских частей? Главнокомандующий генерал Корнилов в телеграмме докладывает, что 'наступление при таком положении в армии невозможно и его надо прекратить на всех фронтах'. В[ойсковой] Ст[аршина] Дутов в этом не согласен с ген[ералом] Корниловым и предлагает 'использовать' нас 'для наступления'. А Совет казачьих депутатов на каких основаниях счел себя вправе принять это предложение? В уставе этого совета из всех 4-х параграфов я не вижу ни одного более или менее подходящего, который давал бы право совету принимать подобное 'боевое' предложение частного лица. Совет казачьих депутатов, судя по уставу его, организован для рассмотрения тыловых вопросов и в 1-м же своем собрании 'смело и решительно' не считается с[о] своим уставом?!? Оренбургские казачьи части, находящиеся уже четвертый год на фронтах, славно, неустанно выполняют свою боевую службу перед дорогой им Родиной. Все они умеют скромно, с достоинством и доблестью истого казака исполнять святой долг перед Нею, не нуждаясь в оценке своих трудов и в указаниях самозваных, безответственных ходатаев. Наши казачьи части знают, что их боевые вожди видят лучше этих непрошеных ходатаев, - куда и как вести казаков на подвиги во имя Родины и где нужна их доблесть. Почти все Оренбургские казачьи части записались в состав ударных войск и, таким образом, предупредили тыловое 'предложение'. Удивляемся мы здесь, на боевом фронте, тому, что находятся в далеком тылу организации и частные лица, с такой развязностью и легкостью проектирующие для нас боевые задачи! Успокойтесь, умерьте свой пыл за счет не вашей крови. Будьте добры, - разрешите нам, казакам, служить Временному Правительству, как служили; идти нам всегда по указу нашего фронтового начальства туда, куда призовет нас честь наша, благо исстрадавшейся России и спасение истинной свободы. А вы сами займитесь прямым своим делом, если оно только у вас есть, помимо разговоров! Не ваше дело, - не вами и сделается! А.Б.'{351}.

Ответ не заставил себя долго ждать. Уже 23 августа войсковой старшина А.Ф. Рязанов выступил на газетных страницах в защиту Дутова: 'Войсковой стар[шина] Дутов, как делегат 1-го Оренб[ургского] Казачьего полка, как делегат войска, является ничуть не частным лицом и мог подать свой голос от имени всего войска и, следовательно, от всех казачьих частей фронта. Как делегат Всероссийского Казачьего Круга, как его председатель, как председатель Совета Союза Казачьих войск, лицо облеченное доверием всего объединенного Казачества, Войсковой] Ст[аршина] Дутов полномочен подать свой голос и внести предложение от имени Казачества вообще. В числе принявших его предложение о посылке известной телеграммы на имя Военного министра были лица, облеченные доверием всего войска выборные: Войсковой атаман Генерал Мальцев, Начальник штаба полковник Половников, делегаты Оренбургского войскового круга, члены Войсковой Управы, окружной Управы и делегаты войсковых частей с фронта, бывшие на съезде в Оренбурге. Мы не имеем чести знать, кто вы, г-н А.Б., но возможно, что в числе принявших эту резолюцию был делегат и вашей части. Я думаю, что тут произошло недоразумение вследствие вашей неосведомленности в наших казачьих делах: Наша резолюция не есть боевой приказ и боевая задача: Она преследовала цель заявить Вр[еменному] Правительству, что среди общего распада и уныния жив и крепок дух казаков'{352}. Разумеется, Дутов несколько превысил свои полномочия, за что и получил негодующий ответ с фронта.

По слухам, которые просочились и в печать, 28-29 августа в Петрограде ожидалось новое выступление большевиков в связи с шестимесячным 'юбилеем' февральских событий{353}. Для пресечения возможного мятежа Временное правительство вызвало с фронта войска, причем члены Совета Союза казачьих войск с 24 августа были в курсе того, что III конный корпус Генерального штаба генерал-лейтенанта А.М. Крымова двигается к столице. Однако Керенский, 26 августа введенный в заблуждение обер-прокурором В.Н. Львовым, названным британским послом в России Д. Бьюкененом 'зловредным интриганом'{354}, объявил Л.Г. Корнилова изменником и начал вооружать петроградских рабочих{355}.

27 августа представителей Совета неожиданно попросили прибыть к 19 часам в штаб Петроградского военного округа. Поехали П.А. Авдеев и А.Н. Греков, с казаками беседовал главнокомандующий округом генерал О.П. Васильковский, пытавшийся узнать, располагают ли они сведениями о мятеже Корнилова. Казаки ничего не знали, и этим генерал был успокоен. Очевидно, Васильковский пытался таким простым способом выяснить, существует ли заговор против правительства и в Петрограде. Новостью для Грекова и Авдеева стало известие об отказе Корнилова подчиниться приказу Керенского о собственном смещении с поста главковерха. По возвращении члены Совета собрались на заседание и стали обсуждать сложившуюся ситуацию, ставя перед собой задачу предотвратить Гражданскую войну, угроза которой была очевидна. Дутов узнал о происшедшем из частного источника и сам собрал Совет. Как заявил 9 октября 1917 г. в своих показаниях Чрезвычайной комиссии по делу Корнилова член Совета есаул А.И. Аникеев, 'положение рисовалось нам до чрезвычайности тяжелым. Трудно было учесть тяжесть последствий этого конфликта. Ясно было только одно, что по чьей-то вине (подчеркнуто в документе. - А. Г.) сделан был большой прыжок в сторону гибели и позора России. Перед нами встал весь ужас возможности кровавой братоубийственной войны, ужас тем более для нас страшный, что в этот водоворот неизбежно должны быть вовлечены казачьи части, поставленные перед лицом жестокой необходимости стрелять друг в друга, так как казаки, подчиняясь приказу начальства, могли выступить и с той и с другой стороны, а разрешение конфликта могло вызвать употребление в дело оружия'{356}. Было решено командировать трех человек к Керенскому и добиться разрешения поехать в Ставку.

Поздно ночью (в 1-2 часа ночи{357}) Дутов, Караулов и Аникеев отправились к Керенскому, который принял их в присутствии управляющего Военным министерством Б.В. Савинкова и потребовал от казаков письменного отказа от насильственной реализации постановления Совета по Корнилову. Кроме того, министр-председатель потребовал от членов Совета в случае продолжения движения корпуса Крымова на Петроград призвать казачество встать на сторону правительства, но получил по всем вопросам отказ. 'Керенский был взволнован. На вопросы отвечал довольно сдержанно. Савинков был откровеннее'{358}.

Казаки просили у Керенского разрешения отправиться в Ставку, чтобы примирить обе стороны. Керенский сказал, что примирение уже невозможно и нужно убедить Корнилова подчиниться. Он дал разрешение на поездку и попросил Савинкова подготовить пропуска. Однако, когда члены Совета пришли на следующее утро (28 августа) за пропусками, Савинков, показав им уже готовые документы, ответил, что Керенский запретил им ехать в Ставку под предлогом того, что их посредничество уже запоздало. По другой версии, имела место встреча не с Савинковым, а с начальником политического управления Военного министерства поручиком Ф.А. Степуном{359}, однако с тем же результатом. Совет усмотрел в этом недоверие со стороны министра-председателя к своей работе и сложил с себя ответственность за дальнейшее развитие событий.

В этот же день Корнилов принял решение об открытом выступлении против Временного правительства, ведшего страну к гибели. 28 августа датировано его воззвание к казакам: 'Казаки, дорогие станичники! Не на костях ли ваших предков расширялись и росли пределы Государства Российского. Не вашей ли могучей доблестью, не вашими ли подвигами, жертвами и геройством была сильна Великая Россия. Вы - вольные, свободные сыны тихого Дона, красавицы Кубани, буйного Терека, залетные, могучие орлы уральских, оренбургских, астраханских, семиреченских и сибирских степей и гор и далеких Забайкалья, Амура и Уссури, всегда стояли на страже чести и славы ваших знамен, и русская земля полна сказаниями о подвигах ваших отцов и дедов. Ныне настал час, когда вы должны прийти на помощь Родине. Я обвиняю Временное правительство в нерешительности действий, в неумении и неспособности управлять, в допущении немцев к полному хозяйничанью внутри нашей страны, о чем свидетельствует взрыв в Казани, где взорвалось около миллиона снарядов и погибло 12 тысяч пулеметов; более того, я обвиняю некоторых членов правительства в прямом предательстве Родины и тому привожу доказательство: когда я был на заседании Временного правительства в Зимнем дворце 3 августа, министр Керенский и Савинков сказали мне, что нельзя всего говорить, так как среди министров есть люди неверные. Ясно, что такое правительство ведет страну к гибели, что такому правительству верить нельзя, и вместе с ним не может быть спасенья несчастной России. Поэтому, когда вчера Временное правительство в угоду врагов потребовало от меня оставления должности Верховного главнокомандующего, я, как казак, по долгу совести и чести, вынужден был отказаться от исполнения этого требования, предпочитая смерть на поле брани - позору и предательству Родины. Казаки, рыцари Земли Русской! Вы обещали встать вместе со мной на спасенье Родины, когда я найду это нужным. Час пробил, Родина - накануне смерти. Я не подчиняюсь распоряжениям ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА и ради спасенья Свободной России иду против него и против тех безответственных советников его, которые продают Родину. Поддержите, казаки, честь и славу беспримерно доблестного казачества, и этим вы спасете Родину и Свободу, завоеванную Революцией. Слушайтесь же и исполняйте мои приказания. Идите же за мной. Верховный главнокомандующий, генерал Корнилов 28-го августа 1917 года'{360}.

Информация о том, что Дутов 28 августа якобы был в Ставке и вечером уехал с письмом Корнилова в Оренбург{361}, совершенно не соответствует действительности. Адъютант Корнилова Р.-Б. Хаджиев в своих мемуарах отметил, что, 'кажется, с 27 августа Верховный начал посылать людей во все стороны для подготовки народа к предстоящей совместной работе. Одним из первых уехал [В.С.] Завойко и Александр Ильич Дутов, причем первый уехал на Дон{362}, а второй в Оренбург для подготовления казаков. Верховный приказал мне дать двух джигитов для сопровождения их до Гомеля, так как они ехали туда в автомобиле'{363}. Разумеется, в Оренбург Дутов не уезжал. Известно, что с 27 августа он точно находился в Петрограде, таким образом, побывать в Ставке будущий атаман мог лишь до этого - с учетом дороги из Ставки до Петрограда его встреча с Корниловым могла состояться не позже 25 августа. К сожалению, более детальных свидетельств о пребывании Дутова в Ставке обнаружить не удалось.

Впрочем, сам Дутов позднее вспоминал в беседе с журналистом, что встречался с Корниловым в Ставке после московского совещания. 'Здесь (в Ставке. - А. Г.) мне была поручена работа, - говорил он, - по подготовке к этому выступлению (Корнилова. - А. Г.) войск в Петрограде, и после начала выступления я уже не виделся с Корниловым'{364}.

Любопытное свидетельство привел П.Н. Милюков в своей 'Истории второй русской революции'. Оно было получено от небезызвестного В.Н. Львова, 'рассказавшего ему (Милюкову. - А. Г.) в мае 1921 г. в Париже о следующем своем разговоре с казацким полковником Дутовым. 'В январе 1918 г., - говорил В.Н. Львов, - я был при защите Оренбурга от большевиков. Между прочим, я был у Дутова в сопровождении председателя оренбургского комитета к[онституционно]-д[емократической] партии Городецкого. Я спросил Дутова: что должно было случиться 28-го августа 1917 года? Дутов ответил мне буквально следующее: между 28 августа и 2 сентября под видом большевиков должен был выступить я':{365} Дутов продолжал: 'Но я бегал в экономический клуб{366} звать выйти на улицу, да за мною никто не пошел (выделено в тексте. - А. Г.)':'{367}. Здесь же Милюков рассуждал об офицерском заговоре и о том, был ли в него посвящен Корнилов. На мой взгляд, В.Н. Львов давал такие показания, чтобы снять с себя ответственность за собственные бездумные действия в августе 1917 г. и пытаясь утверждать, что заговор Корнилова и офицеров - не плод воображения перепуганного Львовым Керенского, а исторический факт. Позднее и сам Керенский пытался утверждать, что такой заговор правых, в том числе при участии Совета Союза казачьих войск, существовал на самом деле, и, более того, о нем было известно начиная с середины июля{368}. Небезынтересно, что за это свидетельство в 1930-х гг. ухватилась и советская пропаганда{369}. Керенский, в частности, заявлял, что Корнилов был связан с Дутовым гораздо раньше, чем с Калединым{370}. Дутов принимал участие в собрании представителей петроградских правых организаций в ресторане 'Малый Ярославец', произошедшем по трем различным свидетельствам в период 26-28 августа{371}. Также присутствовали А.И. Путилов, генерал Иванов, Генштаба полковники Л.П. Дюсиметьер ('Республиканский центр') и В.И. Сидорин, полковник Гейман, подполковник Бантыш, штабс-капитан Алькимович, поручик Березовский, Ф.А. Липский и Л.Л. Рума. Всего не более 15 человек. Дутов был навеселе, остальные серьезно обсуждали назревшие вопросы. В связи с приближением корпуса Крымова и не ожидавшимся в ближайшее время выступлением большевиков было якобы принято решение об организации в городе погромов с целью спровоцировать большевиков, причем ответственным за это дело был назначен Генерального штаба полковник В.И. Сидорин{372}.

Генерального штаба капитан С.Н. Ряснянский, являвшийся членом Главного комитета Союза офицеров армии и флота, отмечал, что Сидорин 'очень энергичный и мужественный, когда он того хотел: временами впадал в полное безделие и совершенно ничего не хотел делать'{373}. Именно на Сидорина, по свидетельству Ряснянского, была возложена задача наладить связь с Союзом казачьих войск для подготовки совместного выступления в Петрограде. Разумеется, Ряснянский отмечает, что казаки были настроены 'не всегда так, как бы это нужно было'{374}. Однако и сам Сидорин, как выяснилось, вплоть до 26 августа почти ничего не сделал для налаживания взаимодействия с организацией Дутова. Связь между двумя союзами существовала на уровне Сидорин - Хрещатицкий (помощник Дутова). В итоге Дутов смог лишь постфактум заявлять о своей важной роли в тех событиях. Тогда же он, по всей видимости, был не вполне осведомлен о той работе, которую вели некоторые члены Союза офицеров армии и флота. Не был о ней осведомлен и генерал Корнилов (иначе, учитывая его контакты с Дутовым и наличие единой организации, будущий атаман, скорее всего, был бы в курсе всех организационных вопросов и взаимодействовал бы с Союзом офицеров непосредственно). Что касается заговора, если он и существовал в действительности, то формировался в основном вокруг руководства Союза офицеров армии и флота, причем речь шла не о заговоре против Временного правительства, а о ликвидации Петроградского Совета, которая бы положила начало ликвидации системы Советов по всей стране.

Известный эмигрантский публицист И.Л. Солоневич, являвшийся на момент выступления Корнилова начальником одного из отделений студенческой милиции Васильевского острова и состоявший в качестве представителя спортивного студенчества при Дутове, отмечал, что Дутов должен был выступить в Петрограде не 'под видом большевиков', а непосредственно поддержать движение Корнилова. 'Мы умоляли Дутова дать нам винтовки. Дутов был чрезвычайно оптимистичен: 'Ничего вы, штатские, не понимаете. У меня есть свои казачки, я прикажу - и все будет сделано. Нечего вам и соваться'. Атаман Дутов приказал. А казачки сели на борзые на поезда и катнули на тихий на Дон. Дутов бросил на прощание несколько невразумительных фраз, вот вроде тех сводок о заранее укрепленных позициях, на которые обязательно отступает всякий разбитый генерал. Я только потом понял, что атаман Дутов был просто глуп той честной строевой глупостью, которая за пределами своей шеренги не видит ни уха ни рыла. Очень может быть, что из нашей студенческой затеи, если бы мы и получили винтовки, не вышло бы все равно ничего. Ну а вдруг? Мало ли какой камушек в решающий момент может перевесить весы истории? Наш камушек, камушек студенческой молодежи, людей смелых, тренированных, как звери, и знающих, чего они хотят, был презрительно выброшен в помойную яму истории'{375}.

Сложно оценить степень достоверности этого свидетельства. Тем более, что Солоневич известен своим резко отрицательным отношением к руководителям Белого движения. По меньшей мере странным выглядит обращение Солоневича к Дутову с просьбой о выдаче оружия. Можно подумать, что возглавляемый Дутовым Совет Союза казачьих войск был военизированной организацией с собственными запасами вооружения! Очевидно, что Дутов если и мог как-то содействовать Корнилову, то только посредством своего авторитета и связей в казачьих частях и петроградских штабах.

Разумеется, нельзя говорить о роли Дутова в те дни однозначно, однако нет никаких весомых доказательств того, что он должен был поднять восстание в Петрограде. Его отказ Солоневичу это доказывает. Если бы Дутов был действительно намерен выступить, он бы, конечно, с радостью воспользовался помощью любых сил. Собственные же (и приписываемые ему) признания Дутова, учитывая известную склонность атамана к бахвальству, нуждаются в самом критическом анализе. В годы Гражданской войны указания на нейтралитет Дутова в корниловские дни едва ли могли положительно восприниматься в Белом лагере, соответственно Дутову приходилось изворачиваться в объяснениях, чтобы не терять популярность.

Кроме того, в дальнейшем (осенью 1917 г.) Дутов тесно сотрудничал с Временным правительством и даже был произведен в следующий чин, что было бы невозможно, будь он причастен к какому бы то ни было заговору (вопрос о наличии заговора весьма интересовал Керенского, получавшего информацию об этом непосредственно из Чрезвычайной следственной комиссии по делу Корнилова). Совет Союза казачьих войск организационно не участвовал в движении Корнилова. Более того, вся деятельность Дутова и Совета Союза казачьих войск в период выступления Корнилова говорит об их нейтралитете, правда в большей степени благожелательном по отношению к Корнилову, чем к Керенскому. Как позднее свидетельствовал последний, руководители Совета 'принадлежали к той группе лиц, как и Милюков, которые были убеждены, что победа будет на стороне Корнилова, а не на стороне революции'{376}. Тем не менее позиция Дутова не устраивала ни правых, ни левых. В частности, известный монархист В.М. Пуришкевич в письме Каледину от 4 ноября 1917 г. назвал политику Дутова (правда, скорее всего, в отношении всего периода до ноября 1917 г.) странной, указав, что из-за этого казаки оказались распропагандированы, и обвинил будущего оренбургского атамана в том, что тот упустил благоприятный для решительных действий момент{377}. Но, как уже говорилось, Дутов не собирался предпринимать такого рода действия. Думаю, не будет ошибкой сказать, что Дутов занял очень осторожную и выжидательную позицию.

От 13-го и 15-го Донских казачьих полков III корпуса в Петроград 29 августа прибыли ветеринарный фельдшер Гуров, урядники Мельников и Даращев. Они встретились с Керенским, который сказал им, что Корнилов - изменник и поднял мятеж, и приказал не исполнять приказов о движении к Петрограду, а офицеров арестовывать. Прибывшие были произведены в прапорщики{378}. Казаки просили командировать в эшелоны кого-либо из Совета Союза казачьих войск. Дутов попросил Аникеева получить для этого пропуск в штабе округа. Из штаба округа Аникеев с казаками и адъютантом Керенского лейтенантом Ковалько поехал в Совет. 30 августа делегаты Совета П.А. Авдеев и А.Ф. Худяков выехали к войскам (в 1-ю Донскую казачью дивизию) с задачей по возможности не допустить арестов офицеров и успокоить казаков, что им в целом удалось сделать. Перед выездом они имели беседу с Б.В. Савинковым.

30 августа в Петроград приехал генерал А.М. Крымов, который после беседы с Керенским застрелился. Похороны Крымова во избежание демонстраций протеста были проведены скрытно. В тот же день Дутова, Караулова и Аникеева в штаб округа пригласил Савинков. После беседы с ним состоялась встреча с начальником штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба генералом от инфантерии М.В. Алексеевым, который сказал, что 'уже начались случаи дикой, кровавой расправы солдат с офицерами. Такие осложнения под влиянием пропаганды безответственных лиц возможны, хотя и маловероятны, и в ваших казачьих частях, подошедших к Петрограду. Надеюсь, вы не откажете мне в помощи и поедете в казачьи части поговорить с казаками, чтобы своим авторитетом успокоить их. Теперь в казачьих частях еще сохранился порядок, и поддержать его крайне необходимо. Временное правительство обещает провести в жизнь поставленные мною условия, но разве 'им' можно верить? (подчеркнуто в документе. - А. Г.)'{379}. Разумеется, делегаты обещали поехать в полки, однако на следующий день их поездка была отменена. 30 августа была выпущена резолюция Совета с призывом к казакам подчиняться правительственным распоряжениям, но такой документ не устроил Керенского.

31 августа в Зимний дворец был вызван Дутов. Однако он сказался больным и не поехал, оставшись в своем номере гостиницы 'Пушкинская' на Пушкинской улице. По поручению Дутова к Керенскому отправился войсковой старшина А.Н. Греков. В крайнем случае обещал быть и сам Дутов. Керенский принял Грекова в бывшем императорском кабинете, его целью было потребовать от Дутова решительных действий против Корнилова и Каледина. Совет должен был объявить Корнилова изменником, а Каледина - мятежником. Оба обвинения не имели под собой никакой почвы и основывались на страхах Керенского. Разумеется, Греков отказался выполнить его просьбу, сообщив, что не имеет необходимых полномочий. Тогда Керенский потребовал к себе весь президиум Совета Союза казачьих войск. Вскоре члены президиума были у Керенского. Керенский принял их вместе с министром призрения донским казаком И.Н. Ефремовым. Поздоровавшись с каждым за руку, он принялся ходить по кабинету, излагая волновавшие его вопросы. Керенский, по свидетельству есаула А.И. Аникеева, 'в непозволительном повышенном тоне обратился к президиуму Совета со следующими словами: 'Почему Совет так поздно нашел возможность сказать свое слово о подчинении Временному правительству. Совет это слово сказал тогда, когда стало ясно, что выступление генерала Корнилова ликвидировано. Кроме того, генерал Каледин поднял мятеж на Дону, грозит отрезать Москву и Петроград от угольного района, занял станцию Поворино, в Урюпинске сосредоточивает мятежные войска, разъезжает по области и призывает казаков к восстанию против Временного правительства. Совет в своем воззвании не вынес осуждения ни генералу Корнилову, ни генералу Каледину как мятежникам и предателям и изменникам родины. Я требую от Совета самого жестокого осуждения генералам Корнилову и Каледину. Если Совет это сделает, то все происшедшее я могу считать недоразумением'{380}. Обвинения Каледина в подготовке восстания были откровенной клеветой, обусловленной слабой информированностью Керенского о реальном положении дел (впрочем, слабо информированы были все стороны в этом конфликте) и страхом перед представителями правого лагеря. В то же время реальной ситуации не знали и члены Совета.

Ответил Дутов, обративший внимание Керенского на то, что казаки уже предлагали мирное решение, но получили отказ в поездке в Ставку, теперь уже Дутов отказал в резолюции, которой добивался Керенский. Последний заявил делегатам, что это решение казачьего офицерства, а не трудовых казаков, и потребовал резолюцию всего Совета. Подобное высказывание было достаточно наивным, ведь рядовое казачество и казачье офицерство были связаны друг с другом самым тесным образом: многие вместе воспитывались и жили в станице, вместе несли тяготы военной службы и боевой жизни, а часто даже являлись близкими родственниками. Почти все вернулись с Первой мировой войны живыми. Подобные особенности отразились на участии казачества в Гражданской войне, когда казаки пошли за своими офицерами и метались между красными и белыми часто тоже вместе с офицерством.

После этого разговора у членов президиума сложилось впечатление, что Керенский их арестует. Чтобы прояснить ситуацию, Дутов перед уходом спросил его, могут ли присутствующие члены Совета считать себя в безопасности и не вызовет ли их отказ репрессий. Керенский на это ответил: 'Вы мне не опасны, повторяю вам, трудовое казачество на моей стороне. Можете быть свободны; я жду от вас сегодня же нужной для меня резолюции'{381}.

Около 15 часов члены президиума покинули Зимний. На 18 часов Дутов назначил экстренное заседание Совета. На заседании он изложил свою точку зрения, после прений совместно с присутствовавшим Карауловым им было составлено письмо Керенскому. В письме перечислялись все обиды, нанесенные правительством казакам. Отмечалось, что Каледин и Корнилов - казаки и что Совет не может их осудить, не выяснив всех обстоятельств. Кроме того, было указано, что Совет не может работать, когда ему угрожают. Текст этого документа, озаглавленного как 'Обращение Совета Союза Казачьих Войск к Министру-Председателю Государства Российского', был следующим (неясны временные разночтения в источниках): 'Господин Министр-Председатель. По Вашему вызову Президиум Совета сегодня, 31 августа, в 17 час. прибыл в Зимний дворец и выслушал Ваше требование: 'Дать немедленное и жестокое осуждение генералам Корнилову и Каледину и признать их мятежниками и изменниками родины'. Первое обращение Совета в виде делегации в лице Председателя А.И. Дутова, Атамана Терского войска Караулова и есаула Аникеева за разъяснением событий и принятия на себя посредничества не привело ни к чему. Вы обещали послать эту делегацию к генералу Корнилову, потом отменили. Мы обратились с просьбой послать делегации в Уссурийскую казачью, Туземную конную, 1-ю Донскую казачью и 5-ю Кавказскую казачью дивизии, дабы предотвратить братоубийственное столкновение и осветить обстановку. Вы нам обещали, но не дали разрешения; потом настойчиво прося, мы опять получили разрешение ехать и вновь нас не пустили. Таким образом, мы являемся или узниками, или, вернее, заложниками казачества и к нам применены меры пресечения. Теперь же, когда на Дону начались неурядицы и это грозит голодом и отсутствием угля, Вы вновь обращаетесь к нам за помощью, но уже в резкой ультимативной форме, почти с угрозой. Совет не может уяснить себе тактики Временного Правительства по отношению к нему. В настоящее тяжелое для казачества время, казалось, проще всего обратиться к его выборному органу того же казачества (так в документе. - А. Г.), но, тем не менее, ему не доверяют и его игнорируют. В то же время члены Совета Р[абочих] и С[олдатских] Депутатов] имеют свободный пропуск и решают казачьи дела. Совет, после объяснения с генералом Алексеевым и бывшим управляющим военным министерством Савинковым, счел для себя, наконец, обстановку несколько выясненной и заявил войскам свое требование о подчинении Временному Правительству, но этого оказывается мало, и теперь Совету приказывают заклеймить генералов Корнилова и Каледина именем Изменников и бунтовщиков. Совет, являясь выборным органом всего Российского казачества, в том числе и Донского, не может работать под давлением и угрозами и, дав уже резолюцию о подчинении Временному Правительству, другой вынести не представляет для себя возможным. К тому Совет Союза Казачьих Войск считает нужным заявить Временному Правительству, в лице Вашем, Господин Министр-Председатель, что даже при наличии военных действий между противниками возможны всякие мирные конференции для выяснения всех причин, тем более казалось бы возможным при настоящем братоубийственном столкновении испытать все мирные средства, а потом уже угрозы. Совет твердо заявляет, что он первый сделал все примирительные шаги, но его предложения отвергнуты. Совет с начала своего существования не встретил сочувствия к себе со стороны Временного Правительства. Ему всегда и во всем ставились препоны. Так, ему было отказано и в помещении, и в перевозочных средствах, и во многих других, необходимых для существования нуждах, в то же время другим организациям все это предоставлялось сразу и без хлопот. Совет никуда не звали и не приглашали. Совет сам упорно добивался участия в государственной жизни страны тогда, когда задевались интересы казачества, и только настойчивыми просьбами, многочасовыми сидениями председателя по приемным удалось добиться некоторого обоснованного положения. Прорыв фронта и казачья стойкость там дали казачеству, а в частности Совету, возможность кое-где проявлять себя. События 5 июля, когда на улицах Петрограда пролилась казачья кровь, дали Совету окончательно фундамент, и, наконец, Московское Совещание, куда Совет попал в числе 10 лиц и то после многократных просьб, несмотря на Ваше, Господин Министр-Председатель, обещание вызвать туда весь Совет, кое-как позволи[ло] Совету быть окончательно известным Временному Правительству. Все просьбы членов Совета почти не имели успеха. Фронтовый (так в документе. - А. Г.) казачий Съезд нам разрешили, потом отменяли, вновь разрешали и опять отменяли. Работая на благо родины, Совет всецело существовал на свои собственные средства, не обременяя и без того тощую государственную казну. Все земельные и выборные реформы по Учредительному Собранию в отношении казачества встречали огромные препятствия со стороны членов Временного Правительства. Последнее земское положение окончательно указало на невозможность сохранения казачьих особенностей жизни. В комиссию, назначенную для расследования Событий 3 и 5 июля, члены Совета не вошли, между тем кому, как не казакам, быть [и] участвовать в этой комиссии. В последнее время началась травля Совета, называли его предателем армии. И когда председатель Совета обратился с письмом на Ваше имя, Господин Министр-Председатель, с просьбой не допускать подобных выпадов в печати, от Вашего имени Совет получил ответ, [ - ] неправительственные печатные органы не могут быть связаны его приказаниями. В такой атмосфере работать невозможно. Теперь от нас требуют заявления и как бы суда над генералами Корниловым и Калединым. Мы - не судьи, а представители всех 12-ти казачьих войск, в списках коих состоят и генерал Корнилов, и генерал Каледин, а потому осудить их мы не можем, не узнав всех подробностей. Как Вы, Господин Министр, так и бывший управляющий военным министерством Савинков, даже теперь утверждали, что генерал Корнилов - боевой генерал, любящий родину, но вовлеченный лишь в авантюру неизвестными выскочками, так как же мы, казаки, можем заклеймить этих боевых сынов казачества столь позорным именем без суда и следствия. Разве Вам недостаточно, Господин Министр-Председатель, заявления в нашем воззвании о подчинении Временному Правительству. Большего дать сейчас не можем, и если Вы будете настаивать, угрожать и оказывать давление на нас, то мы, Совет, вынуждены будем просить свои [войска] сложить с нас полномочия, считая дальнейшую работу под давлением несовместимым (так в документе. - А. Г.) с достоинством выборного органа всероссийского казачества'{382}.

Ответ Совета было решено отправить не с офицерами, а исключительно с простыми казаками, чтобы тем самым наглядно продемонстрировать Керенскому, что это решение трудового казачества. Зачитать ответ должен был П.А. Авдеев - бас Кубанского казачьего хора. В делегацию вошли П.А. Авдеев, А.И. Попов, А. Сидоров, В.Ф. Зайцев, Н.А. Шамшин, И.Е. Соколов, Г.В. Тюменцов, И.С. Макридин и П.Л. Лукин. Делегаты прибыли во дворец около 23-24 часов и были приняты министром-председателем. После того как Авдеев зачитал письмо, Керенский попросил забрать бумагу обратно, но казаки отказались. 'Тем хуже для Вас, за последствия я не ручаюсь'{383}, - была последняя фраза Керенского. В тот же день Корнилов и Каледин были объявлены изменником и мятежником. Совет Союза казачьих войск в ответ вынес резолюцию о том, что Керенский не вправе отстранять выборного донского атамана, каким являлся Каледин, т. к. не он его избирал. По мнению Керенского, он утвердил Каледина в должности и мог его отозвать. 1 сентября на встрече с Аникеевым и Худяковым Керенский 'держал себя по отношению к нам, членам Совета, возмутительно: кричал на нас, волновался, делал непозволительные скачки и жесты и все время подчеркивал, что он Верховный главнокомандующий, а мы - военнослужащие. Хотя мы разговаривали с ним не как с Верховным главнокомандующим, а как с министром, и не как военнослужащие, а [как] представители казачества'{384}.

2 сентября в Совете узнали об аресте Корнилова, произошедшем за день до этого. После ликвидации Корниловского движения казаки стали добиваться участия в расследовании дела Корнилова. Такая возможность была им дана. Представитель казачества И.Г. Харламов участвовал в работе чрезвычайной комиссии по расследованию дела Корнилова{385}. Отношение Керенского к Совету после подавления выступления Корнилова ухудшилось. Есть, однако, сведения о том, что применительно к делу Каледина Керенский сожалел 'о создавшемся недоразумении между ним и казачеством'{386}. Возможно, чтобы примириться с казачеством, как со своей последней опорой, он решил задобрить его представителей, причем не только словами извинений и сожалений, но также новыми назначениями и чинами. Популистские шаги Керенского по отношению к казакам увенчались успехом - Ленин вплоть до 20-х чисел октября 1917 г. всерьез опасался их выступления в защиту Временного правительства, считая, что последнее может еще рассчитывать на поддержку казачества{387}. Таким образом, нельзя согласиться с мнением о том, что 'к моменту большевицкого переворота отношения казачества с Временным правительством были окончательно испорчены Керенским'{388}. Определенный кредит доверия был, но воспользоваться им правительство не смогло.

Сам Дутов отмечал в те дни, что 'Совет Союза казачьих войск работает в целях укрепления нового строя и объединяет все демократически-трудовое казачество'{389}. 11 сентября по инициативе Совета Союза казачьих войск в Петрограде прошло совещание представителей всех казачьих частей Петрограда и окрестностей. Совещание началось около 12 часов дня и затянулось до поздней ночи, председательствовал Дутов, которого в газетах уже называли полковником. В своем выступлении он призвал казаков к единению. На совещании выступил и Б.В. Савинков, отметивший, что считает Корнилова честным человеком, но расходится с ним в средствах и планах, поскольку выступает против единоличной диктатуры. Демократическое совещание казаки посчитали имеющим частный характер, но поддержали идею демократической республики{390}.

15 сентября 1917 г. Дутов и Греков приехали в Военное министерство, где их принял новый военный министр А.И. Верховский, назначенный на этот пост Керенским, в благодарность за решительные действия по подавлению движения Корнилова. По мнению Грекова, Верховский пытался заискивать перед казаками, спрашивал, сильно ли им недовольно казачество в результате его необоснованных обвинений в адрес Каледина{391}. Дутов ответил, что Верховского считают виновником всех несчастий. Тогда он показал Дутову пачку телеграмм с сообщениями о движении казачьих частей и занятии станции Поворино, разрешив снять с них копии. На встрече также обсуждалась идея создания при Военном министерстве комиссии по казачьим вопросам. Дутов высказался против привлечения исключительно казаков к полицейской службе, затронул вопрос безопасности Корнилова и получил успокоительные заверения Верховского{392}. Несмотря на это, Дутов решил предпринять собственные шаги для выяснения действительной ситуации с Корниловым - представителю казачества при Ставке сотнику Г.Е. Герасимову было поручено съездить в Быхов и лично ознакомиться с условиями содержания Корнилова и его соратников. После беседы министр поздравил Дутова с производством в полковники и пригласил на обед.

Относительно этой встречи больше вопросов, чем ответов. Один из ее участников войсковой старшина А.Н. Греков в своих показаниях Чрезвычайной комиссии по расследованию дела Корнилова от 4 октября 1917 г. указал, что имел две встречи с Верховским, в ходе первой из которых речь шла о Каледине, а в ходе второй (на следующий день) - о казачьем представителе в следственной комиссии, причем именно тогда Верховский передал Грекову телеграммы{393}. Об участии по крайней мере в одной из этих встреч Дутова Греков не обмолвился ни словом (хотя писал об этом в мемуарах, впрочем объединив две встречи в одну), кроме того, он не смог в своих показаниях указать точную дату обеих встреч с Верховским, однако почему-то сделал это в опубликованных шесть лет спустя воспоминаниях. И вообще более чем странно, что чрезвычайная комиссия допросила членов Совета Союза казачьих войск А.И. Аникеева и А.Н. Грекова, но не допрашивала более значимого свидетеля - председателя Совета Дутова. Добавлю, что газета 'Оренбургский казачий вестник' писала о встрече Верховского и Дутова лишь в номерах от 20 и 24 октября 1917 г., однако уже 19 октября Верховский ушел в отставку{394}, датировка же встречи Грековым может быть поставлена под сомнение. Кроме того, производство Дутова в полковники состоялось лишь 16 октября (со старшинством с 25 сентября 1917 г.{395}), поэтому сентябрьские поздравления Верховского кажутся преждевременными. При этом, однако, нельзя исключать, что могла идти речь о подготовке производства в Военном министерстве. И, как говорилось выше, Дутова в печати уже называли полковником. К сожалению, сам Верховский в своих воспоминаниях вообще предпочел воздержаться от упоминания об этой встрече.

Избрание атаманом

Как бы то ни было, в июле - октябре 1917 г. помимо политической борьбы Совет Союза казачьих войск продолжал вести большую работу по содействию казачьим войскам. Удалось добиться помощи войскам, пострадавшим от неурожая (Уральское, Астраханское, Уссурийское и Енисейское), голосования фронтовых казаков на выборах в Учредительное собрание по своим станицам, чтобы их голоса не пропали на фронте в массе регулярных войск, запрета использовать казачьи части на подавлениях без ведома Совета. Советом был выработан и принят устав объединенного казачьего банка, велась работа по совершенствованию сельского хозяйства в казачьих областях, Совет добивался помощи фронтовым казакам теплыми вещами (проект не реализован в связи с переворотом в Петрограде). В сентябре Совет организационно отказался от участия в Демократическом совещании и во Временном совете Российской республики - Предпарламенте. Дутов принимал участие в совещании, на котором были намечены члены комиссий Предпарламента, и был избран членом комиссии по обороне, но от участия в работе Предпарламента отказался, сославшись на перегруженность работой. В этот же период ему было поручено отправиться во Францию на ноябрьскую конференцию союзных держав{396}.

16 сентября в печати появилась программная статья Дутова 'Позиция казачества', в которой он писал: 'За последнее время как в печати, так и на митингах стали все громче раздаваться голоса, что казаки - контрреволюционеры, что они 'нагаечники' и т. п. Немалым толчком к этому послужила декларация казачества, прочитанная на Московском Государственном Совещании генералом А.М. Калединым. Я не буду касаться этой декларации, скажу лишь несколько слов о казачестве с исторической точки зрения. Само возникновение казачества относится к тем моментам государственной жизни Руси, когда отдельные лица и целые общины не выдерживали тогдашнего полицейского гнета правителей русского народа и бежали на вольные степи и широкие реки. Что их связывало? - жажда свободы, устройство своей жизни по собственному желанию и выборное начало. Неужели эти вольные люди могли дать потомство 'гасителей свободы'? Казаки не социалисты. Да, мы не социалисты современного типа, мы государственники-социалисты. Ведь теперь социализм сводится к тому, чтобы отнять у имущих землю и разделить поровну и таким образом создать класс мелких землесобственников, так называемых 'мещан земли'. Разве это социализм? Обратитесь к казакам. У нас земля принадлежит войску в целом, а не членам его - здесь именно чистый социализм, в государственном его значении. Казаки - не демократы. А кто же они? Где же принцип равенства проведен от начала и до конца, как не у казаков? Где нет сословных перегородок? У казаков. Казаки не революционеры. Верно то, что они не большевики. Стенька Разин, Емельян Пугачев, Булавинский бунт, Выселение Яицких казаков и проч. достаточно ясно говорят об участии казаков в борьбе за свободу, 'за Землю и Волю'. Да и теперь в великой революции 1917 года казаки Петрограда очень твердо заявили свои взгляды. Казаков упрекают в приверженности к монархии и корят тем, что бывшие цари милостивы были к казачеству. Да, милость эта очень ясно показывалась назначением атаманов казакам в лице Таубе, Граббе и друг[их] известных лиц. Ныне казачество имеет своих выборных атаманов. Монархи требовали от казачества колоссальных денежных затрат по отбыванию воинской повинности. Казаки должны были выходить 'конно, людно и оружно', да еще за свой кошт - это ли не милость? У Оренбургцев - отнята Магнитная гора, у Енисейцев - земли, Уссурийцев - поселили на камнях и болотах, Терцам и Кубанцам наложили всякие запреты на нефть, Дону в свое время переселили столько крестьян, что задавили казачество. У Забайкальцев для поселенцев отобрали лишние куски земли, у Амурцев - тоже. Вот какие дары казачество получало от своих государей. Все военные законы о льготах и денежных пособиях, если касались казаков, то после долгих хлопот или с ограничениями, даже командный состав в большинстве был не казачий - ибо не доверяли. Вот как казаки были любимы. Нет, за такие вольности и права споров не будет. Пусть за старый строй идет кто-либо другой, а казачеству он достаточно известен, и любви к нему не было, да и никогда не будет. Если казаки не республиканцы чистой воды, тогда ищите в мире других таких. Казачество вольное, свободное, строго разумное, будет верно своим историческим традициям, и его с пути не собьешь'{397}.

По этой статье можно судить о политических взглядах Александра Ильича, сформировавшихся к моменту большевистского переворота. Кроме того, это позиция и ряда других предводителей казачества того времени. Сложно сказать, насколько искренне писал этот документ Дутов, но, тем не менее, именно такую точку зрения он декларировал. Даже если отбросить, вероятно, вынужденное расшаркивание перед Временным правительством после августовского конфликта, Дутов стоял на республиканских и демократических позициях.

Тогда же он был вызван в Оренбург на чрезвычайный Войсковой Круг. Круг стал сплошным триумфом Дутова, сумевшего в полной мере пожать плоды своей работы в Петрограде. На Круге было запрещено употребление слова 'товарищ'. Первое заседание 20 сентября было открыто приветственной речью первого выборного Войскового атамана генерал-майора Н.П. Мальцева, судя по всему не пользовавшегося авторитетом у казаков. Председателем Круга был избран А.И. Кривощеков. В первый же день была заслушана приветственная речь Дутова, а самого докладчика избрали почетным председателем Круга{398}. Дутов тогда заявил: 'Приветствую Круг от имени заложников казачества в Петрограде: такими заложниками был весь состав совета союза казачьих войск с 27 августа по 3 сентября. Нас боялись выпустить из Петрограда, нам не давали билетов на трамвай, не доставляли телеграмм: 'Позор!' - несется дружный крик с депутатских мест. - Ваш покорный слуга был вызван к министру-председателю, и там мне, чуть не под угрозой заключения в тюрьму, было предложено подписать бумагу, в которой Корнилов и Каледин назывались изменниками. Можете послать меня на виселицу, но такой бумаги я не подпишу: А вскоре меня призывает новый военный министр Верховский и просит подписать телеграмму на Дон о том, что Каледин не будет арестован, потому что заявлению Правительства об этом донцы не поверили: На чем было основано обвинение Каледина? Были двинуты на Дон казачьи части с фронта? Да, были, но части эти были двинуты по ордеру, подписанному еще в июле, для сформирования новой дивизии. Был занят казаками Донецкий каменноугольный бассейн? Да, был занят. Но занят по приказанию Временного Правительства, для восстановления порядка, нарушенного рабочими. Военный министр извинился за нанесенное казачеству оскорбление. Казаки получили право участвовать в деле Корнилова и Каледина в равном числе с неказаками. Нас спрашивают: с демократией ли Казаки? Нет, мы не с демократией, не с аристократией, не с тою или иною партией - мы, казаки, сами - единая партия. И мы с теми, кто любит родину. На московском совещании послы союзников заявили: союзники не бросят Россию до тех пор, пока казаки не бросят идею спасения родины. Пора, станичники, пора спасать родину, как спасали ее казаки 300 лет назад!'{399} Последняя фраза приобрела явно не тот оттенок, который хотел ей придать Дутов, ведь казаки в Смуту XVII в. сыграли весьма неблаговидную роль (что во многом повторилось и в Гражданскую войну). Тем не менее выступление Дутова было восторженно встречено депутатами.

22 сентября Дутов и члены Совета Союза казачьих войск А.Ф. Пономарев и Н.С. Анисимов получили право решающего голоса на Круге. 23 сентября Дутов выступал перед депутатами Круга с докладом о политической позиции казачества, причем говорить ему пришлось почти в течение всего дня. По имеющимся сведениям, Дутов крайне негативно охарактеризовал обстановку в стране, казавшуюся ему хаотической{400}. По некоторым данным, будущий атаман заявил казачьим депутатам, что 'нам нужно устроить свою казачью федеративную республику. Чтобы отстоять свои права в Учред[ительном] Собр[ании], нам нужно идти не с партиями, а с народностями, потому что мы - казаки - есть особая ветвь великорусского племени и должны считать себя особой нацией. Мы сначала казаки, а потом русские. Россия - больной разлагающийся организм, и из опасения заразы мы должны стремиться спасать свои животы. Наши леса, воды, недра и земли мы удержим за собой, а Россия, если она не одумается, пусть гибнет'{401}. Сложно сказать, насколько достоверна эта цитата, указанная в явно враждебном Дутову документе, однако, если она соответствует действительности, Дутов предстает не только казачьим автономистом, но и едва ли не сепаратистом, однако в дальнейшем, видимо, в нем возобладал здравый государственнический подход к политике. Позицию Дутова можно понять - страна была ввергнута в анархию, и оздоровление государства после неудачи Корнилова становилось возможным лишь из регионов.

Удалось обнаружить сравнительно полный пересказ речи Дутова, который был сообщен по телеграфу в Петроград комиссаром Временного правительства подпоручиком 109-го пехотного запасного полка Н.В. Архангельским, докладывавшим по линии МВД обо всех действиях Александра Ильича. Вообще беспардонное вмешательство Архангельского в казачьи дела вызывало справедливое возмущение выборной казачьей администрации уже тогда{402}. Тем не менее благодаря своеобразному доносу комиссара выступление Дутова сохранилось до наших дней. Эта речь и сегодня не может оставить равнодушным. Считаю целесообразным привести ее в полном объеме.

'Армии нет, армия проиграла в карты полтора миллиона рублей. Отдельные части продают пушки, пулеметы, во время обыска на Апраксином рынке найдено предметов военного обмундирования более, чем на целую армию. Под Ригой было постыдное бегство и дезертирство, хотя Войтинский{403} сообщал, что войска отошли при полном порядке, но он же на докладе [в] политехникуме утверждал, что армии нет, что под Ригой было бегство. Военный министр Керенский [на] государственном совещании утверждал, что [в] армии много слов и два миллиона дезертиров. Солдаты насилуют женщин - сестер милосердия, раненых из женского батальона. Тарнополь нам стоил три с половиной миллиарда рублей, [ - ] всю вырученную сумму займа. Верховная власть не верит фронту, и поэтому Ставка переезжает [в] Калугу, чтобы не быть близко к фронту. Армия обменивает предметы снаряжения на хлеб, идет меновая торговля, мы возвращаемся [к] каменному веку, съеден впервые за все время войны неприкосновенный запас сухарей. Железные дороги: доходы миллиард 600 миллионов рублей, расход миллиард 800 миллионов рублей, между тем железнодорожники предъявили новые требования повышения заработной платы [на] три [с] половиной миллиарда рублей, откуда мы возьмем деньги, если весь бюджет равен 6 миллиардам. Починка старого паровоза обходится теперь гораздо дороже, чем покупка нового [в] Америке с доставкой его сюда. Раньше вырабатывалось 100 аэропланов [в] месяц, убывало 60, теперь 45, убывает 70, скоро мы останемся без аэропланов. Раньше вырабатывалась каждый месяц одна подводная лодка, теперь [за] шесть месяцев революции - одна канонерка, всюду взрывы пороховых складов, заводов. Финансы. Банки составляют синдикаты, мне известно, что 5 русских банков устроили синдикат [под] покровительством Дейтш банк. Врем[енное] правительство для поправления финансов предполагало продать недра Сибири. Иностранной политики нет, наши послы или не существуют, или отозваны, с Россией никто не считается. Внутренняя политика. Распоряжаются всем комитеты, которые стоят 120 миллионов рублей. Комиссары получают [в] 6 раз больше, чем представители старого правительства. Милиция обходится [в] несколько раз дороже протопоповских штатов. Казаки отдали все, что нужно было, так Кубань, Сибирь отдали весь хлеб. Всюду аграрные беспорядки, а власть организуется таким образом, что [в] Петрограде товарищем городского головы избран Луначарский, вы его знаете. Суда нет. Церкви нет. Священников не признают, но праздники празднуют. Рабочее движение. Всюду 8 часовой рабочий день, [о] котором [при] разрухе смешно говорить, рабочие получают 800-900 рублей, инженеры от 200-300 руб. Советы получили субсидии 28 миллионов, получат еще, между тем как относятся Советы [к] имуществу государства [и] нации, видно из доклада Родзянко, при перевозке из Таврического дворца Советы произвели полный разгром имущества, и из кабинета Родзянко неизвестно куда девались предметы исторической ценности, обо всем этом можно прочитать у известного литератора Кузьмина в его статье [о] большевиках. Власть себя проявила 21 апреля, 3-5 июля, 28 августа, при созыве Государ[ственного] совещания и Демократического. Корниловское движение. Когда Корнилов приехал [на] совещание [в] Зимний дворец и хотел представить совету министров свой доклад, то министр-председатель дернул его за руку и сказал, что в совете министров всего нельзя говорить. Меры, предлагаемые Корниловым, были следующие: 1. Милитаризация железных дорог [и] заводов 2. Дисциплина [в] армии, комитеты остаются [с] чисто хозяйственными функциями, роль комиссаров только передаточная, им никакой власти не должно быть предоставлено. Власть же комиссаров огромна, так, например, укажу на случай, когда комиссар приказал разбудить Корнилова [в] 3{1}/2 часа ночи, затем, чтобы узнать, поедет он [в] Петроград сегодня или нет. 3. Распространение смертной казни на тыл, но это требование не Корнилова, а всего фронта. 4. Назначение командного состава верхглавкомом{404}, так как иначе возможны случаи, как случай [с] Черемисовым, который обратился, как говорят, [в] совдеп, и его кандидатура была признана приемлемой{405}. При въезде [в] Петроград и выезде Корнилов принужден был принять меры предосторожности, по выходе [из] поезда, окруженный отрядом текинцев, ехал [в] Зимний дворец [в] сопровождении автомобилей [с] пулеметами. Во время московского совещания Корнилов был торжественно приветствуем [за] исключением малой кучки с.р. депутатов, которые [при] его появлении не встали. На Государственном совещании [во] фракцию казаков явились 2 юнкера [и] заявили, что их предупреждают о восстании Корнилова, просили совета, как им быть. 27/8 мы ничего не знали, 28/8 [в] 8 часов вечера [ко] мне обратился корреспондент [ ']Русского слова['] и сообщил [о] восстании Корнилова. Был собран Совет, избрана делегация, [в] которую вошел и я. Мы отправились [к] министру [в] Зимний дворец, но правды у министра не узнали, а только услыхали: Смута, Смута. Тогда Совет Союза казачьих войск решил предъявить требование Врем[енному] правительству [о] посылке делегации [от] себя [к] Корнилову, делегация была разрешена, потом нет, 29/8 [в] Совет Союза явились 3 гонца от 1-й Донской дивизии, но при проверке оказались просто казаками 13-го Донского полка. Уходя от нас, один из них, Бутов, обратился ко мне: 'Эх, войсковой старшина Дутов, плюньте вы на Врем[енное] правительство и поедемте к нам, на Дон'. Эти 3 казака от нас пошли [к] Керенскому, и там им были произведены [в] прапорщики. 30 августа [в] кабинете Савинкова мы узнали [о] телеграфных переговорах прямым проводом Керенского с Корниловым. Львов [от] имени Временного правительства ездил [к] Корнилову [с] предложением организовать власть [на] 3 условиях, из которых одно - диктатура Корнилова - было им принято.

От Корнилова Львов [с] предложением диктатуры Корнилова обратился [к] Керенскому. Когда мы спросили, почему Львов ездил [к] Корнилову, ответа не получили. Войск [на] Петроград Корнилов не двигал. 3-й конный корпус было решено вызвать 23 августа при предполагаемом введении военного положения. Корнилов ставил условием введения военного положения [в] Петрограде, введение [в] Петроград преданных войск, на что Временное правительство согласилось, таким образом, движение войск со стороны Корнилова не есть желание создать политическую авантюру, а вопрос, выдвинутый самим правительством для каких-то целей. Филоненко{406} заявил, что заговор был известен за месяц вперед, почему не были приняты меры, вообще [в] переговорах Керенского Корнилова все неясно. Алексеев принужден был принять пост начальника штаба только из боязни погибели России, так как верхоглавк{407} назначен Керенский. Положение офицеров было такое тяжелое, что 50 процентов их подало отставку, когда отставка не принималась, они подавали новое прошение [с] добавлением слов: служить не могу, ибо я монархист. После увольнения Корнилова и объявления его действий мятежом Вр[еменное] прав[ительство] издает приказ, которым приказы Корнилова объявлялись действительными, подлежащими исполнению. Тут мы растерялись - то бунтовщиком, то приказы его должны исполняться. Когда Корнилов отказался сдать верховное командование, то Алексеев со слезами, на коленях просил Корнилова сдаться. Никаких стычек, расстрелов не было. Все это вздор. Казачество обещало Корнилову помощь. 30/8 получились известия [о] Каледине. Керенский призвал меня и заявил о восстании, сообщил, что с Дона получена телеграмма о Каледине, но такой телеграммы предъявлено не было. Мы фактически были заложниками [в] Петрограде. Министр-председатель требовал написать резолюцию об измене Корнилова [и] Каледина, я ответил, что сделать этого не могу, пока не получу разъяснений. Керенский стал говорить со мною на повышенном тоне, каковым со мной никто никогда не разговаривал, тогда я сказал[, что] я представитель всех казачьих войск и оскорблять себя не позволю, после этого я и президиум вышли и написали письмо к министру-председателю. Керенский заявил, что мы представляем голос только офицеров, тогда мы выбрали из Совета казаков, и с ними послали это письмо Керенскому. Керенский бегло просмотрел [и] сказал, что не примет этого письма, тогда делегация заявила, что она обязана исполнить приказ о вручении письма, тогда Керенский оставил письмо у себя. Круг Дону был не разрешен тогда, донцы заявили, что Врем[енное] правит[ельство] не имеет права не разрешать, на это правительство ответило, что оно было введено заблуждение. Как можно ввести правительство в заблуждение, ответа мы не получили. Совет Союза казачьих войск на Демократическое совещание приглашен не был, между тем Времен[ное] правительство заявило, что оно примет во внимание резолюцию Демократического совещания. Казаки признали совещание делом частным. Между тем Демократическое совещание подбиралось так, как нужно было господину Чхеидзе, совдепами была произведена анкета войскам, но наш Совет на нее не ответил, так как мы ничем не гарантированы, что сообщенные нам сведения не попадут руки немцев'{408}.

Это выступление демонстрирует нам совсем иного Дутова. Перед нами уже не безвольный и колеблющийся человек. Впервые Дутов заявил о себе как об активном стороннике Корнилова, что в тот период было в общем-то небезопасно. Кроме того, позиция Дутова явно не была вызвана текущей конъюнктурой, а отражает собственную точку зрения будущего оренбургского атамана. По сути, это его первое крупное политическое заявление.

Неудивительно, что эта проникновенная речь произвела в провинциальном Оренбурге впечатление разорвавшейся бомбы, вызвав огромный резонанс среди слушателей. 26 сентября Дутов ответил на возникшие в связи с этой речью вопросы. 27 сентября высокой оценки депутатов была удостоена работа Совета Союза казачьих войск во главе с Дутовым. Как отмечалось в резолюции Круга, 'Совет Союза казачьих войск является единственным выразителем мнений тылового и фронтового казачества всех войск. Его работа в целях объединения войск, защиты их интересов и представительства воли казачества является крайне полезной и существование его необходимым. В целях более полной связи совета с казачьими областями и, особенно, с фронтовыми казачьими частями он должен быть в своем составе увеличен до необходимой нормы за счет строевых частей, представителей которых должно быть до 50 % всего состава; в совет должен войти один представитель от казаков-мусульман Оренбургского войска. Отмечая спокойную, выдержанную и плодотворную, вполне отвечающую{409} переживаемому моменту работу совета, высоко держащего знамя казачества, Круг постановил: выразить всему составу его полное доверие и одобрение его деятельности в столь тяжелое для страны и казачества время'{410}.

29 сентября Дутов сделал очередной доклад о приветствии им по поручению Круга мусульманского съезда, а 30 сентября был избран кандидатом в депутаты Учредительного собрания от Оренбургского казачьего войска, получив 128 голосов из 149 возможных (больше, чем другие кандидаты). Казачий список (список ? 2 по Оренбургскому избирательному округу) кандидатов в Учредительное собрание включал 13 человек. Первым в списке значился сам Дутов (это было равносильно гарантированному избиранию, поскольку на территории Оренбургской губернии казачество было весьма мощной силой и даже в случае неудачи хотя бы один представитель войска наверняка бы прошел в Учредительное собрание), затем располагались кандидатуры председателя Войскового Круга и инспектора Троицкого высшего начального училища А.И. Кривощекова, учителя Троицкой гимназии В.А. Матушкина, члена Войскового правительства от мусульман Г.Г. Богданова, военного следователя Генштаба полковника А.И. Мякутина, члена Совета Союза казачьих войск войскового старшины Н.С. Анисимо- ва, атамана 1-го военного округа К.Л. Каргина, вахмистра станицы Угольной К.Ф. Фаддеева, казаков-мусульман Г.Ш. Суюндукова, У.А. Уразаева, атамана станицы Оренбургской полковника В.П. Чернова, члена Войскового правительства сотника М.П. Репникова и вахмистра Ю.И. Илишева (от казаков-мусульман). Войсковой Круг постановил переименовать Войсковую управу в Войсковое правительство, а окружные, станичные и поселковые управы - в правления.

Наконец 1 октября 1917 г. в результате тайного голосования Дутов был избран Войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска и председателем Войскового правительства, набрав 111 голосов из 133 возможных. В своей первой после избрания речи Дутов, явно взволнованный моментом, сказал: 'Дорогие станичники. Я глубоко тронут и взволнован честью, оказанной мне. Говорить ничего не могу, ибо я Кругу уже все сказал. Прошу верить, что по мере сил постараюсь оправдать оказанное мне доверие и высоко держать наше казачье знамя. Клянусь честью, что положу все, что есть: здоровье и силу, чтобы защищать нашу казачью волю-волюшку и не дать померкнуть нашей казачьей славе'{411}. Необходимо признать, что свою клятву Дутов сдержал.

На одном из заседаний у председательствовавшего А.И. Кривощекова внезапно вырвалась фраза: 'Мы с кадетами не пойдем'{412}. По имеющимся сведениям (впрочем, исходящим от большевиков), Дутов тогда попытался его поправить, заявив, что Кривощеков - новичок и не то имел в виду{413}. 2 октября полномочия Дутова были определены сроком на три года. Наконец, на следующий день оппонент Дутова есаул А.Г. Нагаев был исключен из казачьего сословия, а Круг завершил свою работу. Дутов мог торжествовать, однако осень 1917 г. была далеко не самым благоприятным временем для вождей казачества, ведь уже совсем скоро новоиспеченному атаману предстояло принять весьма непростые решения.

Представители других казачьих войск поспешили поздравить нового оренбургского атамана. С Дона пришла поздравительная телеграмма Каледина: 'Лично от себя и от всего Донского войска сердечно поздравляю с избранием на почетный и трудный пост. Шлю привет Вам и Оренбургскому войску с пожеланием дружной и совместной работы на пользу войска и всего казачества. Каледин'{414}. Делегат Донского войска при избрании Дутова атаманом сказал: 'Донское войско хорошо знает А.И. Дутова. От имени войска я присоединяюсь к вам - ваш избранник является и нашим избранником:'{415} Приветствия также были получены от атамана и Войскового Круга Сибирского казачьего войска, командиров казачьих частей.

2 октября пополудни состоялась торжественная и красочная церемония вступления Дутова в должность. На Форштадтской площади были выстроены казачьи части, юнкера военного училища, кадеты, воспитанники института, два оркестра (войсковой и кадетский). Под звуки оркестра депутаты Войскового Круга выстроились перед знаменной избой. Затем сам Дутов, члены правительства и депутаты вошли в избу и вскоре вынесли из нее старинные войсковые знамена. Под звуки войскового марша начался парад - торжественная процессия двинулась к войсковому собору. Затем вновь у знаменной избы под грохот орудийного салюта председатель Круга зачитал торжественную грамоту:

'От Свободного Войскового Круга Оренбургского Казачьего Войска.

ГРАМОТА

Нашего Войска Войсковому Старшине Александру Ильичу Дутову. Первый свободный Войсковой Круг, созванный на началах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, избрал тебя нашим Войсковым Атаманом на трехлетие и приказывает тебе, народному избраннику, править Войском, совместно с избранным нами Войсковым Правительством, на славу и процветание родного Оренбургского казачества и свободной Руси, в знак чего вручает тебе булаву - символ Атаманской власти'{416}.

С обнаженной головой Дутов принял булаву из рук старого, седого казака, после чего площадь огласило троекратное 'ура' в честь атамана, правительства и всего войска. Дутов провозгласил: 'Кланяюсь Войсковому Кругу, кланяюсь в лице его всему родному войску. Клянусь охранять нашу вольную волюшку, ни в чем не расходясь в действиях своих с Войсковым Правительством'{417}. После ответного 'ура' была исполнена 'Марсельеза', использовавшаяся в качестве государственного гимна России того времени. Дутов и члены правительства обошли ряды войск, затем атаману подали коня. Перед атаманом церемониальным маршем прошли кадеты и юнкера, местная команда, 13-й Оренбургский казачий и 1-й Оренбургский казачий запасный полки, артиллерийская батарея. В 14.40 церемония завершилась. После этого атаман отправился к правлению своей родной станицы Оренбургской, где ему были поднесены хлеб-соль, затем посетил правление 1-го военного округа и беседовал со стариками.

4 октября состоялось первое заседание нового состава Войскового правительства. Из десяти членов правительства трое имели университетское образование, двое окончили военные академии, еще четверо окончили военные училища, один имел среднее образование.

7 октября Дутов выехал в Петроград для передачи своей должности председателя Совета Союза казачьих войск и доклада Временному правительству о положении дел в войске. Вскоре в столице он был утвержден в атаманской должности (приказ Временного правительства армии и флоту о чинах военных от 18 октября 1917 г. - Дутов назначен 'наказным атаманом') и произведен в полковники{418}.

Октябрь 1917 г. - очередная веха стремительного взлета Дутова. К этому времени 38-летний Дутов сильно изменился: из заурядного штаб-офицера превратился в крупномасштабную фигуру, известную по всей России и популярную в казачестве, хотя и воспринимавшуюся последним неоднозначно. Он выработал в себе волю к борьбе, стал и более требователен к себе, и более амбициозен. Возможно, не последнюю роль в его взлете сыграло зародившееся в нем после академии чувство неудовлетворенности собой, желание перебороть допущенную в его отношении при старом режиме несправедливость. И если он к октябрю был уже весьма значительной фигурой даже для Петрограда, то в провинциальном Оренбурге масштаб личности Дутова представлялся много крупнее. К тому же он был единственным известным в стране оренбургским политиком. Итак, Дутов в 1917 г. - фигура, созданная революцией. Однако позднее, благодаря тому размаху, который приобретет его деятельность в период Гражданской войны, Дутов в общественном сознании и в анналах истории превратится в фигуру, созданную контрреволюцией.

Интересные, хотя и небесспорные рассуждения о стремительном карьерном возвышении Дутова привел в своих неопубликованных воспоминаниях С.А. Щепихин, который писал: 'Когда обнаружились в Дутове ораторские таланты, которыми он увлек сначала Союз офицеров{419}, затем Общеказачий союз, где был одно время даже председателем - не знаю. Затем Керенский (?!) его выдвинул в уполномоченные по Оренбургской губернии (фактический - губернатор), а затем выборный Атаман. Карьера, которую многие проделали во время Смутного времени. Оренбургское войско интеллигенцией бедно; еще менее среди этой последней - лицами, игравшими роль в революции. Дутов, поставленный случаем во главу крупной организации (общеказачий союз), очутился в том интеллигентном меньшинстве, которое и руководило съездом. Так как Керенский считался с казачеством, то, естественно, роль играли и руководители съезда. И так далее: О Дутове Атаман Каледин сказал: 'Не находка для Оренбур[ж]цев этот Дутов':'{420} Отмечу, что в других источниках негативное или даже пренебрежительное отношение Каледина к Дутову подтверждения не находит, скорее наоборот, их совместная работа (в частности, в период московского Государственного совещания) была достаточно плодотворной. Безусловно, Каледин воспринимал Дутова как своего единомышленника. Кроме того, свидетельство Щепихина изобилует целым рядом неточностей, обилие которых связано с тем, что Щепихин не общался с Дутовым со времени окончания академии Генерального штаба (1908 г.) вплоть до лета 1918 г., соответственно, его характеристика жизни Дутова в этот период заслуживает куда меньше доверия, чем характеристики, которые относятся к периодам их совместной службы.

Более того, двуличие Щепихина особенно ярко просматривается при сравнении цитированных выше неопубликованных воспоминаний и его же опубликованной статьи 'Под стягом Учредительного Собрания' в сборнике 'Гражданская война на Волге в 1918 г.', выпущенном эсерами в Праге в 1930 г. В этой своей работе Щепихин восторженно писал: ':оренбургские казаки ко времени большевицкого переворота шли доверчиво за своим популярным атаманом (Александр Ильич Дутов), с успехом оспаривавшим власть войскового круга: Активная, энергичная личность, какой является атаман Дутов, не мирится с переменой центральной власти, и гражданская война загорается почти на другой же день после 25 октября. В то время как уполномоченные Временного Правительства по всей России, один за другим, без борьбы сдают свои позиции, Дутов первый и единственный пока бросает вызов Москве{421}. И Москва, быстро оценив опасность, принимает ряд энергичных мер для подавления 'мятежа': эшелоны добровольцев с фронта гонятся спешно на Оренбург, поток агитаторов устремляется туда же, и в несколько недель с 'дутовщиной' покончено. Дутов с горстью 'мятежников' скрывается в глубь Тургайских степей, чтобы появиться снова на арене лишь после выступления чехов. Оренбургские казаки, оставшись без вождя, еще не вкусивши прелестей советского рая, вводят у себя советы, комбеды и сравниваются в правах с неказачьим, довольно многочисленным в их области, элементом. Дутов держался определенной политической линии. Он не мог примириться с властью советов, несущих диктатуру меньшинства, и не принимал Брест-Литовского мира, но он пренебрег медленным, но верным путем постепенной обработки общественного мнения казачьей массы и в результате остался один. Хуже того, и в дальнейшем события не научили его, а обстановка не дала времени и средств, чтобы вдохнуть бодрость в сопротивлении своим станичникам, - так до конца оренбуржцы и остались в разряде колеблющихся: успех окрылял их, неуспех охлаждал их энтузиазм. И в сущности, 'дутовщина' не была так страшна, как старались изобразить ее большевицкие кликуши: без помощи извне, без чувства 'локтя' соседа, оренбуржцы никогда не проявляли большой стойкости в борьбе'{422}.

Попробуем разобраться, насколько достоверны суждения Щепихина, однако об этом ниже.

Р.Б. Гуль писал о Дутове: 'Природный казак, полный, чуть сутулый, от контузии (когда отпускал бороду) с половиной седой бороды, офицер Генерального штаба{423}, Дутов выдвинулся в первые ряды казаков к моменту октябрьской революции. Будучи хорошим военным оратором, умея играть на казачьих струнах, уже на общеказачьем съезде в Петербурге Дутов привлек к себе вниманье, а к моменту октябрьского переворота стал выборным Оренбургским казачьим атаманом'{424}.

Сам Дутов писал в августе 1918 г. генерал-майору А.Н. Гришину-Алмазову: ':мне известно, будто бы я нахожусь под чьим-то влиянием. Я должен Вам доложить, что с тех пор, как я мог жить своим умом, я никогда ни с кем не был в таких близких отношениях, каковые налагали бы на меня некоторого рода обязательства. Я вышел на дорогу своим собственным трудом и всегда жил только своим умом. Даже семья моя никогда в доме не слышала ни одного служебного разговора: это мой принцип, которого я всегда держался и держусь'{425}.

В Петрограде Дутов 15 октября сдал должности члена комиссий при Временном правительстве и получил назначение главноуполномоченным Временного правительства по продовольствию по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области на правах министра. В этой должности он состоял до 1 января 1918 г.{426}

В сентябре 1917 г. Ленин вполне справедливо и с опаской писал о казачестве: 'Что касается до казачества, то здесь мы имеем слой населения из богатых, мелких или средних землевладельцев (среднее землевладение около 50 десятин) одной из окраин России, сохранивших особенно много средневековых черт жизни, хозяйства, быта. Здесь можно усмотреть социально-экономическую основу для русской Вандеи'{427}. Именно Дутову, по свидетельству Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина, принадлежала идея проведения в Петрограде в воскресенье 22 октября 1917 г., в день Казанской Божьей Матери, общей демонстрации всех казачьих частей петроградского гарнизона и крестного хода к Казанскому собору. Ленин опасался, что эта демонстрация сорвет его планы захвата власти, однако Временное правительство само не позволило провести шествие{428}, испугавшись повторения августовских событий. Вместо крестного хода был проведен 'День Петроградского Совета'. Вождь большевиков по этому поводу писал 22-23 октября Я.М. Свердлову: 'Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать (здесь и далее - стиль документа. - А. Г.) изо всех сил, и мы победим в несколько дней! Лучшие приветы! Ваш'{429}. Председателем Совета Союза казачьих войск после Дутова стал есаул А.И. Аникеев. С захватом власти большевиками Совет перестал играть сколько-нибудь значимую роль, а в начале декабря 1917 г. подвергся разгрому, дальнейшие судьбы большинства его членов, в том числе и самого Дутова, оказались трагическими.

Глава 4

Жребий брошен

'Мятеж' Дутова

В четверг, 26 октября (8 ноября) 1917 г., Дутов вернулся в Оренбург и приступил к работе по своим должностям. В тот же день он посетил 1-й очередной съезд 1-го военного округа (в дальнейшем он регулярно посещал заседания этого съезда) и подписал приказ по войску ? 816 о непризнании насильственного захвата власти большевиками в Петрограде. В приказе говорилось: 'В Петрограде выступили большевики и пытаются захватить власть, таковые же выступления имеют место и в других городах. Войсковое Правительство считает такой захват власти большевиками преступным и совершенно недопустимым. В тесном и братском союзе с правительствами других казачьих войск Оренбургское Войсковое Правительство окажет полную поддержку существующему коалиционному Временному Правительству. В силу прекращения сообщения и связи с центральной Государственной властью и принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства, Войсковое Правительство ради блага Родины и поддержания порядка, временно, впредь до восстановления власти Временного Правительства и телеграфной связи, с 20-ти часов 26-го сего октября приняло на себя всю полноту исполнительной Государственной власти в войске. Войсковой Атаман, Полковник Дутов'{430}.

С 27 октября в Оренбурге было введено военное положение{431}. Позднее Дутов утверждал, что 25 октября 1917 г. он якобы получил телеграмму Ленина с требованием признать власть Совета народных комиссаров и тогда же ответил, что власть захватчиков не может быть признана казаками{432}. Сложно сказать, насколько достоверно это утверждение оренбургского атамана, однако в любом случае оно мало что меняет в общей картине событий.

Если не считать кратковременной борьбы с большевиками в районе Петрограда (где, кстати, красным противостояли в том числе и оренбургские казаки под командованием хорунжего А. Болгарцева из состава лейб-гвардии Сводно-казачьего полка{433}), в Москве и Ташкенте (при участии казаков 17-го Оренбургского казачьего полка, часть которых после этого ушла к Дутову{434}) в конце октября 1917 г., получается, что по хронологии событий Дутов первым в России и первым на востоке страны поднял знамя антибольшевистского сопротивления и создал свой, неподконтрольный красным антибольшевистский центр. Командующий Донской армией Генерального штаба генерал-лейтенант С.В. Денисов впоследствии отметил, что 'популярность этого образованного и незаурядного офицера: была за пределами своего Войска:'{435}. Несколько позже Дутова о непризнании большевистского переворота заявил на Юге России атаман Каледин. Затем образовался очаг антибольшевистского сопротивления и в Забайкалье, где во главе движения стал есаул Г.М. Семенов. Впрочем, думаю, в тот период ни Дутову, ни Каледину, ни Семенову не было никакого дела до того, кого из них историки впоследствии назовут первым.

Разумеется, выступление Каледина на Дону, в непосредственной близости от большевистского центра, казалось большевикам более опасным по сравнению с 'мятежом' Дутова в далеком Оренбурге, еще менее значимым новым хозяевам России могло казаться выступление Семенова в Забайкалье. Тем не менее это было лишь началом сопротивления, его первыми очагами. Если сравнивать двух крупнейших казачьих вождей начального этапа Гражданской войны: Каледина и Дутова, то, разумеется, в Белом лагере осенью 1917 - зимой 1918 г. имя Каледина было гораздо более звучным, чем имя Дутова. Однако Каледин вследствие своей ранней гибели в начале 1918 г. успел лишь немногое в организации антибольшевистского движения донского казачества, тогда как Дутов - единственный из казачьих атаманов - провел на своем посту всю Гражданскую войну с самого ее возникновения и практически до окончания и сыграл определяющую роль в антибольшевистской борьбе оренбургского казачества, равно как и в Белом движении в целом. Таким образом, незаслуженно забытая фигура Дутова должна по праву занять место в одном ряду с другими вождями антибольшевистской борьбы.

Здесь целесообразно упомянуть об изданном в Пскове приказе Верховного главнокомандующего ? 314 от 25 октября 1917 г., в котором А.Ф. Керенский призвал всех должностных лиц оставаться на своих постах и исполнять свой долг перед родиной{436}. Неизвестно, был ли Дутов знаком с этим документом, но действовал он в полном соответствии с ним. Действия Дутова были одобрены комиссаром Временного правительства Н.В. Архангельским, представителями местных организаций и даже оренбургским Советом рабочих и солдатских депутатов, осудившим действия петроградских большевиков и пообещавшим не выступать в Оренбурге до получения указаний партийного руководства из Петрограда (большевики тогда еще не составляли большинства в Совете). По приказу Дутова казаки и юнкера заняли вокзал, почту, телеграф, были запрещены митинги, собрания и демонстрации{437}. Хотя Оренбург был объявлен на военном положении, митинги в городе, в связи с нежеланием местных большевиков подчиниться приказу, все же проводились. Тогда по распоряжению Дутова был закрыт клуб большевиков, конфискована хранившаяся там литература, 5 ноября рассыпан набор 3-го номера и запрещено дальнейшее издание газеты 'Пролетарий', редактор газеты А.А. Коростелев задержан, однако через десять часов освобожден под давлением 'общественности'{438}. На самом деле пресловутая 'общественность' состояла из большевиков - членов местного совдепа, которые, угрожая властям принятием оренбургскими рабочими каких-то 'соответствующих мер', смогли добиться освобождения Коростелева{439}.

27 октября Дутов вновь побывал на заседании окружного съезда 1-го военного округа, где заявил: 'Я был на соединенном совещании местных организаций и считаю нравственным долгом поделиться с вами, - мною получены сведения, что Москва отрезана от Петрограда, в последнем идет бунт. Васильевский остров, Николаевский мост и Зимний дворец атаковываются мятежниками. Министр-Председатель выехал на Северный фронт и во главе войск идет на Петроград. Москва - благоразумные люди захватили телеграф, дабы перехватывать распоряжения б о л ь ш е в и к о в (разрядка документа. - А. Г.), города Казань и Уфа находятся в руках большевиков, во избежание восстания большевиков в Оренбурге я в согласии с местными организациями взял на себя ответственность руководить войском и губернией (Губернский комиссар власть передал мне). Не имея связи, железных дорог и телеграфа с центральной верховной властью: власть временно до установления порядка переходит к Войсковому Правительству, тоже сделано на Дону, о чем я получил телеграмму от Атамана Каледина и от фронтовой казачьей организации из Киева. В связи с этим объявлено по городу о том, что войска будут выведены только для стрельбы, о чем сделано распоряжение командирам полков и на случай приняты меры охраны банков и других правительственных учреждений. Большевики в Оренбурге от выступления отказались. В такое смутное время я работаю исключительно на благо родины и прошу поддержки с вашей стороны'{440}. Эта речь Дутова очень важна для понимания мотивов его действий в тот период.

28 октября Дутов разъяснил избранный им курс депутатам Оренбургской городской думы. Программа Дутова предусматривала осуществление демократической федеративной республики, поддержку коалиционного Временного правительства, ожидание Учредительного собрания, принятие всех мер к его созыву и недопущение захвата власти большевиками и анархистами, а также борьбу за порядок и сохранение единой военной власти. Дутов произнес тогда: 'О диктатуре не может быть и речи. Хотите этому верьте, хотите нет - говорю с открытой душой и сердцем'{441}. На следующий день он по телеграфу обсудил текущую политическую ситуацию с уральским Войсковым атаманом В.П. Мартыновым{442}. Удалось наладить связь и с Семиреченским войском, причем Дутов просил семиреков оказать содействие оренбуржцам в Ташкенте, где тогда шли бои с большевиками{443}. В телеграмме на имя председателя Войскового совета Семиреченского казачьего войска хорунжего А.М. Астраханцева он писал: 'Войсковое правительство приняло в войске всю полноту власти: Просим войско семиреков быть с нами: Дон возглавляет все казачество. Казачий съезд в Киеве руководит полками фронтов'{444}.

В газете 'Оренбургский казачий вестник' 1 ноября Дутов публикует статью 'Германский шпионаж', призванную ориентировать население на адекватное восприятие происходящих событий. Мотивы действий оренбургского правительства дополнительно разъяснялись в специально подготовленном 30 октября воззвании к населению войска.

'Такой тяжелый и ответственный удел, - говорилось в документе, - пал на Войсковое Правительство в тот момент, когда одна из партий, известная под названием 'партия большевиков', в Петрограде пыталась силою ниспровергнуть существующее в свободной Российской Республике законное Временное Правительство, которое с тяжким трудом, под крики недоверия, под общий гул исстрадавшейся России так или иначе все же довело страну до порога Учредительного Собрания. Осталось только три недели до выборов в Учредительное Собрание, когда хозяин земли Русской, собравшись, мог бы сказать окончательное свое веское слово о всем, что вас волнует, оскорбляет, что нам подает надежду и заставляет верить в светлое будущее России. И в это полное тревог и ожиданий время большевики посягнули на Верховную Власть, доподлинно зная, что переворот государственный в данную минуту внесет величайшую смуту в без того истерзанную партийными раздорами Россию. Внешний враг еще не освободил от своего дьявольского натиска нашей Родины, он черпает свою силу в нашем бессилии, а мы, на словах именующие себя сынами родины, преданными служителями отечества, - на деле вырываем куски живого мяса с той РОССИИ, которая есть наше кровное гнездо, без которой наша жизнь будет цыганской. И вот под такой безумный торг различных партий Временное Правительство, меняясь в своем составе чуть не каждый день, все же вело Россию к тому желанному Учредительному Собранию, где будем мы, Российские свободные граждане, выкладывать свои нужды, свое горе и надежды. Но большевики оказались нетерпеливыми к естественному течению государственной жизни и силою, хотя бы на час-другой, вырвали Верховную Власть из рук законного временного обладателя ее. Такой преступный не только к государственности, но и к человечности шаг может сделать только тот, кто сознательный враг принципов государства, кто личное благополучие ставит на первое место, кто не знает родины, кто не понимает или не хочет понимать, что человеческая жизнь наша, общественная или государственная, никогда ни в чем не терпит скачков, а течет планомерно по своему естественному руслу и насиловать ее - дело безумства или сознательного человеконенавистничества. Вот ответ на захват верховной государственной власти большевиками было принятие Войсковым Правительством Оренбургского Казачьего Войска всей полноты государственной власти (так в документе. - А. Г.) здесь, на месте, в Оренбургском Казачьем Войске, чтобы сколько-нибудь по возможности Войсковое Правительство, опираясь на своих братьев станичников, могло отстоять те азбучные истины, которые всегда и везде говорят: 'Единодушие и порядок прежде всего'. Не тщеславие, не желание бряцать оружием вызвало Войсковое Правительство на этот ответственный и тяжелый шаг, а единственно искреннее намерение не допустить братоубийственной резни здесь, на месте, где родны нам и близки все широкие поля и степи, где каждый кустик нам, землеробам, знаком с малолетства. Взяв полноту государственной власти, Войсковое Правительство было уверено, что благоразумная часть населения беспрекословно будет держать позицию казачества и, таким образом, удержит мир и спокойствие края, но, к сожалению, надежды не оправдываются: смутьяны, люди наживы, люди уличной славы и мародеры, поджидающие суматоху, чтобы поймать рыбу в мутной воде, не преминули взбудоражить мирное население, вызвав панику: Самара, Челябинск в руках большевиков, Уфа только что освободилась, Казань и Саратов под обстрелом, в Ташкенте - пальба казаков и правительственных войск с большевиками. Всюду кричат о помощи. Только Оренбург, благодаря своевременно принятым мерам, оказался вне сферы влияния большевиков, и вот там уже пять дней поддерживается полный порядок и спокойствие. Но фактов мало: на казаков и, в частности, на Войсковое Правительство указывают как на захватчиков власти, требуют, чтобы власть передали кому-то по принадлежности, но кому[?!] Вы понимаете, станичники, как ненавидят казаков, вы знаете, как их поносят и втихомолку, и открыто, но мы того не боимся, совесть была бы чиста, а там, что хошь говори. Мы, Войсковое Правительство, дадим отчет нашему Войсковому Кругу и Законному Российскому Правительству в своих действиях, а потому руководимся одним-единственным желанием сберечь от разорения, от междуусобия дорогой край наш, и мы открыто заявляем и докажем на деле, что до восстановления Верховной Власти в законных руках никакой анархии, никаких попыток к погромам и прочего безобразия мы не допустим. Мы играть словами не умеем и не намерены: все ясно - хочешь порядка - сиди и жди, не хочешь - вини себя. Если бы не это несчастное мыкание с партии на партию, с лозунгами на лозунги, с безделия на грабеж, с грабежа на дезертирство и т. д. и т. д., то давным-давно была бы война кончена и все жили бы в покое, разделив благо свободы. Но правильна пословица: худая голова ногам покоя не дает. Мы, казаки, по этой дороге не пойдем. Нам стыдно указывать всю лживость партийных заверений о любви к родине, нам надоело слушать бесконечное море слов, мы требуем дела, мы требуем от граждан опомниться и взглянуть на себя - кем бы были и кем стали: оборванные, босые, изозленные (так в документе. - А. Г.), полуголодные - мы идем брат на брата, на глазах внешнего врага, разъяриваясь при встрече друг с другом. Неужели это достойно гражданина, когда свобода висит на волоске. Неужели свобода, дешевая возможность открыто заявлять свое мнение, - есть причина той глупости, той неудачной развязанности, что жутко становится, когда знаешь, что несколько месяцев назад, при старом режиме, на миллион немых подданных слышался только один смелый голос. А теперь заговорили все сполна. Дорогие станичники. Дело большевиков - незаконченное дело; потушить вспыхнувший мятеж трудно; заверениями о доброжелательстве многого не сделаешь, - нужна реальная помощь ото всех. Только тогда можно быть окончательно уверенным, что мы отстоим тот порядок, то спокойствие, которое дорого в нынешнее тревожное время каждому мирному жителю. Станичники, вспомните кордоны, вспомните, как увозили в степи жен и детей ваших, вы тогда несли сторожевую службу, охраняя окрайну России, теперь пора такая же настала: жен, детей не увозят, а грабят, убивают беспощадно не в одиночку, а шайками. Так стойте же вы, седые старики станичники, по заветам прошлого, на страже законности, и не пускайте к станицам мародеров во всех видах и пропорциях. Вы, молодые казачата, пример с отцов берите и гордитесь тем, что ни вам, ни вашим старикам Россия, родина любимая наша, не бросит упрека в измене, в предательстве, в дезертирстве и мародерстве. Будьте стройными в полку и дома! Движение большевиков не прекратилось. Войсковое Правительство, учитывая это, встало перед тяжелым вопросом - принять крайние меры воздействия, если будет разгораться мятеж шире. Быть может, придется пролить братскую кровь в защиту себя и государства, но мы исполним свой долг перед родиной до конца. И мы, Войсковое Правительство, призываем Вас, дорогие станичники: по первому нашему зову будьте готовы сомкнуться в тесные ряды и сломить анархию, сломить то вопиющее стремление к захвату власти со стороны правых и левых, которые являются яблоком раздора, которые не дают ни днем, ни ночью покоя, тех, кто жаждет незаслуженно ее. Мы, казаки, должны довести страну до Учредительного Собрания. Мы, казаки, должны охранять путь к этому высокому месту нашего русского хозяина, и пусть за эту цепь никто не смеет прорваться и лезть с грязными руками туда, где места нет для недостойных. И мы глубоко уверены, что все благоразумные граждане России с нами. Те нас не боятся, те нас знают и видели на деле нашу преданность родине. Вспомните пролитую 3-4 июля от рук большевиков казачью кровь на мостовых Петрограда, и вам ясно станет, что такое большевики в дни свободы и что такое казаки в эти же дни. Станичники. Будьте наготове каждый час. Если чуть тревожно, гоните гонцов в город на телеграф, чтобы всем известно было о беде. Если помощь потребуется ваша, то слушайте приказа от ваших избранников, которые здесь, в Оренбурге, стоят за ваше спокойствие, которые стоят за законность и порядок и давать в обиду своих не намерены. И вы также, старики и малолетки, по первому нашему зову верхом на коне, твердо помня казачий сигнал: всадники-други, в поход собирайтесь. Воззвание это прочесть во всех станичных и поселковых сборах Оренбургского Казачьего войска'{445}.

Воззвание было подписано Дутовым и членами правительства. К сожалению, этот документ до сих пор не привлекал внимания историков, хотя он многое объясняет в причинах, побудивших Дутова выступить против большевиков. Дутов взял под свой контроль стратегически важный регион, перекрывавший сообщение с Туркестаном и Сибирью, между тем связь с этими регионами была важна не только в военном отношении, но и в вопросе снабжения продовольствием Центральной России. Выступление Дутова в одночасье сделало его имя известным по всей стране. К примеру, его действия осудили на Украине члены военно-революционного комитета 8-й армии, а в Закавказье - делегаты 2-го краевого съезда Кавказской армии{446}.

В советской историографии выступление Дутова получило название мятежа. Разумеется, в наши дни уже не требуется ниспровергать это по своему наивное определение. Проблема в том, что период деятельности Дутова с конца октября по вторую половину декабря 1917 г. является едва ли не самым противоречивым и сложным для изучения во всей его биографии. Дело даже не в многочисленных историографических искажениях, подтасовках и домыслах, а в том, что источники, прежде всего личного происхождения, при всем их многообразии находятся в полном противоречии друг с другом. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует дискуссионная, но весьма интересная статья оренбургского историка Д.А. Сафонова, проанализировавшего различные, порой взаимоисключающие, версии событий тех дней на Южном Урале{447}. По мнению Сафонова, имел место не мятеж и даже не восстание, перед Дутовым стояла задача проведения выборов в Учредительное собрание и поддержания стабильности в губернии и войске вплоть до созыва этого органа. На мой взгляд, с этой задачей Дутов в целом справился. Хотя и не смог, несмотря на то что был избран депутатом, лично принять участие в работе Учредительного собрания, поскольку, покинув подконтрольную территорию, был бы тут же арестован большевиками и, скорее всего, казнен.

При этом нельзя согласиться с утверждением Сафонова о том, что Дутов вплоть до начала 1918 г. якобы не предпринимал никаких решительных действий. На самом деле военная составляющая в возглавленном Дутовым движении присутствовала всегда. О потенциальном вооруженном конфликте говорилось уже в воззвании к населению 30 октября 1917 г. Военные действия на территории войска до конца декабря не велись, поскольку большевики, не имея достаточно сил, не вторгались на казачью территорию, казаки же, в свою очередь, опасались воевать вне войска, в их понимании 'со всей Россией'. В распоряжении Дутова имелись оренбургские казачьи запасные полки (1-й и 4-й в Оренбурге, 2-й и 5-й - в Верхнеуральске, 3-й и 6-й - в Троицке), 13-й Оренбургский казачий полк (станица Павловская), юнкера Оренбургского казачьего училища и школы прапорщиков. При этом атаман фактически не контролировал стремительно разлагавшиеся казачьи полки. Применительно к первому периоду борьбы Дутова можно говорить об оборонительной стратегии, предполагавшей недопущение в губернию и войско большевистских отрядов. Фактически речь идет не о противопоставлении пресловутого 'мятежа' поддержанию стабильности в регионе, предлагаемом Сафоновым, а, скорее, об изменении формулировки на антибольшевистское выступление, тем более что факты отказа Дутова от подчинения большевистскому центру, борьбы с большевиками в региональных границах и подготовки к вооруженному сопротивлению в октябре - декабре 1917 г. налицо.

В первых числах ноября к Дутову с просьбой о помощи против большевиков обратился Саратовский Комитет общественной безопасности. В ответ Дутов писал казакам дислоцированной в Саратовской губернии 2-й Оренбургской казачьей дивизии Генерального штаба генерал-майора Л.П. Тимашева: 'Я, как ваш Атаман, от имени Войскового Правительства и всего войска в лице Окружных Съездов всех округов, приказываю вам всем, от генерала до рядового казака, встать на защиту Временного Правительства от большевиков с оружием в руках. Войско все мобилизуется, как и все казачьи войска, с которыми я имею связь. Мы на своей территории действуем решительно и даже думаем послать помощь соседям. В Ташкенте 17-й Оренбургский казачий полк, Ваш боевой товарищ по дивизии, изнемогает в борьбе с большевиками, понес огромные потери, но честно выполняет присягу. Имена казаков 17-го полка будут гордостью войска. Ваши боевые братья требуют решительности, и Войсковое Правительство приказывает Вам войти в город и восстановить власть Временного Правительства. По всей России Оренбургские казаки твердо стоят на поддержке Временного Правительства. Помните это и немедленно на коней и в Саратов! Сильным и честным - победа и слава! Войсковой Атаман Полковник Дутов'{448}. Казаки подчинились приказу и повели наступление на Саратов. 4 ноября под Саратовом красные захватили четырех казаков 14-го Оренбургского казачьего полка, в том числе казака 1-й сотни И.И. Пастухова. Казаков били прикладами, приставляли к груди шашки, выпытывали место нахождения их сотни, которая с целью войти в город шла степью{449}. Была отрезана связь города с Москвой, однако дальше этого дело не двинулось - начались братания, инициированные полковыми комитетами. Казаков на переговорах представлял подъесаул Пащенко. В итоге было решено прекратить боевые действия и уйти, тем не менее дивизия осталась на месте{450}.

4 ноября в Оренбург из Петрограда прибыл 27-летний С.М. Цвилинг{451} - делегат 2-го Всероссийского съезда Советов, назначенный Петроградским военно-революционным комитетом чрезвычайным комиссаром Оренбургской губернии. Это был решительный человек, который отличился еще в годы первой русской революции участием в грабежах в Омске и Томске и был судим, причем от его действий социал-демократы предпочли тогда отмежеваться{452}. В ноябре 1917 г. Цвилинг предполагал сменить прежнего губернского комиссара Архангельского, однако тот, как уже говорилось выше, передал власть Дутову, сменить которого Цвилингу было не так просто. В течение недели по приезде Цвилинг ежедневно выступал на митингах перед войсками оренбургского гарнизона с призывами к свержению власти Дутова.

В ночь на 7 ноября руководители большевиков (А.А. Коростелев, С.А. Кичигин, И. Лобов, М.М. Макарова (в замужестве - Мутнова), И.Д. Мартынов, В.И. Мискинов) были арестованы и высланы в станицы Верхнеозерную и Нежинскую. Макарова была освобождена для венчания, дав вместе с отцом подписку о том, что после свадьбы уедет в Самару{453}, однако слово свое не сдержала и спустя неделю опять попалась при аресте Оренбургского военно-революционного комитета. Среди причин ареста были не только призывы к восстанию против Временного правительства, распространение воззваний и устная агитация среди солдат оренбургского гарнизона и рабочих, но также заявление Цвилинга об открытии военных действий большевиками, сведения о движении большевистских войск из Ташкента на Оренбург и обнаружение на станции Оренбург вагона с ручными гранатами из Казани{454}.

Однако интенсивная агитация сделала свое дело, и 7 ноября Оренбургский Совет солдатских депутатов был переизбран, 90 % мест в нем получили большевики. Они активно готовились к насильственному захвату власти, рассчитывая на 104, 105 и 238-й пехотные запасные полки, входившие в состав местного гарнизона (кроме этих частей, в состав оренбургского гарнизона входили запасные батальоны 48-й пехотной дивизии{455}). Устранение угрозы местного большевистского переворота в самом Оренбурге стало главной задачей для Дутова, и с ней он справился.

7 ноября на Форштадтской площади была отслужена панихида по всем убитым в результате выступления большевиков. В церемонии участвовали Дутов, губернский комиссар подпоручик Н.В. Архангельский, другие офицеры, казаки и юнкера{456}.

Добавлю, что по крайней мере до ноября функционировала почтовая связь и велась переписка Оренбурга со Ставкой, что было на руку Дутову{457}. Между тем безотносительно его решимости или нерешимости активно бороться с большевиками в Оренбург стали прибывать довольно значительные группы офицеров, в том числе уже принимавших участие в боях с большевиками в Москве, что усиливало в Оренбурге позиции сторонников активного вооруженного сопротивления красным. По некоторым данным, через Вятку к Дутову пробралось около 250 офицеров, составивших офицерскую дружину, а 7 ноября при содействии 21-летней сестры милосердия М.А. Нестерович из Москвы в Оренбург сумели пробраться 120 офицеров и юнкеров.

Деятельность этой отважной женщины заслуживает отдельного повествования. 4 ноября Нестерович с переодетыми офицерами выехала из Москвы, а через три дня была в Оренбурге. Воспоминания Нестерович являются единственным подробным свидетельством об обстановке в штабе Дутова осенью 1917 г.

О своей поездке она впоследствии вспоминала:

'Город произвел на меня убогое впечатление: дома все маленькие, жители по большей части азиаты. С вокзала до штаба ехали довольно долго. Я спрашивала у казаков, есть ли у них большевики.

- Где их нет! Вестимо есть, элемент пришлый. Забились в щели, как мыши, боятся атамана, он долго разговаривать не станет, живо распорядится по закону, - ответил казак.

Пришлось ждать минут двадцать. Атаман был занят. В штабе находилось много арестованных большевиков-комиссаров.

- Ценная добыча, - ухмыльнулся казак.

Тут встретили нас офицеры, отосланные нами из Москвы в первый день: Вскоре адъютант повел нас к атаману. Кабинет его можно было бы назвать музеем, все говорило здесь о древности Оренбурга и казачьих традициях. Встав из-за письменного стола, Дутов сделал несколько шагов навстречу и сердечно поздоровался:

- Ждал, сестра, каждый день. Много говорили о вас казаки: Рад познакомиться. Разрешите принять при вас двух офицеров с докладом из Самары?

Доклад длился недолго, помню, касался он того, как отбить золотой запас Государственного Банка в Самаре.

- Как доехали? Кого привезли с собой?

- Доехали благополучно, а привезли 120 офицеров.

- Не может быть, - откинувшись на кресло, удивился атаман. - Но как вам удалось?..

К сожалению, офицерские отряды не у меня, а у атамана Каледина на Дону. Но это не помешает мне принять офицеров, прибывших с вами, тем более что скоро я двинусь на Самару отбивать золотой запас: Ко мне тоже едут отовсюду переодетые офицеры. Эту силу надо использовать. Но нельзя оборванных и измученных сразу посылать в бой, сначала - отдых. А для этого необходимы деньги и деньги. У меня в войске их вовсе нет. Созвал я наших милых купчиков, просил дать денег, не помогло, хоть и клянутся: 'Душу отдадим за спасение России'. Я им: 'Оставьте душу себе, мне деньги нужны'. Не тут-то было. Пришлось наложить контрибуцию - в миллион рублей. Дал сроку 24 часа, завтра утром должны быть доставлены. Все рабочие-большевики грозились забастовкой, так что одно оставалось - занять войсками городские учреждения, расстреляв предварительно зачинщиков{458}. Рабочие комитеты я засадил в тюрьмы, как заложников. Думаю, что голубчики призадумаются; знают - не шучу. Пробовали присылать делегации с требованием освободить арестованных. Несколько раз дал маху: принял. Но когда уже очень обнаглели, - даже террором стали мне грозить и казакам, - перестал с ними церемониться. Теперь, когда приходит делегация, попросту зову казаков, и они делегацию забирают. Что с ней потом делают - меня мало интересует. Сейчас Россия в таком состоянии, что разговаривать не время: Ну и прекратились делегации. Слава Богу, все в порядке. Получил я приказ от Ленина сдать власть совету казачьих депутатов. Что же? Я ответил: 'Мерзавцев и бандитов властью назвать не могу'. Имею сведения, что мой ответ дошел по адресу. Под Ташкентом вырезали много казаков, начальник еле спасся, переодевшись сартом: Но ежели удастся спасти золотой запас из Самары, тогда ничего не страшно. А доколе денег нет, что поделаешь? Знаете наших купцов: пока раскачаются, с Россией Бог весть что стрясется. Ни я, ни Каледин, ни Алексеев без денег ничего не сделаем: В Новочеркасске теперь Всероссийский казачий съезд. Отправляйтесь-ка немедля на Дон к Каледину с моим письмом и расскажите все подробно о себе и то, что я говорил:

Атаман сказал еще, что в Оренбурге вся городская управа - сплошь большевики, но он прикажет ей выдать мне удостоверение: Дутов просил поддерживать связь с ним, не доверяя казакам, среди которых шла энергичная большевицкая агитация. У Дутова мы пробыли часа четыре, а затем - в городскую Управу, где все было исполнено по приказу атамана:'{459}.

В тот же день (7 ноября) Нестерович выехала из Оренбурга в Новочеркасск. По мнению Нестерович, 'настроение среди оренбургских казаков было отличное, дружно возмущались расстрелами офицеров. В вагон заходили казаки, караулившие на станции. Говорили о большевиках, негодовали, рассказывая о задержке вагона с бомбами и оружием по дороге из Ташкента в Самару: Какое путешествие! Всюду расстрелы, всюду трупы офицеров и простых обывателей, даже женщин, детей. На вокзалах буйствовали революционные комитеты, члены их были пьяны и стреляли в вагоны на страх буржуям. Чуть остановка, пьяная озверелая толпа бросалась на поезд, ища офицеров'{460}. На Юге России работой Дутова заинтересовался Генерального штаба генерал от кавалерии И.Г. Эрдели, который, выслушав рассказ Нестерович, сказал, что 'сам сторонник крутых мер, что Дутов в этом отношении полная противоположность Каледину'{461}. Судя по всему, Дутов сумел произвести сильное впечатление на молодую сестру милосердия, ведь на самом деле он в своих действиях редко прибегал к крайним мерам. Товарищ (помощник) Каледина М.П. Богаевский придал письму Дутова большое значение и бросился звонить донскому атаману. Вскоре состоялась беседа Каледина и Богаевского с Нестерович, в ходе которой руководители донского казачества интересовались деятельностью Дутова, а Каледин, прочитав письмо Дутова, сделал карандашные пометки в полученных из Оренбурга бумагах. Затем с Нестерович беседовал бывший Верховный главнокомандующий генерал М.В. Алексеев, который отметил, что его обрадовали 'крутые меры атамана Дутова'{462}. 13 ноября Нестерович была уже в Москве с письмами от Алексеева, Каледина и Дутова. 14 ноября она отправила в Оренбург еще 68 офицеров и юнкеров. Таким образом, всего в Оренбург при содействии сестры милосердия М.А. Нестерович в ноябре 1917 г. было переброшено не менее 188 офицеров и юнкеров. Видные деятели антибольшевистского движения на Юге России (М.П. Богаевский, А.М. Каледин, И.Г. Эрдели) хотели направить Нестерович к Дутову еще раз уже в декабре 1917 г., однако такая поездка была бы уже крайне рискованной и по этой причине не состоялась. Однако в дальнейшем связь Дутова с белым Югом поддерживалась при помощи курьеров, в роли которых обычно выступали офицеры.

Для 'самозащиты и борьбы с насилием и погромами, с какой бы стороны они ни были', 8 ноября Оренбургской городской думой был создан особый орган - Комитет спасения Родины и Революции под председательством оренбургского городского головы В.Ф. Барановского, в который вошли 34 представителя казачества, городского и земского самоуправления, политических партий (кроме большевиков и кадетов), общественных и национальных организаций. Ведущую роль в Комитете играли социалисты. Решение о создании Комитета было принято еще 28 октября.

В ответ на арест большевистских лидеров 9 ноября началась забастовка рабочих Главных железнодорожных мастерских и депо, железнодорожное движение остановилось. Небезынтересно, что была подготовлена телеграмма протеста: 'В свободной России не может быть мест арестов (так в документе. - А. Г.) политических деятелей тех или иных партий, если нет на то законных и веских данных [к] аресту'{463}. Авторы этого документа, судя по всему, пребывали в каком-то вымышленном ими самими мире. Рационализмом и покорностью судьбе отличалась резолюция общего собрания служащих управления службы тяги: 'Судьба Родины будет решаться не в Оренбурге, а Оренбург разделит участь общую всей стране, и, что вследствие этого, долг каждого гражданина принять все зависящие от него меры к избежанию напрасного кровопролития, к каковому влечет в настоящее время забастовка, возбуждающая ненависть всего населения к железнодорожникам'{464}. Было также постановлено ничего не платить бастующим. Известный большевик ПА. Кобозев был также против забастовки, которая, по его мнению, 'одинаково тяжело бьет обе стороны и трудно решить, которую больнее'{465}.

Вечером 9 ноября к атаману явилась делегация пекарей с категорическим требованием освободить большевиков под угрозой забастовки{466}. 12 ноября в Оренбург тайно для выяснения обстановки прибыл уже упоминавшийся чрезвычайный комиссар Оренбургской губернии и Тургайской области ПА. Кобозев, который должен был возглавить борьбу с Дутовым. Оренбургскими большевиками был составлен ультиматум Дутову, бумагу предполагалось предъявить атаману после получения от Кобозева телеграммы с указанием на то, что он собрал войска для наступления на Оренбург. Кобозев уехал в Бузулук, а в его отсутствие оренбургские большевики, возможно из-за амбиций Цвилинга, решили ускорить ход событий.

14 ноября был переизбран Исполнительный комитет Оренбургского Совета рабочих и солдатских депутатов. Между прочим, в этот же день оренбургский гарнизон своей резолюцией одобрил действия Дутова{467}. В ночь на 15 ноября по инициативе Цвилинга в здании Караван-сарая было проведено заседание Совета, на котором присутствовало 125 человек. Около 2 часов ночи было принято решение о создании Военно-революционного комитета в составе С.М. Цвилинга, А.М. Бурчак-Абрамовича, Гаврилова, А.Я. Закурдаева, Попова и П.М. Челышева. Первым делом был издан приказ о переходе к ВРК всей полноты власти в Оренбурге.

Противники большевиков отреагировали незамедлительно - вопрос стоял остро: или большевики арестуют членов Комитета, или последние большевиков. По настоянию Дутова Комитет принял решение арестовать заговорщиков. Караван-сарай был оцеплен двумя сотнями казаков, ротой юнкеров школы прапорщиков при пулемете и милицией, после чего все собравшиеся были задержаны. 25 человек (по некоторым данным - 32{468}) - членов Оренбургского Совета рабочих и солдатских депутатов от партии большевиков было арестовано, часть выслана в станицы с предписанием 'содержать препровождаемых впредь до суда под строгим надзором, не допуская ни побега их, ни каких-либо к ним посетителей. Содержать в теплом помещении, кормить так, как едят и сами казаки - не богато, но и не голодно, не допускать над ними никаких недостойных казаков насилий. Писать письма им можно разрешить, но все письма направлять через Войскового Атамана'{469}. Военно-революционный комитет, а вместе с ним и угроза захвата власти большевиками в городе были ликвидированы.

Позднее высланные были возвращены в тюрьму, где содержались в щадящем режиме (два раза в неделю были разрешены свидания, причем даже с целыми делегациями, разрешено самостоятельно готовить пищу (продукты поставлял штаб Красной гвардии){470}, у Цвилинга в тюрьме был при себе револьвер Кольта{471}), что являлось, на мой взгляд, глубоко ошибочным решением. Уже в ночь на 13 декабря 1917 г. арестованным при содействии нелегального отряда Красной гвардии удалось бежать из тюрьмы{472}. Всего в те дни по городу было расставлено 77 постовых караулов, из которых лишь 2 казачьих, а остальные пехотные{473}.

Оренбургские настроения тех дней и протест против углубления революции наиболее образно выразил редактор 'Оренбургского казачьего вестника' А.С. Беленинов в стихотворении 'В эти дни'{474}:

Хочется плакать от гнева и боли
В эти осенние, грустные дни:
Родина, ждавшая счастья и воли,
Что над тобой совершили они?
Кровь, и потери, и страх, и рыданья,
Муки над трупами павших в бою -
В это ли в долгие годы страданья
Ты воплощала надежду свою?
Враг торжествующий, бунт и измена,
Голод и вой озверевших людей -
Это ль в столетия царского плена
Было мечтой твоих лучших детей?..

В конце ноября 1917 г. Дутова, как и ожидалось, избрали депутатом Учредительного собрания от Оренбургского казачьего войска. По Оренбургской губернии победа на выборах досталась казакам (218 196 голосов по губернии, 7921 голос в Оренбурге, 570 в Челябинске, 1238 в Троицке, 158 в Орске), на втором месте оказались большевики, которые, как ни парадоксально, тоже баллотировались (166 121 голос по губернии, 20 227 в Оренбурге, 9484 в Челябинске, 5996 в Троицке и 1431 в Орске), кроме того, последние с большим отрывом победили в городах Оренбурге, Челябинске и Троицке. На третьем месте были башкиры. Голоса огромного небольшевистского электората распылились между списками казаков, кадетов, эсеров, меньшевиков, народных социалистов, мусульман, башкир и кооператоров{475}. В итоге из 11 депутатов от Оренбургской губернии четверо представляли казаков (А.И. Дутов, А.И. Кривощеков, В.А. Матушкин, Г.Г. Богданов), трое - большевиков (С.М. Цвилинг, А.А. Коростелев, С.Е. Чуцкаев) и по два депутата от эсеров (М.Х. Поляков, И. Сорокин) и башкир-федералистов (Ш.А. Манатов, Г.-А.Р. Фахретдинов). Впрочем, не следует преувеличивать значение выборов в Учредительное собрание и сознательность голосования уральского населения, как и населения других регионов России. Например, в Уржумском уезде Вятской губернии крестьяне, обсуждая (!), за кого голосовать, руководствовались откуда-то нахватанными сведениями о том, что один из списков 'пользительнее', при этом было высказано мнение, что лучше голосовать за списки ? 7 и 11, т. к. эти номера 'самые счастливые'{476}. Есть все основания верить газетному сообщению об этом, а также и предположить, что в других регионах выбор населения осуществлялся примерно по такому же принципу.

Тогда же Дутову подчинились центры 2-го и 3-го военных округов - Верхнеуральск и Троицк, а также города Орск и Челябинск, причем последний весьма условно контролировался Дутовым лишь с 30 октября по 20 ноября 1917 г. (в этот день Челябинск занял сводный отряд красногвардейцев из Самары и Уфы под командованием В.К. Блюхера, а также Сызранский кавалерийский дивизион){477}. Таким образом, Дутов в ноябре формально поставил под свой контроль огромную территорию Южного Урала. Была объявлена демобилизация оренбургского гарнизона, о которой солдаты давно мечтали. Силами 1-го и 4-го Оренбургских казачьих запасных полков разлагавшийся гарнизон (около 20 000 человек{478}) был разоружен, что позволило обеспечить оружием формировавшиеся в Оренбурге отряды{479}. Солдаты были распущены по домам с отпускными билетами без указания срока возвращения. На службе остались в основном офицеры. Номинально запасные пехотные полки продолжали существовать в Оренбурге и в декабре, во всяком случае, в приказах по Оренбургскому военному округу за декабрь 1917 г. эти части и их командиры упоминались{480}. Дутовым была также осуществлена мобилизация казаков старших возрастов. Оружие удалось получить из арсеналов, находившихся на территории войска{481}, а также благодаря разоружению запасных солдат. Документы о выдаче суточных казакам 1-й сотни 4-го Оренбургского казачьего запасного полка свидетельствуют о том, что в ней на декабрь 1917 г. состояло не менее 246 казаков - примерно в два раза больше, чем в сотне строевого казачьего полка{482}. Вполне возможно, каждый из запасных казачьих полков, находившихся в распоряжении Дутова в тот период, был равен по своему составу двум строевым полкам. В конце декабря 1917 г. на Малом Войсковом Круге было решено распустить казачьи запасные части (до казаков присяги 1915 г. включительно) в связи с дороговизной их содержания и безнадежностью в служебном отношении{483}. Тем не менее и в январе 1918 г. эти части продолжали существовать{484}.

Для ликвидации забастовки железнодорожников продовольственным комитетом было принято решение о прекращении с 11 ноября выдачи бастующим хлеба, с 15 ноября Комитет спасения Родины и Революции принял аналогичное решение и в отношении заработной платы бастующих. Тем временем большевики приступили к блокаде Оренбурга, не пропуская в город продовольствие по железной дороге. Возвращавшиеся с фронта солдаты также не пропускались в Оренбург, причем на участке между станциями Кинель и Новосергиевка вскоре собралось около 10 000 серых шинелей. К началу января 1918 г. из-за скопления огромного количества пассажиров в Самаре началась эпидемия тифа{485}. По некоторым данным, в ноябре 1917 г. самарские кадеты выделили для войск Дутова миллион рублей{486}.

В Бузулуке сторонники Дутова развернули агитацию среди возвращавшихся с фронта. Агитация попадала на благодатную почву - город и уезд голодали, повсеместно происходили грабежи{487}. Уже в начале 1918 г. Дутов совместно с Комитетом спасения Родины и Революции выпустил обращение к задержанным в районе Бузулука: 'Мы, граждане города Оренбурга и казаки, слышали здесь, что инженер Кобозев распространяет среди Вас слухи о том, что казаки не хотят пустить Вас в Оренбург и дальше. Его приспешники говорят, указывая на раненых 'красногвардейцев', что это дело казаков, и приглашают Вас взять оружие и с оружием в руках предлагают пробивать путь на Оренбург. Все это ложь. Не верьте ей и знайте, что никто из нас и никогда, ни раньше, ни теперь, этого не делал, а если и были раненые, то только при отражении нападения 'красногвардейцев'. Если Вы задержаны, то только Кобозевым и его бандами. Вам это скажут также и те из Ваших односельчан, кто проехал Оренбург до 24 декабря. Кобозев ради власти, а его приспешники - ради наживы, позабыв Бога, растеряв совесть, в Святую Ночь - в сочельник, подошли на 20 верст к Оренбургу, чтобы завладеть им. Граждане Оренбурга и казаки, глубоко возмущенные действиями Кобозева и его банд, дали ему отпор у Каргалы, и теперь его приспешники бегут назад. В настоящий момент они у Платовки. Уходя назад, отряд большевиков снимает аппараты со станций, увозит телеграфистов, словом, делает все, чтобы еще больше задержать движение поездов. Теперь судите сами, кто виноват, - Кобозев или казаки. Не мы пришли к нему, а пришел он к нам, и он задержал Вас, а не мы. А Вы, чтобы быть свободными, посодействуйте нам и нашему делу. Заставьте Кобозева прекратить борьбу за власть. Заставьте его бросить всякое посягательство на Оренбург и на казачьи земли. Уберите его вооруженных людей. Тогда дорога откроется, и Вы, как свободные граждане, сможете пожаловать туда, куда желаете'{488}.

Большевики тоже не сидели сложа руки. Возвращаясь к ноябрьским событиям, следует упомянуть, что 23 ноября в Оренбурге был создан нелегальный отряд Красной гвардии в 480 добровольцев под командованием бывшего фельдфебеля рабочего А.Е. Левашова (помощник К.Н. Котов, адъютант Панорин{489}), вскоре получивший из Бузулука оружие (89 винтовок, 3 пулемета и около 600 патронов, провезенных машинистом-большевиком Ф.Г. Кравченко в тендере паровоза). Работа по формированию оренбургской Красной гвардии шла усиленными темпами. Город был разбит на три района (Аренда и сам город; Красный городок, завод 'Орлес', кирпичные заводы; Новая стройка), во главе с районными организаторами (Е. Калинин, П.С. Курач и И. Анпилогов соответственно), подчиненными штабу, активно шла вербовка рабочих и их обучение военному делу. Один только санитарный отряд насчитывал свыше 40 медицинских сестер!

Среди большевиков ходил слух о движении Дутова на Самару{490}, заставлявший серьезно относиться к очагу непокорности на Южном Урале. 22 ноября было написано прошение оренбургских рабочих и железнодорожников к Ленину с просьбой о помощи. 24 ноября Л.Д. Троцкий в разговоре с большевистским 'главковерхом' Н.В. Крыленко демагогически заявил, что Дутов, 'опираясь на денежную поддержку кадетской буржуазии, разоружил оренбургский гарнизон, арестовал Исполнительный Комитет, Военно-Революционный и стачечный комитеты и совершает отвратительные насилия над революционными гражданами, не щадя женщин: мы предлагаем вам, товарищ верховный главнокомандующий, немедленно двинуть по направлению к Москве, Ростову-на-Дону и Оренбургу такие силы, которые, не колебля линии нашего фронта, были бы достаточно могущественны, чтобы в кратчайший срок стереть с лица земли контрреволюционный мятеж казачьих генералов и кадетской буржуазии'{491}. Крыленко ответил, что удалось приостановить разработанный бывшим Верховным главнокомандующим Генерального штаба генерал-лейтенантом Н.Н. Духониным план сосредоточения казачьих частей и их переброски на Дон, Урал и Дальний Восток. Троцкий, в свою очередь, подчеркнул, что местных сил на Дону и на Урале для борьбы с Калединым и Дутовым недостаточно. Не признанные ни одним казачьим правительством, большевики справедливо опасались казачества и препятствовали любым перевозкам казачьих частей. Доходило до того, что в ноябре 1917 г. начальник полевого штаба казачьих войск при Верховном главнокомандующем генерал от кавалерии А.А. Смагин просил командира III казачьего корпуса (бывшего III конного. - А. Г.) генерал-майора П.Н. Краснова не злить большевиков и не поднимать этот вопрос 'до Учредительного Собрания, которое окончательно выяснит образ правления и все касающееся армии'{492}.

Вообще, конец 1917 г., когда Гражданская война еще только начиналась, был богат на различные курьезы. К примеру, в конце ноября - декабре 1917 г. Дутов, как ни парадоксально, имел возможность влиять на решения штаба Крыленко! Мне удалось обнаружить телеграмму Дутова в Ставку от 28 ноября 1917 г., в которой оренбургский атаман требовал восстановить 18-й Оренбургский казачий полк в шестисотенном составе, т. к. в полк были возвращены казачьи конвои, выделенные из него ранее. В декабре 1917 г. на основе этой телеграммы был подготовлен проект приказа начальника штаба Верховного главнокомандующего, экземпляр которого сохранился до наших дней{493}. Этот факт очень ярко характеризует обстановку того времени, когда должностные лица, такие как, к примеру, Дутов и Крыленко, назначенные различными (по сути, враждебными друг другу) властями и впоследствии оказавшиеся по разные стороны фронта, выполняли свои функции и даже взаимодействовали. Впрочем, данными о том, был ли этот приказ впоследствии действительно подписан, я не располагаю.

Сохранилось небезынтересное свидетельство о том, как простые казаки осенью 1917 г. оценивали деятельность Дутова. 23 ноября 1917 г. казаки станиц Травниковской, Чебаркульской и Медведевской 3-го военного округа на общем собрании вынесли следующее постановление: 'Как нам известно, полковник Дутов за столь сравнительно короткое время своего служения на посту Войскового Атамана нашего войска своею служебною деятельностью поставил себя в глазах войскового населения прекрасным тружеником в деле поднятия в войске политического и экономического благосостояния, дав населению понять, что под управлением столь энергично-делового начальника население войска пойдет по пути прогресса и цивилизации быстрыми шагами вперед, дабы быть достойными сынами своего отечества. Свою разумно-полезную деятельность Войсковой Атаман Дутов не замедлил провести в жизнь и в деле подавления в Оренбургской губернии выступления большевиков с преступными и явно гибельными для родины последствиями. Быстро ориентировавшись и приняв на законном основании управление казачьим и гражданским населением губернии в свои руки, полковник Дутов сумел поставить дело борьбы с большевиками так, что выступления их с преступною среди населения пропагандою в какой бы то ни было части губернии подавлялись в корне и немедленно, зачинщики большевистских выступлений властью его арестовывались, и, таким образом, гнусные затеи их не удавались. Мера ареста большевиков в данное трудное для Родины время нами признается вполне законной, так как именно благодаря этим мерам на территории Оренбургской губернии не было ни одного случая братоубийственной войны и не было пролито напрасно ни одной капли народной русской крови'{494}. Как видно, Дутов пользовался популярностью у населения.

25 ноября Петроградский военно-революционный комитет обсудил вопрос о положении на Урале и в Сибири, прямо на заседании было решено направить на Урал отряд матросов с Северного фронта{495}. Матросы через Вологду, Вятку и Пермь отправились на борьбу с Дутовым. Уже 25 ноября появилось обращение СНК к населению о борьбе с Калединым и Дутовым. Текст этого документа был весьма характерен для большевистской пропаганды: 'В то время как представители рабочих, солдатских и крестьянских Советов открыли переговоры с целью обеспечить достойный мир измученной стране, враги народа империалисты, помещики, банкиры и их союзники казачьи генералы предприняли последнюю отчаянную попытку сорвать дело мира, вырвать власть из рук Советов, землю из рук крестьян и заставить солдат, матросов и казаков истекать кровью за барыши русских и союзных империалистов. Каледин на Дону, Дутов на Урале подняли знамя восстания. Кадетская буржуазия дает им необходимые средства для борьбы против народа. Родзянко, Милюковы, Гучковы, Коноваловы хотят вернуть себе власть и при помощи Калединых, Корниловых и Дутовых превращают трудовое казачество в орудие для своих преступных целей: В Оренбурге Дутов арестовал Исполнительный и Военно-Революционный комитет[ы], разоружил солдат и пытается овладеть Челябинском, чтобы отрезать сибирский хлеб, направляемый на фронт и в города: Кадеты, злейшие враги народа, подготовлявшие вместе с капиталистами всех стран нынешнюю мировую бойню, надеются изнутри Учредительного собрания прийти на помощь своим генералам - Калединым, Корниловым, Дутовым, чтобы вместе с ними задушить народ. Рабочие, солдаты, крестьяне, революция в опасности! Нужно народное дело довести до конца. Нужно смести прочь преступных врагов народа. Нужно, чтобы контрреволюционные заговорщики, казачьи генералы, их кадетские вдохновители почувствовали железную руку революционного народа. Совет Народных Комиссаров распорядился двинуть необходимые войска против врагов народа. Контрреволюционное восстание будет подавлено, и виновники понесут кару, отвечающую тяжести их преступления:'{496} Южный Урал объявлялся на осадном положении, запрещались переговоры с противником, вожди белых объявлялись вне закона, гарантировалась поддержка всем казакам, переходящим на сторону советской власти. Об объявлении Оренбургской губернии на осадном положении комиссар Кобозев сообщил СНК 2 декабря{497}.

26 ноября при содействии Свердлова с Лениным встретились председатель Бузулукского военно-революционного комитета машинист П.Г. Бебин и председатель дорожного комитета машинист И.Е. Герман{498}, в результате этой встречи Ленин написал следующую записку: 'В штаб. (Подвойскому или Антонову.) Податели - товарищи железнодорожники из Оренбурга. Требуется экстренная (здесь и далее - выделено в тексте документа. - А. Г.) военная помощь против Дутова. Прошу обсудить и решить практически поскорее. А мне черкнуть, как решите. Ленин'{499}. Руководители большевиков быстро осознали, какую опасность для них представляло выступление оренбургского казачества, территория расселения которого перекрывала красным стратегически важные пути из Европейской России в Сибирь и Среднюю Азию. 28 ноября Ленин и члены СНК подписали декрет 'Об аресте вождей гражданской войны против Революции', касавшийся членов кадетской партии, а в 'Известиях' было напечатано обращение СНК к трудовым казакам, в котором, в частности, говорилось, что 'Корниловы, Каледины, Дутовы, Карауловы, Бардижи всей душой стоят за интересы богачей и готовы утопить Россию в крови, только бы отстоять земли за помещиками: Казаки! От вас зависит теперь, будет ли дальше еще литься братская кровь. Мы вам протягиваем руку. Объединитесь со всем народом против его врагов. Объявите Каледина, Корнилова, Дутова, Караулова и всех их сообщников и пособников врагами народа, изменниками и предателями. Арестуйте их собственными силами и передайте их в руки Советской власти, которая будет их судить гласным и открытым революционным судом'{500}.

3 декабря Дутов выступил в печати с сильной и талантливо написанной статьей 'Клеветникам', четко дающей представление об истинных виновниках Гражданской войны: 'В эти тяжелые дни рука не хочет браться за перо. Я все время молчал: Но, очевидно, молчание мое понято ложно. На пасквили и клевету отвечать противно. Я хочу сказать несколько слов лишь о современных событиях. 'Товарищ' Троцкий-Бронштейн телеграфирует 'товарищу' 'главковерху' Крыленко о мятеже Дутова, о разоружении гарнизона, насилиях над гражданами, женщинами и о терроре. 'Товарищ' чрезвычайный диктатор и начальник дороги Самара - Бузулук Кобозев грозит войной казачеству и мятежнику Дутову, стягивает войска и объявляет крестовый поход на Оренбург. 'Товарищ' столяр Ершов, как командующий войсками Казанского округа, требует неисполнения приказов Дутова и грозит стереть с лица земли казачество, как контрреволюционеров и т. д. и т. д. (так в документе. - А. Г.). Я ставлю первый вопрос: в чем мятеж Дутова? Мятеж его, как члена Войскового Правительства, должен был быть или осужден самим Войсковым Правительством, или же признан мятежом всего Правительства. Я, как член Войскового Правительства, вхожу в Комитет Спасения Родины и Революции, действия мои всегда вытекали из постановлений этого Комитета{501} - значит, мы имеем дело с мятежом всего населения гор[ода] Оренбурга, т. к. члены Комитета СР. и Р. являются выразителями мнений всего Оренбурга. Итак, существует мятеж? Какие его признаки? Полное спокойствие в городе, никаких эксцессов, жизнь идет нормально, все учреждения работают, магазины торгуют, увеселения существуют, и мирная покойная жизнь протекает в городе. Где же насилия, где грабежи и погромы, где пьяный разгул и беспринципная разнузданность - ничего этого нет? Весь мятеж - полный порядок и нормальная жизнь. Конечно, ныне все спуталось. Кровавое шествие Ленина и его прихвостня Бронштейна{502}, диктатура Кобозева и его помощника [Я.В.] Ап[п]ельбаума{503} не могут быть названы мятежами, ибо они заливают кровью матушку Русь, сжигают города и усадьбы, грабят магазины и пьют спирт, взрывают заводы обороны, насилуют женщин, расхищают золото, исторические ценности, составляющие достояние всего народа, и определенно ведут к гибели всю Родину в целом. Это уже не мятеж, а обыкновенное управление государством. Второе - казачество препятствует власти совета солдатских депутатов. Вся власть в государстве должна быть у солдат и рабочих! Почему это? Потому, что солдаты бежали с фронта и его открыли и, будучи бессильными с врагом-немцем, пробуют силу штыка и пулемета на безоружном жителе. Потому, что немецкий солдат и немецкий пленный стали русскому солдату братьями{504}, а казак, трудовой землероб, кровным врагом, с которым по приказу Ленина, Троцкого, Кобозева и К{О}, даже запрещено разговаривать. Потому, что избранники{505} войск, войсковые атаманы, не угодны Ленину и т. д. и т. д. Солдаты, получая все от казны, не желают нести даже караулов, а казаки, служащие на собственном иждивении, служат безропотно. Где же справедливость?!.. Войсковой атаман Дутов издает приказы по гарнизону, распускает солдат и проч. Короче говоря, вмешивается в солдатскую жизнь. И это неправда. Начальником гарнизона состоял и состоит полковник Неуков, он же пишет приказы по гарнизону, в его приказе даже упоминается о подчинении ему как начальнику гарнизона в деле караульной службы казачьих полков, расположенных в городе. Ни одного приказа по пехотному гарнизону не подписано Войсковым Атаманом. Пехота жалуется, что ей не доверяют. В то же время бросает свои караулы и оставляет на произвол судьбы государственные учреждения. Ап[п]ельбаум издает приказ, что казаки не слушают своего Атамана и не желают его. В то же время казаки выносят резолюцию: 'Верь нам, Атаман, что мы с тобой и твои приказы мы исполним без всяких оговорок'. Для чего все это делается?! Цель ясна! Казаки и их вожди провокацией не занимаются, а господа Бронштейны и Ап[п]ельбаумы принимают все способы борьбы, какие раньше имели у себя жандармы. В Оренбурге казаки никого не трогали, никого не разоружали. Их оскорбляют, но они молча переносят. А вот 'товарищи' разоружают наших братьев, едущих домой, выбрасывают из вагона на полном ходу поезда казаков, плюют им в глаза и всячески издеваются. Положение казаков на фронте невыносимое, фуража им не дают - лошади дохнут, ни одежды, ни белья казакам не дают, хлеб получают после всех и не каждый день! Это как назвать!! Скажите, за что все это?! Во всех воззваниях твердят: казаки продались купцам и буржуям. Спросите любого казака, я смело говорю, получил ли он от кого и что получил? Казак с гордостью может сказать, что он не наемник, деньгами его никто и никогда не покупал. 300 лет казачество было свободно и таковым останется навеки! Прочь от казачества, торгаши своей совести! Прочь, наемники Вильгельма! Прочь, грабители государственных банков! Прочь, мародеры, обирающие жителей и служащие на немецкие и награбленные деньги!!'{506}.

Такую статью мог написать только настоящий патриот своей страны, который лично выстрадал столь проникновенные строки. И если поставить вопрос, за что вообще такой исторический деятель, как Дутов, достоин искреннего уважения потомков, однозначным будет ответ - за свою бескомпромиссную борьбу с большевиками с 1917 г. и до самой смерти.

На 2-м очередном Войсковом Круге, открывшемся 7 декабря 1917 г. в оренбургском Епархиальном училище, заметную роль играла оппозиция Дутову, попытавшаяся добиться его смещения. Во вступительной речи со свойственной ему образностью изложения Дутов заявил:

'Депутаты Войскового Круга и дорогие станичники! Вновь собрались Вы, вершители судеб родного Войска. Объявляю очередной Круг Оренбургского казачьего войска открытым. Войсковой Круг! Тебе кланяется Войсковое Правительство и передает власть войсковую. Я, как Войсковой Атаман и Председатель Войскового Правительства, стоявший во главе войска, кладу атаманскую булаву, символ власти, на стол президиума Круга и становлюсь рядовым работником. (При этих словах Атаман положил булаву на стол.) Войсковой Круг! Собрался ты хотя и в очередном порядке, но опять перед тобой великие события. Призывая Вас, депутаты, к полному спокойствию и хладнокровию, необходимым спутникам при решении государственных дел, в то же время Войсковое Правительство просит депутатов быть Верховным Судьей и Правителем в полной мере. Перед Вами много очередных хозяйственных дел, но в первую очередь необходимо выяснить позицию казачества, а вместе с нею вопрос о полках, находящихся в городе Оренбурге, об их службе, замене и деятельности.

Мы пережили Корниловские дни, и Чрезвычайный Войсковой Круг дал свое авторитетное слово. Ныне мы переживаем большевистские дни. Мы видим в сумраке неясные очертания царизма Вильгельма и его сторонников, и ясно, определенно стоит перед нами провокаторская фигура Владимира Ленина и его сторонников: Троцкого-Бронштейна, Рязанова-Гольденбаха, Каменева-Розенфельда, Суханова-Гиммера и Зиновьева-Апфельбаума{507}. Россия умирает. Мы присутствуем при последних ее вздохах. Была Русь от Балтийского моря до океана, от Белого моря до Персии, была целая, великая, грозная, могучая, серая земледельческая трудовая Россия - и нет ее. Разбитые черепки государственности кое-как стараются слиться и хоть что-либо сделать для своего соединения. Гибнет веками созданная, Христианскою верою и народным разумом спаянная Русь. Где ты, дорогая мать наша? Ты больна или лежишь уже при смерти?! Ты умираешь, растерзанная, и все дети бегут от тебя зачумленной. Но нет, родная, не все убежали. Помни, твой верный сын, хоть меньшой по силе, казак, остался при тебе. Больно и грустно ему. Не может его сердце, воспитанное на порядке и государственности, быть безучастным ко всему. Среди мирового пожара, среди пламени родных городов, среди свиста пуль и шрапнели, так охотно выпущенных солдатами внутри страны по безоружным жителям, и среди полного спокойствия на фронте, где идет братанье, среди ужаса расстрела женщин, изнасилования учениц, среди массового зверского убийства юнкеров и офицеров, среди пьянства, грабежа и погромов, ты, наша Великая мать - Россия, в своем красном русском сарафане легла на смертный одр, - и здесь тебя не оставляют в покое, грязными руками сдергивают с тебя последние ценности, у одра твоего звенят немецкие марки, - ты, любимая, отдавая последний вздох.

Открой на секунду тяжелые веки свои, - тут, рядом с тобой, стоит гордый своей свободой и сильный душой, верный до гроба сын твой - Войско Оренбургское. Триста лет его пугали всем, воевало оно много, много крови пролито за тебя; старались сломить его крепость и стойкость, ломали его други и недруги, ломал бюрократический строй, ломали немцы, но, как гранит, твердо стоит оно, только крепче смыкаются казачьи ряды, только грознее сдвигаются брови. Не большевикам разрушить вековую казачью общину! Не предателям Родины смутить казачьи головы, не немецкими посулами увлечь казачье сердце!

Родное казачество! К тебе взывает твой верный сын, тобой же поставленный Атаман. Скажи свое веское слово, и оно будет законом! Но скажи громко и твердо! Если мать-Россия умрет, то ее верный сын - казачество не умрет и будет у себя дома сохранять свои свычаи и обычаи, вольные духом, сильные сердцем скуют родные казаченьки еще крепче свою общину и будут в общеказачьей семье жить по-своему, не забывая никогда Родину-Русь. Что же делать нам, родные станичники? Неужели гибнуть со всеми? Думаю, что ни отцы, ни сыновья, ни внуки не простят нам, стоящим у кормила войска, нашего бездействия и нашей нерешительности. Я, при вручении мне булавы, клялся Кругу, что буду стоять на страже интересов Войска. Войсковое Правительство неустанно работало в эти дни, и я, как бессменный часовой, сорок дней, не щадя здоровья, забывая о семье и детях, стоял на посту, не смыкая глаз. И вот, родные станичники-депутаты, войско цело, его порядки сохранены, и на его земле нет ни погромов, ни большевистских шаек:'{508}

Каждое предложение этой глубоко искренней вступительной речи было прочувствовано Дутовым.

По мнению депутата Войскового Круга и члена правительства М.П. Копытина, Войсковое правительство должно было быть переизбрано, т. к. его избирали как орган земской направленности, а в новых условиях оно стало органом, взявшим на себя всю полноту власти в регионе{509}. Копытин обвинил Дутова в диктаторских амбициях, отрицательном отношении к Советам (даже без большевиков), в единоличных действиях без санкции Войскового правительства, неправомерном разоружении гарнизона и: в матерной ругани. Не без ехидства Копытин заявлял: 'Атаман, конечно, по-своему прав, так как он человек особой школы и привык управлять так, как управляли до переворота'{510}. В этой фразе чувствуется весьма болезненный в то время упрек Дутова в монархических пристрастиях, которых у Дутова на самом деле уже не было. Копытин цитировал фразу, якобы сказанную Калединым о Дутове: 'Он пылкий человек. Поднялся он высоко, но падение будет страшно'{511}. Невозможно спокойно отнестись к действиям Копытина, который, как и другие близорукие деятели казачества, сам копал могилу себе и всему войсковому сословию.

Сторонники Дутова отметили, что атаман не действует единолично, а согласует все шаги с Войсковым правительством, кроме того, он полномочен действовать единолично при решении срочных вопросов, когда консультации с правительством невозможны, например ночью{512}.

Сторонники большевиков депутаты Т.И. Седельников и подъесаул И.Д. Каширин прямо потребовали отставки Дутова и признания советской власти, однако такое предложение не встретило поддержки у делегатов. Большинство депутатов стало предлагать образовать коалицию, но это не удалось. Кандидатом в Войсковые атаманы от меньшинства был выдвинут А.И. Мякутин, однако он проиграл Дутову, получив 57 голосов при 4 воздержавшихся, тогда как за Дутова было подано 100 голосов{513}. Итак, Дутов вновь был избран атаманом. После переизбрания Дутова на трибуну поднялся Седельников и демонстративно сложил с себя всякую ответственность за деятельность Войскового правительства. Сам же Дутов торжественно поклялся, что 'большевистская нога ступит на политую казацкой кровью землю родного мне Оренбургского войска только через мой труп'{514}. Активизация оппозиции Дутову и необходимость сторонников атамана оправдываться и приводить в его защиту столь странные аргументы продемонстрировала как неустойчивость позиций Дутова в войске, так и сильную ограниченность атамана в действиях (далеко не самые решительные его шаги повлекли сильнейшее неприятие со стороны оппонентов). Впрочем, на этом атака оппозиционеров на Дутова не закончилась.

13 декабря на заседании Круга есаул И.А. Юдин от имени казаков-фронтовиков выразил недоверие Дутову, заявив, что политика атамана ведет к конфликту между казаками и солдатами. На следующий день Войсковое правительство по причине недоверия к нему подало в отставку. Во избежание кризиса власти в войске по предложению Дутова было постановлено в качестве компромисса при правительстве прежнего состава сформировать Малый Войсковой Круг (в составе 9 членов), который бы контролировал действия правительства в перерыве между сессиями Войскового Круга с правами распорядительной власти{515}. Впрочем, Малый Круг в связи с событиями на фронте вскоре самоупразднился, передав всю полноту военной власти Дутову. Казачий гарнизон Оренбурга в те же дни высказался за образование в городе Совета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, введение выборного командного состава и упразднение белой гвардии - школы прапорщиков и Оренбургского казачьего училища. Большевизированный 4-й Оренбургский казачий запасной полк напрямую выразил недоверие Дутову{516}. Вскоре Войсковой Круг принял решение расформировать казачьи запасные полки.

Как нельзя кстати для Дутова в его поддержку выступили казаки-старики станицы Оренбургской - родной станицы атамана: ':Атаман. Круг тебя ставил, и не молодежи незваной судить тебя: на то есть власть Войскового Круга. Мы, старики Оренбургской станицы, с[о] своей стороны, тебе, Атаман, верим крепко. Крепок и здоров будь и ты, Атаман наш. Черпай, Батько наш, силы в сознании своей правды и знай, что, хоть и не молоды мы, а руки наши умеют еще держать винтовку, а шашка казацкая в наших руках - еще не хворостина. И когда бы ни было нужно, - кликни только, - и мы подымемся седой горой, а в обиду и поругание не дадим вольного Круга и вольной головы войсковой, выбранного своего Атамана. Мы умели честно служить, и мы требуем, чтобы честно служили и те, кому пришел его черед'{517}. На практике заставить молодежь 'честно служить' оказалось не так просто.

11 декабря 1917 г. на заседании Войскового Круга Дутов доложил о ходе борьбы с красными. В тот же день постановлением Войскового Круга, Комитета спасения Родины и Революции, башкирского и киргизского{518} съездов в границах Оренбургской губернии и Тургайской области был образован Оренбургский военный округ, командующим войсками которого стал сам оренбургский атаман, начальником штаба округа был назначен Генерального штаба полковник И.Г. Акулинин{519}, избранный на Круге помощником Дутова. Одной из причин образования военного округа было то, что военные учреждения Оренбурга после установления советской власти в Казани, центре Казанского военного округа, оказались лишены каких бы то ни было средств{520}. Достоверно известно, что Казань не пропускала в Оренбург сукно на обмундирование{521}. Кроме того, до 1881 г. Оренбург уже обладал статусом центра военного округа, причем округ был упразднен тогда по субъективным причинам. Организация округа повышала статус Оренбурга и расширяла полномочия Дутова, ставшего теперь верховным военным руководителем на всем Южном Урале. Работа по созданию округа с самого начала была поставлена на широкую ногу - в Оренбурге был сформирован штаб округа и собственные интендантское, инженерное и артиллерийское управления, а также военно-окружной суд. Ранее Оренбург в военном отношении подчинялся командующему войсками Казанского военного округа, но теперь был провозглашен самостоятельным военно-административным центром. Одновременно с этим было объявлено о том, что все приказы Временного правительства по армии и флоту подлежат неуклонному исполнению. Дутов, безусловно, был в курсе тех процессов, которые охватили окраины России в конце 1917 г. Он видел, что автономизировавшиеся казачьи и национальные окраины могут стать зародышами будущего объединения страны на антибольшевистской платформе при помощи сильной центральной власти. Возможно, поэтому он временно допустил некоторое обособление Оренбургского казачьего войска и Оренбургской губернии. 26 декабря на Круге Дутов поднял вопрос о способах воздействия на офицерский состав для привлечения его к защите Оренбурга в связи с недоверием к Войсковому атаману со стороны рядовых казаков.

16 декабря Дутов написал письмо ? 19127 неустановленному командиру оренбургской казачьей части (полка или батареи) с призывом направить казаков с оружием в войско. Текст письма был следующим: 'МИЛОСТИВЫЙ ГОСУДАРЬ! В настоящее время, как Вам известно, на фронте и внутри России благодаря всеобщему разложению создалось невыносимое положение для казаков. Большевики, не желающие помириться с существованием свободного казачества, стараются разложить его однородную массу и для достижения своих целей не брезгуют никакими средствами. Вверенному мне войску грозит смертельная опасность, и в такое время, когда России в действительности уже нет, я считаю своей священной обязанностью собрать в войско всех находящихся на фронте казаков и в случае надобности всеми мерами отстаивать казачество. С этой целью, прилагая при сем выписку из постановления войскового круга от 13 сего декабря{522}, считаю долгом сообщить Вам следующее: Вам как командиру части надлежит принять все меры к тому, чтобы казаки прибыли каким угодно порядком в свои округа. Для этого необходимо увеличить норму отпускных казаков, уволить на льготу, не дожидаясь прихода из войска сменной команды, тех казаков, которые подлежат замене. Имеющееся в части казенное имущество надлежит сдать в ближайшие склады или продать, сдав деньги в соответствующее казначейство. Что касается здоровых лошадей, то их под видом слабосильных следует отправить в войско. Представляется крайне необходимым, чтобы казаки прибыли в войско с оружием. Некоторые из строевых частей, как, например, первая, восьмая батареи и несколько сотен 15-го полка, прибыли вооруженными в Донскую область. Если Вы с частью находите затруднительным и опасным прибыть в свое войско, то следует направиться в ближайшую казачью область. Во всяком случае, всех возвратившихся в войско казаков войсковое правительство не будет считать дезертирами. Все это, однако, должно делаться так, чтобы не навлечь никаких подозрений со стороны тех организаций, в состав коих входит вверенная Вам часть. Разумеется, я не могу Вам указать всех способов, при помощи которых казаки могут прибыть с оружием в свое войско или другие казачьи области, и это всецело предоставляется Вашей опытности, знанию, умению и инициативе, но, во всяком случае, если части придется разоруживать (так в документе. - А. Г.), то необходимо принять все меры к тому, чтобы это происходило на какой-либо казачьей территории и чтобы в сдаче оружия и имущества были даны квитанции соответствующих войсковых начальств. Прошу принять уверения в совершенном моем к Вам уважении и таковой же преданности. А. Дутов'{523}.

По свидетельству большевика Д.П. Саликова, письмо было адресовано 'на имя Исецко, командира Ставропольского полка', по его же сведениям, оно начиналось обращением 'Милостивый Государь, Иван Матвеевич!'{524}. Саликов явно исказил фамилию адресата - в Оренбургском казачьем войске не было офицеров со столь странной фамилией, зато существовал 4-й Исетско-Ставропольский полк, от названия которого и была произведена фамилия казачьего офицера. В декабре 1917 г. полком командовал уже известный читателю полковник И.М. Зайцев, полк находился в Туркестане на подавлении туркменского восстания. Письмо Дутова было перехвачено ташкентскими большевиками, не дошло до адресата и тогда же было опубликовано в целях дискредитации Дутова. Поскольку в письме нет каких-либо конкретных указаний на Туркестан, скорее всего, этот же документ был направлен Дутовым и остальным командирам оренбургских казачьих частей, но большевики смогли перехватить лишь письмо Зайцеву. Таким образом, вопреки утверждению оренбургского историка Д.А. Сафонова{525}, есть все основания считать это директивное письмо еще и циркулярным. Другие экземпляры документа были, по всей видимости, уничтожены адресатами, поскольку возить при себе подобную бумагу в начале 1918 г., даже для командира части, было практически равносильно смертному приговору. Кстати, не получивший письма Дутова 4-й полк стал едва ли не единственной оренбургской казачьей частью, вступившей уже в начале 1918 г. в борьбу с большевиками (еще одной такой частью являлся 1-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион{526}).

Зачем Дутову необходимо было сосредотачивать в войске вооруженных казаков? Разумеется, для борьбы с большевиками. Оренбургскому атаману необходимы были люди и оружие, однако, как вскоре выяснилось, на оружие он еще мог рассчитывать, но основная масса казаков, возвращавшихся с фронта, воевать уже не хотела. Поэтому на первом этапе борьбы оренбургский атаман, как и другие вожди антибольшевистского сопротивления, не сумел поднять на борьбу и повести за собой сколько-нибудь значительное число сторонников. Те добровольческие отряды, которые организовывались Дутовым в конце 1917 г. на Южном Урале, состояли в основном из офицеров и учащейся молодежи. На территории 1-го (Оренбургского) военного округа формировались станичные дружины. Благодаря настояниям Дутова, при содействии купечества и горожан удалось собрать денежные средства для организации борьбы. Возможно, если бы Дутов сумел продержаться в Оренбурге до весны 1918 г., расстановка сил изменилась бы в его пользу - в войско вернулись бы полки с фронта, после необходимого отдыха они вполне могли выступить против большевиков, тем более что часть фронтовиков, как это ни парадоксально, была готова к вооруженной борьбе с ними, если бы в войске возвращающимся с фронта было к кому присоединиться.

В ноябре - декабре 1917 г. противники Дутова не имели четкого представления о его слабости, к тому же они были дезинформированы сведениями, поступавшими из Оренбурга, в частности информацией о наличии у Дутова до 7000 казаков. На самом деле против красных Дутов мог выставить не более двух тысяч человек, включая стариков и молодежь, этих сил явно не хватало для борьбы с окружавшими Оренбург большевиками, в связи с провалом казачьей мобилизации можно было рассчитывать лишь на добровольцев и учащихся военных училищ. Как позднее отмечал сам оренбургский атаман, 'в то время у меня было 2 конных полка, 2 батареи, юнкера и школа прапорщиков'{527}. Сам он оценивал свои тогдашние силы в 3000 человек. По наиболее умеренным подсчетам советской стороны, Дутов к концу 1917 г. мог выставить около 2500 штыков и сабель{528}. Небезынтересно, что в советской историографии фигурировала и цифра в '15 000 хорошо вооруженных и обученных бойцов', имевшихся у Дутова{529}. Преувеличение составило примерно десять раз. Большинство боеспособных казаков еще не вернулось с фронта Первой мировой войны, а возвращавшиеся, как уже говорилось, не хотели снова браться за оружие, т. к. новая власть еще не успела проявить себя и воевать по их представлениям вроде бы было не за что.

Большевики очень боялись гипотетического соединения Дутова и Каледина, на что в ноябре - декабре 1917 г. ни у Каледина, ни у Дутова просто не было сил. К тому же за дальностью расстояний какое-либо взаимодействие было практически невозможно. Тем не менее попытки координации действий предпринимались. Так, в ноябре 1917 г. в газетах сообщалось о телеграмме Каледина Дутову с предложением выступить на соединение с ним{530}. Каледин 5 декабря отправил в Оренбург мощный радиотелеграфный аппарат 'такой силы, чтобы установить связь Оренбурга с Доном'{531}. 6 декабря донской атаман просил сестру милосердия М.А. Нестерович передать Дутову, что надеется на союз с Украиной для общего удара по большевикам. По данным современного московского исследователя А.С. Кручинина, Каледин рассылал оперативные документы также и во 2-ю Оренбургскую казачью дивизию, застрявшую в эшелонах возле станции Филоново - недалеко от границы Донской области{532}. Известна недатированная телеграмма Дутову товарища донского атамана М.П. Богаевского, ошибочно названного при публикации этого документа генералом: 'Немедленно командируйте в Новочеркасск своих депутатов на совещание представителей войсковых правительств по важным вопросам текущего момента'{533}.

Более реальными представляются планы координации действий Дутова с непосредственными соседями оренбуржцев - уральскими казаками, однако документы об этом относятся к январю 1918 г. - более позднему периоду, когда на Южном Урале уже шла ожесточенная борьба с большевиками. В частности, удалось обнаружить внешне неприметный, но интересный документ - удостоверение капитана Апушкина, выданное ему Дутовым 13 января 1918 г. и заверенное печатью Войскового штаба Оренбургского казачьего войска. В удостоверении сообщалось, что 'предъявитель сего, капитан Апушкин, был на Дону, прибыл для связи в Оренбург и теперь отправляется в Уральск для формирования партизанских и добровольческих отрядов, что удостоверяю своей подписью. Прошу об оказании полного содействия. Полковник Дутов'{534}. Из этого документа следует, что Апушкин был связным между Новочеркасском, Оренбургом и Уральском. Таким образом, эти центры в конце 1917 - начале 1918 г. по мере возможности пытались координировать свои действия. В Забайкалье есаул Г.М. Семенов планировал 'обезопасить Сибирскую магистраль и организовать боевые силы в помощь ген[ералу] Дутову'{535}. В начале января 1918 г. Семенов направил к Дутову офицера Февралева{536}, однако последний был арестован в начале своей миссии на станции Песчанка (судя по всему, в районе Красноярска){537}. Сам Дутов также пытался поддерживать связь с Дальним Востоком. В частности, в ноябре 1917 г. он направил Войсковому атаману Уссурийского казачьего войска Н.Л. Попову телеграмму с осуждением действий большевиков, захвативших власть в Петрограде, и призывом поддержать Временное правительство{538}. По всей видимости, в налаживании связей с лидерами других казачьих войск Дутову помогли контакты, установленные еще в петроградский период его деятельности.

Регионом, который постоянно интересовал Дутова, являлся Туркестан. В конце 1917 г. Войсковое правительство командировало в Самарканд и Коканд хорунжего Полюдова с задачей поднять восстание против большевиков и установить связь с местными антибольшевистскими силами. Полюдов в дальнейшем вступил в Туркестанскую военную организацию, выполнял различные опасные поручения, в том числе по организации отделов в Черняевском и Аулие-Атинском уездах, содействовал побегу из ташкентской крепости полковника И.М. Зайцева, а в августе 1919 г. возвратился на Урал{539}.

Дни 16-18 декабря ознаменовались безобразным пьяным бунтом в Оренбурге, где произошел разгром винного склада, на котором хранилось около 40 000 ведер (ведро - мера объема, равная 12,29 литра) спирта. Предыстория произошедшего была следующей. Городские власти по предложению губернского комиссара Н.В. Архангельского во избежание пьяных погромов, прокатившихся тогда по всему Уралу, занимались уничтожением запасов спирта путем их слива в р. Урал, однако после того, как слив был по решению председателя Комитета спасения Родины и Революции В.Ф. Барановского приостановлен, труба от избыточного давления лопнула и началась утечка спирта, оренбургским властям пришлось столкнуться с крайне сложной ситуацией, грозившей массовыми беспорядками и хаосом в городе, притом в канун большевистского наступления. Казаки 5-й сотни 4-го Оренбургского казачьего запасного полка, вызванные для охраны растекшегося спирта, вечером 16 декабря перепились. Новый караул поступил точно так же. После этого к месту утечки потянулись местные жители, началось разграбление склада, вспыхнул пожар. 17 декабря место происшествия посетил Дутов, в тот же день выступивший перед Войсковым Кругом со своими предложениями о мерах воздействия на мародеров. Конная милиция смогла разогнать толпу, однако весь день по городу ходили массы пьяных людей, 17-18 декабря в городе закрылись магазины, рестораны, театры и кинематограф. Лишь опираясь на казаков-стариков из ближайших к Оренбургу станиц (в основном из Павловской и Сакмарской), мобилизовавших все мужское население от 22 до 55 лет, Дутов сумел пресечь угрозу массовых беспорядков в городе. Всего в город прибыло около 2000 казаков. Вместе с тем разграбление склада продолжилось и позднее, причем от неумеренного употребления спиртного и других причин погибло около 210 человек{540}. В советской историографии в провоцировании погромов был обвинен сам Дутов, поскольку именно он, прекратив погром, смог укрепить свои позиции{541}. Оренбургский атаман считал, что, наоборот, именно 'большевики перешли к излюбленному приему: спаиванию темной массы, организовали пьяный бунт'{542}.

Защита Оренбурга

28 ноября секретарь Ленина и Троцкого Иванов запросил захваченную за неделю до этого большевиками Ставку по телефону о том, что сделано для ликвидации мятежа Каледина и Дутова. Начальник штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба генерал-майор М.Д. Бонч-Бруевич сообщил, что руководство посылкой войск взял на себя военно-революционный комитет Ставки{543}. На вечер 28 ноября было намечено совещание по этому вопросу. Видимо, позднее был образован Полевой штаб при Ставке для борьбы с контрреволюцией, в состав которого вошли представитель Петроградского ВРК М.К. Тер-Арутюнянц, большевик подполковник В.В. Каменщиков и два делегата по выбору армейского совещания при Ставке{544}. Небезынтересно, что в этот период в Ставке выпускались еженедельные 'Сводки о демократизации армии'.

По сведениям В.М. Войнова, уже 29-30 ноября произошли неудачные для красных первые бои со сторонниками Дутова в районе станции Платовка{545}. Эти данные, впрочем, не подтверждаются имеющимися в моем распоряжении источниками ни со стороны красных, ни со стороны белых, еще одним контраргументом против такой точки зрения является тот факт, что вплоть до второй половины декабря пассажирские поезда свободно проходили из красной Самары в красный Ташкент через белый Оренбург и лишь с началом большевистского наступления 23 декабря пассажирское сообщение прекратилось{546}. Судя по всему, красными при блокаде Оренбурга не пропускались лишь воинские и товарные эшелоны.

С начала декабря 1917 г. большевики наращивали имевшиеся силы против Дутова. 27 ноября из Петрограда десятью эшелонами выехал Сводный Северный летучий отряд, ставший первым формированием, направленным специально против Дутова{547}. С 8 декабря началась большевистская мобилизация на Урале{548}. Большевики направили против оренбургского атамана отряды из Самары, Екатеринбурга, Казани, Перми, Иващенкова, Уфы, Бузулука, Челябинска, Москвы, Петрограда и других городов, а также из Архангельского, Аша-Балашовского, Белорецкого, Богоявленского, Катав-Ивановского, Миньярского, Симского, Тирлянского и Юрюзанского заводов. В связи с разнообразием данных относительно этих отрядов и отсутствием какой бы то ни было систематизации имеющихся сведений представляется целесообразным реконструировать их боевое расписание (см. табл. 5).

Таблица 5.

Реконструкция боевого расписания вооруженных формирований, действовавших против А.И. Дутова в декабре 1917 - январе 1918 г.{549}

{1} Возможно, 3-й легко-артиллерийский дивизион. См.: Ташкинов П. Из воспоминаний о Красной Гвардии //Искра (Кунгур). 1927. 23 февраля: (Материал предоставлен М.Г. Ситниковым (Пермь).

{2} Отряд отправлен в начале 1918 г. по распоряжению перешедшего на сторону большевиков начальника штаба Омского военного округа Генерального штаба генерал-лейтенанта А.А. Таубе. См.: Познанский В. На службе революции //Военно-исторический журнал. 1960. ? 8. С. 117.

{1} 2 37-мм орудия и 2 пулемета были подарены отряду на Верхнеисетском заводе. См.: Ермаков П.[З.] На Дутова! //Правда. 1937. ? 116 (7082). 27 апреля. С. 3.

{2} Есть сведения о том, что из Бузулука на борьбу с Дутовым выступили солдаты 170-го и 264-го (по другим данным, 244-го) запасных пехотных полков. См.: Ташкинов П. Из воспоминаний о Красной Гвардии // Искра (Кунгур). 1927. 23 февраля. (Материал предоставлен М.Г. Ситниковым (Пермь).

{3} По другим данным, был сформирован двухбатальонный пехотный полк (700 человек), кавалерийский отряд - 70 человек, советская рота (100 человек), железнодорожный красногвардейский отряд (160 человек). См.: Александров Ф.А. Указ. соч. С. 20.

{1} Есть сведения о том, что из Уфы прибыл магометанский полк. См.: Ташкинов П. Из воспоминаний о Красной Гвардии //Искра (Кунгур). 1927. 23 февраля. (Материал предоставлен М.Г. Ситниковым (Пермь).

Основным пунктом сосредоточения по линии Ташкентской железной дороги был Бузулук, а непосредственно на Урале - Челябинск. Как видно из таблицы, отряды, выступившие на борьбу с Дутовым, были достаточно разношерстными. Кроме того, из таблицы следует, что уже в декабре 1917 г. против Дутова красные бросили не менее 7500 человек с пулеметами и артиллерией (20-25 орудий{550}), в том числе не менее 4000 из района Челябинска{551}.

Таким образом, уже в первом наступлении на Дутова красные превосходили противника по численности как минимум в три раза. Это, однако, не помогло им успешно завершить операцию, хотя, в отличие от сил Дутова, у красных имелись далеко не случайные кадры. Матросы Балтийского флота, входившие в состав Сводного Северного летучего отряда мичмана С.Д. Павлова (член РСДРП(б) с мая 1917 г. и участник 'штурма' Зимнего дворца), были набраны в основном из команд линейных кораблей 'Андрей Первозванный' и 'Петропавловск' (помимо этого с линкоров 'Севастополь', 'Полтава', крейсеров 'Рюрик', 'Олег', 'Богатырь' и с миноносцев). Именно распропагандированные социалистами матросы с 'Андрея Первозванного' и 'Петропавловска' наиболее активно участвовали в убийствах собственных офицеров в Гельсингфорсе в марте 1917 г.{552} Эти люди в слепой ненависти были готовы уничтожить любого противника. В отряде Павлова также находились стрелки 17-го Сибирского стрелкового полка, 'отличившиеся' мятежом еще в декабре 1916 г. - задолго до событий Февраля 1917 г.{553} Помимо матросов и стрелков в борьбе с Дутовым на ее начальном этапе участвовали ветераны революционного подполья, состоявшие в отрядах боевиков еще в годы первой русской революции{554}. Об этом впоследствии писал, правда применительно к весне 1918 г., и председатель Уралоблсовета А.Г. Белобородов, по свидетельству которого 'наиболее надежные воинские (только что сформированные) части зарождавшейся Красной Армии были в походе против Дутова, туда же были оттянуты и все красногвардейские отряды'{555}.

К началу 1918 г. на борьбу с Дутовым красными было стянуто уже не менее 10-12 тыс. человек{556}. Между тем нет сведений о том, что силы Дутова к началу второго наступления красных сколько-нибудь увеличились - красные численно превосходили своего противника в 4-4,8 раза. Всего же Петроград планировал бросить против Оренбурга до 25 000 человек с артиллерией и пулеметами{557}. 23 декабря на содержание красногвардейских отрядов СНК ассигновал 50 000 руб.{558} Позднее Кобозеву из Петрограда было направлено 10 000 000 руб.{559} Постановлением от 18 декабря 1918 г. СНК обязал председателя Коллегии народного комиссариата по военным делам Н.И. Подвойского делать ежедневные доклады о мерах по оказанию помощи Самаре и Оренбургу{560} - настолько сильно большевистская верхушка испугалась выступления Дутова. Подвойский, в свою очередь, обязал ежедневно докладывать обстановку чрезвычайного комиссара Оренбургской губернии и Тургайской области П.А. Кобозева - непосредственного руководителя борьбы с Дутовым. Большевистское руководство считало необходимым покончить с Дутовым до весенней распутицы, т. к. иначе у атамана, по их мнению, появлялось бы преимущество{561}.

В организации борьбы с Дутовым Кобозеву содействовал бывший штабс-капитан Масальский, являвшийся начальником сводных отрядов. 20 декабря Кобозев направил Дутову ультиматум: 'Если через 24 часа вы не передадите обратно захваченную вами власть в надежные руки Советов рабочих, солдатских, крестьянских, казачьих и железнодорожных депутатов, то я принужден буду внешней воинской силой восстановить народоправие в Оренбурге:'{562} Ответа от Дутова не последовало.

23 декабря красные перешли в наступление, передвигаясь в эшелонах. Дутов активных действий не предпринимал. Красногвардейцы доехали таким образом до станции Платовка, однако продвинуться дальше могли только с боями. В районе разъезда ? 13 произошел бой с отрядом защиты Комитета спасения Родины и Революции под командованием есаула Кузнецова (до 350 человек при 2 пулеметах). Белым пришлось отойти. Первый бой с применением артиллерии произошел у станции Сырт. Красные заняли Сырт и 15-й разъезд. Далее на перегоне между Каргалой и Переволоцком были подпилены телеграфные столбы, чего оказалось достаточно для бегства красных в Платовку, решивших, что все казаки поднялись против них. Официально Кобозев заявлял, что неудача произошла 'из-за отсутствия резервов, истощения и недостатка в командовании'{563}. Красные в общей сложности потеряли не менее 100 человек. Небезынтересно, что в ходе этого отступления красные умудрились потерять даже один из двух имевшихся у них аэропланов. Самолет был захвачен на 16-м разъезде казаками хорунжего Балабанова{564}.

По мнению Ф.Г. Попова, в провале наступления был виноват начальник штаба Кобозева бывший штабс-капитан Масальский, напившийся еще в Бузулуке и первым бежавший с поля боя{565}. Кстати, штаб Масальского даже предпринял попытку устроить самосуд над П.А. Кобозевым{566}. История сохранила для нас любопытное описание 'штаба' Масальского, сделанное одним из офицеров: 'В комнате, куда нас ввели, кроме двух стульев, трех бутылок из-под 'денатуры' или 'самогонки' (на этикет не обратил внимания), штабс-капитана Масальского и одного 'товарища' из женского батальона, я ничего не заметил'{567}.

К 11 часам 25 декабря на оренбургском вокзале собралось около 1000 казаков, юнкеров и офицеров{568}. Именно эти силы и приняли основное участие в дальнейших боях под Оренбургом. 28 декабря белые заняли станцию Сырт. В этот период на стороне Дутова сражались дружины самообороны станицы Донецкой и поселка Переволоцкого, партизанский отряд подъесаула Вагина, санитарный отряд станицы Бердской и т. д. Местное население помогало защитникам войска хлебом и мясом{569}.

Уже в эти дни со стороны красных имели место случаи зверств по отношению к противнику{570}. Для сравнения: 30 декабря 1917 г. приказом по Оренбургскому сводному отряду белых предписывалось не допускать самосудов над красными{571}.

Сложно сказать, задумывалось ли это специально, или стало просто совпадением, но наступление на Дутова сторонники большевиков начали практически одновременно с северо-запада и северо-востока - от Бузулука и от Челябинска. Общее руководство и координация действий противников Дутова находились на очень низком уровне, что признавали сами красные{572}. Правда, впоследствии советские авторы писали даже о замысле концентрического наступления на Дутова{573}. Первое серьезное наступление вооруженных формирований Кобозева на Оренбург полностью провалилось. В то же время начавшееся 22 декабря наступление большевиков в районе Челябинска увенчалось успехом. 23 декабря произошел бой в районе станции Полетаево. 24 декабря красные заняли станицы Еманжелинская и Нижне-Увельская, а в ночь на 25 декабря и город Троицк - центр 3-го военного округа Оренбургского казачьего войска (пленено около 300 казаков). По слухам, казаки в Троицке перепились по случаю Рождества, чем и воспользовались большевики, взяв город{574}. По данным красных, к моменту их вступления в город казаки были заняты разграблением складов амуниции{575}.

Борьба казаков с красными в районе Троицка тогда сводилась в основном к порче железнодорожного пути и подрыву водонапорных башен (без воды не двигались паровозы). Вооруженных столкновений было немного, однако, несмотря на это, красные сполна продемонстрировали местному населению свою сущность. Так, в станице Еткульской отряд мичмана Павлова расстрелял станичного атамана и священника за то, что те созывали казаков набатом{576}. По занятии Троицка стрелки 17-го Сибирского стрелкового полка были оставлены в городе, матросов же перебросили под Оренбург, где дела у красных обстояли не столь благополучно. 27 декабря матросы выехали из города.

31 декабря 1917 г. атаман выступил на заседании Малого Круга с докладом о политическом моменте. Дутов был настроен оптимистично: 'Мы постепенно вытесняем противника. Движение идет успешно. Потерь мало. Начальник отряда действует осторожно. Наша казачья территория кончается станицей Новосергиевка. На вопрос различных организаций, что будет дальше, я отвечал: 'Что прикажет Круг, то и будет'. Теперь вопрос: идти ли нам дальше, на Бузулук, как предлагают городские Организации, помогавшие и помогающие материально и чем угодно теперь, например, продовольствием, фуражом, одеждой, и в данное время являющиеся охраной по тишине и спокойствию самого Города? После сказанного обращаюсь к вам и прошу указаний, как действовать дальше. Мнение Войскового Правительства таково: занять Платовку, установить наблюдение за Новосергиевкой, на этом кончить наступление. Идти на Бузулук просят др[угие] организации для того, чтобы выручить весь груз, направленный для Оренбурга', - заявил он{577}. За выступлением Дутова последовали прения. Высказывались разнообразные суждения: не ходить 'за грань', чтобы не нарушать постановление Войскового Круга и не рисковать, оставить заслон лишь из обеспеченных людей, оставить заслон лишь из молодых казаков, уволив стариков. В итоге было принято решение занять Платовку и наблюдать за Новосергиевкой, казаков, кроме присяги 1916 г., распустить по домам.

Очень осторожно Дутов просил Малый Круг наделить его хоть какой-то властью в отношении не исполняющих его приказы офицеров. Дутов просил разрешения лишать их офицерского звания, а также не позволять им покидать войско в настоящий момент. Предложение поддержки не нашло, поскольку, по мнению одного из депутатов, запрещение выезда из войска может коснуться и простых казаков, что 'нарушит права свободного Гражданина пользоваться завоеванными революцией свободами'{578}. Таким образом, депутаты Малого Круга не только не понимали складывавшуюся обстановку, но и серьезно мешали Дутову в его работе. О том, насколько непросто приходилось Дутову в этот период и какие умонастроения царили в войске, наглядно свидетельствует уникальный документ - 'Временный воинский устав о наказаниях, налагаемых на казаков Оренбургского казачьего войска', разработанный Малым Войсковым Кругом. Одним из его пунктов была отмена единоличной дисциплинарной власти воинских начальников. Устав также содержал интересные статьи о наказаниях за уклонение от службы (до 3 месяцев тюремного заключения), первый и второй побеги со службы (до 1 и до 3 лет тюремного заключения соответственно) и т. п.{579}

Дутов с одобрения Комитета спасения Родины и Революции и Малого Войскового Круга 31 декабря приказал войскам по занятии станции Новосергиевка прекратить преследование противника, поскольку территория Оренбургской губернии и войска таким образом была бы очищена от большевиков. При этом предполагалось на станции Новосергиевка выставить пеший отряд из офицеров, юнкеров и добровольцев-казаков численностью 100-150 человек с пулеметом и вести ближнюю конную и агентурную разведку, резерв (200 человек из казаков призыва 1916 г. и признанных негодными к службе казаков призыва 1905 г. с пулеметом) должен был находиться на станции Платовка. Эти части должны были периодически сменяться. Остальные силы должны были быть отведены в Оренбург{580}. По занятии Новосергиевки Дутов разрешил всем ранее задержанным большевиками солдатам отправиться домой{581}. Первое наступление красных было отражено силами нескольких слабых 'добровольческих отрядов эсеровского толка и отдельных казачьих сотен, тоже из добровольцев, довольно низкой боеспособности'{582}. Небезынтересно, что после отхода красных ненадолго возобновилось железнодорожное сообщение.

В эти дни в Оренбурге получило распространение следующее нескладное, но злободневное стихотворение (небезынтересно, что сохранилось оно в воспоминаниях самого П.А. Кобозева){583}:

Полетят повсюду пули,
Загорятся все дома,
Всем покажут черта в стуле,
Будет 'елка' всем да 'Фарман' на.
Дядя Кобозев сморозит
Большевистский переворот;
Уж недаром он подвозит
Вместо хлеба - пулемет,
Так в дни равенства, свободы
Ждем мы 'елочки' теперь.
Дед Мороз - в былые годы.
Дядя Кобозев - теперь.

Для обороны линии Ташкентской железной дороги, по которой наступали большевики, Дутов организовал Оренбургский Сводный отряд под командованием георгиевского кавалера полковника В.К. Нейзеля. 25 декабря всем офицерам, проживавшим в Оренбурге, было приказано зарегистрироваться, чтобы нести службу по охране города{584}, а на следующий день Дутов пошел на беспрецедентный шаг - временную мобилизацию для несения внутренней службы в Оренбурге 'ввиду исключительных обстоятельств текущего момента' 7-х классов 1-й и 2-й Оренбургских военных гимназий{585}.

В новогоднем поздравлении войскам Дутов писал: 'Поздравляю отряд и Вас с Новым Годом, желаю здоровья, уверен, что правда и закон восторжествуют в Новом Году после урока, данного доблестным отрядом под Вашим предводительством Кобозевым бандам (так в документе. - А. Г.). Пользуясь случаем, благодарю Вас и чинов всего отряда за тяжелую боевую службу минувших дней на благо родины, родного Оренбурга и войска. Командующий войсками и Войсковой Атаман Дутов'{586}. С 8 января 1918 г. все войско, Ташкентская железная дорога и Оренбург (с 7 января на осадном положении) были объявлены на военном положении, а в одном из документов отмечалось, что 'выступление большевиков рассматривается как открытие военных действий против Оренбургского казачьего войска и всего Оренбургского края'{587}. Впрочем, станицы вяло отреагировали на призыв Дутова. О своем 'нейтралитете' заявила станица Мамолаевская{588}. Опасались воевать в одиночку и офицеры. В этой связи 7 января офицерский отряд 104, 105 и 238-го запасных пехотных полков запросил Малый Войсковой Круг о том, какие казачьи части будут действовать на фронте и считает ли Круг необходимым выступление офицерских отрядов. Разумеется, Круг ответил успокоительным заверением{589}.

Второе наступление Кобозева на Оренбург началось уже 7 января. Организовано оно было так же оригинально, как и первое. В связи с сильными морозами и бураном войска 'наступали' в эшелонах непрерывной цепью с промежутком в полверсты между составами{590}. Каких-либо маневров практически не было. Первый и сильный бой произошел под Новосергиевкой, восточнее железнодорожной станции. Фанатично настроенные матросы атаковали дутовцев в рост с пением революционных песен.

Одновременно красные пытались действовать, наступая из Туркестана со стороны Ташкента, причем на ташкентском направлении к Дутову присоединилось несколько киргизских разъездов{591}. Белые отряды на этом направлении возглавлял полковник Г.М. Фаддеев. 27 декабря 1917 г. белые на этом направлении оставили станцию Ак-Булак. Боевые действия в январе 1918 г. развернулись в районе станции Чашкан{592} - следующей за Илецкой Защитой, если ехать от Оренбурга. Основу белых сил составляли отряды станиц Григорьевской и Угольной, а также юнкера. На этом направлении активные действия предпринимали белые. В частности, ими было совершено нападение на станцию Ак-Булак{593}.

Отряды красных имели выборный командный состав, в результате чего часто непосредственно во время боев были вынуждены нерационально тратить время на стихийно возникавшие митинги и перевыборы командиров{594}. Вообще же в отряде Кобозева было аж три комиссара: сам Кобозев как 'правительственный' комиссар, бежавший из оренбургской тюрьмы С.М. Цвилинг - чрезвычайный комиссар Оренбургской губернии и А.Т. Джангильдин - чрезвычайный комиссар Тургайской области. Для большего воздействия на противника красные организовали самодельный 'бронепоезд' из двух платформ, на одной из которых были установлены два орудия, а на другой - снятый с колес бронеавтомобиль{595}.

7 января на фронт отправился отряд казаков станицы Нежинской, приказ отправиться на фронт был отдан и 1-му Оренбургскому казачьему запасному полку, которому предписывалось отправить против большевиков 'всех свободных казаков в конном строю'{596}. Уже 8 января белые с боем отступили от разъезда ? 12, фронт пролегал между этим разъездом и станцией Переволоцк. Донецкая и Татищевская станицы направили Дутову подкрепления. На следующий день белые продолжали отходить с боями, был разобран железнодорожный путь и разрушены мосты. В эти дни добровольцами на фронт пошли даже кадеты Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, вскоре принявшие участие в бою под Сыртом. Убит в цепи кадет 7-го класса М. Кулагин (16 лет), ранен 6-классник М. Пискунов{597}. Казаки же продолжали плыть по течению, оставаясь, в большинстве своем, сторонними наблюдателями.

Оставив разъезд ? 13, по которому красные выпустили не менее 120 снарядов, сторонники Дутова ненадолго закрепились на разъезде ? 14, мост между разъездами был взорван. Под угрозой исключения всего населения из казачьего сословия Дутов осуществляет мобилизацию казаков от 20 до 55 лет близкой к линии фронта станицы Донецкой. Как впоследствии вспоминал сам Дутов, у казаков в тот период оставалось по 10 патронов на винтовку и по 2 снаряда на орудие, приходилось драться штыками{598}.

13 января в Оренбурге была объявлена мобилизация всех торгово-промышленных служащих в возрасте от 18 до 55 лет для несения караульной службы и оборонительных работ{599}. С призывом к казакам - приверженцам левых взглядов обратился Т.И. Седельников, по мнению которого нежелание казаков бороться с большевиками вызвано непониманием складывающейся ситуации. 'Не пора ли бросить прикрываться 'левыми словами' для оправдания нашего бездействия, если не нашей трусости?' - писал он{600}.

Наибольшим ожесточением отличались бои за станцию Сырт, занятую красными 13 января. Бой длился три дня - особенно упорно шла борьба за сопку возле станции. Исход столкновения решили красные лыжники во главе с П.З. Ермаковым, обошедшие белых с тыла. В том бою белые потеряли не менее 60 человек убитыми и ранеными{601}, в плен к красным попали 10 человек, в том числе трое мальчишек-кадетов. По одному из свидетельств, кадеты ревели и валялись в ногах у взявших их в плен матросов, прося о пощаде{602}. Какова их дальнейшая судьба - неизвестно. По воспоминаниям одного из участников, в боях красными активно использовались гранаты, штыков для ближнего боя было очень мало{603}. Красные оценивали численность сторонников Дутова, отступивших после этого в Оренбург, всего лишь в 300 человек{604}. Возможно, это даже преувеличение. Есть сведения, что Оренбург обороняло всего 200 бойцов{605}. В то же время фигурирует цифра в 1500 человек, имевшихся в общей сложности в распоряжении Дутова{606}. Несмотря на малочисленность защитников Оренбурга, бои были очень упорными - красным приходилось брать с боем почти каждую станцию.

Газеты того времени сохранили до наших дней имена первых защитников войсковой столицы, дающие представление о том, кто сражался на стороне белых в начале Гражданской войны. Вот некоторые из них: подъесаул П.Г. Тюрин - умер от ран и контузий, юнкер Портнягин - убит большевиками; доброволец И.И. Трусов - 18 лет, воспитанник 6-го класса оренбургской гимназии, ранен; юнкер Оренбургской школы прапорщиков И.В. Карташев - 22 года, ранен; прапорщик Петров - убит большевиками, 'в левом крыле носа имеется рана, но не рваная, а пулевая, колотой штыковой раны в области груди нет, а имеется на ее правой стороне и на внутренней стороне правого бедра по одной большой колотой ране'{607}. У Оренбурга были очень юные защитники, но это не остановило красных перед самыми гнусными жестокостями в их отношении. На станции Новосергиевка в начале января 1918 г. был обнаружен труп неизвестного юнкера, который был 'исколот штыками, прострелен, в области живота вырезан кусок тела, в другой части тела обнаружена большая рана, нанесенная, как предполагают, тупым орудием, язык, уши, нос и половые органы были вырезаны'{608}.

В Оренбурге в условиях военного положения все заведения должны были работать до 22 часов, была запрещена торговля спиртным. 16 января 1918 г. был издан приказ о мобилизации домовладельцев 1-й части Оренбурга в возрасте от 18 до 55 лет для формирования боевых, трудовых и охранных дружин. Боевые дружины формировались из мужчин 20-35 лет, трудовые - 18-19 и 36-55 лет{609}. Однако было уже поздно.

16 января 1918 г. произошел решающий бой под станцией Каргала в 35 верстах от Оренбурга. Этот бой стал 'лебединой песней' оренбургских кадетов, откликнувшихся на призыв последних защитников города. На фронт под командой 18-летнего прапорщика Хрусталева, который сам лишь год назад окончил Неплюевский корпус, пошли даже 14-летние. Один из них впоследствии вспоминал:

'Нас спешно одели. Ватные куртки, штаны, бараньи полушубки, валенки, папахи. До вокзала шли в кадетских фуражках. Первый раз запели ротой уже дошедшую до Оренбурга песню:

Смело мы в бой пойдем
За Русь Святую:

Был солнечный, морозный день пятнадцатого января восемнадцатого года, один из последних дней белого Оренбурга. Об этом мы даже не думали. Не могло же быть, чтобы мы с нашими старшими друзьями юнкерами не отбросили банды Кобозева обратно к Самаре. А там Корнилов и Алексеев двинутся с Дона и разгонят большевиков. До Каргаллы ехали час в отопленных и хорошо оборудованных теплушках: На станции сотня казачьих юнкеров и роты две эсеровских добровольцев. Эсеровские добровольцы (они ходят без погон и называют себя отрядами Учредительного Собрания) величают друг друга - 'товарищами'. Пытаются так называть и нас. Дело чуть не доходит до драки, а связиста из штабного вагона выкидывают из купе. Даже не мы, а дежурный офицер, бывший кадет 2-го корпуса. Их офицеры, они в погонах, приходят с извинениями. Слово 'товарищ' у них было будто бы в обращении всегда - и употребляют его они не в политическом, а в 'обиходном' смысле.

Славно поели жирного солдатского кулеша, и, как настоящим солдатам, нам выдали по полстакана водки. Вечером, в двух вагонах, кадетскую роту передвинули к железнодорожной будке, в двух верстах от станции. Сменяем в заставе офицерскую роту. Застава в полуверсте от будки, в снеговых окопах, по обеим сторонам железнодорожного полотна. Там, на всю ночь, остается одно отделение: На дворе градусов двадцать мороза. Каково должно быть нашим в заставе: У большевиков все тихо, только где-то очень далеко слышны паровозные гудки. Должно быть, в самом Сырте - верст 10 или 12 впереди. В Поповке, что почти на фланге заставы, только лают собаки. С этой стороны позицию защищает глубокий снег.

Утро шестнадцатого января. День обещает быть таким же солнечным и морозным, как вчера: На Оренбургском фронте воюют только днем. Было часов девять утра, когда, со стороны заставы, послышалась частая ружейная стрельба и, почти сразу, разорвался первый снаряд. Вошел в дело приданный нам пулемет: бой разгорается, и мне видно с полотна, как ложатся, совсем близко от нашей будки, снаряды. Из Поповки показалась стрелковая цепь. Черные муравьи на белом фоне. Отсюда, за две версты, кажется, что они не двигаются. Их цель, по-видимому, обойти нашу позицию справа. С Каргаллы их цепь, конечно, видят, и вот красивым барашком рвется первая шрапнель нашей бронированной площадки. От меня, с высокой насыпи полотна, все видно, как на ладони: На станции добровольческие роты уже грузятся и юнкера седлают коней. Они постараются обойти красных на нашем левом фланге, но - снег их остановит: Паровоз, прицепленный сзади, толкает пять теплушек с добровольцами. Я примостился на подножке паровоза. Холодно, светло, весело и жутко. Там, в стороне Сырта, перестрелка принимает характер настоящего огневого боя. Пули уже посвистывают около будки, у которой разгружаются добровольцы. Одна из их рот разворачивается полоборотом направо против цепи, вышедшей из Поповки, и медленно начинает продвижение, утопая в глубоком снегу: 'фронт' был в полуверсте, и идти на 'фронт' можно было только по полотну железной дороги.

- Идите осторожно, - напутствовал меня начальник участка, - ниже полотна, если сможете.

Но ниже полотна лежал глубокий снег, с подмерзшей корочкой, дающей ему обманчиво солидный вид. Два-три раза я провалился по пояс и в конце концов взобрался на насыпь. Я как-то не сразу сообразил, что то, что свистит и мяукает в воздухе или со стеклянным звоном бьет по рельсам, - это и есть пули, которые убивают людей. Но и поняв это, я до первой крови не мог вообразить, что они могут убить или ранить: Вот, наконец, вправо от полотна, перпендикулярно к нему вырытый в снегу окоп. Красно-черные фуражки - Неплюевская рота: Над ними свистят те же пули, которые свистели только что на насыпи. Кадеты сидят, покуривая, выданную вчера махорку. Винтовки прислонены к брустверу. В амбразуре - пулемет. Мы не стреляем. Впереди, шагах в восьмистах, перед нами лежит 'их' цепь. Все в черном, должно быть матросы. Это мне рассказывают, т. к. цепи почти не видно: она зарылась в снег. Когда матросы поднимаются и пытаются сделать перебежку, Хрусталев поднимает роту и дает два-три залпа. Говорят, что успех потрясающий, и цепь зарывается снова. Конечно, сильно помогает пулемет. Все же они продвинулись шагов на пятьсот, но, как объясняет Хрусталев, нужно было их подпустить поближе для большей меткости огня. Справа, из Поповки, большевицкая цепь отходит, а добровольцы приближаются к деревне. Красный бронепоезд пытается нащупать нас из своей пушки. Но им тоже нас не видно, как и мы не видим их цепи. Только головы, когда стреляем залпами. Уже за полдень. Едим мерзлый хлеб и вкусные, мясные консервы под свист пуль и, иногда близкие, разрывы снарядов.

Вот по насыпи прошла наша броневая площадка, привлекая на себя огонь красной артиллерии. Целая очередь падает совсем близко от окопа, засыпая нас снегом. К счастью, снаряды 'глохнут' в снегу и не дают осколков. Бой оживляется. Все чаще и чаще поднимает Хрусталев свою роту к брустверу. За красной цепью, вне достижимости ружейного огня, останавливается эшелон. Виден, как на ладони, паровоз и красные вагоны, из которых высыпаются люди и двигаются, густыми цепями, на поддержку матросов. Матросы снова поднялись и идут перебежками. Между залпами, 'беглый огонь', - командует прапорщик Хрусталев: Вот она, первая кровь: Почти сразу, после ранения Миллера, убит пулей в лоб один из офицеров-пулеметчиков. 'Рота: пли. Рота: пли', - командует Хрусталев. 'Веселей, ребята, веселей'. Он боится, что этот первый в кадетском окопе убитый плохо подействует на его молодых солдат.

'Рота: пли. Беглый огонь'. Матросы не просто останавливаются, а убегают. 'Рота: пли', - винтовки накаляются. 'Урра: Рота: пли': Вот капитан, начальник боевого участка, спокойный, молодой еще офицер. 'Славно, однокашники, славно: Приятно за своих'. Оказывается, мы только что отбили сильную атаку. Снег нам, конечно, помог, но и без снега мы ее отбили бы: Короткий зимний день на склоне. Синие тени ложатся в окоп, и холод начинает пронизывать до костей. С той стороны красные начинают грузиться в эшелоны. 'Едут спать в Сырт', - шутят знатоки 'железнодорожной' войны. Мы тоже скоро на Каргаллу'{610}.

Той же ночью кадетов отправили в Оренбург. Похоже, это единственные белые воспоминания о боях за Оренбург в начале 1918 г.

Несмотря на весь героизм немногочисленных защитников Оренбурга, наступление Кобозева отбить не удалось и вечером станция была захвачена силами красных, 15-й и 16-й разъезды были заняты ими уже без боя. В этот же день было разослано сообщение о переносе Войскового Круга в Верхнеуральск{611}.

Кстати, по свидетельству П.А. Кобозева, обороняя Оренбург, белые стреляли не боевыми, а учебными снарядами, не дававшими разрывов{612}. Красные же использовали боевые.

17 января красные заняли 17-й разъезд. В тот же день войсковой старшина Протодьяконов и сотник Б.А. Мелянин под артиллерийским и пулеметным огнем красных взорвали железнодорожный мост через реку Каргалку у разъезда ? 18{613}. И наконец 18 января в результате отступления белых и восстания городских рабочих, атаковавших железнодорожный вокзал, Оренбург был сдан. Потери отряда мичмана Павлова на Урале составили всего 19 человек. Вскоре погибшие были торжественно похоронены на Марсовом поле в Петрограде{614}.

Белые добровольческие отряды было решено распустить. Те из участников дутовской эпопеи, кто не пожелал сложить оружие, отступили по двум направлениям: на Уральск во главе с Генерального штаба генерал-майором К.М. Слесаревым (до 500 человек, включая остатки офицерских рот, кадетов старших классов Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, юнкеров и добровольцев{615}) и на Верхнеуральск или временно укрылись по станицам. Судьба раненых и оставшихся в Оренбурге его защитников неизвестна, но по аналогии со схожими событиями на Юге России она должна была быть весьма печальной.

Самому атаману пришлось спешно покинуть Войсковую столицу в сопровождении шести офицеров, вместе с которыми он вывез из города Войсковые регалии и часть оружия. 19 января в город вступили красные. Один из очевидцев писал в те дни: 'Молчаливо и пусто в войсковых учреждениях. Валяются связки бумаг, в беспорядке раздвиганы (так в документе. - А. Г.) стулья, чернеют футляры пишущих машинок. И ни души. Только изредка забредет в помещение кто-нибудь из служащих, и его шаги гулко раздаются в пустых комнатах'{616}. Не менее печально и другое свидетельство о состоянии Войскового штаба в те дни: 'Все, конечно, было перерыто и раскидано по полу и столам, некоторые портреты и фотографии, имеющие для войска историческую ценность, уничтожены совсем. Все более важные дела унесены. Из трофейной исторической коллекции взято все с исторической точки зрения более ценное, в том числе два немецких{617} знамени, взятые в эту войну нашими казаками'{618}.

Как позднее отметил один из авторов, 'в отношении всей этой шумной 'Дутовской' истории нужно, во-первых, указать, что она носила агитационный характер, обе стороны были слабо организованы не только в военном, но даже и в политическом отношении. Отсюда борьба имела раздутый темп и развитие. Население в очень слабой степени отозвалось на призывы по мобилизации, из многомиллионной массы Южно-Уральского населения едва выявилось 1{1}/2- 2 тысячи добровольцев с обеих сторон для проведения первых столкновений гражданской борьбы'{619}. Впрочем, если для белых эти цифры соответствуют действительности, то численность красных была существенно больше.

Восставшие рабочие-железнодорожники во главе с Г.А. Коростелевым выехали из Оренбурга на поезде навстречу войскам Кобозева, принявшим их поначалу за белых, однако вскоре недоразумение выяснилось и стало ясно, что путь на Оренбург для красных открыт{620}. Красные при огромном численном превосходстве смогли-таки уничтожить первый очаг антибольшевистского сопротивления на Южном Урале.

По занятии Оренбурга Ленин 22 января 1918 г. отправил радиограмму 'Всем, Всем': 'Оренбург взят Советскими властями, и вождь казаков Дутов разбит и бежал'{621}. По другой версии, текст радиограммы был следующим: 'Оренбург занят советскими войсками окончательно. Дутов с горстью приверженцев скрылся. Все правительственные учреждения в Оренбурге заняты советскими войсками. Властью на месте объявлен Оренбургский Совет Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казацких Депутатов'{622}.

В Оренбурге красные организовали военно-революционный комитет, а противники Дутова, которого они называли 'неумелым и недальновидным капитаном'{623}, из казаков (А. Бочкарев, Т.И. Седельников, М.П. Копытин, А.И. Завалишин, А.С. Беленинов, И.Ф. Ильиных, Н.Ф. Турчанинов, Панов и другие - в основном сотрудники 'Оренбургского казачьего вестника') образовали уже 19 января Временный совет Оренбургского казачьего войска. Седельников первоначально выступал с антибольшевистскими лозунгами, призывал защищать идею войскового самоуправления. С горечью писал он на страницах 'Оренбургского казачьего вестника', не сразу прикрытого большевиками, о поражении по причине несознательности казаков и несамостоятельности их в общественно-политических вопросах при старом режиме{624}.

Тем временем в городе начались обыски, грабежи, изъятия церковных и иных ценностей, аресты и расстрелы. Три дня красные грабили станицу Оренбургскую. В монастырской церкви Оренбурга 7 красногвардейцев сбрасывали иконы, но были схвачены и арестованы возмущенными местными жителями{625}. Новой властью был арестован оренбургский городской голова В.Ф. Барановский, начальник Оренбургской школы прапорщиков Игнатьев, задержан епископ Мефодий (М.Л. Герасимов), которого красные подозревали в сочувствии Дутову. Епископа отвели на вокзал и допрашивали в вагоне, обвиняя в отпевании дутовцев. Мефодий заявил, что отпевал жертв Гражданской войны вообще и выступает против братоубийства. Доводы подействовали, и он оказался на свободе{626}.

Первое время важную роль в Оренбурге играл мусульманский военный комитет, однако в ближайшие дни красные взяли управление городом под свой контроль в полном объеме, разоружив 26 января мусульманскую дружину{627}. Много арестов было произведено по доносам, тюрьма оказалась переполненной. Имели место и бессудные расправы. Уже 24 января 1918 г. матросы расстреляли юнкера А. Бабичева, который укрывался в монастыре у станции Платовка и, по их мнению, выпустил сигнальную ракету{628}. В тот же день на разъезде ? 18 был расстрелян возвращавшийся с фронта к семье бывший командир 2-го Оренбургского казачьего полка генерал-майор П.В. Хлебников, ранее задержанный на станции Платовка и доставленный для краткого допроса в Оренбург{629}. В своей квартире был убит 67-летний генерал-лейтенант Шейх-Иль-Ислам Абдул Вагапович Кочуров и с ним бывший командир 12-го Оренбургского казачьего полка полковник М.Ф. Доможиров. С бывшего атамана 2-го военного отдела Оренбургского казачьего войска генерал-лейтенанта Н.А. Наследова на улице сорвали погоны и избили. Лишь чудом 63-летнему генералу удалось добраться домой живым. На глазах собственных малолетних детей был убит есаул Г.М. Нагаев{630}. Расстреляны есаулы С.С. Полозов и А. Кручинин.

Новая волна насилия против офицеров и казаков последовала после набега белых на Оренбург 4 апреля 1918 г. 7 апреля 1918 г. были расстреляны шесть штаб-офицеров 2-й Оренбургской гимназии военного ведомства, в том числе ее директор генерал-майор А.К. Ахматов{631}. Расстреляны отставной генерал-майор Ф.С. Воробьев, старик войсковой старшина Никитин{632}, полковник в отставке А.Н. Полозов (позднее сообщено, что расстрелян 'по недоразумению'){633}, разжалованный еще в период первой русской революции сотник Н.В. Стрелковский.

Разумеется, это лишь отдельные сведения. Неподалеку от Оренбурга в станице Сакмарской в мае 1918 г. было арестовано и расстреляно 14 человек, в том числе несколько казачьих офицеров{634}. Всего, по данным оренбургских эсеров, на городском кладбище Оренбурга за несколько недель владычества большевиков было захоронено около 400 трупов{635}. Около 100 офицеров в Оренбурге при большевиках находилось в заложниках, причем населению было объявлено, что за каждого убитого советского работника или красногвардейца будет расстреляно 10 заложников{636}.

Ленин, очевидно, считал контрреволюцию на Южном Урале ликвидированной окончательно, однако Дутов схвачен не был, что имело для большевиков весьма печальные последствия - борьбу с ним пришлось начинать сначала. Заявить об окончательном разгроме Дутова большевики поспешили и в своей печатной пропаганде{637}. Тем не менее до настоящей победы над восставшим атаманом было еще далеко.

За неделю до вступления в Оренбург красных Дутов, видимо, для собственной безопасности переселился в казачий Форштадт (предместье Оренбурга, населенное казаками) по адресу ул. Черновская, дом 26{638}. Несмотря на требования большевиков по взятии Оренбурга задержать Дутова, обещание вознаграждения за его поимку и почти полное отсутствие у него охраны, ни одна из станиц не выдала Войскового атамана. Дутов решил не покидать территорию войска и отправился в Верхнеуральск, где намечался созыв Войскового Круга. Верхнеуральск находился вдали от крупных дорог и давал возможность продолжить борьбу и сформировать новые силы против большевиков, не теряя управления войском. Туда же отдельно от атамана уехали члены Войскового правительства и депутаты Круга. Красные же предполагали, что Дутов может уйти на Дон{639}.

Уже в июле 1918 г. атаман сам подробно изложил обстоятельства своего побега из Оренбурга. Дутов вспоминал, что '17 января в 8{1}/2 час[ов] вечера для меня поданы были лошади для отъезда из г. Оренбурга. Однако мусульманская организация, которой в тот момент в городе принадлежала власть, этих лошадей арестовала. Тогда я пошел в Форштадт. Иду по войсковой площади, меня догоняет подпоручик Гончаренко.

- Куда вы? - спрашивает он.

- Домой.

- Куда домой?

- В Оренбургскую станицу:

Гончаренко берет меня, и едем в Нежинскую станицу. Приезжаем. Там идет сход, на котором выносится решение о том, чтобы меня арестовать. Узнав об этом, являюсь на сход и предлагаю привести в исполнение их постановление обо мне. Нежинцы смягчились, напоили чаем и отправили дальше. Приезжаю в Верхне-Озерную станицу. Там имеется телеграф, по которому в эту станицу уже было сообщено о том, что за поимку меня обещана награда в 200 000 руб.

Являюсь в станицу и говорю:

- У вас бедно. Заработайте на мне:

Тоже устыдились и проводили дальше. Приезжаю в поселок Хабарный, от которого до г. Орска 17 верст. Проехал и еду дальше на г. Орск, около которого стоят уже пикеты. Проезжаю Орск. Кругом пьяно. Видны пьяные хвосты. Приезжаю в пос. Куртазымский{640}, где сталкиваюсь с четырьмя каторжниками-казаками, которые вначале хотели было меня арестовать, но чего-то медлили{641}.

- Почему же не арестуете, - спрашиваю.

- Да мы думали, что вы не такой, какой вы есть: Казак-каторжанин на своих лошадях бесплатно отвозит меня до следующей станции, причем 60 верст делает в 4 часа{642}.

В Верхнеуральске меня встретили довольно торжественно. В других станицах меня встречали частью хорошо, частью сдержанно, причем везде я собирал сходы. В г. Верхнеуральск я мог проехать в шесть дней, а я ехал 12 дней, так что если у большевиков была бы организация и хоть одна умная голова, то они поймали бы меня:'{643}. Таким образом, Дутов оказался в Верхнеуральске около 29 января 1918 г.

Известный писатель-эмигрант Р.Б. Гуль так описывал события: 'Дутов не признал октября ни на один день. Атаман печатно заявил, что не подчиняется большевистской власти, и в Оренбурге начал формировать казачьи отряды для вооруженной борьбы. Но на Оренбург, по улицам которого в желтом овчинном полушубке, в руке с атаманской булавой, окруженный охраной ходил Дутов, в декабре 1917-го двинулись красные матросские отряды. Пришедшие с фронта мировой войны, разложенные казаки-фронтовики не захотели сражаться еще и под родным Оренбургом и открыли матросам город. Красная гвардия ринулась в казачью столицу. До последней минуты Дутов оставался в Оренбурге. Только когда уж по улицам бежали ворвавшиеся матросы, атаман с комендантом города высадили с извозчика какого-то седока на мостовую и на рысаке в сумерках помчались из Оренбурга. За голову Дутова большевики объявили награду, но так и ушел от красных матросов казачий атаман, увезший с собой только булаву, и, засев в Верхнеуральске, созвал войсковой Круг оренбургских казаков, чтобы снова отсюда вести сопротивление большевикам. В русскую революцию и гражданскую войну многие белые и красные военачальники освежали в памяти биографию Бонапарта. Не забыл ее и Дутов. У Дутова были данные: военный талант, храбрость, ораторский дар, уменье поднять войска; но люди близкие атаману знавали и иные черты казачьего офицера: легкомыслие и любовь к удовольствиям жизни, из-за которых подчас на многое махал рукой веселый атаман. В 1923 году{644} в Западном Китае к штабу уже выбитого из России Дутова подскакал степной киргиз, привезший для атамана 'секретный пакет'. Дутов вышел к посланцу на крыльцо. Подкупленный агентами ГПУ киргиз подал атаману левой рукой пакет, а правой выстрелил в упор в Дутова и убил наповал. Так кончил жизнь казак, атаман А.И. Дутов. Но тогда в 1918 году в Верхнеуральске за ним пошли старики - казаки, башкиры, сформировались партизанские юнкерские и офицерские части, и Дутов двинулся на север на захват железнодорожного узла у Челябинска. План Дутова был правилен: отрезать от большевистской России Сибирь. Но этот план поняли и в Москве. Против Дутова из Великороссии пошли первые красногвардейские отряды всевозможной шпаны и матросов. Эти отряды были б малострашны, если б внезапным сильным противником атаману не встал самарский комиссар, неизвестный Блюхер, пошедший на него из Самары'{645}.

Нельзя не упомянуть о том, что с этим периодом была связана одна из нескольких неудачных попыток спасения при содействии Дутова семьи императора Николая II. План этой операции был выработан главой одной из московских гражданских организаций убежденным монархистом присяжным поверенным В.С. Полянским, вероятно, совместно с епископом Камчатским Нестором вскоре после октябрьского переворота. Царскую семью предполагалось вывезти из Тобольска в Троицк, занятый силами Дутова. С целью разведки в район городов Тюмени, Омска, Екатеринбурга и Троицка должны были несколькими группами выехать 30 человек из московских подпольных антибольшевистских организаций во главе с ротмистром Сумского гусарского полка М.С. Лопухиным (расстрелян большевиками в Москве летом 1918 г.{646}). При проезде через Оренбургскую губернию этот отряд должен был стать конвоем императора и цесаревича, которые должны были ехать инкогнито (по некоторым данным, императрицу и великих княжон предполагалось вывезти в Японию{647}). Непосредственное освобождение семьи Николая II в Тобольске было возложено на сотню гардемарин под руководством командира одного из пехотных полков кавалера ордена Св. Георгия 4-й степени и французского ордена Почетного легиона полковника Н.{648} Группа Лопухина выехала из Москвы в первой половине января 1918 г. разными маршрутами: князь А.Е. Трубецкой и 5 офицеров - по маршруту Вятка - Пермь - Екатеринбург - Челябинск (выехали двумя группами 10-11 января), а сам Лопухин и его люди - по маршруту Уфа - Оренбург. По прибытии в Челябинск стало известно о том, что еще 25 декабря 1917 г. Троицк был занят красными. В Москву была направлена телеграмма: 'Цены изменились, сделка состояться не может'{649}. Одна из составляющих плана рухнула, а впоследствии не удалась и вся операция.

Следует отметить, что в основе плана операции лежала слепая вера ее организаторов во всеобщий монархизм оренбургского казачества и в то, что, даже если инкогнито императора и наследника будет раскрыто, опасности для них со стороны оренбуржцев не будет{650}. Возможно, оренбуржцы бы и не выдали бывшего императора, однако отношение казаков к представителям старого режима было в этот период совсем иным. К примеру, газета 'Оренбургский казачий вестник', официальный орган войска, писала 16 января 1918 г. о Каледине, что тот 'сделал Луцкий прорыв, после чего Алиса настояла на почетной ссылке его на Дон'{651}. Автор этой довольно хамской, на мой взгляд, характеристики, разумеется, имел в виду императрицу Александру Федоровну - урожденную принцессу Алису Гессенскую и предполагавшееся, но так и не доказанное ее вмешательство в государственные дела. Сведений о том, что редактор газеты А.С. Беленинов за публикацию такого материала понес какое-то наказание от Дутова, не имеется. Следовательно, сам Дутов в этот период не считал подобную оценку непозволительной. Конечно, нельзя исключать, что оренбургский атаман не читал эту статью (хотя это маловероятно), но даже в этом случае о монархизме оренбургского казачества и его лидеров после 1917 г. говорить не приходится. Кстати, это далеко не единичный пример антимонархических пассажей 'Оренбургского казачьего вестника'. Например, в декабре 1918 г. в газете появилась панегирическая статья 'Первые мученики', посвященная декабристам{652}. Сам Дутов в 1919 г. писал: 'Разве русскому народу свойственен царский строй; нет, и глубоко нет. Он навязан с Востока, из Византии и потом укреплялся влиянием Запада'{653}. Антимонархизмом отличались и другие представители войсковой администрации периода Гражданской войны. Например, молодой атаман 2-го военного округа подъесаул В.Н. Захаров заявил на 3-м окружном съезде в конце 1918 г.: 'Демократические иностранные государства нам помогут, и мы не доживем до монархии'{654}.

В моем распоряжении имеются данные и еще об одной попытке спасения царской семьи, связанной с именем Дутова. Впрочем, эти данные представляются довольно сомнительными. Дутов якобы в июле 1918 г. послал в Екатеринбург есаула Тюменцева, поручив ему освободить пленников, однако Тюменцев прибыл в город лишь через неделю после казни{655}. Скорее всего, это легенда, т. к. ни офицера с такой фамилией, ни стремления спасти царскую семью у Дутова не было.

К этому можно добавить лишь то, что подавляющее большинство лиц, задействованных в охране, а позднее и в расправе над семьей последнего императора, до этого принимали активное участие в борьбе с Дутовым - то есть имели свежий боевой опыт и были вполне преданными большевикам{656}. Кроме того, есть данные о том, что среди причин расстрела царской семьи были сведения о подготовке похищения узников при содействии Дутова{657}. Впрочем, едва ли подобные слухи имели под собой какое-либо основание.

Итак, Дутов был вынужден оставить Оренбург, его выступление потерпело неудачу, однако на этом атаман не остановился и решил продолжить борьбу.

Глава 5

Одиночество

В Верхнеуральске. Продолжение борьбы

Верхнеуральск - центр 2-го военного округа Оренбургского казачьего войска, куда отправился Дутов, - был расположен вдали от крупных дорог. Здесь можно было в течение некоторого времени, не теряя управления войском, относительно спокойно заниматься формированием новых сил для борьбы с большевиками. Основу нового формирования составили партизанские отряды отставного подъесаула Г.В. Енборисова и войскового старшины Ю.И. Мамаева (из Троицка), подъесаулов В.А. Бородина и К.Н. Михайлова, есаула Е.Д. Савина и сотника В.М. Свиридова. Всего до 600 человек. Кроме того, в окрестностях Верхнеуральска было сформировано несколько станичных добровольческих дружин, оружие которым было выдано из арсенала 2-го военного округа. На территории округа отряды Дутова продержались до середины апреля.

Прибытие Дутова в Верхнеуральск было неожиданным. Обосновавшись в городе, атаман арестовал местный совдеп во главе с прапорщиком С.П. Поповым (вскоре освобождены по решению Круга и выселены из города) и сторонников большевиков. По некоторым данным, в Совет явился переодетый Дутов и предложил содействие в поимке самого себя{658}. 29 января 1918 г. в Верхнеуральске под председательством М.А. Арзамасцева открылся 2-й чрезвычайный Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска. Первоначально он должен был состояться в Оренбурге, однако захват столицы войска красными не позволил это реализовать. На Круге присутствовали 74 делегата.

В своей речи Дутов кратко рассказал о ходе борьбы с большевиками и причинах неудачи. Атаман упомянул о вредной и непоследовательной политике Т.И. Седельникова. Дутов трижды отказывался от своего поста, ссылаясь на то, что, возможно, войско страдает из-за него лично, однако делегаты не позволили ему уйти в отставку. Дутову был разрешен лишь двухмесячный отпуск, отгулять который атаману так и не пришлось.

30 января депутат Белобородов в конце своей речи заявил: 'Пал Оренбург, но не пало войско, да здравствует Оренбургское казачье войско и Атаман Дутов'{659}. Таким образом, имя Дутова для части казаков постепенно становилось символом бескомпромиссного сопротивления большевизму.

Войсковой Круг был объявлен единственной легитимной властью в войске вплоть до решения вопроса о государственной власти на Учредительном собрании, руководители образовавшегося в Оренбурге самочинного Временного совета войска были исключены из казаков. Дутов также высказался за создание в войске офицерских отрядов. 4 февраля Кругом было принято постановление о формировании для самообороны в каждом военном округе одного полка в составе трех конных и трех пеших сотен и одной четырехорудийной батареи. Было принято решение о мобилизации казаков от 19 до 45 лет. Для самообороны предполагалось организовывать партизанские отряды. Было постановлено, что офицеры не должны снимать погоны. Кроме того, Дутов высказался за перенос войсковой столицы из Оренбурга в станицу Магнитную, как расположенную в географическом центре войска. Круг официально постановил не признавать Верхнеуральский Совет рабочих и солдатских депутатов законным, поскольку в городе нет ни фабрик, ни воинских частей. Также был официально упразднен Малый Круг{660}.

Несмотря на некоторые колебания, в целом Круг одобрил политический курс оренбургского атамана на вооруженную борьбу с большевиками, а решения Круга были объявлены обязательными как для казаков, так и для неказачьего населения войска. В то же время антибольшевизм депутатов Круга и войсковой администрации не имел еще сколько-нибудь законченного характера. Например, подъесаул И.Д. Каширин, известный своими революционными взглядами, всего лишь не был принят Кругом, но никакого наказания за свои политические убеждения не понес{661}. По мнению В.М. Войнова, решения этого Круга в организационном плане положили начало противостоянию оренбургского казачества и большевиков, причем в основе конфликта была бескомпромиссная позиция обеих сторон{662}. Такая оценка отчасти оправдана, однако до бескомпромиссного противостояния, в особенности со стороны казачества, было еще далеко.

Подробное, правда не всегда лицеприятное для Дутова описание его деятельности в этот период оставил в своих воспоминаниях председатель Верхнеуральской городской думы М.П. Полосин. Он писал:

'Меня познакомили с Дутовым в кулуарах съезда{663}. Я увидел перед собой небольшого, полного, сутулого человека, в желтом овчинном полушубке, заросшего давно не бритой бородой, половина которой на контуженой стороне была совершенно седая. Волосы на голове, стриженные ранее под машинку, отросли и были с проседью. Кисть правой руки намазана йодом и висит на черной повязке. Мне сказали, что с ним на съезде был обморок, при известии, что его жена и дети убиты большевиками в Оренбурге, и после этого у него отнялась рука. (Известие это, как потом оказалось, не было правильным.) Глаза у него голубые, большие, были очень красивы и поразили меня тогда своим грустным выражением. Я, как врач, поинтересовался состоянием его руки, на что услышал приветливое:

- О нет. Это ничего. При нервных потрясениях это со мной случается, а потом быстро проходит. А вы видите, какое время мы все переживаем:

Несколько дней эта рука еще фигурировала на съезде на черной повязке, потом повязка исчезла.

Речи Дутов произносил громко, складно и дельно. Во время речи он смотрел через головы слушателей, на противоположную стену. Голова его сутулилась, и поднятые вверх глаза останавливали на себе внимание слушателей. Седая борода и голова импонировали аудитории, состав которой был, главным образом, из стариков.

Через несколько дней съезд кончился, и в последний день произошла разительная перемена. Дутов явился на съезд в изящном штатском костюме, выбритый и гладко остриженный. Румяные щеки его пылали здоровьем, и на вид ему нельзя было дать более 35 лет. В то время ему было года 42-43{664}, но с бородой он выглядел лет на 50. Дутов не забыл порисоваться штатским костюмом, объяснив его тем, что ему приходится переодеваться, так как простые люди кидаются в сторону, когда он идет с булавой по улице в сопровождении своей охраны, и высказал надежду, что скоро, вероятно, ему не придется переодеваться и маскироваться и жизнь, особенно казачья, быстро наладится. (Вероятно, это обстоятельство послужило позднее к рассказам о нем как [об] оборотне.) При громких аплодисментах и криках 'ура' он покинул трибуну'{665}. Вскоре Дутов решил отказаться от личной охраны. 'От судьбы не уйдешь', - говорил он, стремясь к большей свободе (на самом деле речь шла о возможности более спокойно ухаживать за дамами){666}. Для государственного деятеля такое поведение было крайне легкомысленным. Что же касается судьбы семьи Дутова, то в июне 1918 г. Н.Д. Каширин, узнав, что в Оренбурге остался отец Дутова, распорядился приставить к дому престарелого генерала охрану{667}. Вряд ли этот шаг можно поставить в заслугу красному командиру - он ведь отлично понимал, что, пострадай семья Дутова, той же участи не избежать и семье самого Каширина.

Денег у Дутова на организацию борьбы с большевиками не было. Касса верхнеуральского казначейства, в течение нескольких месяцев не получавшая денег из центра, была пуста. М.П. Полосину удалось провести через Верхнеуральскую городскую думу постановление об обложении местных богачей налогом в 100 000 руб., однако на добровольной основе удалось собрать лишь порядка 18 000 руб. Причем многие богатые верхнеуральцы скрыли свои сбережения от белых, красным же позднее отдали все, в том числе и жизнь.

5 марта 1918 г. Дутов из Верхнеуральска отправил с двумя партизанами письмо М.П. Богаевскому на Дон. Сам Богаевский был расстрелян большевиками 14 апреля 1918 г. в Новочеркасске, однако письмо, попав в мае на Дон с одним из партизан, не только не затерялось, но даже было в октябре 1918 г. опубликовано на страницах журнала 'Донская волна', дойдя до нас в таком виде. Моральное значение получения этого известия из далекого Оренбуржья на Дону весной 1918 г., думаю, трудно переоценить. Дутов писал: 'Податели сего письма партизаны Червь и ваш донец Дмитриев командированы к Вам изложить все. Писать и некогда, и лучше они на словах передадут все. Войсковое правительство просит оказать им доверие и наладить к нам доставку оружия. У нас мало пушек и особенно снарядов. Пулеметы есть и тоже маловато. Хотелось бы иметь всего, но как - сказать не умею. Силы последние выматываю, но борюсь до конца. Пережил три круга и все еще на посту. Очень и очень нужны офицеры и главное - деньги знаками прежними. Если вы сумеете послать нам деньги, посылайте со своим доверенным, это будет лучше. Вам все податели сего передадут - где мы и что мы. Привет Вам и всему Пр[авительст]ву. Ваш преданный и глубокоуважающий Вас атаман А. Дутов'{668}.

3 марта 1918 г. оренбургские большевики с целью упреждения возможных вооруженных выступлений против советской власти объявили о том, что за каждого убитого красноармейца или представителя советской власти будет расстреляно десять представителей оренбургской буржуазии, станицы, оказывающие содействие контрреволюционерам, будут расстреливаться артиллерией, та же участь ожидает все станицы, которые не сдадут оружие в течение трех дней. По имеющимся сведениям, инициатором подобного ультиматума в ответ на требования подполковника Корчакова был председатель Оренбургского губисполкома С.М. Цвилинг{669}. Небезынтересно, что в эти дни (12 марта) в Оренбурге открылся 1-й Оренбургский губернский съезд Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов. Всего присутствовало 1200 человек, включая около 1000 большевиков и только 130 казаков (и это в казачьем регионе!). Неудивительно, что практически все казаки, осознав невозможность отстаивать свои интересы при таком соотношении сил, покинули съезд. Осталось лишь 13 казаков, образовавших казачью секцию. Со съезда также ушли меньшевики и эсеры{670}. На съезде был избран Оренбургский губисполком, в состав которого вошли 74 человека, в том числе 9 представителей казачества (А.А. Галин, К.П. Лызлов (в 1919 г. - председатель войсковой ЧК Оренбургского казачьего войска!), Н. Захаров (избран войсковым комиссаром), Х.Г. Абузяров, В.Л. Кутелев, Г. Лыков, Журавлев, А. Пименов и А.С. Шереметьев (избран военным комиссаром войска), которые, по одному из свидетельств, представляли собой 'подлинную революционную казачью бедноту'{671}.

Между тем Дутов распространял по войску приказ о мобилизации 'для защиты станиц и имущества от грабителей'{672}. Для подобного призыва имелись все основания, поскольку даже сами большевики в своих военных сводках признавали, что посылаемые под Оренбург отряды деморализованы и занимаются мародерством{673}. Вместе с тем Дутов вроде и не хотел формировать казачьи отряды, не доверяя казакам{674}. Аналогичная ситуация складывалась и с офицерскими формированиями. Дутов бездействовал. По свидетельству очевидца, он 'никого не принуждал, сидел в Верхнеуральске и, как мне казалось, ничего не делал. Ходил в клуб, ухаживал за дамами, танцевал, ходил по гостям, играл в карты; пил он немного. Рассказывал много о себе, сам себя называл исторической личностью, охотно притом ругал Керенского и вообще социалистов и, несомненно, мечтал о лаврах Наполеона: он отвечал мне:

- Ну, что, по-вашему, надо делать? Отряд формируется, до весны боев никаких не будет! Вы думаете, большевики пойдут сюда, в Верхнеуральск? Да никогда! Они, дорогой мой, привыкли воевать с комфортом: штаб их в международных вагонах, а солдатня, матросня - в классных. Пойдут они вам сюда, за 150 верст от железной дороги, да еще в такие морозы!'{675}. В этот период Дутов предпринял попытку получить оружие у казаков 15-го Оренбургского казачьего полка, вернувшихся в войско (станица Карагайская) со всем вооружением. Первая попытка закончилась перестрелкой между казаками и посланцами Дутова, однако затем Дутов все же получил оружие (в том числе 4 пулемета).

Тем не менее в период пребывания в Верхнеуральске мобилизовать казаков на борьбу Дутову не удалось. Казаки поднялись сами, но несколько позже. Положение же Дутова в Верхнеуральске тем временем начинало ухудшаться. Местное население все меньше считалось с его властью, подняли голову сторонники красных и просто хулиганы. Доходило до откровенного унижения. Например, пьяный хулиган разбил окно квартиры Дутова, ругал атамана прямо рядом с его домом, а затем уехал{676}. Правда, горячие головы из партизанского отряда Дутова во главе с поручиком Гончаренко, которого за его красную фуражку прозвали 'красной шапочкой' (в Оренбурге Гончаренко служил комендантом железнодорожной станции), догнали наглеца и ранили его. Но при этом стрельба на улицах города средь бела дня пошла явно не на пользу авторитету Дутова. Задержанные позднее активисты местного совдепа умоляли о пощаде, ссылаясь на собственную темноту. Дутов решил поиграть перед арестованными демократизмом и заявил в ответ на обращение к нему: 'Здесь нет высокоблагородий, я такой же человек, как и вы, и если вы думаете по-своему, то позвольте и мне думать и делать так, как мне кажется лучше!'{677}

После этого Дутов вновь забросил государственные вопросы. В газете 'Уральский маяк' он под псевдонимом 'Гражданин' стал публиковать свои статьи. Кроме того, как писал очевидец, 'ухаживания его за дамой сердца приняли систематический характер. Муж этой дамы поспешил уехать из города, даже со скандалом: партизаны не хотели его выпустить, посчитав его за шкурника. Дутов не вылезал из квартиры дамы, или она от него. Часть членов правительства куда-то выехала, часть сидела, ругала Дутова и ничего не делала'{678}. Почта и телеграф прекратили свою работу, в городе начались аресты. Тогда же Дутов предпринял попытку захватить соседний Троицк, причем лично возглавил операцию, обратил красных в бегство под станицей Сухтелинской и преследовал их до самого Троицка, 26 марта атаковал город, но овладеть им не смог. По имеющимся сведениям, атаману удалось отрезать город от окружающего мира{679}, однако дальнейшие события вынудили его свернуть операции на этом направлении.

В отсутствие Дутова в Верхнеуральске был застрелен комендант города поручик Гончаренко. Воспользовавшись слабостью Дутова, 25-26 марта его противники подняли восстание и взяли власть в Верхнеуральске. Войсковое правительство успело уехать, однако вещи Дутова остались на его квартире и были захвачены восставшими. Активную роль в восстании и в последовавших за ним погромах и терроре сыграли женщины-солдатки. Восставшим достался городской арсенал, однако патронов было мало. В качестве подкрепления после восстания в город из Белорецка прибыл отряд красных. Небезынтересно, что дама, за которой ухаживал Дутов в Верхнеуральске, по занятии города большевиками уехала с каким-то красным прапорщиком.

28 марта партизаны Дутова предприняли безуспешную попытку отбить город. Казаки наступали с двух сторон: основная группа под командованием Генерального штаба полковника И.Г. Акулинина - со стороны станиц Урлядинской (родная станица Акулинина) и Карагайской. По свидетельству участника событий, 'была дурная погода, сильная метель. Большие расстояния, пройденные бойцами, прежде чем дойти до Верхнеуральска, утомили их. Бой длился до вечера под самым Верхнеуральском, но городом овладеть не смогли и отошли - партизаны в район ст. ст. Краснинской и Кассельской, а дружины - в свои станицы'{680}.

В занятом красными Верхнеуральске на службу к большевикам поступили сыновья атамана станицы Верхнеуральской и бывшие подъесаулы Н.Д. и И.Д. Каширины, возглавившие сторонников большевиков в Оренбургском казачьем войске. Каширины пользовались авторитетом в Верхнеуральской станице, однако, как вспоминал В.К. Блюхер, 'я бы не сказал, что они в то время (речь идет уже об июле 1918 г. - А. Г.) были вполне политически сложившимися и полностью понимали свою роль. И.Д. Каширин был беспартийный. Одевался он немного помпезно, обычно носил красную рубашку. Н.Д. Каширин представлял собой резкую противоположность своему брату. Он уже в то время был членом партии. Это был скромный, сдержанный и умный командир'{681}. По оценке председателя Верхнеуральской городской думы М.П. Полосина, Каширины - 'типичная казачья семья - подхалимов. До революции отчаянные монархисты: Отец, станичный атаман Верхнеуральской станицы, до пупа увешанный большими серебряными и золотыми медалями, урядник, за выслугу лет и подхалимство перед начальством произведенный потом в хорунжие. Три сына, офицеры, с юнкерским образованием. Младший сходил с ума. Мать их - алкоголичка. После свержения большевиками Временного Правительства все они сделались большевизанами'{682}. Похожую оценку привел Г.В. Енборисов: 'Я уверен, что Каширин[ы], особенно Иван, - люди совсем не идейные, а просто они привыкли смотреть на своего отца - атамана станицы - в течение 27 лет как на человека, занимающего должность 'Божественного происхождения', и они, как наследники его, должны быть тоже атаманы, тоже власть, а большевикам это все равно: Раз человек из ярого монархиста легко перелетел в революционеры, то еще легче он способен явиться обратно, как и вообще все перелеты-трусишки-шкурники идут за шкуру'{683}. И.Д. Каширин отличался жестокостью. Например, есть данные о том, что он лично застрелил 11 казаков поселка Куропаткинского, в станице Арсинской им же было сожжено 90 домов{684}. Сложно сказать, достоверны ли эти сведения. Тем не менее финал жизненного пути братьев Кашириных был закономерен - в 1937-1938 гг. они получили от советской власти вполне заслуженную ими благодарность.

По оставлении Верхнеуральска атаман 2-го военного округа хорунжий В.Н. Захаров перебрался в поселок Кассельский в 25 верстах от города, а Войсковое правительство во главе с Дутовым переехало в станицу Краснинскую (в 12 верстах от Кассельской и в 20 верстах от Верхнеуральска). В самом городе вовсю шли расстрелы офицеров, казаков, простых людей. По имеющимся сведениям, казнено было около ста человек (в том числе и не успевший покинуть город член Войскового правительства И.С. Белобородов, городской голова Верхнеуральска П.С. Полосин, войсковой старшина П.Ф. Воротовов, протоиерей М. Громогласов), что для захолустного городка было немало{685}. В связи с верхнеуральским террором печальную известность приобрел прибывший в город уфимский большевик М.С. Кадомцев.

После провала наступления две недели у Дутова ушло на установление связи с различными районами войска. На 14 апреля в станице Кассельской был намечен созыв окружного съезда 2-го округа, а на 18 апреля - созыв Войскового Круга, однако события пошли по другому сценарию. 14 апреля Кассельская была занята красными, в станице произошел бой, которым руководил отставной подъесаул Г.В. Енборисов (ранен в этом бою), из Краснинской подоспел партизанский отряд подъесаула В.А. Бородина (также ранен в этом бою), в результате красных к вечеру обратили в бегство и преследовали на протяжении 25 верст вплоть до самого Верхнеуральска. При бегстве красными было брошено 13 пулеметов, в их рядах убито около 20 человек{686}. По слухам, сам В.К. Блюхер при отступлении едва спасся, спрятавшись в куче навоза возле горы Имамоевой{687}. Впрочем, для занятия и удержания города, несмотря на панику в нем, сил преследователей было явно недостаточно.

Наступление красных было лишь первым тревожным сигналом. Тучи над загнанными в уральское захолустье немногочисленными силами Дутова постепенно сгущались. В начале апреля в Троицк прибыл В.К. Блюхер с красногвардейскими отрядами из Екатеринбурга (командир - СВ. Мрачковский) и Челябинска (командир - С.Я. Елькин), двумя ротами мадьяр и батареей{688}. В Троицке в распоряжение Блюхера поступили пермский отряд Лупова и Уральский красногвардейский отряд Циркунова. 17-й Сибирский стрелковый полк, некогда оставленный в Троицке СД. Павловым, составлял городской гарнизон. Кроме того, красные располагали дислоцированными в Верхнеуральске отрядами НД. Каширина и М.С. Кадомцева. Впрочем, последний предпочитал не подчиняться приказам Блюхера, а действовать самостоятельно. Таким образом, силы красных были разделены на две группы, сосредоточенные в Троицке и Верхнеуральске.

К середине апреля станица Краснинская оказалась окружена красными{689}. На военном совете было принято решение пробиваться на юг и, если не удастся удержаться на войсковой земле, уходить вдоль реки Урал в киргизские степи. Там планировалось находиться до тех пор, пока не представится возможность вернуться обратно в войско для продолжения борьбы с большевиками (здесь уместна параллель со Степным походом донских казаков){690}. Сам Дутов впоследствии отрицал вынужденный, отступательный характер похода и утверждал, что в поход казаки выступили с целью получить патроны со складов в Тургае, а также отдохнуть после напряженной борьбы{691}. На самом деле ситуация была совершенно иной.

Об этом периоде борьбы Дутов позднее несколько преувеличенно рассказывал сибирским журналистам: 'Это была настоящая война - не партизанская, а настоящая: Я воевал с ними (красными. - А. Г.) в продолжение нескольких месяцев, что называется, с голыми руками. Мой отряд состоял из двухсот тридцати человек. За все время у меня не было больше людей. Винтовок еще меньше, а патронов так совсем мало. Больше шашками работали. Ну а о продовольствии нечего и говорить: по нескольку дней ничего не ели:'{692}

Уход казаков вызвал крайне негативную реакцию местного населения, которое восприняло это чуть ли не как предательство, справедливо опасаясь репрессий со стороны красных. В результате Дутову пришлось оставить часть оружия станицам Краснинской и Кассельской для успокоения станичников.

Тургайский поход

17 апреля (по другим данным - 18-го), прорвав окружение силами четырех партизанских отрядов (под командованием отставного подъесаула Г.В. Енборисова и Ю.И. Мамаева и подъесаулов В.А. Бородина и К.Н. Михайлова), а также офицерского взвода (командир - есаул Е.Д. Савин){693}, Дутов вырвался из Краснинской. Эта дата может считаться началом 600-верстного Тургайского похода.

Командующий красными отрядами Урала, боровшимися с Дутовым, В.К. Блюхер позднее отметил, что тогда 'дутовцы, почувствовав окружение в районе станиц Краснинской и Кастельской (Кассельской. - А. Г.), не принимая боя: бежали в южном направлении:'{694}. Красногвардейские отряды под командованием В.К. Блюхера{695} и НД. Каширина{696} устремились вслед за отступавшими партизанскими отрядами на станицу Магнитную. Там они разделились: отряды Каширина выступили на станицу Черниговскую через станицу Наваринскую, чтобы преградить путь Дутову, а отряды Блюхера двинулись на поселок Кизил, чтобы уничтожить партизан Дутова, если они пробьются под Черниговской{697}.

По вопросу о действиях красных в тот период советский историк Н.К. Лисовский отметил, что красногвардейские отряды в борьбе с Дутовым 'действовали недостаточно слаженно и организованно, а некоторые командиры отрядов проявляли недисциплинированность, не всегда выполняли указания главкома'{698}. Удивительно, но Москва в этот период самым пристальным образом следила за передвижениями Дутова (в сводках фигурировали даже названия отдельных станиц){699}.

Зная о движении отряда красных к Черниговской, Дутов принял решение от боя с противником уклониться. Каширин ожидал оренбургских партизан на переправе через реку Гумбейка (приток р. Урал) у станицы Черниговской, в то время как они переправились через эту реку возле станицы Наваринской, введя красных в заблуждение. По некоторым данным, виновником провала стал как раз М.С. Кадомцев, не выполнивший приказ Блюхера о занятии Наваринской{700}. В поселок Браилов партизаны вступили 20 апреля. Жители поселка вышли их встречать в праздничной одежде, готовился торжественный обед: жареные гуси, окорока. Как выяснилось позднее, поселок так встречал красногвардейцев, а оказалось, что приехали казаки, которым и достался обед.

Из Браилова партизаны выступили на поселок Бриентский, где им был дан отдых (по всей видимости, это было ошибкой), а 23 апреля партизан настиг сильный отряд красных, состоявший из пехоты, кавалерии и артиллерии (под командованием Бобылева совместно с кавалерией Митина{701}). Нападение оказалось неожиданным, началась паника. Пришлось в невыгодных условиях принять бой. Боем руководил помощник Войскового атамана Генерального штаба полковник И.Г. Акулинин, которому была поставлена задача задержать красных и выиграть время для эвакуации раненых, беженцев и обоза.

Красные безуспешно пытались фланговым кавалерийским ударом окружить казаков. С фронта при поддержке артиллерии по голой степи наступала красная пехота, которую казаки обстреливали из пулемета, установленного на колокольне поселковой церкви{702}. По некоторым данным, казаки держались полдня, красные же подтянули к поселку артиллерию и повели обстрел с горы. В этом бою едва не погиб сам атаман Дутов, так как 'неприятельская граната упала и разорвалась всего в шести - восьми шагах от Атамана, но Бог хранил А.И. для дальнейшей работы:'{703}. На самом деле снаряд просто не разорвался{704}. Тем не менее подобные случаи создавали почву для наделения атамана какой-то мистической силой, магией - 'а Дутов подошел к храму-то Божьему и заговорил его, и большевики так и не сделали ему вреды (так в документе. - А. Г.), целехонек остался храм-от Божий', - позднее вспоминал один из очевидцев боя{705}.

В результате сражения казакам удалось на несколько часов задержать красных, что позволило Дутову успешно провести эвакуацию. В советской историографии считалось, что дутовцы потерпели серьезное поражение, а кавалерия красных на их плечах ворвалась в поселок, захватив много пленных, в том числе и трех штабных офицеров{706}, однако сведения о захвате трех штабных офицеров в ходе боя под Бриентским в мемуарах участников Тургайского похода И.Г. Акулинина и Г.В. Енборисова не подтверждаются. По данным белых, большевики расстреляли одного из офицеров, который остался в поселке и попытался убить большевистского комиссара, также погибли еще два офицера, однако нет сведений о том, что они относились к штабу Дутова{707}. По имеющимся сведениям, белые, отступая, оставили в поселке нескольких офицеров с пулеметом для прикрытия. Особенно отчаянно сопротивлялся пулеметчик, которого уничтожили выстрелом из орудия. Все оставшиеся в поселке белые были убиты, а с одного из убитых преследователи даже сняли перстень{708}. К вечеру все отряды собрались в станице Елизаветинской - последней станице Оренбургского войска перед Тургайской степью, на границе с которой красные прекратили преследование. Уже 28 апреля все отряды были отозваны в места формирования. Сам Блюхер уехал в Екатеринбург.

По воспоминаниям Блюхера, 'весенняя распутица не позволила преследовать их (казаков. - А. Г.), и они (казаки. - А. Г.), разбившись в Тургайской области на маленькие группки, разошлись в разных направлениях'{709}. Неясно, только ли распутица явилась причиной прекращения преследования. Вероятно, определенную роль сыграло и усиление повстанческих выступлений на территории войска. Кроме того, не соответствует действительности и указание Блюхера о разделении казаков на группки. В действительности по пути к Тургаю казаки, наоборот, были объединены в один отряд. Из четырех отрядов и офицерского взвода был сформирован единый партизанский отряд Оренбургского казачьего войска под командованием войскового старшины Ю.И. Мамаева (помощник - войсковой старшина ВА. Бородин{710}, адъютант - подъесаул М.Ф. Воротовов). В состав отряда входили: конная сотня (полковник В.М. Панов, около 110 чел.); пешая сотня (есаул Н.Н. Титов, около 80 чел.); пулеметная команда (хорунжий М.Н. Николаев, около 40 чел. при 7 пулеметах). Всего около 240 человек{711}.

Как писал Г.В. Енборисов, 'путь: был очень труден: ночь, где грязь, где снег, дороги нет, кони усталые, и люди несвежие, страшное утомление, без сна, шли по компасу, каждый ручеек превращен в непроходимую речушку, много раз приходилось вытаскивать повозки, запрягая по нескольку лошадей, производя эту операцию в воде или в мокром снегу - и все-таки мы шли, подогреваемые только правотой своего дела, а не боязнью за свою шкуру: ведь Каширин не многих бы нас казнил, а большинство-то осталось бы целыми, но о сдаче никто и слышать не хотел'{712}. Значительные трудности представляла добыча пищи и фуража.

А.И. Дутов в своем выступлении 4 июля 1919 г. перед депутатами Хабаровской городской думы заявлял о том, что 'по пути в Тургай мой отряд в 240 человек несколько раз окружался 6-8-тысячными отрядами большевиков'{713}. По некоторым данным, с Дутовым в Тургай пришло до 600 человек, то есть помимо отряда еще около 360 гражданских лиц (беженцев){714}. Кроме того, по одному из свидетельств, в тот период 'Дутов имел в своем распоряжении около 600 человек самого отчаянного народа и 4 или 5 пулеметов'{715}.

Во время похода пешая сотня отряда передвигалась на тарантасах (по 4 стрелка на тарантасе и кучер). В нее, как и в конную сотню, были зачислены все боеспособные беженцы, а остальных в виде нестроевой команды оставили при обозе{716}. Как позднее вспоминал один из участников похода: 'Все партизаны, от Атамана до кучера на повозке, жили в одинаковых условиях, ели одну пищу и получали одинаковое жалованье'{717}. После вступления казаков в Тургайскую степь отряд стал передвигаться исключительно днем (для пополнения запасов), в то время как по территории войска приходилось в основном совершать ночные переходы. Г.В. Енборисов в своих мемуарах писал о непредусмотрительности Дутова, который вовремя не позаботился о переправе отряда через ручей у села Адамовского, между тем как к селу уже подходили разъезды красных{718}.

Во время остановок отряда командование, как свидетельствуют документы, предпринимало серьезные меры безопасности. При каждой дневке назначался дежурный по биваку, дежурная часть и сборный пункт на случай тревоги, выставлялись два полевых караула: один для наблюдения за дорогой в войско, другой - за дорогой на Тургай. Во время движения отряда постоянно велась разведка, высылались разъезды.

Командование отряда стремилось к установлению жесткой дисциплины, что во многом являлось вынужденной мерой, так как число проступков со стороны казаков было велико. Казаки неоднократно бросали в степи лошадей, находившихся в собственности войска, из-за халатности с огнем часто происходили возгорания, которые в степи были особенно опасны. Несмотря на то что женам и детям чинов отряда отводились специальные районы для ночлега, они предпочитали вопреки этим распоряжениям останавливаться вместе с отрядом.

Наиболее яркими проявлениями халатности явились происшествия 6 и 8 мая 1918 г. Так, 6 мая хорунжий М.Н. Николаев, чистя револьвер, из-за небрежного обращения с оружием застрелил партизана Н.П. Полосина (сына городского головы Верхнеуральска П.С. Полосина, казненного красными и брата автора мемуаров о Дутове М.П. Полосина). А 8 мая при переправе через реку по вине подъесаула Пичугина были подмочены знамена войска и войсковая казна.

Первоначально киргизы, населявшие Тургайскую степь, относились к вступившим на их территорию казакам с недоверием, принимая их за красных, но вскоре это недоразумение выяснилось, после чего на пути казаков стали появляться кибитки (ранее киргизы скрывались в степи) и появилась возможность регулярно пополнять запасы продовольствия. По свидетельству начальника обоза партизанского отряда Г.В. Енборисова, за все продукты казаки 'платили очень щедро, и киргизы начали нас (казаков. - А. Г.) при входе в их аулы встречать и даже угощали'{719}. Однако движение по Тургайской степи осложнялось не столько отношением местного населения, сколько природными условиями: бездорожьем и весенним половодьем. Несмотря на тяготы походной жизни, партизаны старались не падать духом. Например, когда в одном из киргизских аулов отряд встречал Пасху, по личному распоряжению Дутова всем желающим было разрешено собраться и пропеть праздничный тропарь 'Христос Воскресе'.

10 мая отряд вступил в Тургай. В городе до прихода оренбургских партизан действовал местный Совет, депутаты которого перед появлением в городе казаков скрылись{720}. Перед вступлением в город А.И. Дутов отдал приказ: 'При вступлении в город Тургай всем иметь винтовку в руках, а ездовым - одетыми через плечо. Пулеметам быть в полной готовности, иметь при себе воду: Требую полного порядка и воинского вида при вступлении в город. Из рядов без приказа не выходить и не выезжать: Обращаюсь ко всем партизанам с напоминанием, что стоянка в Тургае может быть действительным отдыхом только тогда, когда население будет относиться к нам сочувственно. Значит, нам, как гостям, надлежит вести себя возможно скромнее: Командирам сотен и начальнику команды использовать стоянку в Тургае на приведение в порядок оружия, лошадей и обоза. Приобрести все, в чем ощущался недостаток в походе'{721}.

Тургай в то время мало чем отличался от киргизских аулов. По свидетельству современника, город был выстроен 'весь из самана, домики без крыш, а с залитым глиной пологим верхом, в стороне от города - церковь, казармы в разрушенном состоянии, конюшни и др[угие] постройки:'{722}. В Тургае партизанам достались значительные склады продовольствия и боеприпасов, оставшиеся после ухода особого экспедиционного отряда генерал-лейтенанта АД. Лаврентьева, усмирявшего киргизские волнения в 1916-1917 гг. Кроме того, казакам удалось получить 2,5 миллиона романовских рублей{723}.

За время пребывания в городе (до 12 июня 1918 г.) казаки смогли отдохнуть, подкрепить свои силы, была обновлена материальная часть, пополнен конский состав. По прибытии в Тургай отряд перешел на новое довольствие. На одного партизана в сутки выдавалось 1,5 фунта хлеба, фунт мяса, четверть фунта крупы, 6 золотников сахара и 0,48 золотника чая{724}. В целях упрочения дисциплины были запрещены азартные игры, введен комендантский час, запрещено хождение по городу в неопрятном виде. Для того чтобы как-то занять партизан, проводились занятия на стрельбище, казаки несли караульную и дозорную службы, привлекались к строительству укреплений вокруг города{725}. Командование отряда в самой жесткой форме пресекало все случаи нарушения дисциплины. Наиболее распространенным наказанием был арест на 3-5 суток, а иногда усиленный арест с заменой стойкой (при таком наказании казак должен был определенное время стоять и держать на весу оружие: винтовку или шашку).

Вокруг города были выставлены наблюдательные посты (на 10 верст). На ближних подступах уставлены и пристреляны по ориентирам пулеметы, с церковной колокольни за местностью следил наблюдатель с биноклем. Штаб Дутова был соединен телефонной линией с партизанским отрядом, оборонительными рубежами на подступах к городу и наблюдателем на колокольне. Принятые меры позволили обезопасить казаков от нападения красных на весь период пребывания в Тургае.

Симпатии местного населения были в целом на стороне казаков, тем более что последние не причиняли вреда киргизам. Более того, сами киргизы вскоре стали злоупотреблять их доверием и использовать пребывание оренбуржцев в городе в целях личного обогащения. Они стали воровать лошадей из отрядного табуна. После чего якобы 'находили' краденую лошадь и возвращали ее в отряд, за что получали от Войскового правительства денежное вознаграждение. Это явление удалось пресечь лишь тогда, когда денежные вознаграждения стали выдавать не из средств Войскового правительства, а за счет виновного в пропаже лошади{726}.

В Тургайском походе участвовала и Александра Афанасьевна Васильева - казачка станицы Остроленской 2-го военного округа Оренбургского казачьего войска. По одной из характеристик, это была 'молодая особа с крепкой, хорошей фигурой, лицо широкое, скуластое, но черные блестящие глаза - глубоки, жгучи: Она жила в Федотовке с братом, студентом-добровольцем: Дутов предложил Шурке (т. е. А.А. Васильевой. - А. Г.) собираться и увез ее потом в автомобиле с собою, а ее брату-студенту написал на своем бланке документ для следования туда же лошадьми'{727}. Есть сведения, что АА. Васильева происходила из нагайбаков - крещеных татар, числившихся оренбургскими казаками. Именно она, по всей видимости, с 1918-1919 гг. стала гражданской женой Дутова и разделила с ним оставшиеся три года его жизни.

Конфликт стариков и фронтовиков, имевший место в Оренбургском казачьем войске, как и в других войсках, не позволил Дутову на начальном этапе борьбы объединить вокруг себя значительные массы казаков. Однако новая власть не считалась с казачьими традициями и образом жизни, разговаривала с казаками в основном с позиции силы, что вызывало в их среде острое недовольство, быстро переросшее в вооруженное противостояние. Таким образом, для большинства казаков борьба с большевиками приняла характер борьбы за свои права и саму возможность свободного существования.

Весной 1918 г., вне связи с Дутовым, на территории 1-го военного округа Оренбургского казачьего войска началось мощное повстанческое движение против большевиков, которое возглавил Съезд делегатов 25 объединенных станиц и штаб фронтов во главе с войсковым старшиной Д.М. Красноярцевым. 28 марта в станице Ветлянской казаками был уничтожен отряд председателя Совета Илецкой Защиты П.А. Персиянова, 2 апреля в станице Изобильной уничтожен карательный отряд председателя Оренбургского губисполкома и ВРК С.М. Цвилинга, а в ночь с 3 на 4 апреля отряд войскового старшины Н.В. Лукина (вскоре расстрелян) совершил дерзкий налет на Оренбург, заняв город на некоторое время и нанеся красным ощутимые потери. Красные ответили жестокими мерами: на территории губернии действовали карательные отряды, которые расстреливали антибольшевистски настроенных казаков, сжигали сопротивлявшиеся станицы (весной 1918 г. сожжено 11 станиц), налагали на казаков значительные контрибуции. В результате только на территории 1-го военного округа Оренбургского казачьего войска к июню 1918 г. в повстанческую борьбу оказалось вовлечено свыше шести тысяч казаков, важную роль в организации выступления казаков сыграли станичные военные комиссии. Кроме того, в конце мая к движению сопротивления присоединились казаки 2-го и 3-го военных округов, поддержанные восставшими чехословаками.

Именно выступление против большевиков Отдельного Чехословацкого корпуса кардинально изменило всю стратегическую обстановку на востоке России. Казаки стали действовать совместно с чехословаками. В то же время автономное друг от друга выступление казаков в 1-м и других военных округах предопределило в дальнейшем искусственное раздробление территории войска, в результате которого казачьи формирования 2-го и 3-го округов с лета 1918 г. оказались отделены от формирований 1-го округа и даже подчинены различным правительствам.

Красные пытались подавить казачье восстание при помощи террора. Сохранилось весьма характерное описание действий 1-й Лысьвенской роты 8-го Уральского полка красных: ':мы следовали по разрушенному пути. И вот мы однажды подъезжаем к одной станции, в которой поголовно жили казаки, которые слепо шли с Дутовым против нас. И в этой станции нам пришлось довольно долго поработать: во-первых, установить Советскую власть, а во-вторых, много пришлось отправить на тот свет, т. к. они не хотели признавать Советскую власть. Однажды мы вызываем несколько главных противников в штаб и наш командир полка, а также и комиссар спрашивают их, зачем вы не хотите признавать нашу власть, ведь [мы] же делаем лучше, и зачем вы ломаете железную дорогу и жгете станции, и это вам же самим придется делать, то они отвечали: 'Ничего мы не будем для вас делать и не признаем вашей власти и остаемся при старой власти'. И вот тогда нашему командиру т. Солареву пришлось созвать весь полк и обсудить, что делать с такими контрреволюционерами, и мы, конечно, все единогласно постановили - расстрелять их, чтобы показать другим. И вот, когда вывели их всех человек двадцать и поставили всех в одну шеренгу против 1-й роты, которая должна совершить это страшное дело. И вот когда все было готово, то их стали увещевать в ихнем заблуждении и темноте и [предлагали] признать Советскую власть и не делать нам зла, а идти с нами, то они как один наотрез отказались. И это им было предложено до трех раз, но они стояли все на одном, и наконец нас вывело из терпения, и когда командир роты т. Сиротин скомандовал, говоря 'рота, возьми на изготовку', и этим самым испугать осужденных, а они даже и не слова, а наоборот, взялись за свои папахи и бросая их кверху и крича во все горло: 'Помираем за вольное казачество и за батюшку царя'. И тут нас совсем взорвало и по команде 'Пли' они все как один, повались и мы доказали всем живущим, что не дрогнет рука красноармейца, если кто против нас и Советской власти'{728}.

Население было запугано, однако подобная политика в отношении казачества далеко не всегда вела к полному подчинению последнего насилию, большевики попросту вынуждали людей браться за оружие, чтобы отстоять свои права. Уже в мае Оренбург оказался окружен отрядами восставших казаков и красным, чтобы попасть в город, приходилось продвигаться с боями даже по линии железной дороги, подвергавшейся систематическим налетам и разрушению. Связь с Оренбургом существовала лишь по грунтовым дорогам, поддерживалось телеграфное сообщение{729}. Сторонникам новой власти было небезопасно перемещаться по Форштадту - казачьему предместью Оренбурга. Оперативные работники народного комиссариата по военным делам были настолько напуганы ростом антибольшевистского сопротивления, что даже не исключали возможности существования мифического 'общего плана в действиях Корнилова, Дутова и Семенова'{730}. С начала мая просил помощи и сам Оренбург{731}.

Уже 4 мая в Москву из Оренбурга была направлена экстренная телеграмма: ':казачество организуется. Делает набеги на станции железных дорог по всем магистралям, замечается движение отрядов на Оренбург по всем направлениям, и довольно организованное, делают набеги так, чтобы распылить силы, а потом окружить Оренбург. Имеются сведения о приближении Дутова с отрядом офицеров, кроме этого, в некоторых дальних станицах имеются организованные банды офицеров. Положение критическое. Шлите поддержки, и больше, иначе будет Оренбург отрезан, в данный момент приходится вести военные действия в трех направлениях: необходима сила. В городе тоже нужна сила. Шлите больше и скорее силы. Всякое промедление пагубно для диктатуры пролетариата, необходимо дать отпор, а потом не оставить камня на камне, иначе будут все время набеги, беспокойство, затраты и постоянный тормоз в организационной работе для Российской социалистической республики. Спешите все свободные силы высылайте немедленно, настоящую телеграмму прошу отправить [в] Москву без изменения, так как сила нужна большая. Председатель штаба Терехов. Товарищ Ярыгин'{732}.

На выручку Оренбургу красные из Екатеринбурга перебросили отряд В.К. Блюхера (1-й Уральский стрелковый полк, Екатеринбургский кавалерийский эскадрон, отряд рабочих 'Народных копей', батарея, артиллерийский взвод), который начиная с 18 мая с боями пробивался к Оренбургу от Новосергиевки по линии железной дороги. Лишь вечером 23 мая войскам Блюхера удалось пробиться к городу. Одновременно из Челябинска прибыл кавалерийский отряд С.Я. Елькина, а из Смоленска - отряд Западного фронта под командованием Г.В. Зиновьева (1200 штыков, 4 орудия). Позднее подошли и другие отряды, которым заново пришлось пробивать себе путь: из Перми 6 июня прибыл 8-й Уральский полк (600 человек), из Уфы 12 июня - отряды М.В. Калмыкова, из Верхнеуральска 16 июня - отряд Н.Д. Каширина (180 сабель, 235 штыков, 9 пулеметов), из Орска - красногвардейцы во главе с М.М. Краснощековым, из Тамбова - отряд Вагина. Только 17-20 мая 1918 г. на борьбу с восставшими оренбуржцами красные направили 3505 красноармейцев, 6 орудий, 22 броневика и 50 пулеметов{733}.

Командование войсками, сосредоточенными в районе Оренбурга, после некоторых разногласий 27 мая перешло к Г.В. Зиновьеву{734}. Уже в конце мая в связи с выступлением чехословаков красные в Оренбурге лишились железнодорожной связи с центром и возможности получать оттуда подкрепления. В самом городе был сформирован 1-й Оренбургский советский трудового казачества полк под командованием В.Т. Обухова. Прибытие сильных подкреплений на некоторое время продлило агонию красного Оренбурга. Тем не менее, по одному из свидетельств, 'боеспособность частей, входящих в состав Оренбургского гарнизона, ввиду нахождения в них элемента, не вполне еще революционного, при первых известиях о неудачах на красных фронтах создал[а] нечто близкое к панике'{735}.

В двадцатых числах мая в Тургай прибыла делегация Съезда делегатов объединенных станиц в составе члена Войскового правительства Г.Г. Богданова и подъесаула И.Н. Пивоварова, которая передала А.И. Дутову просьбу председателя Съезда Г.И. Красноярцева прибыть в войско и возглавить там борьбу с большевиками. Красноярцев, обращаясь к Дутову, писал: 'Батько Атаман. Я и съезд 25 объединенных станиц: услышав близость Вашу, просим прибыть в станицу Ветлянскую вместе с правительством. Вы необходимы, Ваше имя на устах у всех, Вы своим присутствием еще более вдохнете единения, бодрости и подъема. Борьба идет пять месяцев, отбито и на руках 11 пулеметов, четыре годные пушки: Дух бодрый, надежда есть, большевики из России гонятся: Самара{736}, Сызрань, Пенза{737}. Кузнецк, Саратов, Царицын, Камышин{738} свергнуты, жизнь в них большевиков кончается. Уральцы с нами в союзе. Идите же помогайте, работы много:'{739} Вероятно, с аналогичным предложением немного позднее к Дутову прибыли двое казаков из Челябинска (освобожден от большевиков 26 мая 1918 г.){740}, сообщивших о выступлении Чехословацкого корпуса и восстании казаков 3-го военного округа.

Дутов, как популярный казачий вождь, мог объединить вокруг себя значительные массы казаков. Он был законно избранным Войсковым атаманом, а также одним из наиболее авторитетных казачьих вождей, вместе с Дутовым в поход ушло несколько штаб-офицеров (в том числе с академическим образованием) и членов Войскового правительства, тогда как среди командиров повстанческих отрядов и даже фронтов преобладали младшие офицеры, неизвестные основной массе казачества.

Из-за того, что Дутов в конце мая - начале июня заболел тифом, отряд не смог немедленно выступить из Тургая. Обязанности Дутова были возложены на его заместителя И.Г. Акулинина{741}. 6 июня 1918 г. в приказе по партизанскому отряду объявлялось, что 'ввиду радостных известий из родного войска все наложенные ранее взыскания на партизан отменяю (войсковой старшина Ю.И. Мамаев. - А. Г.). Находящихся под арестом - выпустить'{742}. Первоначально предполагалось двинуться из Тургая на Кустанай{743}, но вскоре был избран иной план. Известия о крупных антибольшевистских восстаниях в войске стали причиной выступления отряда из Тургая 12 июня 1918 г. на город Иргиз, откуда казаки через город Карабутак двинулись на станицу Ильинскую. Переправившись на правый берег реки Урал возле Ильинской, отряд 2 июля вступил на территорию войска. Тогда же стало известно о том, что на станцию Кувандык Орской железной дороги (в одном переходе от Ильинской) прибыл из-под Оренбурга отряд красных с бронепоездом.

Атаман Дутов принял решение совершить набег и освободить станцию, чтобы в определенной степени реабилитировать партизан перед повстанческими дружинами, действовавшими на территории войска в период пребывания Дутова в Тургае, и показать, что 'войсковые партизаны не только могут отступать, но и освобождать население и их жилища от банд'{744}. Бой произошел на кувандыкских высотах, действиями партизан руководил лично сам Дутов. Партизаны пустили в направлении красных пустой паровоз, которым при крушении разбили 26 вагонов большевистского эшелона и уничтожили до 200 человек{745}. Несмотря на то что обе стороны в этом бою понесли значительные потери, партизанам все же удалось расчистить себе путь к Оренбургу по Орской железной дороге. Однако Кувандык по телеграфу смог вызвать подкрепления, и казаки едва не попали в окружение. Пришлось прорываться под обстрелом красных, занявших господствующие высоты возле станции. Желаемого морального эффекта этот бой не дал{746}.

3 июля (20 июня) в 13 часов Войсковым штабом Оренбургского казачьего войска было получено первое сообщение от Дутова. Оренбургский атаман, принявший сразу по возвращении в войско приказной тон, писал: 'Командущему Восточным отрядом ст. Каменно-Озерная. ? 1. Прибыв в ст. Никольскую, я задержал вашего гонца, получил приказ Восточному отряду ? 1 от 19 июня 1918 года и воззвание фронта из ст. Линевской. Только что вернулся с ночного набега на ст. Кувандык; телеграф и путь на ней разрушены, совет выдан жителями и расстрелян. Кувандыкский отряд Красной армии разбит. Их потери: убито 65, ранено более 100 человек. Наши потери: 11 тяжелораненых партизан, убитых нет. Завтра продолжаю движение на соединение с Вами. Требую ежедневных донесений; пришлите офицера штаба для доклада. Немедленно сообщите все вышеизложенное в ст. Линевскую. Я с Войсковым правительством, Окружным правлением 2-го Округа и партизанским отрядом прибыл на войсковую территорию в ст. Ильинскую вчера 19 июня из Тургайской области'{747}.

Несмотря на неопределенный исход боя под Кувандыком, население казачьих станиц радостно встречало возвращавшихся партизан. По пути отряда одна за другой поднимались на борьбу с большевиками казачьи станицы 1-го военного округа (станицы Никольская, Верхнеозерная, Гирьяльская и другие), их казаки вступали в партизанский отряд, численность которого за время движения по территории войска значительно увеличилась. Особенно торжественная встреча была организована в станице Красногорской, все мужское население которой 'от старика до шестилетнего мальчика выехало на встречу верхом и расположилось шпалерами. Станица была убрана флагами, везде стояли столы с иконами и хлебом-солью'{748}. Находясь в станице Каменноозерной, Дутов получил известие об освобождении Оренбурга.

Дату вступления партизанского отряда Оренбургского казачьего войска в Оренбург 7 июля 1918 г. следует считать датой окончания Тургайского похода. Для антибольшевистского движения в Оренбургском казачьем войске значение этого похода трудно переоценить. Оренбургские казаки, уйдя в тургайские степи, сумели сохранить как свое управление в лице атамана А.И. Дутова и Войскового правительства, так и то ядро казаков - идейных сторонников антибольшевистского движения, вокруг которого оренбургские казаки смогли позднее объединиться в целях дальнейшей борьбы с большевиками.

Глава 6

В зените славы

Между Самарой и Омском

Наиболее торжественная встреча была устроена Дутову в Оренбурге, освобожденном от большевиков 3 июля 1918 г. отрядами повстанцев под командованием войсковых старшин Д.М. Красноярцева и Н.П. Карнаухова. Освобождение от красных было встречено жителями Оренбурга с облегчением. Как писали в те дни оренбургские газеты, накануне вступления в Оренбург повстанцев 'город пережил три ужасных кроваво-кошмарных дня. Мирные граждане, уходя из дома, не могли быть уверены, что вернутся домой, не попав под мушку наемника-мадьяра, ложась спать, не надеялись встать живыми. Принужденные покинуть город, большевики, как раненый зверь, неистовствовали вовсю. Расстрелы, грабежи, уничтожение частного и общественного имущества, слухи о поголовном истреблении интеллигенции - и целый ряд других страхов питали воспаленный мозг обывателя. Пришли казаки, и как по мановению жезла волшебника переменилась картина'{749}. Красные вследствие разногласий в своем руководстве из Оренбурга отступили в трех направлениях - на Туркестан (Г.В. Зиновьев), на территорию 2-го военного округа (В.К. Блюхер и Н.Д. Каширин) и на Орск (М.М. Краснощеков). Как оказалось, этот спонтанно возникший вариант отхода оказался максимально выгоден красным - все три группировки в дальнейшем доставили белым немало хлопот.

Первоначально отход красных напоминал паническое бегство. Казаки пытались преследовать отступавшего противника - некоторые смельчаки даже вскакивали в поезда красных на ходу, для психологического воздействия активно использовались трещотки, звук которых напоминал пулеметную очередь{750}.

Освобождение войсковой столицы приветствовали члены образовавшегося в Самаре 8 июня 1918 г. Комитета членов Всероссийского учредительного собрания (Комуча):

'Комитет членов Всероссийского Учредительного Собрания, поздравляя с победой, горячо приветствует доблестное войско бойцов за возрождение поруганной Родины, за право и свободу. Да здравствует свободное вольное казачество! Да здравствуют его избранники! Уполномоченный член комитета выехал в Оренбург.

Члены комитета: И. Брушвит, П. Климушкин, В. Вольский, И. Нестеров.
Управляющий делами комитета Дворжец'{751}.

4 июля 1918 г. чехословаки при содействии Генерального штаба подполковника Ф.Е. Махина взяли Уфу, уже через день на станции Миньяр в 110 километрах к востоку от Уфы произошло соединение челябинской (Генерального штаба полковник С.Н. Войцеховский) и самаро-златоустовской (полковник С. Чечек) групп чехословаков, в результате чего от большевиков была практически полностью освобождена огромная территория от Волги до Тихого океана, в тот же день оренбургские казаки заняли Верхнеуральск. Внушительные успехи белых придавали им уверенность в собственной конечной победе. В этот же день в Оренбург приехал уполномоченный Комуча И.П. Нестеров.

Войсковое правительство с атаманом торжественно вступило в Оренбург спустя 5 дней после его освобождения - 7 июля 1918 г. Следом за ними тянулись партизанский отряд и длинная колонна казачьих сотен. Вид города, только что освобожденного от большевиков, был ужасен: 'Оренбург был в полном запустении; все казармы были загажены, окна выбиты; особенно жалкий вид имело военное училище и станичное правление Оренбургской станицы. Все дела Войскового Правительства были изорваны, канцелярии не работали, и все приходилось начинать снова, без копейки денег, а враг стоял под Оренбургом: Илецкая Защита была еще в руках красных'{752}. При отступлении красные взорвали железнодорожный мост через реку Сакмара, не останавливаясь, как писал Дутов, 'перед порчей многомиллионного народного достояния'{753}. Впрочем, усилиями инженеров Оренбургского военного округа с 12 августа было организовано сообщение с Самарой по обходному временному мосту.

Отряды повстанцев, взявших Оренбург, для встречи Войскового атамана и правительства были выстроены в конном строю. Сам атаман ехал с непокрытой головой, держа в руке атаманскую булаву, у адъютанта был огромный букет цветов, поднесенный Дутову. Начальники отрядов доложили атаману о взятии города. На Форштадтской площади Дутова встречало духовенство и густые толпы горожан. Празднично одетые дамы бросали цветы. Архиепископом Оренбургским Мефодием (Герасимовым) был отслужен торжественный молебен, после которого состоялся прием депутаций и военный парад. Во время встречи Дутов объехал войска и депутации, а затем спешился и подошел к группе членов Учредительного собрания, где его приветствовали И.П. Нестеров и временно исполнявший должность Войскового атамана К.Л. Каргин, торжественно передавшие атаману законную власть в войске. Оренбургский городской голова поднес Дутову хлеб-соль. Затем торжественная процессия в сопровождении духового оркестра проследовала к центральной гостинице, где и расположился Дутов с членами правительства.

Среди встречавших Дутова был и будущий академик, директор Эрмитажа и известный историк Б.Б. Пиотровский (его отец являлся с 1918 г. директором оренбургской гимназии), который вспоминал: 'Помню и торжественную встречу атамана Дутова, во время которой мы хором под управлением дьякона пели кантату в честь атамана. Вспоминаю первые слова: 'Слава высшему зиждителю, мира знания{754} благого! Слава!' В торжественной процессии Дутов шел спешившись, с фуражкой в руке, а его конь был украшен цветами'{755}. По свидетельству очевидца, 'А.И. Дутов сильно изменился. Заботы, шестимесячные испытания, перенесенная тяжелая болезнь наложили свои следы'{756}. Дутов 'скромно' заявил встречавшим, что победу над большевиками нельзя приписывать исключительно ему одному, поскольку 'победа достигнута объединившимся казачеством, которое убедилось, наконец, что его Войсковой Атаман был прав'{757}.

В приказе ? 37 по Оренбургскому военному округу от 8 июля (25 июня) Дутов поблагодарил граждан Оренбурга за теплую встречу и отметил: 'Широкое гостеприимство, ласка и привет тронули до глубины души весь отряд. Среди встречавших я (Дутов. - А. Г.) видел все классы населения: Это указывает на признательность всего населения казакам за очищение Оренбурга от большевиков: Минуты, которые пережили мы, пришедшие, не забудутся никогда: Рабочие. Вы боитесь нас, казаков, и это напрасно. Я видел Вас среди молящихся на площади, значит, Вы не забыли Бога. Я вижу Вас на работе у станков, значит, Вы признаете новую власть. Живите мирно и спокойно. Кара коснется только насильников и красногвардейцев'{758}.

В обстановке эйфории после освобождения Оренбурга от красных было написано стихотворение Л. Кострова 'Этапы', повествовавшее о событиях первой половины 1918 г. в войске{759}:

Нам январь принес печали,
Головою всяк поник:
В январе мы все узнали,
Что такое 'большевик'.
Появились комиссары, -
Трепещи же, человек!
Шашку, китель, шаровары
Во дворе зарыл я в снег.
Блага всякие народу
Обещает Цвиллинг - враль:
Краснолицую 'свободу'
'Углубляет' все февраль.
И 'буржуи' углубляют
В землю золото свое:
Комиссары обирают.
По закону - все мое!
В марте глубже всяк зарылся;
Только выгляни - каюк!
А язык наш превратился
В настоящий 'волапюк':
Там Совдепы, Совнаркомы,
И Викжель, и Викжедор,
Совнархозы, Исполкомы
И тому подобный вздор!
Виснут тучи темной Хмарой,
Пули слышится свирель:
Сообщение с Самарой
Прекратил совсем апрель,
Выставлять боимся рамы,
Не идем дальше крыльца
С красной лентой ходят хамы
И их дамы без конца.
Май. В осадном положенье
Держат город казаки.
Понемногу пораженья
Терпят 'красные' полки.
Каждый день грохочут пушки
И стрекочет пулемет:
Держит ушки на макушке
Хулиганский всякий сброд.
Весь июнь не без боязни
Выходили на крыльцо:
Каждый день расстрелы, казни:
Всюду наглое лицо.
Лишь одна в ходу игрушка -
Будь ты прав или не прав, -
Всюду 'мушка', только 'мушка',
Кроме 'мушки' нет забав.
Над свободой надругались.
Но исчез кровавый бред.
Тучи черные прорвались,
И кошмара больше нет!

По возвращении Дутова в Оренбург 11 июля приказом ? 85 на жителей пригородных слобод города (Нахаловки, Новых мест, Кузнечных рядов), иногородних Форштадта (казачьего предместья Оренбурга. - А. Г.), как принимавших активное участие в грабежах населения при большевиках, была наложена денежная контрибуция в размере 200 000 руб., которую необходимо было выплатить до 12 часов дня 19 июля 1918 г.{760} По мнению Дутова, контрибуцию должны были выплачивать лица, виновные в грабежах{761}. Думается, при такой постановке вопроса мера справедливая, однако проблема заключалась в том, что наиболее активные участники грабежей, опасаясь возмездия, скорее всего, покинули город вместе с красными. Обложение Дутовым рабочих окраин было лишь ответной мерой, поскольку еще 16 февраля 1918 г. оренбургский ВРК наложил на оренбургскую буржуазию контрибуцию во много раз большую - 10 миллионов руб.{762}, на буржуазию Илека в марте 1918 г. красными была наложена контрибуция в 3 миллиона руб., которую предписывалось внести в 24 часа{763}, такую же сумму должна была внести и буржуазия Троицка{764}. Несколько позднее, в августе 1918 г., красные взяли в заложники 65 орских купцов, потребовав с них 3,5 миллиона руб.{765} Контрибуциями, правда гораздо меньшими по сумме, облагалось даже явно не относившееся к 'имущественным классам' население станиц (Покровской - 500 000 руб., Григорьевской, Прохладной и Угольной - 560 000 руб., Кичигинской - 75 000 руб., Нижнеувельской - 50 000 руб.{766}). Это только достаточно разрозненные опубликованные данные, реальная же сумма денежной контрибуции, выплаченной населением Оренбургской губернии и войска красным, не поддается подсчету{767}. А ведь были еще не менее обременительные для населения реквизиции зерна и скота (иногда, как, например, в станице Сорочинской, у казаков изымалось даже зерно непосредственно необходимое для посева).

Население Оренбурга было официально уведомлено о том, что казачья администрация не допустит в городе погромов ни на религиозной, ни на национальной, ни на классовой почве{768}. 8 июля в Оренбург из станицы Линевской был переведен повстанческий съезд делегатов объединенных станиц 1-го военного округа. Дутов активно взялся за организацию антибольшевистской борьбы: уже 7 июля был восстановлен Оренбургский военный округ, атаман вступил в командование всеми войсками Оренбургского казачьего войска. Начала проводиться регистрация офицеров округа, не исключая и отставных. Казачество рассматривалось Дутовым как кадр возрождения национальной армии. Атаману, длительное время отсутствовавшему в войске, необходимо было срочно повысить свой авторитет в глазах казаков и добиться признания своего атаманского статуса руководителями повстанческих формирований, стихийно возникших на территории войска автономно от него.

На следующий день по возвращении из Тургая Дутов в сопровождении начальника штаба обороны войска Генерального штаба полковника Н.А. Полякова и адъютанта есаула Н.П. Кузнецова отправился на Илецкий фронт. 9 июля вечером он возвратился из поездки и посетил заседание съезда делегатов объединенных станиц, игравшего вплоть до сентябрьского Войскового Круга важную роль в управлении войском, доложив о взятии казаками 8 июля Илецкой Защиты и о продолжении преследования противника на Ташкентском направлении. В тот же вечер Дутов посетил заседание Оренбургской городской думы, где выступил с программной речью.

В начале речи атаман извинился за свой костюм и объяснил, что только что приехал с фронта, сделав за двое суток несколько сотен верст. Еще раз Дутов отметил, что был очень тронут встречей, оказанной ему в Оренбурге. 'Мы скитались, - досказывает Войсковой Атаман, - пять месяцев и вели настоящую борьбу не словом, а с оружием в руках. То, что вы пережили здесь, было известно мне детально. Вновь появившись среди вас, постараюсь поделиться виденным мною.

Я видел массу народную, за интересы которой мы, интеллигенты, боремся, видел темный и запуганный народ, для которого так ценно народовластие; среди казачества, которое поголовно грамотно, видел ту же запуганность и забитость.

В Троицком и Верхнеуральском уездах видел пустынные поля; люди до того запуганы, что запираются с первым же наступлением темноты; и обыски, плохие дороги, полное отсутствие товаров - одним словом, везде сплошной кошмар: И киргизы, увидя при винтовке, без оглядки бегут, бросая скот и ломая утварь. Их иногда едва удавалось успокоить. Видел я советскую власть в Тургае, Иргизе, Кара-Бутаке: В последнем населения 325 человек, а в Совете 60 человек. Люди попросту грабят друг друга, и когда мы приехали, то кругом слышалось облегченное: 'Ну, теперь Слава Богу!'{769}

Об Илецком фронте Дутов сказал: 'Я, как атаман, видел фронт и видел тот энтузиазм, которым полны казаки: Конечно, я не могу говорить о нашей численности: это военная тайна. Но могу сказать: у нас сформировались отряды, численность которых 22 сотни. И таких отрядов у нас несколько: Снарядов и пр[очего] у нас много. Вчера в 6 час[ов] вечера я отдал приказ о наступлении на Илецкую Защиту, а в 8 час[ов] 30 мин[ут] вечера Илецкая Защита нами уже была занята (шумные и продолжительные аплодисменты). Противник отстреливался. У него есть снаряды; нам выгодно, чтобы он больше стрелял: ему скоро нечем будет стрелять. Вчера нами был занят разъезд ? 25, и я отдал распоряжение ген[ералу] Карликову{770} преследовать дальше и занять Ак-Булак. У вас прошу помощи в смысле санитарном. У нас скажу откровенно, это дело хромает. Раненых мало. Но они могут быть. Раненых приходится возить 60 верст. Воды нет. Нам нужно хотя бы десять телег с матрацами. Я с марта месяца сделал около 2000 верст, не проиграв ни одного боя, не потеряв ни одного раненого, не имея ни одного доктора, так как бывшие со мной два врача, к сожалению, сбежали. Я сам рвал рубашки и накладывал без лекарств повязки на раны:'{771} Несмотря на внешний успех под Илецкой Защитой, ходили слухи о том, что Дутов упустил в этой операции красных, поскольку руководствовался не задачей их разгрома, а саморекламой{772}.

О собственном политическом курсе и о политике Войскового правительства Дутов сказал, что 'некоторая суровость, замечаемая в части отданных им приказов, неизбежна: таково время. Теперь должна быть одна партия: освободителей г. Оренбурга и Оренбургской губернии от большевиков: Считаю ту партию лучшей, которая спасет Россию'{773}. По мнению автора газетного сообщения, Дутов - 'человек военный и выполняет свои задачи, может быть, иногда идя не в такт с переживаемым революционным переходным моментом. 'Мне жизнь каждого жителя, - говорит А.И. Дутов, - и казака одинаково дорога'{774}. Говорил Дутов и о неизбежности расстрелов в тот период, при этом заверив депутатов, что посягательств на городское самоуправление не будет. По словам атамана, обысков почти не будет, ночное движение и зрелища скоро будут возобновлены. 'Цензура мною введена, но не большевистская. Я сам, не изменивший своим убеждениям с 17 марта 1917 года до сего дня, стою за свободу печати и на нее налегать не буду', - заявил оренбургский атаман{775}. Надо сказать, что свое обещание он в целом сдержал. При этом Дутов посетовал на трудности в работе: 'Я три дня в городе, а еще свою семью не видел:'{776} В конце речи атаман сообщил о стремлении союзников помочь борцам с большевиками и о восстании в Москве. 'Я забыл добавить, - сказал под конец Дутов. - Здесь роль казачества не кончается. Мы будем работать для спасения России. Мы формируем новые полки, и вчера полк Оренбургских казаков уже отправился в г. Самару'{777}. В эти дни Войсковое правительство Оренбургского казачьего войска приняло решение о переходе в летоисчислении с юлианского на григорианский календарь (со старого стиля на новый){778}.

Казаки поднимались на борьбу. 11 июля Дутов получил телеграмму из Челябинска от окружного съезда казаков 3-го военного округа: 'Батько Атаман! Оскорбленные и поруганные большевиками сыны твои встали на защиту попранных казачьих прав и свободы. Шлем предателям, изменникам свои проклятья; борцам, павшим за свободу, вечная память; Атаману, Правительству, братьям чехам и свободолюбивому казачеству - ура! В Челябинске собрался окружной казачий съезд делегатов III округа Оренбургского казачьего войска. От войскового старшины Замятина получена телеграмма о взятии Верхнеуральска. В отряде Замятина, кроме чехо-словаков и Оренбуржцев, были и сибирские казаки'{779}.

Тогда же атаман телеграфировал в Верхнеуральск войсковому старшине М.И. Замятину: 'Я с правительством нахожусь в Оренбурге. Прибыл 24 июня{780}. Командую фронтом. Тесню большевиков на Ташкент, дошел до Ак-Булака. В нашем округе мобилизованы станичники от 20 до 35 л[ет]. Кроме того, сформированы партизанские отряды. На вас двигается Каширин, который разбит под Оренбургом. Я его преследую. Он не знает о падении Верхнеуральска. Мною посланы части в Самару и Уральск. Благодарю станичников за верную и бескорыстную службу родному войску. Войсковой Атаман Дутов'{781}. В обращении к населению Дутов писал: 'Граждане! Неужели до сих пор имя атамана Дутова должно служить пугалом. Кажется, всем должно быть ясно, за что я боролся и к чему стремился. Я призываю всех к доверию и совместной работе на благо Родины'{782}. Особую роль в освобождении войска от большевиков должны были играть атаманы военных округов, на которых с 28 июня 1918 г. были возложены обязанности начальников обороны соответствующих округов и обязанности очистить подведомственную территорию от красных{783}.

Настроения тех дней нашли отражение в стихотворении войскового старшины А.Ф. Рязанова 'Тревога'{784}:

Трубач, труби скорей сигнал -
Наш старый марш-поход,
Чтоб на всю Русь он прозвучал,
Чтоб разбудил народ!
Настал последний, грозный час,
Последний смертный бой:
Наш подлый враг идет на нас
Со злобою слепой.
Казак! Седлай скорей коня,
Скачи под сень знамен:
Станицы гибнут от огня,
Там плач детей и жен.
Там гибнет труд твой вековой -
Наследье многих лет,
Что добыл тяжкою борьбой
Твой славный старый дед.
Трубач, труби! В ком искра есть
И к родине любовь,
Восстанет тот за нашу честь,
Россия будет вновь!
Из моря крови, груды тел,
Страдальческих могил
Народ восстанет гневен, смел
И полн могучих сил.

Слухи о Дутове и слава оренбургского атамана вышли далеко за пределы Оренбургской губернии и даже востока России, порой оренбургскому атаману приписывали то, к чему он совершенно не был причастен. Дутов еще спокойно пребывал в Тургае, а в Москве народный комиссар по военным и морским делам Л.Д. Троцкий в приказе от 13 июня 1918 г. уже отметил, что 'преступный мятежник Дутов двигает против рабочих и крестьян темные банды на Урале'{785}. Казачье повстанческое движение связывали с Дутовым и представители Белого лагеря. Так, в конце мая 1918 г. известный правый политический и общественный деятель В.В. Шульгин писал из Киева командующему Добровольческой армией Генерального штаба генерал-лейтенанту А.И. Деникину: 'Мое мнение - нужно узнать, чем дышит армия Дутова, и, если там лозунг монархический и союзнический, открыто провозгласить у себя в армии Алексеева лозунг за монархию и союзников и идти на соединение с Дутовым'{786}. Донской атаман П.Н. Краснов 28 (15) мая 1918 г. на встрече с Деникиным в станице Манычской также упомянул об общности целей борьбы Добровольческой армии, донского казачества, оренбургских казаков Дутова и чехословаков{787}. Епископ Уфимский Андрей (князь Ухтомский) в начале 1918 г. в своих 'Письмах к верующим большевикам' призывал к покаянию и называл Дутова величайшим героем и спасителем Отечества наравне с Мининым, Пожарским и Кутузовым{788}. Сам же Дутов позднее отмечал, что 'у нас были сведения, что есть отряды Деникина, Семенова, Калмыкова и др[угих], и эти сведения, долетая до нас, указывали, что мы не одни, что наше дело не пропащее'{789}. Враги Дутова, вероятно, в 1918 г. сочинили про атамана ругательное стихотворение, оказавшееся, к сожалению, пророческим{790}:

Ты смиритель царский верный,
Враг народный и злодей,
Окруженный бандой белой
Ищешь гибели своей.
По степям ты рыщешь, подлый,
Путь ломаешь, мосты жжешь,
Как разбойник, как грабитель,
В бой открытый ты нейдешь.
По горам и по оврагам,
Притаившись, как змея,
Будто зверь ты кровожадный,
Крови ищешь для себя,
Заставляешь кровь святую
Проливать ты за дворян,
Для того, чтобы буржуям
Набивал народ карман.
При царе вы нас душили,
Беспощадно гнули в рог,
Что вы делали над нами -
Знает только один Бог.
За чины и за погоны,
И за почести свои,
За кокарды и за шпоры
Утопаете в крови:
Но теперь другое время,
Пролетарий - властелин,
Управлять страной умеет,
Не жалеет своих сил.
О, как жаль вам расставаться
С тем, отняли что у вас;
Закаталось ваше солнце,
Наш пробил счастливый час.

Период июля - августа 1918 г. был, пожалуй, одним из наиболее насыщенных и интересных в жизни Дутова. Однако в характере атамана все сильнее стали проявляться такие негативные черты, как стремление к самолюбованию, разного рода удовольствиям и бахвальство. Дутов начинает раздавать интервью, не стесняясь в них откровенно врать. Так, в интервью корреспонденту газеты 'Уфимская жизнь' летом 1918 г. он, не смущаясь, присвоил себе победу повстанцев над отрядом С.М. Цвилинга в станице Изобильной весной 1918 г. Все сведения, изложенные Дутовым, напоминают обстановку именно изобильненского боя. Сделаю одну оговорку, хочется надеяться, что в статье допущена опечатка и речь идет не о станице Изобильной, в которой был убит Цвилинг, а о станице Ильинской, через которую прошел Дутов, возвращаясь из Тургая. В этом случае интервью атамана не будет вызывать таких негативных эмоций. Дутов рассказал, что находился в засаде, имея всего 15 винтовок и по 5 патронов на винтовку, при том что красных было около 2000 человек. 'Мы все ждем, сидим, не шелохнемся, - говорил атаман. - Наконец, наступили сумерки. Тут я крикнул: 'С Богом, братцы!' Выпалили наши пятнадцать винтовок по пяти раз, и все мы бросились в атаку: Как гром упали на голову большевиков. Они не ожидали: Что только было! Уж и устроили же мы из них кашу: Не много ушло от нас тогда:'{791} Оставлю на совести Дутова этот случай и вернусь к анализу дальнейших его действий.

Оренбургский атаман сразу по возвращении в войско столкнулся с необходимостью формулировки и проведения в жизнь собственного внешнеполитического курса. В условиях войны дипломатия как никогда тесно переплелась со стратегией, а в качестве дипломатов чаще всего выступали военные (что особенно характерно для периода 1917-1918 гг., когда антибольшевистский лагерь еще только формировался). Таким образом, Дутов должен был стать не только ответственным политиком, но еще и искусным дипломатом. Действовать приходилось в непростой обстановке. Освобождение территории войска от большевиков шло с двух сторон: на юге оно осуществлялось повстанческими отрядами оренбургских казаков, а на севере - соединенными силами казаков и частей восставшего против большевиков Отдельного Чехословацкого стрелкового корпуса, причем оренбургские казачьи части на севере войска действовали в составе Сибирской армии и подчинялись Временному Сибирскому правительству, на юге же казаки подчинились власти Комуча. Прежде всего, щекотливость положения Дутова заключалась в том, что в итоге территория Оренбургского казачьего войска в административном отношении оказалась разделена между самарским Комучем и Временным Сибирским правительством в Омске. Между тем Дутов сразу по возвращении в Оренбург признал Комуч и как депутат Учредительного собрания вошел в его состав. 10 июля приказом ? 8 по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области за подписью И.П. Нестерова он был назначен главноуполномоченным Комитета членов Всероссийского учредительного собрания на территории Оренбургского казачьего войска, Оренбургской губернии и Тургайской области{792} - высшим представителем Комуча в регионе{793}.

13 июля Дутов выехал в Самару, куда прибыл чуть ли не в салон-вагоне самого П.А. Столыпина{794} в воскресенье 14 июля в 16.30. Дутова встречала многотысячная толпа, чехословаки с духовым оркестром и казаки, Комуч представлял Б.К. Фортунатов, союзников - французский военный агент Тимэ. Дутов обратился к встречавшим с краткой речью: 'Спасибо вам, господа, за то приветствие, за тот радушный прием, который вы оказали здесь сейчас мне. В свою очередь, позвольте и мне от своего лица и от лица всего моего дорогого казачества поприветствовать вас с освобождением от большевистского гнета, который виден был везде и во всем. Своему освобождению мы вместе с вами всецело обязаны никому другому, как только нашим дорогим братьям чехословакам. Оренбургское казачество никогда не забудет той помощи, которая как раз вовремя была ему оказана войсками чехословаков под городом Троицком. Я полон пожелания чехословацкому народу и впредь так же доблестно сражаться совместно со всеми нами с общим нашим врагом Германией'{795}. В ответ раздалось громовое 'ура'.

От вокзала по улице Льва Толстого атаман проехал на автомобиле, вдоль пути были выстроены конные казаки. Атаман остановился в доме номер 6 по Казанской улице. Одновременно прибывшую делегацию уральцев разместили там же, но на задворках, что вызвало озлобление уральских делегатов против Дутова{796}. В Самаре атаман встретил радушный прием, население восторженно встречало казачьего вождя, оренбургские газеты писали о полном взаимопонимании с самарскими политиками{797}.

Впрочем, иначе считал С.А. Щепихин, также оставивший свои воспоминания о приезде Дутова: 'Его встречали с помпой. На вокзале были представители всех правительств, организаций и командований. Был чешский почетный караул с музыкой, представители чехов и Комуча. Цветы, речи. Мы встретились по-дружески, и Дутов просил сегодня же навестить его. В автомобиле, под конвоем Оренбур[г]ской сотни он уехал с вокзала. Толпу народу усердно казаки разгоняли плетьми - боялись покушений'{798}.

В день приезда Дутов выступил на митинге в самарском театре 'Олимп', рассказав об истории своей борьбы и о современных ее задачах. Собрание открыл видный деятель Комуча В.И. Лебедев, который и предоставил слово оренбургскому атаману. По свидетельству очевидца, Дутов 'среднего роста, коренастый, с полковничьими погонами, одет скромно. Говорит тихо, но внятно и часто вставляет в свою речь остроумно-веселые и насмешливые над своими 'вечными' противниками анекдоты об их 'храбрости'. Мне вышла большая честь быть представителем казачества, как первому выборному Атаману. Но говорит поговорка: 'Атаману первая чарка, ему и первая палка', так и мне: Путь, на который встали сознательные граждане, должен быть проторен. Атаман приветствует Самару, откуда начинает исходить сияние новой России. Приветствует всех борцов от имени Оренбургского казачества.

- Нужно обеспечить работу комитета членов Учредительного Собрания. Мы должны все встать на военную ногу, и тогда мы победим не только большевиков (их не трудно), но и врага внешнего. Оренбургское казачество не остановится на победе над большевиками. С вашей же стороны мы ждем помощи материальной. Мы разорены и продолжаем разоряться. Многие станицы выжжены дотла, нет лошадей, нечем засевать. Помогая казакам, вы помогаете России, ибо все мужчины-казаки в рядах армии. Присылая сюда свои части, мы, быть может, стесняем вас в жилищном или продовольственном отношении, но надо претерпевать, ибо дело идет о спасении Родины.

Дутов призывает отбросить классовую и партийную борьбу и не говорить фраз.

- Пышные фразы говорить стыдно, надо делать дело, и мы делаем, как умеем'{799}.

Показательно, что Дутов в июле 1918 г. еще не считал большевиков сколько-нибудь серьезным противником, рассматривая борьбу с ними лишь как первый шаг к восстановлению противогерманского фронта. Такого же мнения придерживались и многие другие руководители антибольшевистского движения.

15 июля Дутов официально вошел в состав Комуча{800}. Между тем истинное отношение деятелей Комитета к Дутову отчетливо видно из неопубликованных воспоминаний управляющего делами Комуча Я.С. Дворжеца, который писал: 'Одним из наиболее интересных и поучительных моментов, ярким выразителем и, как мне кажется, рисунком, выявляющим физиономию К[омитета] У[чредительного] С[обрания], является факт взаимоотношений К[омитета] У[чредительного] С[обрания] с полк[овником] Дутовым. Постараюсь остановиться на фактах возможно подробнее, ибо каждый из них является черточкой, характерной для этого периода. К[омитету] У[чредительного] С[обрания] стало известно о том, что Дутов из Оренбурга выезжает в Самару для свидания и установления связи с К[омитетом] У[чредительного] С[обрания]. Одновременно нам стало известно о готовящейся Штабом Армии торжественной встрече - готовилось лучшее в городе помещение (Аржанова), спешно ставились туда телефоны, намечался план церемониала приема, парада у вокзала, торжественного обеда в Штабе и проч[его]. Штаб считал эту встречу святым долгом своим дани 'храброму бойцу с б[ольшеви]ками', а может быть, многие в этот момент мечтали о будущей грозной фигуре бонапартствующего диктатора. Как бы то ни было, но подготовка встречи шла, и К[омитет] У[чредительного] С[обрания] не вмешивался в нее, не желая давать бой на этом вопросе. Чуть ли не ежечасно ко мне в кабинет звонили из Штаба с чувством глубочайшего умиления и важности совершаемого дела, сообщая о том, что поезд господина Дутова прошел такую-то станцию. К[омитет] У[чредительного] С[обрания], обсудив вопрос о встрече атамана Дутова, пришел к заключению, что представитель к[омите]та должен быть на станции для встречи его как выборного председателя Оренбург[ского] Правительства, но вместе с тем постановил требовать от Дутова, чтобы по приезде прямо с вокзала он, прежде всего, отправился в К[омитет] У[чредительного] С[обрания] представиться. Для встречи был командирован, кажется, И.П. Нестеров, который всегда являлся козлом отпущения для встреч, особенно неприятных. В самом к[омите]те решили Дутова не встречать, а принять его в обычной деловой рабочей обстановке. Так и было сделано. С громом и блеском подкатила толпа золоченых бандитов к крыльцу Наумовского дома, над которым гордо развевался красный флаг (так урезонивший эту свору). Несколько членов У[чредительного] С[обрания] сидело в кабинете В[.]К[.] Вольского за обсуждением каких-то вопросов. Открылась дверь, пропуская маленькую полную фигуру в синем казачьем костюме, с белыми полков[ничьими] погонами, при казачьей шашке, с низко опущенным лицом и исподлобья глядящими злыми глазами. Характерная для Дутова поза - я никогда не видал у него поднятой головы и прямого взгляда - взгляд волка, взгляд каторжника - характерен ему. Поздоровавшись с ним с присущим ему демократическим тактом, ВКВ{801} пригласил его сесть, сказал несколько слов приветствия выборному главе правительства Оренбург[ского] Каз[ачьего] войска и пригласил его вечером на заседание К[омитета] У[чредительного] С[обрания], как члена У[чредительного] С[обрания]. Дутов скромно ответил, что вечером будет, и просил присутствующих членов У[чредительного] С[обрания] удостоить своим присутствием обед. ВКВ не счел удобным отказываться, и компания, сопровождаемая гремящей и сверкающей золотом, серебром, звездочками и аксельбантами толпой, в другую минуту охотно уничтожившей бы эту кампанию учредиловщиков в домашних потертых пинджаках (так в документе. - А. Г.) и брюках с мешками у колен, отправилась в автомобилях на обед'{802}.

Как уже говорилось, в Самаре Дутов встретился и со своим бывшим однокашником, уже неоднократно упоминавшимся выше Генерального штаба полковником С.А. Щепихиным, занимавшим в тот период должность начальника Войскового штаба Уральского казачьего войска. По воспоминаниям последнего, Дутов, вернувшись из Тургая, 'вначале как бы растерялся от неожиданности: едет на поклон в Самару, подписывает соглашение, чтобы не вытянуть (? - неразборчиво. - А. Г.) из него ни одной строчки, вступает даже в Комуч. 'Устал я, устал, С[ергей] А[рефьевич], - говорил он мне в Самаре. - Пусть берет всю власть Комуч, а я ограничусь скромной ролью в Оренбурге: Только табак, вино и женщины еще меня поддерживают, а то бы свалился':'{803} Если учесть, что Дутов вообще не употреблял алкоголь, необходимо отнестись к этому высказыванию весьма осторожно. К тому же в другом изложении этой фразы Дутова Щепихин упомянул только о табаке и женщинах{804}.

Надо признать, что Щепихин оставил пусть и не вполне беспристрастные, но все же самые интересные воспоминания о пребывании Дутова в Самаре:

':Александр Ильич рассказывал о своих мытарствах. Очень кривился, что приходится все получать из рук чехов и эс-эров. Недоволен был необходимостью лично явиться в Самару. Вообще, не стесняясь показывал мне, что ему с Комучем не по пути. В тот же день был устроен банкет в одной из гостиниц в честь Дутова. Председательствовал в роли хозяина Чернов:{805} Чернов официально в Правительство не вошел, но о его влиянии некоронованного короля говорили уверенно, определенно и не без оснований: Организация банкета в честь Атамана Дутова была до чрезвычайности нелепа.

Огромный стол в главном зале 'Континенталя' был накрыт в форме буквы 'Г'; на короткой стороне, ближайшей ко входу, разместили 'генералитет', а по длинной восседали (так в документе. - А. Г.), уходя вдаль, окружение Дутова, отъявленные 'питухи'. На хоры вход был свободный, т. е. объявлен был свободный, а на деле дутовцы пускали лишь своих, под предлогом возможности покушения на любимого Атамана.

Чернов прибыл раньше, украшенный красной гвоздикой; видимо, волнуясь, он, натянуто улыбаясь, опирался руками на стол, изредка наклоняя голову к роскошному букету в хрустальной вазе: букет состоял исключительно из красных и белых гвоздик.

В назначенный час прибыл Дутов в полной парадной форме, с огромной, кавказского образца саблей. Это была тогда мода, хотя и не по уставу - оренбур[ж]цы, как степное войско, права на кавказское оружие не имели.

Но кто же тогда соблюдал форму.

На рукояти шашки болтался красный темляк, а справа через плечо символ казачества - нагайка. К чему? Ведь Атаман ездил исключительно в авто! Шаровары в Черное море, широченные лампасы, защитного цвета гимнастерка и походка с развальцем - отнюдь не импонировали.

Перед вами был самый обыкновенный есаул, даже и не лихой на вид, а так, попавший в случай к Ея Величеству Революции; она как дама, конечно, склонна к увлечениям и ошибкам.

Ни орлиного взгляда, ни залихвацкого чуба - ну, ничего!

Дутов даже казался несколько смущенным, хотя глаза его весело поблескивали. Перед представительным, красивым, с львиной головой Черновым Атаман безусловно терял.

Заиграли туш. Чернов сказал два слова навстречу Атамана и приколол ему красную гвоздику. Дутов принял, а затем сам вынул из воды белую гвоздику и приколол рядом с красной себе в петлицу.

Начало обещало!..

За Дутовым стали проходить гости, приветствуя Чернова. Руки ему не подавало большинство, но это и не требовалось: Чернов с любезной улыбкой шел, выдвигался навстречу гостю, держа в одной руке красную, в другой белую гвоздику и спрашивал 'белую?' - 'красную?'. Получив ответ, украшал гостя цветком, цвета по желанию гостя.

Белый цвет сильно убывал из вазы - красный пышно красовался:

За короткой частью стола белая и красная гвоздика строго чередовались; на длинной, не подчинявшейся вообще церемониалу, преобладал белый цвет; здесь уже за супом начали раздаваться бурчливые (так в документе. - А. Г.) выкрики, полутосты дутовской сотни. С хоров им аплодировали. Атаман усмехался и поощрял:

Тихо, под сурдинку, было отдано распоряжение - обед не тянуть. Чернов, Дутов, Чечек на одной стороне, Галкин{806}, я и член Комуча на другой поддерживали невязкий разговор. Все ждали вина и тостов. Станица бушевала, зарядившись, очевидно, задолго до банкета.

Все сидели как на иголках:

После рыбы, сокращая программу, Чернов поднялся с приветствием Дутову: Ничто героическое не было упущено. Лесть хлестала через край. Сотня мрачно умолкла: Но вот когда Чернов приблизился к моменту, к ближайшим перспективам, возможностям дружной, совместной работы, бок о бок с Атаманом: Тут сотня, а за ней и галерея не выдержали - началось улюлюканье и ясные выкрики 'ату его!':

Так как музыка была захвачена той же сотней и дирижировал трубачами лихой хорунжий, то естественно, что дикие крики не были заглушены медным оркестром, а достигли полностью и смачно припечатались к ушам оратора!..

К удивлению, на лицах короткого стола было очень веселое, даже радостное выражение: Чернова смутить было не легко - он лишь чуть-чуть побледнел, но улыбка освещала лицо и закрывала те тучки, что залегли в его глазах: Ясно - нам не по пути!.. А я все же попытаюсь - ведь это же не войско. Войско вот - рядом со мной Атаман!!

Атаман с ленивым жестом, в развалку приподнялся, оправил 'Гурду'{807} и плеть: и начал очередную чушь, бесполезную, скорее вредную, никому не нужную и нудную: Любезности, сладкие слова с камнем, даже и не за пазухой, а тут же, в открытую этот камень лежит готовенький в лице атаманской сотни:

И кого он дурачил: Чернова? Но для этого Дутов не был достаточно умен и искушен: Публику? Но сотня уж с первых слов своего 'любимого атамана' (которого, к слову сказать, уже дважды покидали его верные станичники) орала ему 'славу':

То не банкет был, а дикость:

Скомкали, вытерли усы, пожали руку хозяину Земли Русской, Селянскому министру, и уносили свои ноги: Чернов тоже не задержался: он вышел провожать Дутова до вестибюля, а оттуда юркнул в общий коридор:

Так сотня его и не видала больше, оставшись допивать угощение без хозяев:

Но кому-то надо было кого-то дурачить. Вечером на заседании президиума Комуча снова появился атаман и заключил конвенцию полного, безоговорочного подчинения Комучу.

Реально это вылилось в следующее:

Представитель Комуча в Оренбурге не будет ни повешен, ни расстрелян, ни даже высечен атаманом; на фронт Атаман дает - два башкирских батальона (при чем тут башкиры?!) и две сотни казаков: башкиры брошены на фронт и погибли впоследствии полностью; а казаки остались в Самаре, в гарнизоне. Много позже прибыл еще полк:

Вот все, что дал Дутов Комучу: плюс те заботы, волнения, которые обусловливались двуручной политикой атамана: лавры Заруцкого и Болотникова не давали ему спать; лукавство мысли и слова - было, пожалуй, единственным багажом этого случайного, маленького человечка:'{808}

Тот же Щепихин в другой своей работе отмечал, что в Самаре 'Дутов, более политичный (по сравнению с уральцами, которых представлял тогда Щепихин. - А. Г.), формально пошел на все уступки своей гегемонии в Оренбургском крае, а на деле не осуществил почти ничего: во всяком случае, добиться от него помощи оружием было нечего и думать. За все время Волга получила один достаточно потрепанный казачий полк да несколько башкирских батальонов'{809}. Критикуя Дутова за это, автор далее признается в том, что уральцы не выделили Комучу вообще никаких сил.

Известно, что в Самаре при участии консулов союзных держав велись переговоры о создании единого командования антибольшевистскими вооруженными силами на востоке России{810}. Сам Дутов встречался с французским представителем (торговый консул) Жано. Возможно, в результате именно этих переговоров с участием Дутова 17 июля полковник С. Чечек (в прошлом - аптекарский помощник, ставший в военное время младшим офицером австрийской армии) был назначен командующим войсками Народной армии, в том числе мобилизованными частями Оренбургского и Уральского казачьих войск{811}. Кроме того, союзники заверили Дутова в скором прибытии как военной, так и материальной помощи, что не могло не обнадеживать, поскольку авторитет союзников пока еще был довольно высок и их обещаниям верили. Из Самары Дутов вернулся 19 июля. В тот же день на заседании Комуча было принято постановление о том, что командующие войсками Оренбургского и Уральского военных округов назначаются на эти посты Войсковыми правительствами{812}.

Вообще Народная армия, в состав которой вошли оренбургские казаки, выделялась среди других антибольшевистских армий своим своеобразием. Армия формировалась под полным контролем со стороны партии социалистов-революционеров первоначально на добровольческой основе, а с начала июля - по призыву. Впрочем, мобилизованные были крайне ненадежным элементом. В общей сложности к середине августа 1918 г. были сформированы три стрелковые дивизии и одна бригада, к концу августа число дивизий удвоилось, достигнув шести{813}. Бойцы Народной армии не носили погон, а воевали под красным флагом. По одной из оценок, 'части народной армии ненадежны ни в боевом отношении, ни как опора власти. Замечается массовое дезертирство, чему способствует территориальная и национальная система пополнения: уходят по домам целыми деревнями. Блестящим исключением являются добровольческие части да казаки. Только они являются достойными соратниками чехословаков, и их доблести Россия обязана освобождением Симбирска и Казани'{814}. Поручик Л. Бобриков, успевший за годы Гражданской войны послужить и в Народной, и в Добровольческой, и в Русской армиях, вспоминал, что 'если большевики превосходили силой, то Народная Армия отступала. Впоследствии, когда я уже служил в Добровольческой Армии и в Крыму у Врангеля, я поражался тому, что видел. Небольшие кучки добровольцев били вдесятеро сильнейшего врага. Этого не было в Народной Армии. Не было соревнования между воинскими частями, не было той закваски, которая делает армию героической и которая так хорошо знакома военным'{815}.

19 июля Дутов вернулся из Самары, а на следующий день написал письмо на Украину генералу С.И. Гаврилову: 'Милостивый Государь, Сергей Иванович. Ваша жена была у меня и сообщила место Вашего пребывания. Я пользуюсь случаем передать наши дела. В Оренбурге и во всем войске власть большевиков свергнута; то же самое сделано и в Сибири, и в Поволжском районе, включительно до Сызрани. Уральская область с нами в полном единении; у нас мобилизованы все фронтовые части; имеем и технические средства, как то: артиллерию, пулеметы, аэропланы, броневые поезда, тяжелую артиллерию и пр. Кубанское войско тоже восстало. Сибирские казачьи части помогают нам на Урале. У нас объявляется мобилизация солдат четырех последних возрастов и именуется 'Народной армией'. Офицерство горячо откликнулось и поступает охотно в ряды; сформированы, кроме солдатских частей, еще и офицерские инструкторские роты. Усиленно и очень успешно идет мобилизация национальных полков. С Сибирским Правительством установлена полная связь. Оружием, артиллерией и снарядами пока обеспечены. Предполагаем развить операции на Симбирск и Екатеринбург. Курс политики взят твердый. В Самаре образован Комитет членов Учредительного Собрания, который вошел в связь с Сибирским Правительством, и на 6 августа в городе Челябинске предполагается созыв членов Учредительного Собрания и представителей всех Правительств, образовавшихся в автономных частях. На этом съезде предположено избрать Временное Всероссийское Правительство. Прошу Вас, генерал, по возможности постараться войти в связь с Доном и, если это возможно, попытаться поднять крестьянство Украины и внушить ему мысль, что Россия будет велика только [при] полном единении всех областей и губерний. Я [думаю,] крестьянство Украины достаточно ясно уразумело политику Германии и на своих спинах поняло, что сепаратизм ведет к гибели и разорению. Имя атамана Дутова достаточно известно как у нас в России, так и у Вас в Украине, почему используйте его для самой широкой пропаганды. Мы здесь с большевизмом боремся с ожесточением и вырываем зло с корнем. Следуйте нашему примеру. Французы, англичане и американцы со мной имеют непосредственное сношение и оказывают нам помощь. Близок день, когда эта помощь будет еще более реальна. Покончив с большевиками, мы будем продолжать войну с Германией, и я, как член Учредительного Собрания, заверяю Вас, что все договоры с союзниками будут возобновлены. Чехословакский (так в документе. - А. Г.) корпус дерется с нами. Пока заканчиваю письмо и прошу принять уверение в совершенном почтении и глубоком уважении'{816}.

В письме в сжатой форме отражены взгляды Дутова того времени на внутреннюю и внешнюю политику. При этом оренбургский атаман не прочь был преувеличить, возможно, для пользы дела свои связи с союзниками и степень оказываемой ему поддержки с их стороны.

21 июля Дутов посетил первое заседание чрезвычайного съезда 1-го военного округа Оренбургского казачьего войска, на котором заявил делегатам:

'Отрадно видеть вас здесь так, когда вы можете свободно, по чистой совести, выразить истинный голос казачества, а еще так недавно вас разгоняли, сковывали вам язык и не давали ему выражать то, что лежало у вас на сердце. Несчастье, постигшее всех нас, должно сплотить нас в одну семью, которая останется непоколебимой во веки веков, и забыть ту рознь, которая губила нас.

Не будем вспоминать прошлое: кто был прав, кто виноват, не будем корить друг друга.

Теперь те, которые были гонимы, должны быть приветствуемы. Они, пройдя через 'горнило испытаний', все силы свои отдадут для блага народа.

Войсковое Правительство не боится отдать отчет в своей деятельности, ибо на нем нет пятен. Оно не истратило ни копейки войсковых денег, но приобрело десятки тысяч. Как, каким образом, оно отдаст отчет потом:

Надо забыть деление на фронтовиков и нефронтовиков, надо думать, что есть 'казак' в целом, тот свободолюбивый казак, о которого, как о гранитную скалу, разбивалось всякое посягательство на его свободу, тот казак, который как один человек в минуты тяжелых испытаний вставал на защиту поруганной Родины.

Вы припомните наши прежние отношения: у нас было деление на 'трудовых' и 'нетрудовых' казаков. Было стремление вбить клинья в нашу дружную семью, расчленить ее и тем ослабить и уничтожить ту внутреннюю спайку, которая давала нам мощь. У нас не должно быть никаких партий. Для нас есть партия - 'казак', а для государства у нас есть любовь к Родине, которую мы доказали не на словах, а на деле, жертвуя и имуществом и жизнью!

Пусть другие политические партии докажут свою верность, свою любовь к Родине так, как это доказали казаки!..

Теперь является возможность воскресить Учредительное Собрание, и мы должны сплотиться вокруг него, должны поддержать идею его созыва. Только Учредительное Собрание вольно решить вопросы о форме правления, вопросы нашей судьбы! То, что пережито, накладывает большое обязательство. С меня взяли слово высоко держать Войсковое Знамя. Как умел, но я слово сдержал, Войсковое Знамя сберег и привез его незапятнанным!..

Мне ставят в вину строгие меры, но дисциплина должна быть, и я ее поддерживаю, исполняя вашу волю!

Проводя идеи Круга, я думаю, что не делаю ничего преступного.

Меня упрекают в том, что ведутся расстрелы, но они вызваны кровью и кровью должны быть окончены, ибо 'взявший меч от меча и погибнет!'. Соглашательской политике теперь не место:

Кто хочет идти с нами, милости просим. Мы покажем, как надо любить Родину!..

Большевизм теперь не страшен, ибо народ понял его политику, увидел ту разрушительную силу, которую он с собой принес:

С целью помочь населению в хозяйственном отношении, а также по военным вопросам я был в Самаре и с той же целью я еду в Сибирь. В Самаре я беседовал с консулами союзных с нами держав, и нам была обещана помощь и денежная и военная. Откуда, куда, сколько (это военная тайна), но помощь нам идет.

Самара произвела на меня хорошее впечатление.

В войсках народной армии дисциплина почти старая, свою боевую способность они доказали под Сызранью.

Комитет членов Учредительного Собрания утвердительно высказался, что казачье землевладение неприкосновенно.

Оренбургское казачество переживает исторические минуты, когда, сплотившись у себя дома, ему пора переименовать свой край в Оренбургскую Область.

Пусть здесь будет и губерния, мы мешать не будем, но мы должны обосноваться здесь хозяевами!'{817}

В тот же день Дутов написал письмо эмиру Бухарскому. Текст письма удалось реконструировать по сохранившемуся черновику с многочисленными исправлениями.

'Политическая обстановка. Союзники вмешались в наши дела, решили помочь нам избавиться от большевиков, началом вмешательства союзников послужило восстание Чехо-словак, направлявшихся через Сибирь на Франц[узский] фронт, которых по приказу Германского Главнокомандования Ленин и Троцкий приказали разоружить. Чехо-словаки же этому приказу не подчинились и решили пробиться во Владивосток. Ими были заняты города по ж. д. Пенза, Сызрань, Самара, Бузулук, Бугуруслан, Уфа, Екатеринбург, Курган. Занимая города и постепенно продвигаясь на восток, они вошли в связь с нами и войсками Сибирского Правительства: к Чехо-словакам примкнуло сочувствующее население, которое скоро сформировало ряд добровольческих отрядов, которые начали действовать самостоятельно, очищая от большевиков области, прилегающие к ж. дороге. В данное же время власть большевиков свергнута в Оренбурге и во всем Оренбургском войске, в Сибири и в Поволжском районе - включительно до Сызрани. Уральская область работает с нами в полном единении. На Урале нам помогают Сибирские каз[ачьи] части. В Сибири образовалось Сибирское Вр. правительство, у которого сформирована 100-тысячная армия, действующая совместно с Чехо-словацкими войсками в Сибири, которые по очистке Сибири двинутся для той же цели на Волгу и далее в глубь России.

Покончив с большевиками, мы будем продолжать войну с Германией. В этом направлении нами принимаются меры. В войске мобилизованы все части, находящиеся ранее же на фронте, а также объявляется мобилизация во всех очищенных областях четырех последних возрастов. Кроме того, успешно идет мобилизация национальных полков башкир и кирг[изов]. Мобилизованные войска [счита?]ются Народной армией: Цель такой мобилизации - сформировать армию, которая сможет вести войну с Германией:

Киргизы Уральской области заключили союз с уральским войском и приступили к формированию своей армии. Кубанское и Терское войска восстали: дела у них идут успешно. Дон от большевиков очищен за исключением небольшого района, прилегающего к Царицыну. Всюду в России начинается отрезвление: На Украине и Дону развивается движение не в пользу Германии, недовольство немецким засильем растет с каждым днем.

Общее же стремление и конечная цель всех восставших - образовать фронт по Волге от Белого моря до Астрахани и продолжать войну с Германией.

На Мурмане высадились Англо-Французские десанты, последний направляется вверх по Печере, имея стремление соединиться с войсками Поволжского района. У Вологды стоит Сербский Корпус. Под Иркутском Есаул Семенов Забайк[альского] в[ойска] совместно работает с 5000 японцев.

Для ведения войны у нас имеются технические средства, как то: артиллерия, пулеметы, аэропланы, броневые поезда и тяжелая артиллерия. Оружием, артиллерией и снарядами обеспечены.

С Сибирским Правительством связь установлена.

Как высший орган Государственной власти в г. Самаре образован Комитет Членов Учредительного Собрания, который также вошел в связь с Сибирским Правительством. На шестое августа в городе Челябинске предполагается созыв членов Учредительного собрания и представителей всех Правительств, образовавшихся в автономных частях. На этом съезде предположено избрать Временное Всероссийское Правительство.

План действий. В скором времени предполагаем развить операции{818} на Симбирск с целью отбросить большевиков за Волгу и на Екатеринбург, чтобы очистить от красноармейцев горный район. В случае успеха операций в указанных направлениях предполагаем развить операцию и на Ташкент. В целях более скорого освобождения Туркестана и гор. Ташкента от большевицкого ига ревностных пособников германцев не найдете ли возможным начать операцию на Самарканд и Ташкент теперь же, потому что бои под Оренбургом и Илецкой Защитой совершенно деморализовали большевиков, а потому очищение от них Туркестанского края в данное время является наиболее легким. В случае же Вашего движения на Ташкент мы со своей стороны все сделаем для обеспечения успеха движением туда же с севера вдоль ж. д. со стороны Оренбурга. Кроме того, убедительно прошу Вас поддерживать связь с англичанами через Афганистан, которые могли бы нас снабжать оружием, патронами, снарядами и обмундированием. Мною командируется к Вам сотник Леонтьев, который должен Вашему Высочеству лично доложить все подробно'{819}.

Таким образом, военно-политическая активность Дутова в эти дни была достаточно высока. 22 июля атаман уже едет в Омск - устанавливать контакты с сибирскими политическими деятелями. Очевидец писал: 'Состав поезда у атамана был очень богатый, из вагонов сибирского экспресса Международного Общества. В вагон-салоне видно было несколько весьма эффектных и эффектно одетых дам. Впереди этих вагонов шли товарные вагоны с сотней казаков с лошадьми. (Атаман Дутов любил создавать шум. Выезжал он на автомобиле с полусотней казаков впереди и полусотней - сзади.)'{820}. Как уже говорилось, в Дутове еще до его возвышения была сильна любовь к комфорту, теперь же она могла быть удовлетворена. Население восторженно приветствовало поезд Дутова на станциях. Торжественная встреча была устроена в Уфе.

Как мне представляется, эту поездку не следует считать проявлением двойной игры Дутова. Оренбургский атаман придерживался своей собственной политической линии, присматривался к тем политическим силам, которые его окружали, а порой и заигрывал и с теми и с другими, стремясь добиться максимальных выгод для своего войска. Скудные материальные возможности подчиненного ему региона вынуждали атамана лавировать, стремясь получить помощь отовсюду. Более того, территория Оренбургского казачьего войска, как уже отмечалось, оказалась разделена между самарским и омским правительствами (постановлением Временного Сибирского правительства от 18 июля 1918 г. в управляемую им территорию вплоть до установления Учредительным собранием западной границы Сибири были включены Челябинский и Троицкий уезды Оренбургской губернии{821}, образован Челябинский округ в составе Челябинского, Златоустовского и Троицкого уездов во главе с окружным комиссаром), и Дутов, как атаман всего войска, должен был поддерживать отношения и с тем и с другим, стремясь подчинить оренбургскому правительству всю территорию войска. Кроме того, атаман просто обязан был помогать населению войска, страдавшему от негласной таможенной войны между Самарой и Омском{822}. Наконец, нельзя исключать стремление Дутова объединить все антибольшевистские силы воедино.

По своей политической ориентации коалиционное (от эсеров до монархистов, с преобладанием представителей правого крыла) Временное Сибирское правительство, существовавшее в Омске, было значительно правее эсеровского Комуча, что являлось одной из причин острых разногласий между этими государственными образованиями. В этой обстановке визит Дутова в Сибирь рассматривался эсерами едва ли не как предательство интересов Комуча.

24 июля в 11.10 в Уфе состоялся разговор Дутова по прямому проводу с управляющим Военным министерством Временного Сибирского правительства генерал-майором А.Н. Гришиным-Алмазовым:

'Я Атаман Дутов, я сейчас в Уфе, еду к Вам в Омск для личных переговоров, извиняюсь за беспокойство, прошу сообщить, застану ли я Вас в Омске или в каком другом городе по железной дороге. По аппарату всего сказать не могу. Сообщаю, что казаки 1-го Оренбургского Уезда{823} находится в сфере действий Самарского Комитета, а также Уральских. Тоже необходимо с Вами войти в полное соглашение, о чем переговорю лично. С Доном вошел в связь, там генерал И. Краснов{824} и там же Совет Казачьих войск. Терское войско и Кубанское мобилизованы, с Эмиром Бухарским завязал сношения. На Украйну (так в документе. - А. Г.) посланы курьеры для передачи наших планов и организации народного движения. Подробности сообщу лично. Сам здесь в Уфе. Я кончил.

[Гришин-Алмазов.] Приветствую Вас, Атаман, и очень рад, что я, наконец, нашел Вас. Я из Омска пока никуда не выеду и буду ожидать Вас здесь. Нам надо будет обо многом переговорить, многое решить, и я не сомневаюсь, что мы с Вами и Вр[еменным] Сиб[ирским] Правительством] поймем друг друга и сделаем все возможное для нашего общего дела - возрождения{825} России. Буду ожидать от Вас телеграммы о выезде.

[Дутов.] Я сейчас в Уфе, был у себя в Оренбурге, [в] Самаре вел переговоры с Самарскими и Уральскими представителями и теперь еду к Вам, через полчаса выезжаю, со мной Штаб и конвойная сотня. Прошу не отказать в отводе квартиры. Приветствую Вас, Сибирского вождя и в Вашем лице Вашу Армию. Сообщу [из] Челябинска точно свой приезд. Пока до свидания.

[Гришин-Алмазов.] Счастливого пути'{826}.

Видный деятель партии социалистов-революционеров ЛА. Кроль вспоминал: 'Я ехал в вагоне полковника [В.Г.] Рудакова{827}, с которым у нас завязалась серьезная беседа по поводу методов дальнейшего устроения судеб освободившейся территории. К Комучу Рудаков относился скептически, но с Комучем Оренбургскому войску приходилось сильно считаться из-за материальных ресурсов. К вступлению атамана Дутова членом Комуча - что не мало нас всех удивляло - Рудаков относился очень просто: отчего не использовать атаману Дутову своего положения члена Учредительного Собрания для большего влияния в Комуче; имея свою реальную воинскую силу, Дутов фактически независим от Комуча; наконец, Дутов в любой момент, когда это будет выгодно, может так же легко уйти из Комуча, как он в него вошел. Особые условия казачьего быта, по словам Рудакова, и заинтересованность казачества в сохранении его приводили его к выводу, что если бы удалось в разумном виде создать федерацию, то, пожалуй, это было бы наилучшим исходом. Мысль о создании автономии Горнозаводского Урала с рабочим населением, иного уклада жизни и с иной психологией, чем казачье, Рудаков одобрял. Избавиться от беспокойного элемента и передать его области горнозаводского Урала было бы очень хорошо. Одним словом, в полковнике Рудакове я нашел сочувствие, и мы тут же, развернув карту Урала, намечали, примерно, границы Оренбургского войска и Горнозаводского Урала, учитывая еще третью претензию, башкир, имевших в то время свое правительство, поддерживаемое Самарой. По пути мы остановились, встретившись на разъезде с поездом атамана Дутова, ехавшего в Омск:Через час, примерно, мы двинулись дальше. Вернувшийся от атамана полковник Рудаков сообщил мне, что он передал нашу беседу атаману и что тот в общем тоже сходится с нами во взглядах'{828}.

Между тем, по некоторым данным, 24-25 июля 1918 г. в Челябинске на Дутова было совершено покушение - в него стреляли, но промахнулись, - атаман не пострадал{829}. В Челябинске, как писал М.П. Полосин, 'пришлось проталкиваться через массу народа, стоявшего на платформе и глазевшего на поезд Дутова: Я вошел в вагон и увидел Дутова, диктовавшего что-то своему адъютанту, также мне знакомому. Гладко выбритый, Дутов был одет в синюю рубашку с полковничьими погонами, подпоясанную ремнем. На груди у ворота - петличка из синей и георгиевской ленточки, присвоенная, по его приказу, всем участникам похода{830}. Мы обнялись: После первых восклицаний заговорили о прошлом. Он рассказал мне о своем походе и о том, как трудно им пришлось обходиться без врача, особенно с ранеными. Как он, за неимением перевязочного материала, рвал свои рубашки и сам перевязывал раненых: Мы вышли с ним в коридор из салона. Там стояли офицеры, представлявшиеся Дутову, и лица, едущие с ним в Омск:

- Дядя! - закричал он в окно пробегавшему мимо уряднику из его охраны. - Скажи, чтобы 'крутил Гаврила':

Едем дальше! Народ засмеялся: Расстались мы холоднее, чем встретились. Я вышел из вагона на платформу. Поезд двинулся. Дутов козырнул мне, улыбнувшись из окна вагона. Народ закричал 'ура' и замахал шапками: В другом окне мелькнула женская головка гимназистки из нашего города:{831} В коридоре вагона, заметя мой удивленный взгляд на нее, адъютант Дутова, улучив минуту, шепнул мне в ухо:

- Походная краля-с!..' {832}

25 июля 1918 г. Комучем было утверждено производство Дутова 'за отличие в борьбе с большевиками' в генерал-майоры{833} со старшинством с 20 июля (дата производства Кругом объединенных станиц 'за отличие по службе'{834}), но похоже, что уже через несколько дней руководители Комитета об этом пожалели. Дутов прибыл в Омск 26 июля. Атамана приветствовали Войсковой атаман Сибирского казачьего войска генерал-майор П.П. Иванов-Ринов, начальник штаба Сибирской армии Генерального штаба генерал-майор П.А. Белов (Г.А. Виттекопф) и по поручению правительства управляющий делами Временного Сибирского правительства Г.К. Гинс, который сказал:

'Господин Атаман. Мы рады видеть Вас здесь, на территории вольной Сибири, в центре одной из наиболее крупных и здоровых частей единого Российского Государства. Мы приветствуем в Вашем лице главу славного казачьего войска, которое в самое тяжелое время сумело сохранить самое дорогое: свою честь, достоинство, независимость. В Вашем лице мы видим представителя еще одной возродившейся части России и радостно думаем о том, что в стране происходит великий процесс соединения разорванных частей в одно мощное целое. Сибирь, потом Ваш край, потом Дон, потом все дальше и дальше на запад, и вот опять встает перед нами Великая Россия. Это конечная мечта и главная цель, общая для всех нас, так как мощная Великая Россия - условие благополучия и Сибири, и Оренбурга, и Дона. С Вашим именем, Атаман, связаны легенды. О Вас враги Ваши, враги России говорили, что Вас уже нет{835}. Но вот Атаман Дутов стоит перед нами, он опять действует, как действенно опять то русское национальное самосознание, которого уже, казалось, тоже не существует. Еще раз приветствуем Вас и верим, что Вы уедете отсюда удовлетворенным - у нас одни и те же задачи, один и тот же путь'{836}.

В ответном слове Дутов отметил, что 'он хочет и должен сказать Сибирскому Правительству много и будет просить, чтобы ему дана была возможность сделать это в Совете Министров в полном его составе, дабы выяснить все наболевшие вопросы. Но, - сказал Дутов, - уже сейчас я отмечу, что в наших краях говорится о Сибирском Правительстве много такого, что, по-видимому, вовсе не соответствует действительности. Отмечу и то, что и у вас говорили обо мне и о войске с большим преувеличением, в частности моя личная роль гораздо меньше, чем ее изображают. Благодарю за радушный прием и в свою очередь выражаю уверенность, что на пути к созданию Великой России мы с Сибирским Правительством никогда не разойдемся'{837}.

Вечером того же дня Дутов был принят в Совете министров и рассказал о положении на Южном Урале. Тогда же состоялась его первая встреча с председателем Совета министров Временного Сибирского правительства П.В. Вологодским. Во время встречи Вологодский произнес пространную речь о работе правительства и текущем политическом моменте, а позднее записал в дневнике, что Дутов на него 'произвел впечатление двойственное. Он, очевидно, искренний и стойкий ненавистник большевиков, но ведет он какую-то свою особую линию. Он истый казак - хитрый, себе на уме, но отчаянный, с которым надо держать себя осторожно. Не показался он мне и достаточно образованным. Но он несомненно сила, и его надо приласкать'{838}. Как вспоминал Г.К. Гинс, 'атаман Дутов, приезжавший в Омск летом 1918 г., произвел на всех впечатление лукавого, неглупого человека, который не гонится за внешними успехами, но любит пожить. Небольшого роста, коренастый, с монгольского типа лицом, он обладал невидною, но оригинальною внешностью. Интересна его политическая гибкость. Он состоял членом 'Комуча', приезжал в Омск для обеспечения некоторых выгод и в то же время считал свое войско никому не подчиненным, так как оно имело свое правительство'{839}. Тот же Гинс впоследствии отметил, что 'в июле в Омске побывал Дутов, атаман оренбургских казаков. Он и по внешности уступал Семенову (Григорию Михайловичу. - А. Г.) и характером не располагал к себе. Он производил впечатление человека хитрого и политического, видимо, лавировал между Самарским 'Комучем' и Сибирским Правительством, скептически относясь и к тому и к другому, но стараясь заполучить от каждой стороны побольше. Семенов казался неспособным на такую игру'{840}.

Беседовал Дутов и с генерал-майором А.Н. Гришиным-Алмазовым. Последний позднее с сожалением отметил: 'Среди казаков ни одной сильной фигуры. Дутов интересуется лишь Оренбургскими делами. Мои усилия вытянуть его на более широкую деятельность не имели успеха'{841}. С этой фразой можно согласиться - многие известные деятели антибольшевистского лагеря хотели бы видеть Дутова на более высоких постах, нежели пост атамана одного из казачьих войск. Разумеется, выше мог быть только пост диктатора. Однако то ли Дутов сам сознавал пределы своих способностей, то ли просто не хотел большей власти и, следовательно, большей ответственности, но на руководство всем антибольшевистским лагерем никогда не претендовал.

Министр снабжения Временного Сибирского правительства И.И. Серебренников впоследствии вспоминал: 'Я хорошо помню приезд Дутова в Омск и сделанный им на заседании Совета Министров доклад о положении дел в Оренбургском крае. Доклад этот, изложенный в ровном, спокойном тоне, произвел хорошее впечатление на присутствовавших; в нем атаман дал понять нам, что симпатии Оренбурга склоняются в сторону Омска, а не Самары'{842}.

Вот что вспоминал Серебренников об атамане в своем неопубликованном очерке 'Мои встречи с атаманом А.И. Дутовым':

'Впервые встретился я с атаманом А.И. Дутовым осенью 1918 года{843} в Омске. Встреча эта произошла в заседании Совета Министров Временного Сибирского Правительства, на каковом А.И. Дутов докладывал о положении дел на Оренбургском фронте антибольшевицкой борьбы. Насколько я помню, указанное заседание было целиком посвящено этому докладу. Я с интересом приглядывался к атаману Дутову, уже тогда составившему себе большую известность среди лидеров антибольшевицкого движения в России. Коренастая, довольно высокая фигура{844}, коротко остриженные волосы, живое, покрытое загаром лицо с выразительными и умными глазами - таков был внешний облик атамана при первом моем знакомстве с ним. Общее симпатичное впечатление дополняли уверенность жестов и движений и спокойная твердость голоса - никакой аффектированности и излишней экзальтации. Доклад его лился гладко, ровно, обличая в атамане уже известный навык к ораторским выступлениям и убедительное красноречие. Доклад был выслушан с большим вниманием и, я сказал бы, с некоторой настороженностью. Надобно заметить, что атаман Дутов был в предыдущем году избран в члены Учредительного Собрания от Оренбургской губернии и, в качестве такового, входил в так называемый Комитет Членов Учредительного Собрания (Комуч), находившийся в Самаре и являвшийся, наравне с Оренбургом и Омском, центром антибольшевицкой борьбы. Как известно, Комуч не особенно доброжелательно относился к Временному Сибирскому Правительству и его деятелям. Из доклада А.И. Дутова выяснилось, однако, что он лично и возглавляемое им Войсковое Правительство Оренбургского Казачьего Войска благожелательно настроены по отношению к сибирякам в Омске. Последовавшие за докладом прения еще более убедили нас, сибиряков, в наличии такого отношения, и мы почувствовали, что в лице атамана Дутова мы можем иметь верного союзника. Атаман недолго пробыл в Омске и вернулся в свои родные пределы'{845}.

Визит Дутова в Омск вызвал крайне негативную реакцию в Самаре. 28 июля на заседании Комуча было решено вызвать атамана для объяснений{846}. Помимо самого факта контактов Дутова с Сибирским правительством деятелей Комуча могли обоснованно возмутить высказывания Дутова. Представители самарского правительства, вероятно, имели возможность ознакомиться с интервью, которое Дутов дал в Омске. На вопрос о его личном отношении к Комучу атаман ответил:

'Это организация чисто случайная, созданная силой самих обстоятельств, значение ее пока временное и местное. В политическом смысле Комитет однороден: в нем 14 социалистов-революционеров и один контрреволюционер Дутов, прибавил атаман, улыбаясь. Свои политические взгляды атаман определил так: я люблю Россию, в частности свой оренбургский край, в этом вся моя платформа. К автономии областей отношусь положительно, и сам я большой областник. Партийной борьбы не признавал и не признаю. Если бы большевики и анархисты нашли действительный путь спасения и возрождения России, я был бы в их рядах. Мне дорога Россия, и патриоты, какой бы партии они ни принадлежали, меня поймут, равно как и я их. Но должен сказать прямо: я сторонник порядка, дисциплины, твердой власти, а в такое время, как теперь, когда на карту ставится существование целого огромного государства, я не остановлюсь и пред расстрелами. Эти расстрелы не месть, а лишь крайнее средство воздействия, и тут для меня все равны, большевики и не большевики, солдаты и офицеры, свои и чужие. Недавно по моему приказу было расстреляно двести наших казаков за отказ выступить активно против большевиков. Расстрелял я и одного из своих офицеров за неисполнение приказа. Это очень тяжело, но в создавшихся условиях неизбежно.

- Состоите ли Вы, атаман, в контакте с генералом Красновым, действующим на Дону[?].

- Нет, и вообще ни с кем в контакте не состою, предпочитаю действовать самостоятельно и на свою ответственность. Что касается генерала Краснова, то Донская Ориентация (так в документе. - А. Г.) мне пока не нравится, она как будто немного германская: Сейчас, впрочем, точных сведений не имеется, посмотрим, что будет дальше.

На вопрос о том, в каком виде рисуется атаману Дутову конструкция будущей Всероссийской власти, он ответил:

- Правительство должно быть деловое, персональное, составленное из людей с именами, которые имели бы вес, значение и силу.

- Допускаете ли Вы существование в России военной диктатуры[?].

- Нет. Военная диктатура не целесообразна, не желательна и думаю, что ее быть не может.

На этом беседа закончилась'{847}.

Уже в этом интервью атаман противопоставил себя Комучу. Позиция Дутова была весьма противоречивой: с одной стороны, он сторонник твердой власти, но с другой - противник диктатуры; областник и в то же время государственник. Либо Дутов пытался таким образом замаскировать свои истинные политические пристрастия и попросту запутать потенциального читателя, либо, что более вероятно, просто все еще очень слабо разбирался в политике. Его критика Комуча и некоторое противопоставление себя как контрреволюционера представителям Самары могло быть связано с негативным отношением некоторых деятелей партии эсеров к Дутову, что оренбургский атаман мог ощутить в период пребывания в Самаре. Небезынтересно, что применительно к этому периоду лидер кадетов П.Н. Милюков записал в своем дневнике: 'Среди казаков - ни одной сильной фигуры. Дутов почил на лаврах; несмотря на мои усилия вытянуть его к более широкой работе, - не удалось'{848}.

6 августа на заседании Комуча был заслушан доклад П.Д. Климушкина о чуть ли не каждодневном росте реакционных устремлений в Оренбурге. Было принято решение командировать в Оренбург члена Комуча В.В. Подвицкого в качестве особоуполномоченного{849}.

Вслед за Дутовым в Омск прибыл товарищ председателя Комуча и управляющий ведомством финансов И.М. Брушвит. По возвращении в Самару Брушвит на заседании Комитета 9 августа выступил со следующим докладом: 'Приехав в Сибирь, я предполагал переговорить с Министром Председателем ВОЛОГОДСКИМ, но разговаривать мне с ним не удалось. Мне было отказано в приеме. В это время происходило заседание Сибирского Правительства совместно с Дутовым. Дутов первое время вел себя довольно скромно. Но впоследствии он заявил: в Самаре нет ничего серьезного. Войско возглавлено совдепами. По этим соображениям им выделена активная часть казачества для ликвидации Самарского Комитета. Он просит включения казачества в Сибирскую Республику. Доклад Дутова был встречен неблагоприятно. Тем не менее, он имел несколько конфиденциальных бесед с Гришиным-Алмазовым'{850}. Впоследствии Дутов изложил этот документ в своем письме к Гришину-Алмазову, причем тот специально подчеркнул последнее предложение доклада Брушвита, касавшееся самого Гришина{851}. Из Омска Дутов выехал в Троицк, где еще не бывал с момента своего избрания атаманом. Дутов посетил городскую думу, окружное правление, присутствовал на парадном обеде, устроенном городом, затем побывал в станице Клястицкой и выехал в Самару, где ему было предъявлено обвинение в непризнании Комуча и принятии политики Сибирского правительства{852}. Дальнейшая реакция Самары на действия Дутова кажется чересчур жесткой.

В то же время из Сибири атаман привез в войско медикаменты и перевязочные материалы, в которых остро нуждались оренбуржцы{853}. 3 августа Дутов возвратился из Омска и занялся операциями на фронте, а кроме того, был вынужден объясняться с Самарой, причем уже 5 августа по решению Комуча атаман был снят с поста главноуполномоченного.

Август - сентябрь 1918 г. на фронтах Оренбургского казачьего войска характеризовался попытками оренбуржцев взять Орск - последний неподконтрольный белым центр на территории Оренбургского казачьего войска. Постоянный фронт под Орском образовался уже в середине июля 1918 г. Первоначальная численность осаждавших город белых составляла 3000 шашек, 250 штыков при 7 орудиях{854}. Для блокирования Орска этих сил было явно недостаточно, тем более что гарнизон самого города, которым руководил оренбургский рабочий А.Е. Левашов, составлял не менее 5000 человек (1-й Оренбургский рабочий полк, 28-й Уральский пехотный полк{855}, Орский кавалерийский полк) при артиллерийском дивизионе и 2 бронеавтомобилях{856} - осада заключалась в наблюдении за городом и окружении его цепью постов. При таких условиях красные имели возможность поддерживать связь с соседним Актюбинском. И все же в августе белые предприняли несколько атак на Орск. Малочисленность орской группировки белых была очевидна даже депутатам чрезвычайного съезда 1-го военного округа, которые ходатайствовали об усилении Орского фронта{857}.

С переменным успехом шли бои и на Ташкентском направлении. Разведка доносила, что красные на этом направлении усиливаются. По взятии Орска Дутов предполагал развить наступление на Актюбинск и ликвидировать весь Южный фронт. В середине августа казаки на этом направлении перешли в наступление и 14 августа овладели станцией Яйсан{858}. Красные под Яйсаном понесли серьезные потери{859}. Однако ликвидация Южного фронта могла быть достигнута лишь в случае полного освобождения от красных всего Туркестана, на что, учитывая колоссальную площадь этого региона, были необходимы весьма значительные силы. Такая задача была для оренбуржцев непосильной, на какую-либо стороннюю помощь, за исключением снабжения, рассчитывать не приходилось. К этому периоду относится курьезный эпизод переговоров красного взвода и казачьей сотни станицы Краснохолмской, имевших место на Ташкентском фронте. Обе стороны при встрече призывали друг друга сдаться, а при уходе сотни из взвода в ее направлении раздался окрик: 'Передай привет маме!' Крикнул молодой красный казак своему бородатому папаше'{860}. В такие моменты, несмотря на некоторый комизм данной конкретной ситуации, особенно ярко чувствовался братоубийственный характер и трагизм Гражданской войны, фронты которой пролегли даже через многие семьи.

Осенью бои с переменным успехом для обеих сторон велись в районе станций Яйсан, Мартук и Сагарчин - между Илецкой Защитой и Актюбинском. Со стороны красных действовал бронепоезд, белые пробовали применять авиацию{861}. В дальнейшем на этом направлении бои носили локальный характер, а линия фронта значительных изменений вплоть до декабря 1918 г. не претерпела.

Вопрос со взятием Орска затянулся до самого конца сентября 1918 г., а уже в начале октября в связи с крушением Поволжского фронта на севере образовался Бузулукский фронт, ставший главным для оренбуржцев. 'Мы совершенно не имеем обмундирования и белья, и полки наши одеты отвратительно, и, тем не менее, вот уже три месяца мы деремся без всякой посторонней помощи. У нас не было ни чехословаков, ни добровольцев, ни солдат; все делается исключительно казачьими руками', - писал Дутов{862}.

По возвращении из Омска Дутов получил письмо от руководителя Добровольческой армии Генерального штаба генерала от инфантерии М.В. Алексеева, написанное в Новочеркасске 19 (6) июля 1918 г. Мог ли Дутов еще полтора года назад удостоиться внимания крупнейшего военного деятеля России того времени?! Разумеется, нет. Теперь же оренбургский атаман являлся вполне самостоятельной фигурой на политической сцене антибольшевистской России, и именно этим было обусловлено обращение к нему Алексеева. Разумеется, получение этого письма способствовало значительному росту самооценки Дутова.

Алексеев стремился скоординировать действия антибольшевистских сил юга и востока России, получить свежие оперативные сведения, а также выяснить политическую ориентацию Дутова. Кроме того, к этому периоду относился его замысел перенести борьбу с большевиками на Волгу с целью восстановления Восточного фронта. Алексеев писал Дутову:

'Милостивый Государь! Обстановка складывается таким образом, что нам в весьма близком будущем придется войти в непосредственное соприкосновение. Нам необходимо взаимно осведомить друг друга о наших целях, задачах и о занимаемом положении. Задачи, которые ставила себе Добровольческая Армия с первого момента ее возникновения и до сего времени, оставались неизменными, но некоторые обстоятельства заставляли нас действовать в узкой сфере местных интересов. В настоящее время общая конъюнктура настолько переменилась, что мы не только получаем возможность, но и приобретаем обязанность перейти к нашим коренным целям более широкого масштаба.

Добровольческая Армия начала свое формирование на Дону еще в ноябре <:> 1917 года. Не успев достаточно сформироваться, она должна была принять на себя борьбу с большевиками под Ростовом, а затем и под Таганрогом. После двух с лишним месяцев героической борьбы, вследствие инертности, а порой даже и враждебности Донского казачьего населения, зараженного еще на фронте большевизмом, Добровольческая Армия принуждена была покинуть пределы Дона. Обстоятельства, которыми сопровождался этот фазис борьбы с большевизмом здесь, Вам, наверное, известны: самоубийство Каледина, убийство выбранного вместо него атамана Назарова и утверждение большевистской власти через изменников-казаков. Добровольческая Армия далее совершила поход на Кубань, соединилась там с Кубанским Правительством и остатками его войск. Операции на Кубани не могли привести к желательному результату вследствие неподготовленности населения к вооруженной борьбе и вследствие отсутствия базы, которая могла бы питать Армию. Добровольческая Армия, слившись в одно целое с кубанскими частями, вернулась к пределам Дона и, пользуясь восстановлением здесь казачьей власти, приступила к исправлению недочетов своей организации, пополнению своих рядов, обмундированию, снаряжению и т. д. Пополнение это идет очень успешно по сие время по 2 направлениям: с одной стороны, прибывают Кубанцы, желающие принять участие в освобождении своего края от большевиков, с другой стороны офицеры и солдаты из Украины и Крыма. Это последнее обстоятельство является чрезвычайно симптоматичным, ибо показывает, насколько в настоящий момент общей автономии и самостийности просыпаются истинно-государственные лозунги и стремление к единой России. Именно это, а никак не те местные задачи, которые мы сейчас осуществляем, и служит предметом моего настоящего письма.

Я считаю, что обстоятельства складываются так, что мы обязаны начать общую работу и отдать все силы созданию Единой России. Я не сомневаюсь, что новые автономные государственные соединения являются лишь временными, и если бы удалось сейчас воссоздать Родину в тех ее пределах и в том величии, в котором она была ранее, то во всяком случае обязанность всех государственномыслящих элементов заключаются (так в документе. - А. Г.) в том, чтобы приступить к собиранию русской земли и создать в этом отношении могущественное ядро, к которому несомненно очень быстро прирастут все теперь отпавшие части России. Высказывая такой взгляд, мне приходится, собственно говоря, лишь констатировать свое отношение к тому, что уже постепенно проникает в общее сознание. Но я полагаю, что борьба за единую Россию, перейдя из наших мыслей в действие, достигла уже того периода, когда отдельные частные предприятия должны быть объединены в мощное народное движение. Изменяющаяся психология народных масс, по-видимому, этому благоприятствует.

Местные задачи, осуществляемые сейчас Армией, разумеется, нисколько не могут удержать ее от ее основных стремлений, и, как только Армия достаточно пополнится и снарядится и вся операция будет подготовлена, Армия двинется на Царицын или вообще на север Донской Области в зависимости от стратегической обстановки. Это движение к Волге требует, помимо взаимного ознакомления с обстановкой и задачами, также и тесного единства операций между Добровольческой Армией и частями, действующими в тех районах, куда Армия предполагает выйти.

Казалось бы, что вопрос о целях Ваших сомнений не вызывает, но некоторые обстоятельства, действующие здесь, повели к тому, что правительства войск Донского, Астраханского, - в лице объявившегося в Новочеркасске князя Тундутова, и Кубанского уклонились от пути, который я считаю единственно законным и патриотическим. Здесь создается новой формации Юго-Восточный Союз, исходящий из германского руководства. Подчиняясь сложившимся неблагоприятным обстоятельствам, правительства указанных войск принуждены осуществлять свою власть из-под германской руки, войти с германским правительством в тесные сношения и стать с Германией в тесные договорные отношения. Разумеется, оправданием здесь может служить фактическое занятие немецкими войсками Дона и части Кубани. Но я лишь подчеркиваю, что в настоящий момент ни Дон, ни Кубань, ни Астрахань об общегосударственных задачах не могут думать; наоборот, все свои усилия направляют к тому, чтобы спасти несколько месяцев тому назад приобретенный ими суверенитет.

Я полагаю, что так как у Вас нет этого все усложняющего присутствия немцев, то и задачи Ваши существуют в более чистом виде и вполне сходны с теми, которые имеет Добровольческая Армия, т. е.: безусловное свержение большевистской власти, восстановление Российской Армии и борьба, в единении с союзниками, с врагом, ныне поработившим отечество.

Вам, конечно, не менее, чем мне, известны намерения союзников создать восточный фронт, и движение чехословаков на Волге является, казалось бы, лишь подготовительной к этому операцией. Мне важно знать, существуют ли у Вас какие-либо договорные условия и обязательства с союзниками и чехословаками, а также в какой мере объединены боевые действия их и Ваши; весьма существенным является также вопрос об отношении Вашем к Правительству Сибирскому.

В настоящем письме я лишь вкратце указал на общие цели Армии и на ближайшие ее оперативные задачи; это письмо послужит основанием для наших с Вами сношений, которым я полагал бы, ввиду близости наших операций на Волге, необходимо придать спешный характер. С этой целью я высылаю в Саратов Полковника Генерального Штаба Лебедева, которому и вменяю в обязанность войти с Вами в тесные сношения и разработать вопрос о координации наших действий, если к тому не встретится препятствий принципиального характера. Примите уверения в моем совершенном почтении. Генерал от Инфантерии Мих[аил] Алексеев'{863}.

Письмо Алексеева сохранилось в виде машинописного отпуска. В этом исключительной важности документе четко прописаны задачи, ставившиеся Алексеевым перед Генерального штаба полковником Д.А. Лебедевым, ставшим впоследствии на востоке России начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего и сыгравшим печальную роль в истории белого Восточного фронта. Лебедев, по замыслу Алексеева, должен был совместно с Дутовым, которого Алексеев, вероятно, считал одним из немногих представителей здравых политических сил востока России, разработать план совместных действий белых армий востока и юга. К сожалению, надежды Алексеева как на сознание народа, так и на своего эмиссара оказались совершенно неоправданными.

Известно имя курьера, доставившего письмо Алексеева Дутову и ответ оренбургского атамана, - им был подполковник Мельников. В своем докладе начальнику военно-политического отдела Добровольческой армии он подробно изложил обстоятельства этой поездки. Мельников выехал из Новочеркасска в Воронеж 23 (10) июля в одежде солдата. Уже на следующий день он пересек нейтральную полосу, разделявшую оккупировавших в тот период Донскую область германцев и большевиков, а далее, проехав с некоторыми приключениями через Балашов и Пензу, перешел линию фронта и сумел добраться до Оренбурга. Столь рискованная миссия облегчалась тем, что, по свидетельству Мельникова, боевые действия в тот период велись лишь в полосе железной дороги, а в стороны от нее даже не высылались разъезды.

Дутов на момент прибытия Мельникова еще не вернулся из Омска, поэтому Мельников был принят его помощником Генерального штаба полковником И.Г. Акулининым, однако уже 5 августа возвратившийся из поездки атаман передал Мельникову свое ответное письмо к Алексееву. 6 августа Мельников выехал на юг России.

По мнению Мельникова: ':в Оренбурге, несмотря на присутствие войскового Атамана и правительства, твердой власти не чувствуется. Воинская дисциплина стоит ниже, чем [у] казаков Донской области. Большинство воинских чинов ходят без погон. Отдания чести не существует. В городе продаются социалистические газеты, которые находятся под покровительством Комитета Членов Учредительного Собрания, находящегося в Самаре. Цензура отменена Атаманом Дутовым по настоянию этого же комитета. Члены Учредительного Собрания приказали выпустить арестованного новоказачьим (так в документе. - А. Г.) правительством редактора социалистической газеты Фримана{864}, не зная даже, за что последний арестован. В виде контролера во главе войск народной Армии стоит член Учредительного Собрания Фиктатуров (?. - А. Г.) (штатский с[оциалист-]р[еволюционер]). Нередко в газетах можно встретить его приказы 'увольняю за грубое отношение к мобилизованным', 'назначаю' и т. д. Оренбургские казаки мобилизованы от 18 до 55 лет. Шли охотно для защиты края от большевиков, хотя поля некому убирать. При мне был очищен последний город области от большевиков - Орск{865}. Сил Атамана Дутова не знаю - понял только, что значительно меньше 30 000. Атаман действует в полном контакте с Вр[еменным] Сибирским Правительством. Последнее, судя по газетам, является твердой властью, допускающей военную диктатуру. Этим правительством Дутов произведен в генерал-майоры{866}. С организацией Сибирской Армии совершенно не знаком. Самарское правительство организует народную Армию: По моему мнению, годны для борьбы только с большевиками. Отрадное впечатление производит чешский корпус своей дисциплиной и серьезным отношением к работе: Части народной Армии относятся к наступлению очень спокойно; вообще их наступление носит характер игры детей в войну:'{867}

Ответное письмо Дутова Алексееву сохранило на себе следы провоза через линию фронта - судя по листам, оно было сложено в 16 раз и еще раз пополам. Сложенный таким способом документ, скорее всего, провозили внутри папиросы. Остается только отдать должное отважным курьерам, с риском для жизни осуществлявшим столь значимую работу. Дутов писал Алексееву: 'Позиция Ваша, безусловно, позиция настоящего русского гражданина, и я, конечно, вполне разделяю ее. Намерения союзников мне известны. Никаких договорных условий и обязательств с союзниками и чехословаками я не заключал. Мы просто объединены одной идеей и вместе деремся. План наших действий примерно таков: очистить Поволжье, имея на правом фланге Астраханское казачье войско в районе Царицына и Саратова, войти в связь с Вашей армией; на севере: мы заняли Екатеринбург и будем продвигаться на Пермь и Вологду с целью соединиться с десантом англо-французским у Вологды. В Москве действует много организаций: эсеровская во главе с Савинковым, офицерские организации и монархические с видной аристократией. Две последние, безусловно, с Германской ориентацией. Надеяться можно на первую, и то не совсем. В других городах офицерские организации имеются, но они недостаточно сильны. Вообще, в настоящее время всему офицерству в целом доверять нельзя, ибо очень много, особенно в центральных губерниях, служило и служит в красной армии. С Украиной у меня отношения завязываются. Просил бы Вас войти в связь с генералом [СИ.] Гавриловым (подчеркнуто получателем письма. - А. Г.), находящимся в Одессе. Положение в Украине описывать не буду; оно Вам лучше известно. Желал бы знать все подробности политической жизни Дона, так как высшее командование, объединенное в руках генерала Краснова, очень сильно отзывается германизмом, и если на Дону германская ориентация преобладает, то, безусловно, нам это не с руки. Мне кажется, что этот германизм [ - ] есть лишь временное последствие близости германских корпусов, но казачество в душе безусловно русское и при умелом ведении агитации и близости русского фронта очнется и пойдет с нами. В Астраханском казачьем войске германское течение уже сошло на нет. Самарский Комитет членов Учредительного Собрания весьма деятельно ведет организацию Народной Армии. Благодаря этой армии, мы имеем возможность двигаться на Казань и, таким образом, закрепить за собою весь главный район, где находятся пушечные, патронные и другие военные заводы. Войско Оренбургское, Уральское и Сибирское объединены одной мыслью бороться до конца. Сибирское Правительство состоит из очень честных и работоспособных министров. Средствами они обеспечены. Сибирская армия пока только добровольческая, но в середине августа будет призыв 19-го и 20-го годов (совершенно неслуживших), и это даст до двухсот тысяч. В настоящее время Сибирское Правительство ведет операции на Владивосток и Забайкалье, Сибирское же казачье войско вошло в связь с Семиречьем, которое вконец разорено и разграблено. Отряды Сибирских казаков двигаются к городу Верному. Оренбургское казачье войско дало полки и Сибирскому Правительству и Самарскому Комитету и, кроме того, ведет операции на Ташкент и очищает свою область от большевиков, засевших в заводских районах между Верхнеуральском, Златоустом и Уфой. На территории Оренбургского войска пока остался один город Орск, еще не очищенный от большевиков. Вот примерно все, что я могу Вам сообщить. Примите уверение в моем совершенном почтении. Атаман А. Дутов'{868}.

Письмо было получено Алексеевым 24 августа 1918 г. за месяц до его смерти. К сожалению, их дальнейшая переписка неизвестна, но она совершенно точно была. Предположительно Алексеев успел ответить Дутову в конце августа - сентябре 1918 г. Оренбургский атаман свое следующее письмо Алексееву, по имеющимся косвенным данным, передал через генерал-майора А.Н. Гришина-Алмазова в октябре 1918 г.{869} Алексеев к этому времени уже умер (25 сентября 1918 г.), и далее переписка Дутова велась с его преемником А.И. Деникиным.

Опубликованное выше письмо Дутова Алексееву отражает его политические и военные взгляды в данный период, во всяком случае в том виде, в каком он хотел бы, чтобы их представляли на белом Юге. Конечно, он мог и прихвастнуть своими связями. Но все же оренбургский атаман, безусловно, имел сведения и из других антибольшевистских центров и подпольных организаций, правда являвшиеся в значительной степени устаревшими, а уровень информированности Дутова оставлял желать лучшего. В частности, атаман писал о московских подпольных организациях, в том числе и об организации во главе с Б.В. Савинковым ('Союз защиты Родины и Свободы'). Есть данные о том, что до конца мая 1918 г. Главный штаб 'Союза защиты Родины и Свободы' установил связь с Дутовым{870}, однако, реконструируя последовательность событий как деятельности Дутова, так и работы организации Савинкова и соотнося их между собой, нельзя не прийти к выводу, что организация Савинкова едва ли смогла наладить какое бы то ни было взаимодействие с Дутовым. Савинков после ликвидации поднятых его организацией восстаний в Москве и на Верхней Волге в июле 1918 г. бежал в Казань, где воевал в частях Генерального штаба полковника В.О. Каппеля{871}. об этом Дутов в начале августа 1918 г. еще не знал. Скорее всего, ассоциация высшей монархически настроенной аристократии с германофильством у Дутова свидетельствовала о его критическом отношении к монархической идее, а то, что он не считал возможным вполне полагаться на эсеров, говорит о его более правых взглядах. Таким образом, по политическим пристрастиям лета 1918 г. Дутова можно отнести к либеральному лагерю, а если говорить конкретнее, то в большей степени его взгляды соответствовали программе кадетской партии. При этом Дутов был типичным порождением 1917 г., в его поступках постоянно и отчетливо проявлялись такие качества, как демагогия и приспособленчество. Характерна приписываемая личным врачом Дутова Н.М. Рибо (Рябухиным) знаменитому даурскому барону генерал-майору Р.Ф. Унгерну фон Штернбергу презрительная реплика, относящаяся уже к 1920 г.: 'Я не особенно доверяю Дутову и остальным из этой шайки. Все они кадеты и шли в одной упряжке с социалистами'{872}.

Весьма доброжелательно оренбургский атаман отозвался о Комуче, что позволяет возложить вину за обострение конфликта прежде всего на представителей Самары. Деятели Комуча иначе смотрели на ситуацию. Один из них отмечал, что, 'находясь в тылу и обеспеченные от прямых ударов большевиков, части оренбургского казачества предпочитали оставаться под тем или другим предлогом в тылу, и неоднократные попытки Комитета и командования Народной армии перебросить некоторые части оренбуржцев на помощь частям Народной армии оставались безрезультатными. Атаман Дутов, будучи членом Комитета, вел политику определенно Комитету враждебную, входя в непосредственные сношения с Сибирским правительством, часто во вред Комитету'{873}. При этом оренбуржцы в глазах представителей Комуча были контрреволюционерами и присылка казаков на Волгу в Самаре воспринималась крайне настороженно, так что самарские политики в значительной степени сами виноваты в сложившейся ситуации. Не случайно Генштаба подполковник П.П. Петров отметил в своих мемуарах, что 'боязнь Дутова как контрреволюционера, боязнь всякого нового влияния - очевидно господствовали (в Комуче. - А. Г.) над сознанием, что надо прежде всего думать об успехах на фронте'{874}. Такое же мнение получило распространение и на белом Юге{875}.

Несколько позже Дутов на вопрос П.Н. Милюкова (по другим данным, эта фраза Дутова была воспроизведена А.Н. Гришиным-Алмазовым на Ясском совещании в конце 1918 г.) о его отношении к Добровольческой армии ответил: 'Пусть приезжает Добровольческая] армия; я в ее распоряжении'{876}. Вообще политическая платформа Дутова в начале августа 1918 г. сводилась к следующему: любовь к России, неприятие партийной борьбы, автономия областей, строгая дисциплина, беспощадная борьба с врагами и твердая власть{877}.

Между тем на восток России пробирались и другие эмиссары белого Юга. В частности, почти одновременно с подполковником Мельниковым там побывал Генерального штаба подполковник В.Д. Хартулари{878}, составивший в сентябре 1918 г. в Москве (!) об этом подробный доклад, представленный вскоре командованию Добровольческой армии. Военно-политическому положению Оренбургского казачьего войска Хартулари посвятил один из разделов своего доклада:

'Находясь на границе Сибири и Европейской России и в сфере политического влияния, с одной стороны Сибири, - с другой Самары - Оренбургское войско оказалось политически разъединенным на две части. Северные отделы{879} - 2 и 3, экономически связанные с Сибирью, с начала переворота, отряхнув с себя глубоко засевший тут большевизм, - присоединились к Сибири, признали ее протекторат и отдали ей свою вооруженную силу. Слияние это прочно. Южный - первый отдел, в свое время выдвинувший ДУТОВА и скрывавший его во время господства Советской власти{880}, - после переворота пошел опять за ним и разделил его судьбу. Дутов, с начала переворота, не будучи знаком с Сибирским правительством и вследствие географической близости, - потянул к Самаре. Самарское правительство приняло его с распростертыми объятиями, включило как члена учредительного собрания в свой состав, назначило своим главноуполномоченным для всей Оренбургской губернии и поднесло чин Генерал-Майора. Дутов имел неосторожность принять и назначение и чин, чем определилось его зависимое от Самары положение. Полки 1-го отдела вошли в состав народной армии.

Так как Дутов по облику совершенно не подходит к Самарскому правительству - вскоре не замедлило обозначиться расхождение. Стремясь объединить войско, которое его выбрало атаманом, Дутов убедился, что большинство не за Самару и, следовательно, не за него. Ознакомившись тем временем с физиономией Сибирского правительства, он, по-видимому, убедился, что поторопился принять Самарскую ориентацию.

В конце июля он предпринял поездку в Омск, что было и Сибирью и Самарой истолковано как знамение перемены политического курса. Действительно, вслед за возвращением его из поездки отношение его к Самаре изменилось до того, что в середине августа в Оренбурге одновременно был закрыт официоз Самарского правительства и предан полевому суду один из тамошних представителей Самарской власти{881}, которая реагировала на это лишением Дутова звания главноуполномоченного правительством для Оренбургской губернии. Этот конфликт совпал со сбором в Оренбурге войскового круга, который отнесся к умалению прав своего выборного атамана весьма чутко. Исхода конфликта дождаться не пришлось, но можно предугадать, что вопрос кончится объединением в сторону Сибирской ориентации'{882}.

Доклад Хартулари, как и доклад Мельникова, содержит множество неточностей, обусловленных слабым знанием их авторами реалий востока России. Как я уже отмечал, сама по себе поездка Дутова в Омск не являлась враждебным по отношению к Самаре шагом. Мнимая враждебность до определенного момента была в основном плодом фантазии деятелей Комуча. Даже по возвращении Дутова из Омска он хорошо отзывался о Комуче, однако самарские политики сознательно пошли на обострение отношений.

По мнению С.А. Щепихина, Дутов 'и территориально (через Троицк - Челябинск) и духовно был всецело связан с Сибирью. Ясно, что разрыв (Самары. - А. Г.) с Омском заставил сильно призадуматься атамана, и он решил, невзирая на Комуч, связи с Сибирью не порывать. Такое решение Дутова подрывало авторитет Комуча. Так действовал 'союзник' Дутов - сам член Комуча'{883}. 12 августа Дутов на фоне развивавшегося конфликта с Комучем пошел на беспрецедентный шаг - автономизацию территории войска, значительно укреплявшую его позиции как атамана. Войсковым правительством был издан указ ? 568, который гласил:

'Вся территория Оренбургского казачьего войска принадлежит ему в силу исторических прав на занятые им земли. Права войска на занятую им территорию помимо фактических и материальных оснований формально неоднократно признавались, подтверждались в разные времена актами существовавшей государственной власти, как, напр., положением в 1842 г.{884} и актом 1906 г.{885} Не подлежит никакому сомнению, что войсковая вся территория принадлежит войску на правах завоевания, а ни в каком случае не на правах пожалования или дара и что исходившие из государственной власти акты только утверждали истинные права войска на занятые им земли, а не служили источником этих прав. В силу этого права[,] Оренбургское казачье войско, как право завоевателя, распространяется на всю территорию без исключения в границах исторического владения. Принимая во внимание особенности казачьего быта, самоуправления и военной службы, становится совершенно ясным право самобытности войска. Окруженное со всех сторон не казачьим населением, различным по духу и историческим условиям, Оренбургское казачье войско во все тяжелые для государства дни всегда стояло на страже только общегосударственных интересов. Войсковое Правительство Оренбургского казачьего войска, основываясь на вышеизложенном и согласно постановлению всех Войсковых Кругов о конструкции Государства Российского в виде Федеративной Республики, полагает своевременно необходимым объявить территорию войска Оренбургского особой областью Государства Российского и впредь именовать ее 'Область Войска Оренбургского'. Подлинный подписали: Председатель Войскового Правительства, Войсковой Атаман, Генерал-Майор Дутов, Помощник Войскового Атамана Генерального Штаба, Полковник Акулинин. Члены Правительства Рудаков, Шангин, Половников, Выдрин, Богданов, Пономарев и Войсковой Секретарь Иванов'{886}.

Автономизация войска формально была проявлением сепаратизма, однако сам Дутов был государственником и сепаратистом ни в коей мере не являлся, просто в тот момент в России не существовало достаточно авторитетной для казаков верховной государственной власти, а потому принятие указа от 12 августа было проявлением объективного стремления лидеров казачества оградить войско от внешних опасностей и непродуманных решений того или иного правительства (самарского или омского). Кроме того, автономизация делала Дутова более независимым от давления со стороны Комуча, позволяя на равных вести переговоры с представителями Самары. При этом атаман был сторонником расширения местного самоуправления и заявлял в 1919 г., что 'организация власти должна идти с мест к центру, а не наоборот: Чтобы отдельные районы и области могли существовать, нужно предоставить им в мудрых границах полную возможность проявлять инициативу. Снисходительно-покровительственное и одновременно с этим невнимательное отношение центра к окраинам должно быть раз навсегда оставлено. Окраины доказали теперь, что они носят в себе крепче, чем центр, чистое национальное начало. Не центр начал выручать русский народ от ига большевизма, а окраины, ранее забытые центром, идут выручать его и насаждать порядок'{887}.

Небезынтересно, что в статье 'Областные Правительства', опубликованной в Оренбурге в сентябре 1918 г., говорилось, что 'автономия [ - ] значит самоуправление: автономия в той форме, какой она проявляется у нас теперь, наиболее всего способствует борьбе с большевизмом: единственно, что теперь затягивает эту борьбу, [ - ] это отсутствие в настоящее время Центрального Верховного Правительства: Все те, кто говорит о гибельности автономии, быть может, несознательно играют в руку большевикам. Они подрывают у населения авторитет власти, единственно пользующейся его доверием'{888}.

На основе доклада Брушвита, видимо, уже 13 августа в Оренбург была отправлена телеграмма Самары о лишении Дутова всех полномочий Комуча. В Оренбург с правами чрезвычайного уполномоченного был направлен член Комуча В.В. Подвицкий, считавшийся правым эсером{889}, с целью подчинить непокорный регион самарскому правительству. По имеющимся сведениям, Подвицкий по профессии был журналистом, происходил из Смоленска, в партии эсеров состоял с начала 1900-х гг.{890} К осени 1917 г. он являлся председателем смоленского губернского комитета партии эсеров и председателем губернской земской управы{891}. 21 августа Подвицкий был официально утвержден Комучем в должности чрезвычайного уполномоченного. 'Эти действия Комитета, - писал Дутов, - носят явно оскорбительный, вызывающий характер, и, тем не менее, не приходится ставить остро вопроса, ибо как раз в это время большевики перешли в наступление, и опять потребовались патроны и снаряды. Вот в каких условиях приходится работать'{892}.

Самара с опаской наблюдала за происходящим в Оренбурге. В августе в войсковую столицу был командирован И.Д. Ильинский, составивший по итогам командировки (12-25 августа) обстоятельный рапорт управляющему ведомством внутренних дел Комуча обо всем увиденном:

'Доношу, что, выехав 15 сего августа согласно Вашего предписания в г. Оренбург и исследовав положение на месте, я обнаружил следующее.

Управление Краем находится в состоянии крайне неопределенном. Так называемый Комитет Уполномоченных от членов Вс[ероссийского] Учр[едительного] Собрания, долженствующий осуществлять высшую власть в крае, фактически таковою не пользуется, и ряд важнейших вопросов решается без его ведома, причем со стороны руководящих казачьих кругов явственно намечается стремление взять в свои руки реальную власть и силу, проводить узко казачью своекорыстную политику, подчас с реакционным оттенком. Если и неправильно широко распространенное представление о контрреволюционных планах атамана Дутова, то нижеследующий краткий перечень дает ясное понятие о тех разнообразных и широких прерогативах, которые ему принадлежат и при надобности могут быть использованы в каких угодно целях.

1. С должностью атамана Дутов соединяет должность Командующего войсками Оренбургского Военного Округа, каковая дает ему значительную независимость в военных делах от Комитета, предоставляет в его распоряжение значительные кредиты на содержание круга. И все это в то время, как Комитет никакого особого Оренбургского Военного Округа не учреждал.

2. Дутов сохранил за собою звание Главноуполномоченного по продовольствию, полученное им еще от правительства Керенского. Значение этого звания само собою понятно при настоящих условиях.

3. Самочинно учрежден Оренбургский Почтово-Телеграфный Округ с администрацией по назначению того же Дутова. Это обстоятельство обеспечивает ему возможность слишком широкого знакомства как с частной, так даже и с правительственной корреспонденцией, проходящей через почтово-телеграфные учреждения округа. Пользуюсь случаем довести до сведения Комитета, что посланная на имя Комитета телеграмма, содержавшая проект положения о Чрезвычайно-уполномоченном, составленный В.В. Подвицким и мною, была сообщена Дутову с Самарского телеграфа.

4. Учрежден без всякой надобности Оренбургский Округ Путей Сообщения и назначен личным распоряжением Дутова начальником Ташкентской ж. д. полковник Лазарев.

5. Продолжается засоряющее Каналы денежного обращения печатание местных денег, обеспечивающее местной власти почти абсолютную финансовую независимость от центра.

6. Политические преступления ведаются военно-полевым судом, протекающим вне общественного контроля и по своей юридической бесформенности легко способным стать орудием произвола военной власти.

Изложенному сопутствует широко практикуемый захват Государственного, общественного и частного имущества, совершаемый без законных оснований постановлениями атамана и войскового Правительства. Так переведено в распоряжение войскового Правительства денег и припасов со счета Губернской продовольственной Управы всего на сумму около пяти с половиной миллионов рублей, 'принята в ведение' войска бывшая социалистическая сахарная фабрика и консервная фабрика Тургайского Военно-Промышленного Комитета. Занят без прямой надобности под казачьи учреждения ряд частных и правительственных зданий, между прочим Караван-Сарай, где помещались все губернские учреждения; наконец, объявлены собственностью войска казенные соляные копи в Илецкой защите.

Вследствие вынужденно скорого отъезда из Оренбурга я не успел в достаточной мере обследовать военное положение. Тем не менее, в общих чертах можно сказать, что сформированные казачьи части в большинстве случаев сражаются плохо. Актюбинский фронт удерживается почти исключительно офицерским батальоном. Формирование Народной армии из демократических слоев населения производится с непонятной вялостью или, лучше сказать, не производится вовсе.

Ввиду всего изложенного полагал бы необходимым проведение нижеследующих мер:

1. Немедленное упразднение военно-полевого суда и передача всех находящихся в нем дел на рассмотрение военно-окружного суда, каковой может быть сформирован в Оренбурге.

2. Прекращение печатания местных денежных знаков и энергические мероприятия по изъятию их из обращения.

3. Немедленный приступ к доформированию на месте кадров Народной армии, для чего надлежит послать деятельного и опытного штаб-офицера с подчинением его непосредственно военному ведомству и открыть в городе и крае усиленную агитационную кампанию.

4. Упразднение искусственно созданных в Оренбурге разного рода округов. Упразднение это должно быть произведено не ранее, однако, сношения местного уполномоченного с войсковым правительством.

Вместе с тем считаю долгом указать, что слишком резкая и крутая политика по отношению к Дутову представлялась бы неправильной. Уже потому, что и без того недовольство им со стороны широких и влиятельных кругов казачества идет: (слово написано неразборчиво. - А. Г.) к реконструкции и перевыборам Войскового Правительства на ближайшем большом кругу (15 сентября). Обострение отношений до тех пор могло бы повлечь нежелательные осложнения и открыть простор для игры на самолюбии казачьих низов. Принимая далее во внимание постоянные указания со стороны Оренбургского Войскового правительства на привилегированное положение Уральского Войска, а также тяжелое положение иногороднего населения Уральской области, полагал бы весьма желательным назначение в Уральск особо-уполномоченного на правах посла при местном войсковом правительстве'{893}.

В Самаре, судя по всему, очень боялись усиления Дутова, не желая его видеть ни сильным, ни независимым, стремясь контролировать каждый его шаг.

13 августа В.В. Подвицкий созвал в Оренбурге совещание формально для урегулирования отношений между различными государственными образованиями, самоуправлением и народностями, а на самом деле для решения вопроса о полномочиях Дутова. На совещании присутствовал Дутов (от Войскового правительства Оренбургского казачьего войска), П.В. Богданович (от Оренбургского комитета уполномоченных Комуча), Тухватуллин (особоуполномоченный Комуча), А.-З. Валидов (от Башкурдистана), Лаванов (представитель Тургайской области), Испулов (представитель киргизов) и представители местного самоуправления и земства. Именно Богданович занял должность уполномоченного Комуча после Дутова, однако сразу после назначения Богдановича деятели Комуча сочли его непригодным для административной работы{894}. Такой человек, судя по всему, был выгоден Дутову, поскольку, не имея реальной власти, создавал видимость подчинения Комучу. Не позднее 31 августа Богданович был лишен звания уполномоченного Комуча.

Дутов стойко держал удар. Он отметил, что войско является самостоятельной единицей, не связанной с земством, и все делает на свои средства. Население Оренбурга, кроме интеллигенции, составляет темную массу, в связи с чем передать власть городскому самоуправлению не представляется возможным. Выборное начало во власти неприемлемо, допустимы лишь выборы на руководящие посты{895}.

В ходе совещания Дутов пытался отстоять самостоятельность войска, и это ему удалось, хотя и пришлось пойти на некоторые уступки представителям Самары. Постановлено было образовать особую коллегию при Подвицком в составе представителей всех самоуправляющихся единиц и местных депутатов Учредительного собрания. Были освобождены арестованные ранее социалисты, в том числе редактор меньшевистской газеты 'Рабочее утро' Я.М. Фридман, приостановлено судебное расследование деятельности губернского уполномоченного Комуча по Оренбургской губернии П.П. Гусева, отменены приказы по войску ? 2 и 21, регламентировавшие применение смертной казни. Военно-судебные учреждения Оренбургского военного округа отныне должны были руководствоваться приказом по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области ? 31.

Даже без этих уступок режим, установленный Дутовым на Южном Урале, был относительно мягким и терпимым к различным политическим течениям, вплоть до меньшевистского. Очевидно, Дутов для укрепления своего положения стремился заручиться поддержкой как можно более широкого спектра политических сил. Председателем Оренбургской городской думы с начала июля 1917 г. и позднее при Дутове был правый эсер В.Ф. Барановский (до этого в июне - начале июля 1917 г. он являлся товарищем комиссара Временного правительства по Оренбургской губернии) - присяжный поверенный, попавший в годы первой русской революции в тюрьму за призывы к вооруженному восстанию{896}. После того как белым пришлось в январе 1918 г. оставить Оренбург, городская дума не функционировала, но уже в начале июля была воссоздана с прежним руководством. Более того, в августе 1918 г. в связи с массовой неявкой на выборы офицеров, казаков и интеллигенции, а также с повышенной избирательной активностью рабочих победу на выборах в Оренбургскую городскую думу одержали меньшевики (кроме того, 12 мест из 101 получили кадеты), и новым городским головой с октября также стал меньшевик Ф.А. Семенов (Булкин). Впрочем, несмотря на принадлежность к партии меньшевиков, он поддерживал Дутова{897}. Говоря о своем политическом курсе, Дутов в одном из выступлений заявил: 'Нас называют реакционерами. Я не знаю, кто мы: революционеры или контрреволюционеры, куда мы идем - влево или вправо. Одно знаю, что мы идем честным путем к спасению Родины'{898}.

В записке 'Первоочередная задача власти', с которой был знаком Дутов, неизвестный автор писал о кризисе власти: 'Действительно, если власть исключительно Войсковому Правительству - это значит 'военная диктатура' с ее быстрыми, единоличными, почти никогда не поправимыми в случае ошибок решениями; если Комитету Уполномоченных - это, за отсутствием реальной силы: всегда слова: Где же выход между этими крайностями, этой своего рода Сциллою и Харибдою? Он напрашивается: должна быть найдена середина:'{899} Однако Дутов не считал выходом из ситуации создание предложенного анонимным автором коллективного органа.

В докладе 'Условия политического момента' его автор есаул В.Н. Литвинов сообщал Дутову: 'Оренбургское правительство [ - ] одно из наиболее слабых из числа правительств, освободившихся от власти большевиков, так как территория Оренбургского Края еще не освобождена от большевиков, на территории нет заводов, изготовляющих оружие и огнестрельные припасы, несомненно, одно Оренбургское казачество с большевиками бороться не может, слабо оно для этого и духом, и единением и МОЖЕТ ПРОДЕРЖАТЬСЯ ТОЛЬКО ПРИ ПОМОЩИ СОСЕДНИХ ОСВОБОДИВШИХСЯ ПРАВИТЕЛЬСТВ, в особенности тех, которые заручились помощью чехословаков. Вышеизложенные условия политической обстановки требуют от Оренбургской власти в настоящий момент особо осторожного и мудрого поведения. Нужно поставить первым условием политики - СОХРАНЕНИЕ ДОБРЫХ СОЮЗНЫХ ОТНОШЕНИЙ С СОСЕДНИМИ ПРАВИТЕЛЬСТВАМИ И СОВМЕСТНУЮ БОРЬБУ С БОЛЬШЕВИЗМОМ. Разрешение вопросов спорных необходимо откладывать ДО РАЗРЕШЕНИЯ ИХ НАДЛЕЖАЩИМ ОБРАЗОМ В УЧРЕДИТЕЛЬНОМ СОБРАНИИ. Неотложные дела должны быть решены путем взаимных уступок, причем по возможности В ВИДЕ ВРЕМЕННОЙ МЕРЫ до решения их УЧРЕДИТЕЛЬНЫМ СОБРАНИЕМ. Необходимо продержаться в настоящем положении месяца два, а там политическая обстановка определится и реальная политика выступит на свою дорогу'{900}.

Не исключено, что Дутов в своих дальнейших действиях руководствовался именно этими рекомендациями, пойдя на примирение с Комучем, от которого во многих вопросах оставался зависимым.

В начале августа Дутов направил А.Н. Гришину-Алмазову пять шифрованных телеграмм о военном и политическом положении. 'Вполне уверен, - писал он 18 августа, - что эти телеграммы дальше Уфы не попали (подчеркнуто, вероятно, самим А.Н. Гришиным-Алмазовым. - А. Г.), вообще, вся моя корреспонденция подвергается или цензуре или же утаивается'{901}. Видимо, именно из-за совершенно возмутительного перехвата телеграмм представителями Комуча, пытавшимися осуществлять тотальный контроль над Дутовым, не состоялась его встреча в Челябинске 6 августа 1918 г. с Гришиным-Алмазовым, причем последний на встречу приехал, а Дутов не имел о ней никаких сведений, а кроме того, получил заверения Самары, что челябинское совещание не состоится.

'Количество моих врагов опять увеличивается, - отмечал далее оренбургский атаман, - и очень трудно работать в настоящий момент. После Омска я был вызван в Самару, и мне были там в Комитете предъявлены запросы: на каком основании я без разрешения Комитета ездил в Сибирь и кто меня уполномочивал вести там переговоры. На это я дал настолько исчерпывающие и вполне отвечающие достоинству Войскового Атамана ответы (так в документе. - А. Г.). Затем мне было задано несколько других мелких вопросов, каковые я просто оставил без ответа. Вообще Комитет был явно враждебно ко мне настроен (подчеркнуто, вероятно, самим А.Н. Гришиным-Алмазовым. - А. Г.), тем не менее, порвать окончательно с Самарой не представлялось возможным, во-первых, потому, что Войсковое Правительство было против этого, а во-вторых, развитие боевых операций на фронте требовало самого срочного пополнения снарядами и патронами, а их можно было получить только в Самаре. Оторванность от Вас и неимение железнодорожного пути к Вам заставляет Войсковое Правительство так или иначе вести соглашательскую политику с Самарским Комитетом. На этом же заседании мною было заявлено, что в своих действиях, как Войскового Атамана Оренбургского Войска, я даю отчет только Кругу и Комитет для меня безразличен. В то же время я высказал удивление, что за мною Комитет командировал в Омск Члена своего Брушвита, каковой, очевидно, предназначался наблюдать за мною. Комитет это предположение отвергнул и сказал, что поездка Брушвита совершенно самостоятельна и никакой связи с моим пребыванием в Омске не имеет: Казачьи массы, которые я знаю, определенно идут за мной. В Оренбурге все сознательные граждане согласны с моей политикой и, конечно, ориентируются на Сибирь. Только рабочий класс и к ним примыкающие ведут кампанию против меня, но это неизбежно, ибо этому классу никакая власть не будет приятна:'{902}

18 августа к Дутову прибыл с особой миссией полковник Сибирской армии М.И. Замятин. Перед Замятиным стояло несколько задач: во-первых, склонить Дутова и оренбургское Войсковое правительство отказаться от поддержки Комуча по вопросу о созыве Государственного совещания в Самаре; во-вторых, выяснить политическую ориентацию оренбургского правительства и, в-третьих, выяснить, как настроено оренбургское правительство по отношению к Временному Сибирскому правительству. Миссия оказалась довольно несложной - в Оренбурге уже давно были недовольны деятельностью самарского правительства и не преминули всячески обласкать посланца Сибири, который к тому же, судя по всему, был оренбургским казаком - то есть своим. Оренбургское правительство единогласно высказалось за созыв Государственного совещания в Челябинске, заявило о полной поддержке Временного Сибирского правительства, отношение к Комучу было ироническим. Отчет полковника Замятина от 22 августа 1918 г. проливает свет на историю конфликта Дутова с Комучем.

Замятин писал: 'При встрече в Самаре с членами Оренб[ургского] Правительства я узнаю, что между комитетом Учредительного] собр[ания] и Атаманом] Дутовым крупное недоразумение, с которым ознакомился отчасти: В г. Оренбурге в открытом заседании войскового Прави[тельст]ва я подробно информировал деятельность Вр[еменного] Сиб[ирского] Пр[авительст]ва, и мой доклад повлиял на всех членов самым благоприятным образом. Считаю, что симпатии у Оренбургского Правительства к Врем[енному] Сиб[ирскому] Правительству завоеваны вполне. Здесь же я был ознакомлен с причинами недоразумения между Комитетом Учредительного Собрания и Атаманом Дутовым.

Член Учр[едительного] Собрания Брушвит обвинил Атамана в том, что Дутов в беседе с членами Сибирс[кого] Вр[еменного] П[равительст]ва отзывался определенно нелестно о членах комитета. (Прилагаю документы.){903} Все же пункты обвинения Атамана членом Брушвитом были источником, полученным им от двух Членов Врем[енного] Сиб[ирского] П[равительст]ва, как заявил Г-н Брушвит. Хотя меня и удивило, что члены Вр[еменного] Сиб[ирского] П[равительст]ва, по заявлению Брушвита, передали ему то, что, по моему глубокому убеждению, должно составлять тайну, но я поборол неприятное чувство и выступил с самым решительным протестом, что Члены Вр[еменного] Сиб[ирского] П[равительст]ва не позволят себе ссорить отдельные группы правительства, - наоборот Вр[еменное] Сиб[ирское] П[равительст]во занято вопросом объединения на одной общей платформе всех Правительств и уже потом без трений создать Центральную Всероссийскую Власть. Здесь я выразил предположение, что Г-н Брушвит получил подобные сведения из других каких-либо источников. Мой пространный доклад не встретил ни малейшего возражения. Атаман Дутов по поводу обвинения его и лишения прав уполномоченного настроен иронически и нисколько не сожалеет, что лишен полномочий от Ком[ите]та Учред[ительного] Собрания. По мнению Атамана и Правительства, с Комитетом необходимо поддерживать связь, ввиду зависимости от Самары в смысле получения оттуда денежных знаков и боевых запасов. Что же касается Совета снабжения, то он себя еще ничем не заявил перед Оренбургом. Положение Оренбурга серьезно со стороны Орска и Актюбинска. Войско в данный момент разъединено на две части. По мнению Правительства и Атамана, объединение возможно только с падением Орска и тогда можно говорить о том, что судьба войска независима от Комитета Учред[ительного] Собрания. В данный момент, находясь с Комитетом в связи, войско, т. е. 1-й округ, находится фактически на положении нейтральном'{904}.

Если верно то, что члены Временного Сибирского правительства выдали И.М. Брушвиту все, что им изложил Дутов, то можно сделать вывод о приоритете для этих лиц их партийной принадлежности над интересами той государственности, которую они же сами представляли. Если эти сведения верны, то с большой долей вероятности можно предположить, что Дутова 'сдал' кто-то из эсеров - Б.М. Шатилов, В.М. Крутовский или Г.Б. Патушинский. Между тем заседание Совета министров было секретным, и Брушвит не мог знать содержания бесед, однако уверял, что имеет сведения от двух омских министров. Сам Дутов был склонен считать заявление Брушвита инсинуацией. Однако сведения об этом докладе он получил лишь 18 августа и возбудил дело по этому вопросу. Зависимость от Самары в отношении боеприпасов и продовольствия не позволяла Дутову полностью разорвать отношения с Комучем. Чтобы окончательно разрешить конфликт, Дутов ждал открытия 15 сентября 1918 г. 3-го чрезвычайного Войскового Круга (Круг открылся на три дня позже - 18 сентября).

Видимо, вместе с Замятиным Дутов отправил письмо Гришину-Алмазову, отрывки из которого цитировались выше. В конце письма оренбургский атаман отметил: 'Полковник Замятин мне передал, что в Сибирских газетах упоминается мое имя в связи с Комитетом, когда критикуется Сибирское Правительство, и будто бы Комитет, осуждая действия Сибирского Правительства, всегда подчеркивал, - так же смотрит и Атаман Дутов. Подобные приемы мне знакомы еще в правительстве Керенского, и я полагаю, что Вы, Алексей Николаевич, сами разберетесь в газетных статьях и отличите правду от лжи. Мне, вот уже четыре года беспрерывно находящемуся в боях{905} и многократно видевшему смерть, особенно приходится дорожить своим словом и своим добрым именем. Мы и с Вами всегда поймем друг друга, а общая задача спасти Россию даст нам веру друг в друга. Желаю Вам всего наилучшего, успеха в Вашей деятельности. Глубокоуважающий Вас А. Дутов'{906}.

В ответном письме Гришин-Алмазов писал Дутову: 'С глубоким удовлетворением прочел я Ваше письмо, которое должно окончательно рассеять происшедшие недоразумения и устранить их возможность в будущем. Вы указываете на трудности в Вашей работе, на затруднения, чинимые Вам Вашими врагами, но это общая участь тех, которые твердо идут к намеченной ими высокой цели создания Великой России, в то время как другие не хотят и не могут отрешиться от своих мелких личных и партийных интересов и ставят всякие препятствия в деле первых. Вы, я думаю, понимаете, что Ваши враги - это наши общие враги и в то же время враги нашей великой цели спасения России, но эта-то цель, эта задача должна дать нам силы для нашей работы и веру в ее удачное завершение. Касаясь частностей Вашего письма, я считаю своим долгом заверить Вас, что все сообщения г. Брушвита являются вымыслом и те методы, к которым прибегают эти господа, еще раз подчеркивают их слабость и фактическую и моральную. Однако, как Вам самим очевидно, в настоящее время на первом плане стоит вопрос борьбы с большевизмом и германизмом и было бы нежелательным и даже опасным рвать с элементами, которые могут оказаться так или иначе полезными для выполнения этой задачи. Относительно же лишения Комитетом Вас Ваших полномочий, теперь с образованием независимого Правительства Области Войска Оренбургского, такие выпады теряют всякое, не только практическое, но и формальное значение. Я надеюсь, что уфимское совещание, в котором Вы примете участие, сумеет создать единую твердую всероссийскую власть из лиц, сумеющих объединить все патриотически и государственно настроенные элементы, и устранить всех тех, которые и в будущем осмелятся мешать общему делу, - власть, которую Вы и я будем единодушно поддерживать. Что касается офицерства, то я полагаю, что, несмотря на некоторые прискорбные исключения, в общей массе оно могло бы служить реальной поддержкой нашим планам, т. к. оно не раз за пережитое время показывало готовность служить России не за страх, а за совесть, стоя вне партий и классов, проливая свою кровь и жертвуя своей жизнью. Кончая свое письмо, я еще раз хочу выразить уверенность в том, что установившаяся между нами непосредственная связь, общность наших идей и интересов будут не только залогом устранения всяких недоразумений, но и гарантией успеха. Искренно желаю Вам удачи в Ваших предполагаемых военных действиях'{907}. Таким образом, Гришин-Алмазов всецело поддержал Дутова.

Еще 13 августа в Самару из Оренбурга была направлена представительная делегация в составе помощника Дутова Генштаба полковника И.Г. Акулинина, членов Войскового правительства Г.Г. Богданова, В.Г. Рудакова, а также войскового старшины Н.С. Анисимова и делегата Круга объединенных станиц И.В. Никитина. В Самаре делегация посетила французского консула Жано (обрусевший француз, прежде занимавшийся в Самаре спекуляцией{908}), безответственно (как и другие союзнические представители) заверившего казаков в сочувствии и полной поддержке со стороны союзников. Акулинин и Генштаба полковник А.Н. Вагин встречались в Самаре с управляющим военным ведомством Комуча Генштаба полковником Н.А. Галкиным. В ходе встречи войску были выделены ранее испрошенные кредиты.

17 августа в Самаре проходили переговоры Акулинина и председателя Комуча В.К. Вольского, в ходе которых сторонам удалось достичь взаимопонимания. Накануне Комуч в делегацию для переговоров с казаками включил также В.М. Зензинова, И.М. Брушвита, Е.Ф. Роговского, П.Д. Климушкина и И.П. Нестерова. Вольский даже согласился восстановить Дутова в правах главноуполномоченного, однако лишь тогда, когда Дутов реабилитирует себя перед Комучем{909}. Оставалось только гадать, что имели в виду самарские политики, ставя такое, по сути, унизительное для атамана условие?! Дутов заявил протест против подобной постановки вопроса{910}. В преддверии Государственного совещания деятели Комуча не стали обострять этот конфликт, вероятно рассчитывая на поддержку со стороны Дутова. На 20 августа в Челябинске было намечено обсуждение вопросов относительно состава Государственного совещания и конструкции центральной власти.

18 августа Акулинин доложил обо всем услышанном в Самаре Кругу объединенных станиц Оренбургского казачьего войска, который выработал наказ участникам Государственного совещания, а 20 августа и специальное постановление в поддержку Дутова в этом конфликте. Казаки в специально подготовленном Наказе заявили:

'Обсудив создавшееся положение с лишением полномочий нашего Войскового Атамана, Генерала Дутова и выслушав заявления делегатов, вернувшихся из Самары, Круг постановил:

 1. Делегировать в Комитет Членов Всероссийского Учредительного Собрания в город Самару Председателя Круга И.Г. Маркова и члена Круга Прокопова.

 2. Делегатам поручить передать Комитету, что в лишении полномочий Войскового Атамана Круг усматривает недоверие к[о] всему казачеству и несогласие вернуть обратно положения Кругом понимается как нежелание считаться с мнением демократического казачества.

 3. Войсковой Атаман Генерал Дутов является нашим народным избранником, и мы все ему верим и многократно это доверие выражали и устно, и в печати.

 4. В ныне переживаемое тяжелое время казачество в лице своего Круга особенно дорожит Войсковым Атаманом, сумевшим взять надлежащий курс политики и установившим порядок в Крае.

 5. Командированный Комитетом Чрезвычайный Уполномоченный Г-н Подвицкий явно не желает считаться с нами, выборными людьми, т. к. ни разу у нас не был и нас ни о чем не спросил, в то время как имел беседы с партиями, классами и др[угими] лицами.

 6. Круг полагает, что в Крае должна быть власть у народного избранника, выбранного тем же краем, родившегося в Крае и знающего все местные условия, прибывшие же со стороны не всегда сумеют разобраться в обстановке.

 7. В Оренбурге и его окрестностях власть большевиков свергнута одними казаками, без участия чехословаков и Народной армии и др[угих] организаций, и ныне подступ к гор[оду] Самаре защищается теми же казаками. Казалось бы справедливым относиться к Оренбургскому казачеству с вниманием и не игнорировать его желаний.

 8. В докладе Господина Брушвита Круг видит явную недоброжелательность к нашему Атаману и прилагаемое при сем письмо Атамана даст исчерпывающий ответ{911}.

Комитет Членов Учредительного Собрания не запросил обе стороны и только принял во внимание доклад Брушвита.

 9. Круг ожидает от Комитета Членов Учредительного Собрания доверия к войску, исполнения просьб его избранников и заявляет, что лишение полномочия Войскового Атамана может повлечь гибельные последствия, за таковые Круг не отвечает и возлагает их на Комитет Членов Всероссийского Учредительного Собрания'{912}.

Как писал управляющий ведомством внутренних дел Комуча, видный деятель эсеровской партии П.Д. Климушкин, 'между Комучем и офицерством с самого же начала гражданского движения на Волге создалось взаимное непонимание, приведшее потом к полному расхождению'{913}. Эта фраза вполне может быть отнесена и к взаимоотношениям между Комучем и Дутовым. К тому же видный деятель Комуча В.И. Лебедев с гордостью заявлял: 'Мы не белые'{914}. Едва ли подобные заявления нравились Дутову.

По итогам поездки войсковых представителей в Самару Дутов 19 августа пишет на имя Комуча письмо (? 594):

'Вернувшиеся из Самары Члены Войскового Правительства Полковник Акулинин, Войсковой Старшина Рудаков, Войсковой Старшина Анисимов и Член Учредительного Собрания Богданов доложили Правительству протокол совместного совещания представителей Оренбургского Войскового Правительства и делегации Комитета Членов Учредительного Собрания от 17 августа 1918 года и выписку из протокола заседания Комитета Членов Учредительного Собрания от 9 августа того же года, где вполне определенно сделаны заявления Членом Комитета И.М. Брушвитом о действиях моих в Сибири и переговорах с Сибирским Правительством. Ввиду того, что в этом заявлении есть много не соответствующего истине, а также бросающего тень на мою политическую деятельность, я, как Член Всероссийского Учредительного Собрания, считаю долгом заявить Комитету свой протест против подобных выпадов своего коллеги и осветить вопрос всесторонне. Будучи в Челябинске, я получил телеграмму от Комитета с вызовом меня в Самару. Я немедленно выехал и в Самаре в присутствии всех членов Комитета сделал доклад о своей поездке, и на все вопросы, мне предложенные, я ответил. Комитет вполне удовлетворился моими объяснениями, и доклад мой был принят к сведению, и никаких нареканий со стороны Комитета ко мне не было. Я полагал, что Комитет вполне удовлетворен моими разъяснениями и больше к этому вопросу не придется возвращаться. Между тем доклад Брушвита повлиял на Членов Комитета, и Комитет, не спрашивая меня, отнесся явно враждебно ко мне и счел для себя возможным лишить меня своих полномочий. Буду последовательно возражать по докладу Брушвита. Совершенно правильно, что я сделал ряд заявлений Сибирскому Правительству. Сущность этих заявлений сводилась к тому, чтобы второй и третий округа Оренбургского Войска, отошедшие, в силу создавшегося положения, в ведение Сибирского Правительства, были бы возвращены в распоряжение только Войскового Правительства Оренбургского Войска. По этому пункту достигнуто было полное соглашение. В то же время мне было крайне необходимо согласовать действия с Сибирским Казачьим Войском. Почему было отказано в приеме господину Брушвиту, мне неизвестно, да я этим и не интересовался. Меня поразило только одно, что вагон г-на Брушвита поместился параллельно моему вагону и что г-н Брушвит, выехав из Самары один, в Уфе потребовал себе военный конвой, очевидно считая себя в какой-то опасности. Но это к делу не относится. Я чрезвычайно признателен, что г-н Брушвит, во время моего пребывания в Омске, взял на себя обязанности ментора и дал благоприятную оценку моего поведения: 'Атаман вел себя довольно скромно'. Полагаю, что я вышел уже давно из детского возраста и в баллах за поведение не нуждаюсь. Брушвит заявляет, что в Самаре нет ничего серьезного. Это не соответствует действительности. В Самаре чересчур серьезно, и эта серьезность отражается на течении народной жизни. Да, я говорил, что в Самарском Комитете преобладает С.-ровская программа и что руководители различными отраслями хозяйства являются партийными работниками. Этого личного мнения отнять у меня никто не может. Про войско я не говорил, что оно возглавлено совдепами, а сказал вообще, что в Самаре совдепы будут, и я был прав - в настоящее время в Самаре уже работает Совет рабочих депутатов. Я считал ненормальным, что во главе армии стоит Штаб Народной Армии. Это мнение разделял и полковник Галкин, и доказательством правильности моего взгляда служит преобразование управления Народной Армией в виде Военного Ведомства и создания должностей Командующих фронтами и Начальников Округов. В Сибирском Военном Штабе этого не было, и я, сравнивая оба высших военных учреждения, как строевой офицер и как офицер Генерального Штаба, безусловно, был на стороне Сибирского Штаба. Относительно ходатайства о включении Оренбургского Войска в Сибирскую республику сообщаю, что подобного акта я сделать не мог, ибо не имел на это полномочий, и это дело Войскового Круга. Выше мною указано, что я, наоборот, изъял из Сибирского Правительства 2/3 войска, но никак не вошел в Сибирскую республику. Об Учредительном Собрании, как член его, я не мог говорить того, что сказано в докладе Брушвита. Вопросов о том, зачем я вошел в Комитет, никто из Членов Сибирского Правительства мне не задавал, и поэтому о возвеличении или унижении Самарского Комитета, связанного с моим именем, не могло быть и речи. Манией величия я никогда не страдал и пока нахожусь еще в здравом уме. Смешно слышать от Члена Учредительного Собрания, что авторитет такого высокого Государственного учреждения может зависеть от личностей. Об Учредительном Собрании я говорил то же, что говорил и в Самаре, т. е. благодаря исключению из Учредительного Собрания левых с.-р., большевиков и убитых во время революции состав Учредительного Собрания будет далек от кворума, и что необходимо или дополнить Собрание или произвести новые выборы, а в том виде, в каком оно есть, оно всегда будет давать повод к различного рода нареканиям. Относительно того, соберется ли Учредительное Собрание, или не соберется, я ничего и сейчас положительного сказать не сумею, но что оно должно собраться - это доказывается всеми моими речами и выступлениями, начиная с Мая 1917 года и кончая тем, что я, с оружием в руках, с Октября месяца сражался за созыв Учредительного Собрания. Я своих убеждений не менял и не меняю, каковы бы обстоятельства ни были. Далее, г-н Брушвит заявляет, что мой доклад был встречен неблагоприятно Сибирским Правительством. Я не интересовался, какое впечатление произведет мой доклад. Я лишь выполнил возложенное на меня Войсковым Правительством поручение, но все же таки я заметил чрезвычайно внимательное и серьезное ко мне отношение, и то обстоятельство, что беседа моя должна была быть только с Советом Министров, между тем на мой доклад пожаловали все Управляющие Министерствами, заставляет думать противное. Конфиденциальных бесед с генералом Гришиным-Алмазовым я не вел, а просто с ним установил общий план военных действий в Туркестане. Конечно, этот разговор не мог происходить на улице. С генералом Гришиным беседовал и о мобилизации. Как я вошел в состав Комитета с разрешения Войскового Правительства, так и уйти из него могу только с того же разрешения. Выделять какую-то активную часть казачества в Самару для ликвидации Комитета я не мог, ибо к свержению существующего строя я не причастен и в бунтовщиках никогда не состоял. Второй Оренбургский Казачий полк, находящийся в Самаре, предназначен был как для несения службы охраны Учредительного Собрания, так и для усиления Народной Армии. Полк этот был мобилизован в два дня и послан в Самару без оружия. Полк этот не имел даже правильной организации. Всякому, желающему путем оружия захватить власть, станет ясно, что для захвата власти посылают твердую сорганизованную боевую часть, снабженную всеми техническими средствами борьбы, а не безоружный, экстренно созванный полк. Мнение это совершенно разбивается тем, что я сам же хлопотал о том, чтобы полк вывели из Самары на фронт, дабы не подвергать казаков дурному влиянию большого города. Г-н Брушвит указывает, что все заявления мои, сделанные Сибирскому Правительству, были ему сообщены двумя Министрами этого Правительства. Г-н Брушвит, однако, отказывается назвать фамилии этих Министров. Я полагаю, что когда делается заявление в официальном учреждении с целью подорвать доверие к одному из членов этого учреждения, то является странным сокрытие имен лиц, заявление которых опорочивает{915} кого бы то ни было. В Комитете мне твердо было заявлено, что г-н Брушвит поехал в Омск по делам Комитета и наблюдение за мной и моими словами ему не поручалось. Судя же по запротоколенным (так в документе. - А. Г.) заявлениям Брушвита, выходит, что он являлся негласным агентом Комитета, хотя, быть может, и взявши эту роль добровольно. Все вышеизложенное я счел долгом поставить в известность всем членам Комитета и ожидаю ответа на мое заявление.

Член Всероссийского Учредительного Собрания, Войсковой Атаман Оренбургского Казачьего Войска и Председатель Войскового Правительства того же войска.
Генерал-Майор Дутов'{916}.

Дутов ответил жестко, но справедливо, ведь, действительно, миссия Брушвита была похожа на соглядатайство. Конечно, атаман слукавил, что не говорил о несерьезности самарского правительства, но для самооправдания были хороши все средства, в том числе и ложь. Таким образом, в конфликте Самары и Оренбурга была и доля вины атамана, своими действиями спровоцировавшего (едва ли преднамеренно) резкую реакцию Самары.

24 августа 1918 г. в здании биржи состоялась лекция Дутова на тему 'Текущий политический момент в связи с Гражданской войной и положение на фронтах в настоящее время'. Зал был переполнен. Атаман кратко изложил историю большевистского движения. По его мнению, 'когда само население столкнулось с ужасами расстрелов, грабежей и насилий, производимых советскими отрядами, теория 'непротивления злу' отпала, и народ сам начал борьбу с большевиками'{917}. Дутов считал, что 'вся наша разруха - германское дело. И теперь немцы видят и чувствуют, что загубленная было ими наша страна воскресла. Этой живой водой, воскресившей Родину, был патриотизм'{918}.

В своей речи атаман осветил ход антибольшевистского движения в общероссийском масштабе. В отношении собственного фронта Дутов был весьма оптимистичен: 'Положение на нашем, Оренбургском фронте таково, что совершенно нечего бояться за фронт. Все наши полки достаточно вооружены, имеют достаточное количество пушек, снарядов. Мы имеем достаточно силы и устроили позиции по требованиям военной науки. Армия наших противников разлагается. Комиссары стараются улизнуть. Саморазложение их армии идет колоссальными шагами. И пусть никто не допускает мысли, что противник откуда-нибудь может прорваться в Оренбург. Этого не будет. Всякие же разговоры об этом - сплошная нелепость'{919}. В конце лекции Дутов сказал, что 'в будущем Россия представляется мне сильным и могучим государством. Не может она превратиться в ничтожество. Имея исторические уроки, страна должна стать на правильный путь'{920}. Под гром аплодисментов атаман покинул трибуну.

Военное строительство

Дутов любил армию, тем более что антибольшевистские вооруженные формирования на Южном Урале в тот период были (и воспринимались современниками) в значительной степени его собственным детищем. Надо сказать, что на подконтрольной Дутову территории летом 1918 г. создавались не только казачьи формирования - велась активная работа по созданию армейских (из иногородних) и национальных (в основном из башкир и киргизов) частей. С июля 1918 г. в Оренбурге было установлено ношение погон, чего не было в Самаре, воспринимавшей это как реакционный жест{921}.

Летом 1918 г. была осуществлена мобилизация башкир 1915-1919 гг. призыва{922}. Техническое выполнение мобилизации было возложено на башкирское правительство{923}. В общей сложности к концу лета 1918 г. сформировано шесть башкирских полков (5 пехотных и 1 кавалерийский), сведенных в две стрелковые дивизии, а в начале сентября формально - в Башкирский корпус под командованием генерал-майора Х.-А.И. Ишбулатова{924}. На ключевых должностях корпусного, дивизионных, бригадных и полковых командиров находились почти исключительно башкирские офицеры, штабные и строевые должности занимали, как правило, русские офицеры. Впрочем, сам корпус существовал лишь на бумаге.

За контроль над башкирскими формированиями на востоке России развернулась негласная борьба. Формально башкиры подчинялись Народной армии Комуча, однако подчинить их себе стремилось еще и Временное Сибирское правительство (по всей видимости, это была инициатива управляющего Военным министерством Временного Сибирского правительства генерал-майора А.Н. Гришина-Алмазова){925}. Последнее летом 1918 г. отказало башкирам в финансовой поддержке, тем самым вынудив их распустить часть добровольцев по домам{926}. Дутов, судя по всему, также претендовал на управление башкирскими войсками, хотя бы в рамках Оренбургского военного округа, на территории которого в основном формировались и дислоцировались эти части. Не случайно он инспектировал эти формирования, стремился создать видимость активного участия в башкирском военном строительстве. 10 августа в Оренбург из Челябинска переехал Башкирский военный совет{927}, оттуда же в Оренбург были передислоцированы 1-й и 5-й Башкирские пехотные полки. 11 августа Дутов посетил батальон 1-го Башкирского полка, расположенный в лагере 2-го Оренбургского кадетского корпуса на Маячной горе{928}. При этом сами башкирские лидеры стремились к полной самостоятельности в отношении собственных вооруженных формирований{929}, причем в результате их активности создавалась значительная путаница в деле мобилизации у правительств, власть которых распространялась на заселенную башкирами территорию{930}. На практике башкирские войска подчинялись всем трем правительствам (самарскому, омскому и оренбургскому), а также и своему собственному руководству, что не могло не вызывать противоречий. Осенью 1918 г. были случаи неподчинения в 1-м и 2-м Башкирских стрелковых полках даже собственному башкирскому командованию, причем после беспорядков в 1-м полку во дворе Караван-сарая в Оренбурге зачинщики были расстреляны{931}.

В середине октября 1918 г., вскоре после образования Временного Всероссийского правительства, башкирские части были подчинены в военном отношении Дутову, а дальнейшая мобилизация башкир и формирование 2-й Башкирской стрелковой дивизии в связи с финансовыми затруднениями прекращены{932}. По заявлению Валидова, Дутов 'великодушно объявил, что 'он выхлопотал Башкирскую дивизию, но с полным подчинением ему'{933}. Башкирская стрелковая дивизия получила 9-й номер (37, 38, 39, 40-й Башкирские стрелковые полки, 4-я Башкирская батарея) и вошла наряду с другими неказачьими соединениями в состав Оренбургского армейского корпуса{934}. Общая численность дивизии на 28 декабря 1918 г. составляла 2278 штыков и сабель, 47 пулеметов, 2 трехдюймовых орудия{935}. Впрочем, в январе 1919 г. башкиры, очевидно, в пику белому командованию приступили к восстановлению Башкирского корпуса{936} и, по всей видимости, восстановили прежнюю нумерацию, поскольку в документах встречается и та и другая{937}.

Башкирские части принимали активное участие в операциях на Южном Урале, в частности во взятии Орска. Практически полное отсутствие у казаков пехоты обусловливало особую ценность башкирских частей, которые являлись в основном пехотными.

Один из современников, Н. Стариков, описал то впечатление, которое произвели на него башкиры во время пребывания в Оренбурге во второй половине октября 1918 г.:

':Много говорят о стойкости и дисциплинированности казацких частей, хотя и здесь больше подразумевают те будущие казацкие полки, куда войдут старики. Мое впечатление от казаков, которых я видел на улицах города, маршировавших взводами и ротами, таково, что они не радуют глаз военного человека - нет, так сказать, вида, выправки, стройности: Совершенно другое впечатление от башкирских частей. Хорошо одетые, молодцеватые - они всегда обращают на себя внимание, когда проходят частями по городу со своим оркестром, со своими национальными значками на фуражках и погонах. Видел башкирскую кавалерию, которой можно было любоваться: я узнал о трениях между башкирами и Дутовым. Башкиры заявили Дутову о своем определенном желании объединить все башкирские войсковые части в башкирский корпус. Отрицательный ответ Дутова вызвал сильное недовольство в рядах башкир. Я не знаю, чем башкиры угрожали, если Дутов не уважит их ходатайства, но знаю, что они угрожали: я понял, что они дали понять, что не будут так ретиво сражаться, как это было до сих пор. Точно знаю, что башкиры сильно раздражены дутовским освещением боев на Орском фронте - Орск был занят почти исключительно башкирами ('казаки чай пили в это время', как говорят башкиры), а между тем честь взятия Орска Дутовым была приписана прежде всего 'доблестным' казакам:'{938}

Свидетельство Старикова весьма интересно, однако нельзя не отметить, что в рассматриваемый период башкирский корпус существовал лишь формально.

Что касается взятия Орска, то, забегая вперед, отмечу, что казаки также принимали активное участие во взятии этого города. Как впоследствии писал помощник Дутова Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин, 'башкиры показали себя хорошими солдатами, сохранившими - несмотря на революцию - старую дисциплину и уважение к старшим и к начальникам; но в политическом отношении это были люди совершенно темные; поэтому их главари могли ими пользоваться в каких угодно целях и увлечь в любую сторону, объяснив предварительно, что того или иного исполнения требует от них долг службы'{939}. К сожалению, впоследствии так и случилось. В 1919 г. переход башкир на сторону красных повлек за собой резкое ухудшение положения на левом фланге белого Восточного фронта. Есть и противоположное свидетельство. Один из пехотных офицеров отмечал, что обучить башкирские пополнения военному строю не было никакой возможности. Башкиры плохо понимали по-русски, а отряды находились в постоянном движении, вследствие чего башкиры не освоили даже рассыпной строй{940}. Думаю, в этом свидетельстве есть некоторая доля правды.

Однако даже башкирские части не покрывали потребность Дутова в пехоте, в связи с чем из неказачьего населения подконтрольного Дутову Оренбургского уезда были сформированы 5-я Оренбургская стрелковая дивизия в составе 18, 19, 20 и 21-го Оренбургских стрелковых полков, Оренбургского стрелкового добровольческого полка имени атамана Дутова (включен в состав дивизии с 24 сентября 1918 г.), а также 5-я стрелковая артиллерийская бригада в составе двух артиллерийских дивизионов (тяжелого и легкого, всего шесть батарей). 5-й Оренбургской стрелковой дивизии были приданы Оренбургский офицерский батальон, Оренбургская добровольческая дружина, кадровые саперная, железнодорожная и обозная роты{941}. Формирование дивизии было завершено, по всей видимости, в сентябре 1918 г., когда была объявлена мобилизация призывников 1898-1899 гг. рождения в Оренбурге и Оренбургском уезде (25 сентября). Численность дивизии была довольно внушительной и составляла к 1 октября 1918 г. 370 офицеров, 4980 нижних чинов при 120 пулеметах и 20 орудиях{942}.

Дутов содействовал и формированию киргизских частей. Всего было сформировано два киргизских конных полка. 1-й полк существовал с лета 1918 г. и находился в Кустанайском уезде в распоряжении командира Уральского Отдельного корпуса (вне подчинения Дутову), 2-й полк был сформирован в районе Орска в ноябре 1918 г. в составе 4 сотен (около 400 джигитов-добровольцев) и находился в распоряжении Тургайского совета Алаш-Орды{943}. Формированием 2-го полка занимался генерал-майор З.Ш. Дашкин.

Несмотря на успешный ход мобилизации на Южном Урале летом 1918 г., уклонение от призыва все же имело место, а качество призванных и дисциплина во вновь формируемых частях оставляли желать лучшего. Молодые казаки непочтительно относились к мобилизованным старикам, являвшимся опорой Дутова{944}. Уже в июле 1918 г. имели место беспорядки и неисполнение приказов в частях Илецкого фронта, а командир 14-го полка сотник Велизаров заявил следственной комиссии, что 'они-де зачинщиков не выдадут и расстрелов не боятся'{945}.

Поведение мобилизованных казаков вызвало серьезную озабоченность бюро Круга объединенных станиц 1-го военного округа, обсуждавшего этот вопрос на экстренном вечернем заседании 14 августа 1918 г. В постановлении бюро говорилось: 'Казаки, находящиеся в г. Оренбурге, совершенно утеряли вид воинского чина, а именно по улицам города ходят в неряшливом виде, а по вечерам делают бесчинства над женским полом, хватая последних на улице, и с бранной руганью тащат их в казармы, такие поступки недопустимы в среде воинских чинов, наипаче казакам (так в документе. - А. Г.). Поступки эти позорят имя казака, и они развивались только в среде большевистских банд, которых за насилие осудил весь народ, восстав против насильников как один человек, на нас, казаков, восставших против извергов[-]большевиков, смотрит весь народ и думает, что казаки, стоя на страже законности и порядка, будут показывать пример для других народностей, но на деле далеко не так, на казаков начинают смотреть плохо, и казаки своими действиями сами отталкивают от себя тех лиц, которые с жаром ожидали прибытия казаков в гор[од] Оренбург. Ввиду таких крайне нежелательных проступков, чинимых казаками, навлекают на казачество отрицательное действие и в дальнейшем могут повлечь за собой печальное последствие во вред казачества и в пользу большевикам. Вам, казаки, самим хорошо видно было, как враги ваши, большевики, за нетактичные действия прокляты всем народом и изгнаны из своей среды, как вредный элемент, Вам, казаки, этого делать не должно, а следует стяжать любовь и славу народа, а не проклятие. Бюро Круга объединенных станиц предупреждает всех казаков и командный состав, находящихся как в гор[оде] Оренбурге, так и на фронтах, иметь бодрый и веселый вид, а в частностях соблюдать надлежащий порядок, чистоту и опрятность. Всем лицам гражданского населения как на улицах, в частных домах, а также и в казарменном помещении оказывать должное уважение и вежливость. За все чинимые беззакония виновные будут привлекаться к ответственности по закону военного времени. Командному составу вменяется в обязанность строго следить за порядком, чистотою и опрятностью казака и отнюдь не допускать самовольных отлучек со двора'{946}.

В свете этого неслучайным выглядит один из приказов Дутова, изданный в августе 1918 г.: 'По городу - мною замечены - кучками ходят казаки без поясов и даже фуражек, эти служилые казаки не имеют никакого воинского вида: грызут семечки, толкают проходящих, ругаются. Подобное явление характеризует полный упадок дисциплины и отсутствие внутреннего порядка в сотнях, полках и батареях. Обращаю внимание всех Начальствующих лиц на недопустимость подобного бесцельного шатания по улице и совершенно запрещаю появление казаков на улицах без увольнительных билетов'{947}. Дутов считал, что 'армия без дисциплины - сброд и что она должна быть вне политики. Армия не должна принимать участия в выборах, митинговать по поводу тех или иных вопросов, как это было во времена Керенского. Эти начала надо считать безусловно здоровыми и надо надеяться, что они будут проведены в жизнь'{948}.

Тем не менее разболтанность нижних чинов устранить так и не удалось. Более того, она коснулась и офицерского состава. В другом августовском приказе Дутов запрещал 'ношение военнослужащими смешанной одежды (военной и статской), а особенно 'маскарадного' характера. Наблюдаются прискорбные случаи недостаточно корректного поведения гг. офицеров в общественных местах. Считаю эти явления недопустимыми. Офицер всегда и везде должен являть собою пример безукоризненного рыцарского отношения как между собою в своей среде, так и ко всем гражданам и при всех обстоятельствах. Офицеров, которые будут уличены в некорректном поведении, - предавать суду чести, замеченных в нетрезвом виде на улицах и в общественных местах - представлять к разжалованию в рядовые; участвующих в каких-либо крупных ссорах - предавать военно-полевому суду'{949}.

Ярким проявлением неблагонадежности части казаков стал уход с фронта 4-го Оренбургского казачьего полка, покинувшего свои позиции в районе станции Яйсан Ташкентской железной дороги в августе 1918 г. На заседании Круга объединенных станиц 1-го округа было постановлено 'запросить казаков 4-го полка, желают ли они защищать сами себя или хотят, чтобы их защищали кто-то другие (так в документе. - А. Г.), если да - то немедленно распустить их по домам с документами, в которых указать, что они изменщики родины и казачества'{950}. Расследование показало, что казаки устали, некоторые не имели обуви и белья{951}.

Неблагонадежность проявляли и казаки Краснохолмского полка, находившегося на Ташкентском фронте. Они хотели разойтись по станицам для полевых работ{952}.

По агентурным данным Дутову было известно, что 'настроение среди молодых казаков, призываемых на службу, вполне удовлетворительное, никакого разногласия и недовольства установленным ныне порядком нет. В особенности хорошо настроена молодежь из станиц, пострадавших от поджогов большевиков, и представляет из себя вполне надежную силу. Настроение казаков-фронтовиков продолжает быть ненадежным, в особенности это проявляется в станице Сакмарской, где среди фронтовиков имеется много сторонников большевизма. Молодые же казаки недовольны лишь одним, что они не получают никакого содержания. Вот буквальные слова казаков, призванных на службу, вынесенные из разговора с ними: 'В народной армии выдают жалованье по 45 р. в месяц каждому, при готовом довольствии и содержании, у каждого казака есть много расходов, а возмещать их не из чего, приходится просить у стариков отцов, а многие из последних ничего дать не в состоянии, выдача жалованья должна быть всем казакам, а не только офицерам и чиновникам': Среди стариков-казаков настроение безусловно хорошее, они всецело на стороне нового порядка правления и ненавидят большевиков. Одно их огорчает - непомерная дороговизна всех покупаемых ими продуктов в городе - чай, сахар, кишмиш, мануфактура, железо и пр.'{953}.

В конце лета для скорейшей ликвидации партизанщины в вооруженных формированиях оренбургского казачества Дутов предпринимает удачную попытку унификации существующих казачьих частей, что говорит о его вероятном стремлении в перспективе создать собственную казачью армию, на которую можно было бы всецело положиться. Указом Войскового правительства ? 115 от 31 августа 1918 г. были переименованы: 1-й Линейный полк - в 7-й Оренбургский казачий конный полк, 2-й Линейный полк - в 8-й Оренбургский казачий конный полк, Степной полк - в 9-й Оренбургский казачий конный полк, Полтавский полк - в 10-й Оренбургский казачий конный полк, 6-й Окружной казачий полк (3-го военного округа) - в 11-й Оренбургский казачий конный полк, 4-й Исетско-Ставропольский полк - в 12-й Оренбургский казачий конный полк, 3-й Левобережный полк - в 13-й Оренбургский казачий конный полк, Восточный полк - в 14-й Оренбургский казачий конный полк, Кваркенский полк - в 15-й Оренбургский казачий конный полк, Петропавловский полк - в 16-й Оренбургский казачий конный полк, 3-й Уфимско-Самарский полк - в 17-й Оренбургский казачий конный полк, два Кундравинских и Чебаркульский полки - в 18-й Оренбургский казачий конный полк, 2-й Оренбургский казачий полк - в 19-й Оренбургский казачий конный полк, Сакмарский полк - в 20-й Оренбургский казачий конный полк, 5-й Окружной казачий полк (из казаков старших возрастов 2-го военного округа) - в 21-й Оренбургский казачий конный полк, Уйский полк - в 22-й Оренбургский казачий конный полк, 4-й Левобережный - в 23-й Оренбургский казачий конный полк, 1-я Оренбургская казачья батарея - в 10-ю Оренбургскую казачью батарею, 2-я Оренбургская казачья батарея - в 8-ю Оренбургскую казачью батарею, 3-я Оренбургская казачья батарея - в 9-ю Оренбургскую казачью батарею{954}. Спустя примерно полтора месяца после этой реорганизации была создана Юго-Западная армия, основу которой составили оренбургские казачьи части. Дутов позднее отметил, что 'все работники, на долю которых выпала, так сказать, черная работа по организации первых ячеек армии, были горячие головы, люди молодые, а потому делали немало ошибок. Я прошу граждан помнить, что не ошибается тот, кто ничего не делает'{955}. При этом реорганизация армии объективно усиливала позиции Дутова в его негласном противоборстве с лидерами оренбургских повстанцев, о котором пойдет речь ниже.

В общей сложности на фронтах Оренбургского войска к 23 августа 1918 г. имелось 3 батальона пехоты, 2 дружины, 11 казачьих полков, 2 отдельных казачьих дивизиона, 5 партизанских отрядов, 2 отдельных сотни, отдельный отряд и эскадрон кавалерии. Всего 327 офицеров, 9500 шашек, 2200 штыков, 39 пулеметов Максима, 8-Кольта, 2-Гочкиса, 3 батареи, 13 3-дюймовых орудий, 2 3,5-дюймовых поршневых орудия образца 1895 г., одна 48-линейная гаубица и бронированный поезд, имевший на вооружении 1 орудие и 2 пулемета{956}.

4 сентября 1918 г. был издан приказ по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области за ? 42 о том, что в связи с мобилизацией в Челябинском, Троицком, Верхнеуральском и части Орского уезда новобранцев 1919-1920 гг. призыва на территории Оренбургского уезда объявляется мобилизация родившихся в 1898-1899 гг.{957} В десятидневный срок, но не позднее 26 августа население Оренбурга должно было сдать оружие{958}.

Дутову и Комитету членов Учредительного собрания из всей Оренбургской губернии реально подчинялась лишь территория Оренбургского и части Орского уездов - т. е. только 1-й военный округ, остальная же (и большая) часть территории войска находилась под контролем Временного Сибирского правительства (возможно, этим и объясняется более благожелательное отношение Дутова к омскому правительству).

В конце августа 1918 г. Дутов переехал из Центральной гостиницы, где работал ранее, в Атаманский дом на Водяной улице{959}. Сохранилось расписание ежедневной работы атамана. Его рабочий день начинался в 8 утра с получасового доклада адъютанта по оперативной части, затем решались дела конвоя, гаража, комендатуры штаба округа, в 9 часов начинался получасовой доклад юрисконсульта Войскового правительства, с 9.30 до 10.15 Дутов совершал объезд города с посещением воинских частей и госпиталей, далее следовал пятнадцатиминутный доклад начальника милиции. С половины одиннадцатого до двенадцати часов оренбургский атаман принимал посетителей. С 10 до 15 часов имели право внеочередного доклада секретарь и управляющий делами Комуча. После этого до 15.00 следовали доклады начальника контрразведки, коменданта города, начальника гарнизона, инспектора артиллерии округа, начальника штаба, генерал-квартирмейстера, инспектора инженеров округа (по средам), начальника военно-учебных заведений (по понедельникам), военно-санитарного инспектора (по четвергам), начальника военно-дорожного управления (по вторникам), начальника военно-топографического отделения (по пятницам), дежурного генерала (по субботам) и доклад окружного интенданта. Затем до 17.00 был перерыв, а с 17 до 18 часов проходил доклад по управлению главноуполномоченного по продовольствию, с 18 до 21 часа - заседание Войскового правительства. После заседания в течение получаса Дутов разбирался с делами прессы, завершал же рабочий день Дутова получасовой доклад фронтового врача. Оперативные доклады делались вне очереди в любое время дня и ночи{960}.

Таким образом, Дутов работал не менее 12 часов в сутки практически без перерыва. Кроме того, он был совершенно доступен для простых людей - любой человек мог прийти к атаману со своими вопросами или проблемами. Единственное, что для этого требовалось, - получить пропуск у коменданта штаба Оренбургского военного округа полковника Н.И. Душинкевича{961}. Несмотря на это, автор ряда недоброжелательных характеристик, С.А. Щепихин, отмечал, что 'к этому времени относится и переход Дутова к сибаритизму (так в документе. - А. Г.): вагон-салон (бывший Столыпина), отдельный поезд, охрана, конвой, повар и метрессы. Так это завелось с Самары и сопровождало Дутова до смерти:'{962}. Впоследствии сам Дутов вспоминал: 'Лично я занимал в Оренбурге несколько ответственных должностей, совмещая в себе военную и гражданскую власть. У меня было полдня военного и полдня гражданского, приходилось работать с 7 час[ов] утра до 2 час[ов] ночи. Личным примером я доказывал, что иногда существует 8, 14, 18-часовой рабочий день. Работая так, я просил граждан убедиться, что я не только говорю, но и делаю дело'{963}. Работая с бумагами, Дутов любил писать резолюции синим карандашом, цвет которого совпадал с приборным цветом Оренбургского войска, пометки красным встречаются лишь изредка.

Борьба с оппозицией

По возвращении из Тургая положение Дутова, несмотря на его популярность у населения{964}, не только на политической сцене Белого востока России, но даже и в самом Оренбургском казачьем войске было очень непрочным, в казачьем руководстве появились его политические противники, стала формироваться оппозиция, наиболее ярко проявившая себя во второй половине 1918 г. По мнению одного из современников, для Дутова участники Тургайского похода были своими людьми{965}, с которыми были связаны месяцы совместной борьбы. В дальнейшем именно 'тургайцы' (они же партизаны), представлявшие собой и до похода элиту офицерского корпуса Оренбургского войска, встали во главе антибольшевистского движения оренбургского казачества.

Дутову повезло - руководителями казаков-повстанцев были в большинстве своем безвестные обер-офицеры, которые не могли соперничать с заслуженными штаб-офицерами с академическим образованием, ушедшими с ним в Тургай. Не в пользу повстанческих лидеров было и то, что они сильно тяготели к партизанским методам борьбы. Все эти факторы предопределили слабость и заведомую обреченность оппозиции в борьбе за власть в войске. По сути, фигура Дутова как вождя оренбуржцев была к лету 1918 г. практически безальтернативной, однако в отсутствие атамана в рядах повстанцев успела сложиться своя элита, не желавшая терять власть с возвращением 'отсидевшегося' в Тургае Дутова. Самим ходом событий весны - лета 1918 г., на мой взгляд, были заложены предпосылки внутреннего раскола в антибольшевистском движении оренбургского казачества.

Отношения между повстанцами и партизанами складывались непросто с самого начала. Уже в июле 1918 г. вождь казаков-повстанцев 1-го округа генерал-майор Д.М. Красноярцев призвал войсковую администрацию предоставлять служебные места в первую очередь лицам, принимавшим активное участие в борьбе с большевиками{966}. К слову сказать, Красноярцев в дальнейшем, возможно не без 'помощи' Дутова, сколько-нибудь значительной роли в антибольшевистском движении оренбургского казачества не сыграл.

Дутов писал в августе 1918 г. генералу Гришину-Алмазову: 'До Вас доходят слухи, что офицерство мною недовольно; я говорю про казачье. Это, пожалуй, отчасти справедливо, ибо я признаю принцип старшинства только в исключительных случаях, командные же должности предназначаю исключительно зарекомендовавшим себя офицерам, как в бою, так и в политике. Все офицеры, спасавшие свои жизни ценой предательства войска, конечно, у меня мест не получат. Вот причина недовольства преимущественно старших офицеров'{967}.

Так, в сентябре 1918 г. в ходе работы 3-го чрезвычайного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска имели место противоречия между одним из лидеров повстанцев, атаманом 1-го военного округа полковником К.Л. Каргиным, избранным в период нахождения Дутова в Тургайском походе временно исполняющим должность Войскового атамана, и депутатами Круга - сторонниками Дутова, Каргин даже демонстративно покинул зал заседаний{968}. Впоследствии он активно участвовал в подготовке заговора против Дутова{969}.

Одним из наиболее ярких проявлений оппозиционности повстанческих лидеров Дутову была деятельность есаула Ф.А. Богданова, своими исканиями чем-то напоминающего шолоховского Григория Мелехова. Филипп Архипович Богданов родился в 1882 г., происходил из оренбургских казаков, окончил Оренбургское казачье юнкерское училище, принимал участие в Первой мировой войне. В 1918 г. был главным организатором Левобережного фронта повстанцев, командовал Благословенским отрядом и 4-м Левобережным казачьим полком, 'подвергался смертной казни от большевистских банд'{970}, участвовал в атаках на поезда красных и первым вошел 2 июля (19 июня) 1918 г. в 7 часов 40 минут утра в Оренбург{971}. Произведен в есаулы 13 июля 1918 г. Богданов был храбрым человеком с большим самомнением и не побоялся открыто выступить против войсковой администрации и старших по званию. Уже 17 июля в органе оренбургской организации РСДРП (меньшевиков) газете 'Рабочее утро' он и два его сослуживца, сотник Крыльцов и подхорунжий Скрыпников, написали: 'Нас не знают, нас не оценили, нас забыли, но напрасно: потомки оценят нашу работу, о нашем страдании и скитании знают многие наши боевые соратники. Мы взяли город, а управлять городом явилось очень много охотников, которые недавно маскировались 'товарищами', а теперь нахально заявляют: 'Мы страдали, и мы пахали'. Где же совесть и где же честь. Получившие овации при торжественной встрече не набрались мужества указать фамилии истинных героев, а фигурируют фамилии, которые абсолютно не участвовали во взятии города Оренбурга и не принимали никакого участия в свержении советской власти. Долой подполковников, им не место среди обновленного казачества'{972}.

Заметка и особенно последнее заявление ее авторов произвели странное впечатление, как будто Богданов выступил против каких-то конкретных 'подполковников', однако вскоре последовало разъяснение, что редакцией была допущена опечатка и имелось в виду 'подпольников'{973}. Не исключено, что Богданов был специально поставлен в щекотливое положение редакцией газеты.

Однако этим заявлением Богданов не ограничился. В открытом письме войсковому старшине Рязанову, опубликованном в той же газете, он утверждал: 'В такой душной атмосфере, как в Оренбурге, жить и управлять городом я пока не согласен: Я - воин, но за политикою зорко слежу, когда есть возможность, и всегда правильно оценивал создавшуюся политическую обстановку. В том и беда, что я не вижу в наших володеях{974} сильных политиков: Вы пишете, что мы дрались под лозунгом: 'Вся власть Учредительному Собранию и за восстановление Войскового Правительства'. Я Вам скажу от чистого казачьего сердца: 'За Учредительное Собрание', это верно, но за восстановление старого Войскового Правительства, да еще скажите - за Атамана Дутова, - нет, за это бороться я казаков не призывал. Да я и не знал даже, что еще где-то существует Войсковое Правительство. 29 апреля 1918 года по взятии стан[ции] Донгуз я лично послал делегата разыскивать Атамана Дутова с просьбою о помощи, но помощь эта пришла 20 июня в станицу Ильинскую{975}, когда я с полком уже был в Оренбурге; так помощи в нужный момент и не дождался, а она была бы очень нужна'{976}. Богданов полагал, что большевики окончательно разбиты и борьба с ними близка к завершению. Он отмечал далее: 'Вы пишете, что начался спор за места за столом победителей? Нет! Это неправда. Никакого места я занимать не собирался. Мне - воину, повторяю, было бы душно в городской атмосфере. Здесь же, в благодатной стране Башкирии, мне много простору и много свободы. Что касается предупреждения о розни, то я заявляю: я сумел устранить рознь в своем полку. У меня первый офицер и самый последний казак органически спаяны между собою. Дай Бог везде такого единения и согласия! Что имя мое будет зафиксировано, как выражается В[ойсковой] С[таршина] Рязанов, в этом я не сомневаюсь. Доказательства налицо: весь полк вынес пожелание{977} иметь меня своим шефом полка, и надеюсь, имя мое не смешают с братьями Кашириными, ибо мои действия прямо противоположны действиям К а ш и р и н ы х (разрядка документа. - А. Г.). Что же касается моего эгоизма, то это лучше спросите моих боевых станичн[иков]. Мой лозунг: 'Все для них и ничего для себя!'{978} Себя Богданов относил к числу противников партии 'куда ветер дует', т. е. ставил себя в явную оппозицию по отношению к лидеру оренбуржцев Дутову{979}.

В еще одном письме Богданов отметил: 'Возникает тревога, что Оренбургское правительство, если будет идти таким путем, каким шло до сих пор, скоро дойдет до полной реставрации'{980}. Публикации Богданова внесли определенный раскол в войско, а кроме того, способствовали охлаждению отношений между Комучем и Дутовым{981}.

3 октября 1918 г. на вечернем заседании 3-го чрезвычайного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска был поднят вопрос о деятельности Богданова. Председатель военной комиссии Круга полковник Л.Н. Доможиров сделал доклад о поведении есаула, причем было принято решение передать дело в Войсковое правительство и направить 'по подсудимости (так в документе. - А. Г.) в спешном порядке'{982}. Богданов обвинялся в том, что: '1) он не исполнил приказания командующего фронтом генерала Красноярцева{983}, 2) также не исполнил приказания Войскового Атамана генерала Дутова, 3) выступил в газете 'Рабочее Утро' со статьей, оскорбляющей офицеров и Войсковое Правительство, 4) самовольно наименовал командуемый (так в документе. - А. Г.) им полк '4-м левобережным полком Архипа Богданова{984}' и 5) представил самого себя к производству в чин полковника за подвиги, которые произведенным подробным дознанием не подтвердились'{985}. Богданов пытался оправдываться и доказывать свою невиновность по всем пунктам обвинения за исключением третьего. Свою статью он оскорбительной не считал, поскольку 'не думал этим письмом нанести кому-либо оскорбление и что письму его придадут не такое толкование, которое он имел в виду'{986}. Дело было передано в следственную комиссию Войскового Круга. Тем не менее полк Богданова тогда не только не утратил его самопровозглашенное шефство, но, более того, название полка Войсковой Круг утвердил по докладу самого Дутова{987}.

Следующий, 3-й очередной Войсковой Круг, проходивший в 1919 г. в Троицке, также не обделил Богданова своим вниманием. Войсковой старшина (произведен в конце 1918 г.) Богданов, командовавший 23-м Оренбургским казачьим полком (ранее - 4-й Левобережный полк), прислал в адрес Круга телеграмму с просьбой разрешить делегировать на Круг по 2 представителя от полков. Атаман Дутов 10 февраля заявил в ответ на это, что 'из его армии никто подобной телеграммы не пришлет, а войсковой старшина Богданов из его армии исключен'{988}. Телеграмма не вызвала одобрения и у депутатов. 17 февраля постановлением Войскового Круга 23-й Оренбургский казачий полк был лишен шефства Богданова за преступную деятельность командира полка{989}. Основанием послужил письменный доклад Дутова от 10 февраля.

21 февраля Богданов был снят с должности командира полка и откомандирован в распоряжение Войскового штаба{990}. В июне 1919 г., лишенный шефства и полка, он написал заявление с просьбой о восстановлении и того и другого, но Круг просьбу о шефстве отклонил, а просьбу о назначении командиром полка передал в Войсковой штаб{991}. Вскоре Богданов получил назначение командиром 2-й Отдельной Оренбургской казачьей бригады и был произведен в полковники. 8 сентября 1919 г. вместе с бригадой в полном составе (более 1500 сабель, в том числе 80 офицеров) и со всем вооружением он перешел на сторону красных. В ночь на 22 сентября Богданов и другие перешедшие к красным казачьи офицеры были представлены председателю ВЦИКа М.И. Калинину, прибывшему на фронт, причем 'Богданов и другие военнопленные горячо благодарили за прием, оказанный Советской властью, каялись в своих ошибках, клялись честно служить народу, защищать Советскую власть'{992}.

Тогда же Богданов подписал обращение к оренбургским казакам:

'Дорогие товарищи трудовые казаки! Вы, запуганные, забитые и обманутые тысячу раз своими вождями, не присоединились к нам - Вашим братьям-казакам, перешедшим в объятия Советской Республики. Спешим уведомить и убедить Вас, что Советская власть совершенно не стремится к уничтожению Вас всех. Советская власть старается прекратить братоубийственную, кровопролитную войну и обратиться к мирному строительству жизни всей трудящейся массы. Советская власть не отнимает у Вас ни земли, ни воды, ни леса. Наоборот, Советская власть идет навстречу всем труженикам, оказывая им всякую поддержку.

Поверьте нам, Вашим братьям, что ни один гражданин-труженик в Советской России не обижен, не обездолен, как это делается в Стране Сибирского Правительства.

Бросайте Ваше оружие и переходите к нам, мы Вас примем как родных братьев после долгой разлуки. Все Ваши старые грехи, совершенные по темноте Вашей, Советская власть Вам простит.

Берите пример с нас. Вся наша бригада перешла целиком, и ни один казак, ни один офицер, ни один доброволец не расстреляны. Все приняты, как братья! Мы твердо верим в правоту стремлений всей трудящейся массы. Мы труженики, мы землеробы всегда пойдем рука об руку с нашими братьями рабочими. За Нашими Революционными вождями, стоящими во главе Правительства Р.С.Ф.С.Р.

Если Вы хотите быть свободными гражданами, то бросайте своих генералов и спешите к нам, пока не поздно. Если Вы хотите быть рабами Ваших Генералов, то оставайтесь с ними, и Вы заслужите проклятье Вашего потомства! Наша бригада определенно заявляет: к старому нет возврата. Мы каменщики, стремящиеся к созданию фундамента для новой свободной жизни.

За Землю и волю; равенство и братство.

За народоправие мы все готовы умереть. Вот наши лозунги! Эти лозунги мы будем защищать всеми своими силами и знанием военного дела.

Ко[м]бриг 2-й Отдельной казачьей Товар[ищ] Богданов
Наштабриг Тов[арищ] Шклярский
Красные казаки Тов[арищ] Шептунов
Верещагин'{993}.

На 22 ноября 1919 г. Богданов со штабом бригады находился в Самаре, а в 1920 г. принял участие в борьбе с частями Русской армии генерала П.Н. Врангеля. Дальнейшая судьба Богданова до сих пор неизвестна. На мой взгляд, оппозиция Богданова - не случайность, а лишь наиболее яркое проявление внутреннего раскола в руководстве антибольшевистского движения оренбургского казачества.

При Дутове многие 'тургайцы' заняли ключевые посты в руководстве войском, армией и военным округом. Оказавшись на первых ролях, они все равно предпринимали попытки выделить себя из числа участников антибольшевистского движения оренбургского казачества и всячески подчеркнуть свою близость к Дутову, свою избранность. Их неформальное объединение существовало и в 1919 г. Именно они составили официальную биографию Дутова, изданную в Троицке в 1919 г., причем факт составления книги партизанами Дутова был специально зафиксирован в ее названии{994}. 30 марта 1919 г. на заседании Войскового Круга рассматривалось предложение о введении 'отличительно-нарукавного знака' для партизан отряда Дутова{995}, хотя сам отряд уже давно не существовал. Предложение было передано на рассмотрение атамана и было им, по всей видимости, отклонено, чтобы не заострять внимания на уже было улегшихся разногласиях.

К сожалению, точно сказать, кто именно из 'тургайцев' являлся их идеологом и выступал с подобными инициативами, нельзя, но факты налицо. Возможно, это был отставной подъесаул Г.В. Енборисов. Именно он на заседании 3-го чрезвычайного Войскового Круга 6 октября 1918 г. предложил произвести в следующие чины всех офицеров и нижних чинов, служивших в партизанских отрядах{996}. Это вызвало недовольство бывших повстанцев, которые отмечали, что 'ввиду этого производства некоторые более достойные офицеры, но не бывшие в партизанском отряде Войскового Правительства, оказались оцененными ниже в сравнении с офицерами названного партизанского отряда'{997}.

Чтобы не обострять противоречий, по решению Круга производство было распространено и на повстанцев. Таким образом, Круг, как выборный орган всего войска, пытался поддерживать некий баланс сил, не позволяя, насколько это было в его власти, той или иной группировке диктовать свою волю. Впрочем, сами 'тургайцы', если верить мемуарам Енборисова, все равно оказались в выигрыше - они получили производство сразу в два чина: по старшинству и за сам поход{998}. После потери казаками Оренбурга и территории 1-го военного округа в начале 1919 г. позиции бывших повстанцев, происходивших в основном из этого округа, серьезно ослабли. В этот же период под следствием по неизвестной пока причине оказался один из повстанческих вожаков полковник А.М. Булгаков, лишенный на Круге депутатских полномочий. К сожалению, до сих пор неизвестно, существовала ли прямая связь между этим событием и явно затянувшимся конфликтом партизан и повстанцев. Тем не менее очевидно, что этот конфликт существовал и в той или иной степени оказывал влияние на весь ход антибольшевистской борьбы оренбургского казачества.

Государственное совещание

20-25 августа состоялось второе предварительное политическое совещание в Челябинске по вопросу о создании единого антибольшевистского правительства. Оренбургское войско на совещании представляли И.Г. Акулинин, В.Г. Рудаков и Н.С. Анисимов. Это совещание предшествовало гораздо более значимому форуму - Уфимскому государственному совещанию.

Государственное совещание в Уфе открылось 8 сентября 1918 г. с целью создания единой государственной власти на неподконтрольной большевикам территории. В работе совещания принимал участие и Дутов. Уже 31 августа он выехал из Оренбурга, однако, как выяснилось, открытие совещания было отсрочено, и делегации пришлось вернуться, 6 сентября оренбургские делегаты (члены Войскового правительства А.И. Дутов, Г.Г. Богданов, В.Г. Рудаков, а также войсковой старшина Н.С. Анисимов и делегат Круга объединенных станиц И.В. Никитин) вновь отправились в Уфу{999}.

Небезынтересно, что делегацию Временного Сибирского правительства в Уфе помимо караула Народной армии встречал караул оренбургских казаков{1000} - судя по всему, Дутов хотел лишний раз подчеркнуть свою приверженность политическому курсу Омска.

Оренбургская делегация прибыла в Уфу рано утром 8 сентября. По прибытии Дутова приветствовали делегация уфимского городского самоуправления во главе с городским головой и представители гарнизона города. Около 11 часов атаман в сопровождении взвода казаков выехал в город{1001}.

Дутова избрали членом Совета старейшин совещания и председателем казачьей фракции{1002}. Кандидатуру атамана выдвигали в состав Директории, однако он заявил, что не покинет войско, пока оно не в безопасности. По мнению И.Г. Акулинина, на Государственном совещании Дутов 'являлся одним из самых активных и влиятельных участников. Около него группировались не только казачьи делегаты, но и вся умеренная часть Совещания'{1003}. Едва ли можно согласиться с утверждением, что 'Ген[ерал] Дутов играл главную роль на Уфимском Совещании'{1004}. На самом деле Дутов выступил на этом форуме только один раз, 12 сентября, с секретным сообщением о тяжелом положении на фронте{1005}. По свидетельству Л.А. Кроля, Дутов говорил о том, что 'положение на фронте плохо, что долго при нынешнем положении казаки не будут в состоянии тянуть, что необходимо ускорить создание единого командования, а следовательно, и центральной власти. Дела, заявлял он, настолько плохи, что он должен уехать немедленно, и он счел своим долгом перед отъездом просить нас торопиться, ибо каждая минута дорога'{1006}. Заявление Дутова произвело сильное впечатление на присутствовавших. Однако, как считал оптимистично настроенный Генерального штаба генерал-лейтенант В.Г. Болдырев, Дутов лишь пугал обстановкой на фронте{1007}.

Подполковник Б. Солодовников, произведенный в этот чин при Керенском за революционные 'заслуги' из подпоручиков{1008}, оставил довольно ироничное описание обстановки совещания в Уфе: 'В одну из открытых дверей можно было рассмотреть шумную группу казачьих офицеров, среди которых балагурил атаман Дутов, только что произведенный в генералы Самарским правительством за отличия на Оренбургском фронте. Дутов был в игривом настроении, острил и угощал 'настоящими комиссарскими' сразу из двух золотых портсигаров - трофеев гражданской войны. Шутка начальства вызвала подобострастное хихиканье подчиненных и обворожительную улыбку дам. 'Какой герой этот Дутов', - жеманно протянула Сыромятникова - бесцветная, скучающая дама в роскошной меховой пелерине случайного происхождения. Пелерина была велика и падала с плеч, доставляя немало забот кавалерам по обязанности из подчиненных ее мужа{1009} 'Душка', 'прелесть' - с восторгом шептала младшая Веденеева, сверкая уцелевшими от реквизиции бриллиантами. Молодежь тянулась к портсигарам, на глаз оценивая их валютную стоимость, завидуя и мечтая о комиссарах с такими портсигарами. Публика попрактичней давно уже расположилась в буфете:'{1010} Чуть ниже Солодовников добавляет еще один штрих: 'Едва освободился из объятий обалдевшего купчика генерал Дутов'{1011}. Впрочем, особенно доверять оценкам Солодовникова не стоит, ведь он, по мнению, как всегда, острого на язык генерала С.А. Щепихина, - 'никакой ни революционер, ни демократ, ни реакционер, ни офицер, а просто с-чь, порождение нашей Смуты'{1012}. Как говорится, ни отнять, ни прибавить.

Более заслуживающим доверия представляется свидетельство И.И. Серебренникова: 'В сентябре месяце этого же года я снова встретился с А.И. Дутовым, на этот раз в Уфе, на Государственном Совещании. Там я возглавлял делегацию Врем[енного] Сиб[ирского] Правительства и, участвуя в работах Совещания, упорно противостоял яростным домогательствам партии социалистов-революционеров, которые составляли левое крыло Совещания. В этой моей сложной борьбе мне помогали представители семи казачьих войск и немногие другие политические группы. По ходу совместной работы с казаками я нередко встречался и с атаманом Дутовым, который проявлял весьма благожелательное отношение к делегации Сибирского Правительства. Иногда мне приходилось вести и частные беседы с атаманом; при одной из таких бесед он подарил мне на память свой автограф - надпись на открытке: 'Привет Сибири'. Вспоминаю, как однажды атаман А.И. Дутов пригласил меня и профессора В.В. Сапожникова{1013}, состоявшего также членом Сибирской делегации, в свой собственный поезд, находившийся на уфимском вокзале. В этот день атаман справлял свои именины{1014}. Роскошный салон-вагон, где он принимал гостей, был переполнен казаками всех казачьих войск, и только мы двое штатских - я и проф[ессор] Сапожников - составляли исключение. Атаман пригласил нас к своему отдельному столу, оказав этим нам особое внимание, и радушно угощал нас всякими яствами и винами, в изобилии украшавшими стол. К моему удивлению, сам атаман не пил совершенно - ни одной рюмки водки и ни бокала вина. Беседа лилась непринужденно, на самые разнообразные темы; хозяин принимал в ней живейшее участие, обнаруживая свой недюжинный ум и большую наблюдательность. Весьма интересным собеседником был и мой коллега по Сибирскому Правительству В.В. Сапожников: Должен сказать, что этот именинный день атамана А.И. Дутова составляет одно из приятнейших воспоминаний в моей жизни этого периода. Я и до сих пор отчетливо представляю себе всю обстановку атаманского салона-вагона, где происходило упомянутое празднество, и всех присутствовавших гостей - казачьих офицеров, в форме, с лампасами разных цветов'{1015}. Серебренников впоследствии сполна отплатил Дутову - именно благодаря его выпискам из, возможно, уже навсегда утраченных для истории документов Дутова нам достоверно известно о последнем годе жизни оренбургского атамана. В то же время из свидетельства Серебренникова напрашивается вывод о том, что Дутов, стремясь усилить свои позиции на Государственном совещании, всячески заискивал перед сибиряками.

Семиреченский казак И.Н. Шендриков описал ощущения казаков - участников предварительного Государственного совещания в Челябинске: ':для казаков стало очевидно, что среди участников Совещания нет единой воли к возрождению России. Партийные и групповые интересы ставились выше всего, выше блага России. Среди членов Совещания определились два резко обозначенных течения. Государственное, к которому примыкали казаки, Сибирское Правительство, представители группы 'Единство', кадеты и антигосударственное, выразителем которого, безусловно, являлись Самарский Комитет Учредительного собрания, члены Учредительного Собрания, партия эсеров за исключением правого крыла и представители мусульманских групп: Верилось, что с образованием единой Верховной власти будет положен конец многовластию, губительно отражающемуся, прежде всего, на боевых операциях, на фронте, где требуется последовательное проведение строго продуманного стратегического плана. Чехословаки в лице генерала Сырового также настаивали на создании Верховной власти во что бы то ни стало. Указывалось, что союзники при образовании Всероссийского Правительства не замедлят придти на помощь нам своими боевыми силами. После долгих колебаний, скрепя сердце, казаки согласились принять принцип ответственности Верховной власти перед членами Учредительного Собрания: В тяжелой общественно-политической атмосфере протекало Государственное Совещание. Целый ряд неблагоприятных обстоятельств, сопровождавших Совещание, должны были неизбежно привести и привели работы Совещания к ничтожным результатам. Прежде всего, надо признать безусловно отрицательным самый факт переноса Совещания из Челябинска в Уфу. Как известно, казаки настаивали на продолжении Совещания в Челябинске, в то время как Самарский комитет местом Совещания выдвигал Самару. В качестве компромисса была принята Уфа, где Самарский комитет приобрел исключительное влияние на весь ход Совещания уже по одному тому, что он чувствовал себя хозяином Уфимской территории и распорядителем всей техники Совещания'{1016}.

На самом уфимском совещании казаки и представители Сибири растворились в общей массе преобладавших членов Учредительного Собрания. Гнетущее впечатление на участников совещания произвел наплыв беженцев в Уфе после падения Казани и Симбирска. Становились очевидными неустойчивость и скорое крушение Поволжского фронта, падение Сызрани и Самары. Несмотря на шаткость положения представителей Самары, они до последнего отстаивали свои требования. При попытке казаков провести в правительство своего кандидата они встретили упорное сопротивление и были вынуждены отказаться от этого. В то же время казаки добились некоторых уступок. Их усилиями в основной состав Директории не прошла кандидатура эсера В.М. Зензинова. Тем не менее этот кандидат все равно вошел в состав правительства, замещая отсутствовавшего на востоке России Н.В. Чайковского. Достаточно авторитетных представителей армии для включения в состав будущего правительства на востоке России не было. Причем некоторые казаки выдвинули кандидатуру Генерального штаба генерал-лейтенанта А.И. Деникина, надеясь, что он прилетит на аэроплане{1017}. Прошедшая в итоге кандидатура Генерального штаба генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева была во многом компромиссной. По характеристике находившегося в 1918-1919 гг. на востоке России британского полковника Д. Уорда - командира 23-го Мидлсекского батальона, Болдырев имел вид 'грузного, бравого и глупого русского офицера; он не особенно мозговат; хитер, но не ловок'{1018}.

Как вспоминал И.И. Серебренников, 'нам, сибирякам и казакам, не искушенным в политике, противостояли весьма серьезные силы, в лице лучших представителей партии с[оциалистов]-р[еволюционеров]. В этом смысле борьба была слишком неравной, тем более что в нашем лагере совершенно не было ораторских дарований:'{1019}.

Оренбургское казачье войско помимо Дутова на Государственном совещании в Уфе представляли войсковой старшина Н.С. Анисимов, член Войскового правительства полковник В.Г. Рудаков и Г.С. Жеребцов. Самым активным из оренбуржцев был Анисимов, вошедший в Совет старейшин, в состав комиссии по организации власти и выступавший трижды. Требования казачьих представителей сводились к следующему{1020}:

1. На совещании должна быть создана верховная всероссийская власть, главными задачами которой является создание единой русской армии, восстановление внешнего фронта для доведения войны до конца и восстановление порядка внутренней и экономической жизни в стране;

2. Верховная всероссийская власть должна быть вручена трем лицам, которые для текущей работы формируют кабинет министров;

3. Власть должна формироваться не по признаку партийности, а по признакам персонального авторитета и проникновенности идеей государственности и патриотизма;

4. Верховная всероссийская власть действует в обстановке полной деловой самостоятельности, независимости и ответственности перед Всероссийским Учредительным собранием нового созыва (выделено мной. - А. Г.){1021};

5. При решении вопросов общегосударственного значения, связанных с существованием и самостоятельностью Российского государства (вопросы войны и мира), верховная всероссийская власть должна созывать Государственное совещание, решения которого для нее обязательны;

6. Состав Государственного совещания определяется настоящим совещанием;

7. Верховная всероссийская власть должна принять меры к скорейшему созыву полноправного Всероссийского Учредительного собрания, которому должна принадлежать вся власть в стране.

Эти требования были оформлены в декларацию, которую зачитал генерал-майор Б.И. Хорошхин. Нельзя согласиться с утверждением, что на Государственном совещании Дутов якобы нарушил некое обещание, данное им Комучу, а также игнорировал наказ своего собственного войска, призывая к перевыборам в Учредительное собрание{1022}. На самом деле никаких обещаний Дутов в ходе конфликта с Самарой ее представителям не давал и давать не мог, а наказ войска также предполагал перевыборы Учредительного собрания после создания центральной власти.

Любопытно, что думали рядовые казаки о политическом моменте. В протоколе общего собрания жителей станицы Нижнеувельской от 29 сентября 1918 г. говорилось:

'1. Так как междоусобная война, в настоящее время разоряющая всю Россию и не позволяющая заняться мирным трудом, происходит главным образом от размножившихся разных правительств, друг друга не признающих, мы требуем восстановления единой сильной власти, могущей завести порядок в стране и вывести ее из настоящего бедственного положения.

2. Все развертывающиеся в течение революции события доказывают, что власть на Руси захватили не русского происхождения люди и своими обещаниями завели народ в непроходимые дебри, мы не выступаем против жительства этих людей в России, но самым решительным образом требуем, чтобы во главе России стояли русские православные люди, искренне заботящиеся о нуждах коренного русского православного населения.

3. Обещания большевиков дать народу мир не оправдались, вместо мира они преподнесли народу Гражданскую войну, хуже войны с немцами. Мы требуем, чтобы Русское правительство употребило все усилия и средства, ведущие к настоящему Миру, из которого Россия вышла бы с честью, достойною своей прежней мощи и славы.

4. Что же касается внутреннего упорядочения России, мы всецело подчиняемся будущему Учредительному собранию, требуем расписания новых выборов и скорейшего его созыва'{1023}.

Дутов покинул Уфу не позднее 17 сентября, чтобы принять участие в открытии Войскового Круга в Оренбурге. По одной из характеристик, атаман 'встал и до окончания заседания вышел из зала, демонстративно громко бросив своему соседу: 'От красной гвоздики у меня голова разболелась!'{1024} Подобная оценка с намеком на неприятие Дутовым красных гвоздик в петлицах заседающих социалистов представляется несколько преувеличенной, поскольку скандалом отъезд Дутова явно не сопровождался. В то же время вполне исключать такой фразы нельзя и, быть может, ее следует понимать без намеков, в прямом смысле - после контузии Дутова часто мучили головные боли. Таким образом, ни сам Дутов, ни другие представители войска не подписали 23 сентября 1918 г. Акт об образовании всероссийской верховной власти. Председательствовавший на совещании Н.Д. Авксентьев в этот день заявил: 'Я должен довести до сведения Высокого Собрания, что здесь нет подписи представителей Оренбургского Казачьего Войска, каковые по экстренным обстоятельствам положения дел на фронте должны были отбыть ранее, не дождавшись окончания Государственного Совещания. Я полномочен заявить, что подписи свои они дадут дополнительно'{1025}. Это обещание так и не было выполнено, и все произошедшее весьма похоже на очередной хитрый ход Дутова, ведшего свою собственную игру и стремившегося сохранить за собой свободу маневра, не подписывая документ.

Если необходимость возвращения Дутова в войско могла быть действительно продиктована оперативными соображениями, то отзыв других представителей, не имевших отношения к управлению войсками, в частности возглавлявшего продовольственный отдел Войскового правительства В.Г. Рудакова, этими соображениями объясняться никак не может. Объясняет этот шаг скорее приписанная Дутову генералом Гришиным-Алмазовым (перед своим отъездом на Юг России в начале октября 1918 г. Гришин-Алмазов встречался с Дутовым в Оренбурге{1026}) во время выступления последнего на Ясском совещании в ноябре 1918 г. фраза: 'Пусть только придет Добровольческая Армия, и для меня Уфа не будет существовать'{1027}. В записи П.Н. Милюкова фраза была не столь резкой: 'Пусть приезжает Добровольческая Армия; я в ее распоряжении'{1028}. Впрочем, Гришин-Алмазов имел склонность приписывать другим людям собственные взгляды. В дальнейшем, когда итоги Государственного совещания не встретили протеста среди военных и политических деятелей востока России, признал их и Дутов{1029}.

Основным итогом работы Государственного совещания стало создание Временного Всероссийского правительства (Директории) в составе Н.Д. Авксентьева, Н.И. Астрова, Генерального штаба генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева, П.В. Вологодского и Н.В. Чайковского и их заместителей А.А. Аргунова, В.А. Виноградова, Генерального штаба генерала от инфантерии М.В. Алексеева, В.В. Сапожникова и В.М. Зензинова{1030}. Заместители отсутствовавших на востоке России Н.И. Астрова и Н.В. Чайковского - В.А. Виноградов и В.М. Зензинов - приступили к работе как члены правительства. По своей ориентации правительство Белого востока России получилось кадетско-эсеровским и не получило признания ни левых, ни правых{1031}. Именно поэтому падение Директории и приход к власти адмирала А.В. Колчака прошли сравнительно безболезненно.

Между тем параллельно с Государственным совещанием представители Оренбургского, Уральского, Сибирского, Семиреченского, Енисейского и Иркутского казачьих войск провели в Уфе свою конференцию по вопросу об образовании Восточного союза казачьих войск и создании казачьего представительства при Военном министерстве. Надо сказать, что это была вторая конференция такого рода - летом 1918 г. по инициативе Войскового атамана Сибирского казачьего войска генерал-майора П.П. Иванова-Ринова подобное совещание с участием представителей тех же казачьих войск, а также Астраханского войска уже имело место одновременно с предварительным Государственным совещанием в Челябинске. В работе обеих конференций участвовали Иванов-Ринов и Дутов (председательствовал на второй конференции). Восточный союз не являлся сепаратистской организацией, а ставил задачу 'на страже Государственности одновременно бороться за создание суверенной и единой Российской Государственной власти'{1032}. К сожалению, более подробных сведений об участии Дутова в этой конференции обнаружить не удалось.

18 сентября 1918 г. в Оренбурге при наличии 177 депутатов начал свою работу 3-й чрезвычайный Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска. Председателем Круга вновь стал М.А. Арзамасцев. Надо сказать, что он председательствовал на всех трех Войсковых Кругах, прошедших в 1918-1919 гг. Пожалуй, это был единственный Войсковой Круг, в период работы которого Дутов реально контролировал практически всю войсковую территорию. От Круга Дутов, по всей видимости, ожидал значительного укрепления собственной власти и авторитета в войске. Важной задачей было закрепление главенства Дутова в противовес сторонникам казаков-повстанцев.

Авторитет оренбургского атамана был и без того велик - на Круге даже не произошло традиционного переизбрания атамана и правительства. Первое заседание открыл сам атаман: 'Согласно положению о самоуправлении в Оренбургском казачьем войске, Войсковой Круг открывает Председатель Войскового Правительства, а потому я объявляю третий Чрезвычайный Войсковой Круг открытым. В знак того, что прибыл Хозяин Войска и вся власть в Войске должна перейти к нему, я честь Войскового Атамана - Войсковую Булаву кладу на стол. Согласно того же положения о самоуправлении, Войсковой Круг должен избрать президиум, а до этого я, по примеру прежних Войсковых Кругов, позволю себе обратиться к Вам, дорогие станичники, с несколькими словами (голоса: просим)'.

Войсковой Атаман поднимается на трибуну. 'Господа депутаты Войскового Круга! Мы переживали и переживаем тяжелый и ответственный момент, как 300 лет тому назад. Раздираемая враждой и распрями, Россия тогда билась в тоске по власти. Также она ищет твердой власти и ныне. Заседание Войскового Круга совпадает с тем, что сейчас в Уфе идут работы по выбору Государственной власти. Там ведется работа, как было 300 лет тому назад. Везде смута, раздоры, снуют шайки, и в этот момент Ваша задача - сказать свое твердое слово и провести его в жизнь. Господа депутаты, декабрьский Круг 1917 года показал, как опасны и как вредны разногласия. Тогда боролись партии. Объединиться, к сожалению, не могли, и за эти ошибки нам пришлось пережить кошмарные дни. Здесь Войсковое Правительство приветствует Вас и призывает Вас к дружной работе на благо Родины и войска. Войсковое Правительство думает, что теперь не время разговоров и горячих речей, а время дела. Нужно выковать нам железную волю и объединить все войсковое население. И здесь, в этом зале, вы должны сказать решительную свою волю и дать право, которым должны руководствоваться ваши избранники. Я приветствую вас, как председатель казачьей конференции в Уфе; представители семи казачьих войск просили меня передать вам родной братский привет. Меня в Уфе также просили передать вам их привет. Доклады Войскового Правительства о том, что было сделано, будут даны в порядке дня. Заканчивая свое слово, я прошу вас помнить, что было говорено на декабрьском Круге; я тогда говорил, что Россия стоит на краю могилы, загубленная своими детьми, но тогда же я сказал: пока будет живо казачество, пока не умрет свободный дух казачества, Россия не погибнет. И теперь я смело и громко могу сказать на всю Россию, что всегда верное Родине казачество осталось верным ей до конца' (шумн[ые] аплодисменты)'{1033}.

19 сентября Дутов при закрытых дверях доложил депутатам обстановку на фронтах. После доклада атаман был утвержден в правах главнокомандующего, а сам доклад неоднократно прерывался аплодисментами. Против наделения Дутова полномочиями главнокомандующего выступил атаман 1-го военного округа К.Л. Каргин. Председатель Круга объединенных станиц 1-го военного округа губернский секретарь И.Г. Марков от имени Круга высказался за сосредоточение в ведении Войскового атамана исключительно военных вопросов, т. к. 'в противном случае будут замечаться упущения во всех областях и едва ли представится возможным их восполнить при одном общем руководителе'{1034}. Круг признал Уфимскую директорию, заявил о непризнании Брестского мира и всех постановлений Советской власти, а также провозгласил борьбу с большевиками до победного конца{1035}.

Что бы ни говорили о взаимоотношениях Дутова и Комуча, атаман не позволял себе критических высказываний в адрес Народной армии. Наоборот, в приказе по округу от 23 сентября он писал: 'Сегодня объявлена мобилизация для создания частей Народной Армии с целью возрождения силы и мощи гибнущей Родины. Прочь от этой армии все лица, которые захотели бы отравить ее тлетворным ядом, кто вздумал бы ее разложить или внести политику в казармы. Те, которые осмелятся воспрепятствовать восстановлению дисциплины и боеспособности армии, - будут без сожаления предаваться военно-полевому суду или выселяться из пределов округа в административном порядке. Граждане! Берегите нарождающуюся нашу русскую НАРОДНУЮ АРМИЮ'{1036}.

В эти дни полную поддержку атаману выразили казаки его родной станицы Оренбургской: 'Принимая во внимание высокополезную и плодотворную его (Дутова. - А. Г.) деятельность, станичный сход единогласно постановил: выразить нашему станичнику Войсковому Атаману Генералу Дутову полное доверие и просить его проводить в жизнь те мероприятия, какие он найдет нужными в контакте с нашими союзниками чехословаками, не обращая внимания на происки и наветы темных личностей и народом признанных вредными левых партий, а Оренбургская станица готова поддержать эту политику всеми мерами и, если потребуется, с оружием в руках'{1037}.

Глава 7

От побед к поражениям

На фронте

В августе - сентябре 1918 г. на фронтах Оренбургского казачьего войска обстановка складывалась в пользу Дутова, однако Поволжский фронт, который удерживали войска Народной армии и чехословаки, уже начинал терпеть неудачи. Тем не менее секретная директива старшим начальникам Оренбургского военного округа ? 81 от 5 сентября 1918 г. была переполнена оптимизмом. Силы противника оценивались: на Ташкентской железной дороге - в 6000 человек при 23 орудиях, в Орске - в 5000 человек при 8 орудиях и 10 пулеметах{1038}. Директива предполагала оттеснение красных при содействии уральцев и киргизов с линии Ташкентской железной дороги на восток - в степь, освобождение Орска и содействие войскам Уфимского района в уничтожении отрядов В.К. Блюхера, прорвавшихся в этом районе на север (войска Дутова в начале августа 1918 г. должны были перекрыть пути отхода Блюхеру со стороны Стерлитамака{1039}).

Первоочередной задачей директива ставила освобождение Орска, после чего можно было приступить к активным действиям на Ташкентском направлении. Эта задача в случае успеха приводила к полному освобождению территории войска от большевиков, что имело огромное моральное значение. Орск был последним центром на территории войска, остававшимся в руках красных. Он не только отвлекал на себя значительную группировку войск, но и представлял собой постоянную угрозу в связи с многочисленностью его гарнизона и возможными вылазками в тыл Дутова.

Войска Дутова к началу сентября 1918 г. были разделены на три группы: Актюбинскую, Орскую и Уфимскую, кроме того, существовал так называемый Самаро-Уфимский фронт (командующий - полковник Н.П. Карнаухов (с 7 июля 1918 г.). 16 сентября приказом по войскам Оренбургского военного округа было образовано три фронта: Ташкентский (существовал и ранее, штаб - Ак-Булак, командующие - Генерального штаба генерал-майор В.А. Карликов (до 21 августа 1918 г.), генерал-майор В.Г. Попов; позднее - Генштаба полковник Ф.Е. Махин; начальники штаба - полковник Д.Г. Пичугин (с 19 июня 1918 г.), есаул И.Н. Пивоваров (с 5 сентября 1918 г.), Орский (штаб - Хабарный, командующие - полковник Н.П. Карнаухов, врио полковник А.Н. Чертыковцев) и Стерлитамакский (штаб - Ташла), Самаро-Уфимский фронт был упразднен (судя по всему, преобразован в Стерлитамакский). Войска Стерлитамакского фронта были временно переданы в распоряжение командующего войсками Уфимского района{1040}. Уже 28 сентября в связи с перемещением операций к северу от линии Уфа - Челябинск Стерлитамакский фронт был ликвидирован{1041}.

В середине сентября Дутов, стремясь покончить с городом, пошел на некоторое усиление орской группировки. В район Орска направляются батарея из четырех 48-линейных гаубиц и башкирский батальон, однако боевые действия, в особенности в связи с вылазкой части красных из Орска и внезапным ударом этой колонны на поселок Хабарный (тыловой штаб осаждавшей Орск группировки белых) в тылу белых, носили со стороны последних хаотичный характер{1042}. Красные, совершив эту вылазку, благополучно вернулись в Орск.

По воспоминаниям одного из ближайших соратников оренбургского атамана, отставного подъесаула Г.В. Енборисова, Дутов сам напросился на командировку в район Орска. 'Вечером, не помню, какого числа{1043}, ко мне на квартиру явился атаман Дутов (я жил в ?? Коробкова) и просил меня, для ускорения взятия г. Орска, предложить Войсковому Кругу командировать его, где он будет руководить боем. Я на утро выступил на Круге с предложением: Круг согласился и тут же пригласил Дутова (о моей беседе с ним никто не знал). Я повторил приказ Круга Атаману Дутову и добавил: 'Приступайте, атаман!' Он ответил - Приказание Хозяина земли Области Оренбургских казаков исполню в точности: кланяется Президиуму, Кругу и уходит под громкое 'ура'. Через трое суток, даже не полных, получаем от него телеграмму, которая говорит: 'Орск взят, на земле Оренбургских казаков не осталось ни одного большевика', а когда явился Дутов на Круг, то произошло что-то невероятное: шум, крик урра (так в документе. - А. Г.), аплодисменты, от которых приходилось беспокоиться о барабанной перепонке, и, наконец, когда успокоились, Дутов начинает свой доклад словами: 'Орск у ног хозяина'. Говорить не дают - 'урра'. Продолжает: 'Приказание Круга исполнено' - и доложил подробности взятия Орска:'{1044}

Закрадывается крамольная мысль - не специально ли Дутов тянул со взятием Орска до открытия Войскового Круга, когда это событие получило бы наибольший резонанс, а сам атаман мог бы наиболее полно пожать плоды этой победы и существенно укрепить свой авторитет перед депутатами Круга?! Мне не приходилось встречать документов о преднамеренном затягивании осады, однако нельзя сказать, чтобы Дутов прежде приложил все усилия, чтобы взять город{1045}.

Нам не так много известно о деятельности Дутова как полководца, об оперативном руководстве армией с его стороны. По сути, лишь с июля 1918 г. по начало апреля 1919 г. и затем с октября по декабрь 1919 г. Александр Ильич реально лично осуществлял оперативное руководство сколько-нибудь значительными силами. Большую часть этого времени на фронтах его войск наблюдалось либо затишье, либо отступление, не представляющее интереса в военном отношении. Выяснить, был ли Дутов только лишь военачальником или еще и полководцем, и если был, то насколько хорошим, можно, только разобрав какую-либо конкретную операцию, осуществленную под его руководством. В этом отношении Орская операция, пожалуй, наиболее показательна.

Подробности взятия Орска были следующими. 26 сентября утром Дутов прибыл на станцию Сара - конечный пункт недостроенной железнодорожной ветки Оренбург - Орск. Со станции атаман проследовал в штаб Орского фронта, расположенный в хуторе Бережнов. Из штаба Дутов отправился на передовую, на участок 14-го Оренбургского казачьего полка, осмотрел подступы к городу. На рассвете следующего дня он выехал к Кумакским горам, расположенным с другой стороны от города, посетил станицы Банную, Кумакскую и Новоорскую, призывая казаков встать на время операции в ряды дружин самообороны. Запись шла успешно. К примеру, одна только станица Таналыцкая дала 1000 добровольцев сверх мобилизованных, причем в их рядах были лица старше 55 лет, разумеется, вооружение было самым разнообразным.

Основная проблема со взятием Орска заключалась для белых в том, что линия обвода вокруг города составляла 65-75 верст, и полностью блокировать все это пространство Дутов был просто не в состоянии из-за отсутствия необходимого количества войск. Окарауливание же этой территории слабыми постами являлось лишь пассивной и самой неудачной формой осады. Попытки штурмовать город с запада были обречены на провал - подступы к городу на этом направлении представляли собой длинные пологие скаты, которые легко простреливались из города. Дутов избрал для атаки противоположное, восточное направление{1046}.

По данным разведки, в городе сосредоточилось около 7500 красных, имевших не менее 30 пулеметов, были возведены окопы и блиндажи. Большевистскому руководству Орска Дутовым был предъявлен ультиматум о сложении оружия, срок действия которого истекал в ночь на 27 сентября. В случае сдачи Дутов обещал всех пленных, включая большевиков, оставить в живых и направить в Тоцкий лагерь, где их судьбу решит центральное правительство. В случае отказа Дутов сообщил, что не сможет гарантировать жизнь ни одному человеку{1047}.

Однако в ответ на ультиматум красные вместо сдачи повели наступление из Орска на Оренбург. Левая колонна (1-й Оренбургский рабочий полк, эскадрон кавалерии и батарея) наступала вдоль реки Урал, правая (28-й Уральский пехотный полк, эскадрон кавалерии и 2 орудия) - двигалась в направлении станции Сара. Такой прорыв был чреват для Дутова - далее красные могли продвинуться практически беспрепятственно вплоть до Оренбурга, в тылу у Дутова войск почти не было. В срочном порядке из Оренбурга к Орску стягивались подкрепления. Для ликвидации прорыва спешно организовывались станичные дружины самообороны{1048}. 29 сентября весь день шел проливной дождь, препятствовавший развитию операции. На следующий день возле станции Сара произошел ожесточенный бой. Красные потеряли до 300 человек убитыми и ранеными, белые - 9 убитыми и 84 ранеными{1049}. После боя обе колонны красных соединились у станицы Ильинской и с арьергардными боями ушли на юг - к линии Ташкентской железной дороги, где лишь 15 октября в районе станций Мартук и Каратугай соединились с частями Туркестанской армии Г.В. Зиновьева. Ликвидировать эту группировку белые так и не смогли, однако, по словам Дутова, казаки преследовали отступавших красных в течение пяти часов. Как выяснилось, наступление красных от Орска на Оренбург было составляющей общего, но провалившегося плана наступления красных на Актюбинском фронте{1050}.

Для взятия Орска было решено обороняться с запада от города и наступать с востока - от Кумакских гор. Воспользовавшись ослаблением орского гарнизона (осталось около 1500 человек) в связи с уходом двух колонн красных, с утра 27 сентября, после сильной артиллерийской подготовки белые (в основном 15-й Оренбургский казачий полк и башкирский батальон) начали наступление на сад и монастырь. К ночи удалось продвинуться на расстояние до 30 шагов от красных. Лишь ночью 28 сентября, когда красные с громадным обозом (около 1000 повозок) стали отступать из города на Актюбинск, Орск был занят белыми. Отход красных стал полной неожиданностью для Дутова и был замечен лишь на рассвете. Тогда же в Орск на автомобиле въехал сам атаман в сопровождении казаков 15-го Оренбургского казачьего полка. Потери белых были незначительны и составили 8 человек убитыми и 84 ранеными{1051}. По большому счету операция, несмотря на фактическое занятие города, была провальной (это признавалось уже в 1918 г.{1052}) - ни блокировать Орск, изолировав его от Актюбинской группировки красных (согласно директиве самого же Дутова ? 81 от 5 сентября 1918 г.), ни добиться уничтожения живой силы противника Дутов не смог, красные ушли из города почти в полном составе. Тем не менее формально можно было трубить об очередной громкой победе.

В Орске белые захватили значительные запасы кожи. Сразу по освобождении города была назначена новая городская администрация. Уполномоченным по Орскому уезду стал М.Е. Смирнов, временным городским головой - В.В. Пальмов (расстрелян красными в 1919 г.), а начальником гарнизона - полковник А.Н. Чертыковцев. В присутствии Дутова в Орске была пущена механическая обувная фабрика, изготовившая на глазах у атамана двенадцать пар сапог. Дутов основал газету 'Орский вестник', лично составив первый номер. Решив все вопросы на месте, 30 сентября в 16 часов Дутов на автомобиле выехал из Орска в поселок Сары, расположенный возле станции Сара, верхом проехал в штаб войск, действовавших против поселка Губерлинского, а на следующий день в 9 часов утра приехал в Оренбург на поезде{1053}.

Со взятием Орска территория войска была на некоторое время полностью очищена от красных. Этот успех во многом принадлежал самому Дутову, который, несмотря на сильную оппозицию своей власти со стороны эсеров из войсковой интеллигенции и части повстанческих вожаков, сумел удержать единоличную власть в своих руках и подчинить себе прежде независимые повстанческие партизанские отряды, приведя их к традиционному виду казачьих частей и подготовив почву для создания армии. В то же время по освобождении территории войска большинство казаков посчитало свою задачу выполненной и стремилось разойтись по станицам и заняться своим хозяйством, что, конечно, было на руку большевикам и способствовало их успехам на фронте.

Не заезжая домой, Дутов по прибытии в Оренбург явился на заседание Войскового Круга и доложил обстоятельства падения Орска. За эту победу Дутов по решению Войскового Круга прямо на заседании 1 октября 1918 г. был произведен в генерал-лейтенанты{1054}. Официально производство было осуществлено 'за заслуги перед Родиной и Войском', в тот же день оно было утверждено Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России Генерального штаба генерал-лейтенантом В.Г. Болдыревым (официально приказ был подписан 4 октября){1055}. Вряд ли Болдырев, только что назначенный на свой пост, обладал тогда достаточным авторитетом, чтобы, в случае своего несогласия, отказать оренбургскому Кругу в этом вопросе.

27 сентября Круг выразил доверие Войсковому правительству и принял постановление по политическому моменту, в котором были и такие слова: 'Оренбургское казачье войско мыслит Россию федеративной демократической республикой с самым широким местным самоуправлением. Казачество, как самостоятельная ветвь среди народов Российской республики, остается вольным, свободным братством, сохраняя свою самобытность, право на свои земли, недра, леса и проч. угодия и собственное войсковое самоуправление, где хозяином войска является Войсковой Круг из депутатов, избираемых всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием. Борясь за свободу, равенство и братство, казаки проводят в жизнь свои идеалы, указываемые исторически сложившейся жизнью вольного казачества: Верховной властью России для установления будущего устройства государства должно быть только Всенародное Учредительное Собрание, переизбранное на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования: Оренбургское казачество твердо заявляет верным союзникам России, что оно не признает Брестского позорного договора и всех прочих постановлений советской власти и что война может быть доведена до полной победы только при содействии союзных нам держав, которые также жизненно заинтересованы в восстановлении Российского Государства, являющегося гарантией равновесия международных интересов'{1056}. Тогда же войском была признана уфимская Директория.

Доверие к Дутову было колоссальным. 5 октября товарищ председателя Круга депутат И.П. Белихов заявил: 'Я вижу в нашем Атамане истинного хозяина войска. Вы видели, что его стараниями у нас созданы мастерские и выполнены другие крупные работы. Ведь известно, что после большевиков осталось все разрушенным. Но мы видим, что теперь вся машина налажена. Я смело говорю: какие бы ни были еще враги, но они нам не страшны, пока с нами будет Атаман'{1057}. Перед своим закрытием Круг 8 октября вынес пожелание о составлении биографии Дутова, 'в которую включить полное описание его трудов по борьбе с большевиками; причем желательно включить сюда и все ходячие анекдоты и поговорки, существующие в народе и у большевиков'{1058}.

8 октября Войсковой Круг закончил свою работу. В прощальной речи Дутов заверил депутатов, что правительство внимательно прислушивается к их мнению и с удовольствием принимает все указания Круга. Дутов просил депутатов разъяснить политическую линию правительства в станицах. По случаю окончания работы Круга был проведен парад сотни 1-го Оренбургского казачьего полка, Атаманского дивизиона, полуроты Башкирского полка и Войскового музыкантского хора.

Круг дал своему атаману наказ:

'1) Держать крепче и выше знамя спасения России и не ронять чести и достоинства войска Оренбургского.

2) Все постановления и приказы Войскового Круга немедленно проводить в жизнь, не делая никаких послаблений.

3) Всякие попытки, ведущие к разложению населения и строевых частей и способствующие гибели войска, прекращать самым беспощадным образом.

4) Всякое неповиновение и неисполнение приказаний пресекать в корне, предавая виновных военно-полевому суду.

5) На неповинующиеся станицы и поселки налагать штрафы и наказывать по своему усмотрению.

Штрафные деньги зачислять в фонд помощи пострадавшим от большевиков.

6) Власть Войскового Правительства и Атамана распространяется на все войско Оренбургское, власть Окружных атаманов и правлений - распространяется на Округ.

7) Для приведения воли Войскового Круга в исполнение в распоряжении Войскового Правительства и Окружных правлений иметь карательные отряды, численность которых зависит от усмотрения Войскового Правительства и Окружных правлений.

8) Отчет о своих действиях Войсковое Правительство дает только Войсковому Кругу и никому больше, Окружные Правления дают отчет Окружным Съездам'{1059}.

Накануне части Народной армии оставили Самару. Войска отходили на восток, к станции Кинель, за которой железная дорога разделялась в направлении на Уфу и на Оренбург. Основная масса армии двигалась далее на Уфу, Оренбургское направление становилось практически беззащитным, только 2-я Сызранская стрелковая дивизия под командованием полковника А.С. Бакича стала отходить на Оренбург, и то, по некоторым данным, вопреки приказу{1060}. К 10 октября белые эвакуировали станцию Кинель - весь подвижной состав был направлен на Бугуруслан, взорваны стрелки, уничтожены телеграфные провода{1061}. С этого же дня бывший Поволжский фронт в документах белых стал называться Западным. Район Бузулука, где сейчас организовывался фронт, был ранее глубоким тылом Дутова, в результате оборону пришлось создавать на пустом месте и в экстренном порядке. Во что бы то ни стало белым нужно было выиграть время, чтобы успеть стянуть сюда войска. К 11 октября Бакичу удалось наладить связь с Оренбургом и с уральскими казаками, действовавшими к юго-западу от Бузулука. В районе Тоцкого шло формирование Оренбургской казачьей сводной дивизии под командованием Генерального штаба генерал-майора Н.А. Полякова (19, 20, 24 и 25-й Оренбургские казачьи полки).

Отход белых из Поволжья превращал территорию Оренбургского казачьего войска в прифронтовую полосу. Едва ли справедливо ехидное замечание С.А. Щепихина, что Дутов в связи с неудачами на фронте бывшего своего противника Комуча 'втихомолку даже посмеивался себе в кулачок: Дутова ни время, ни несчастья ничему не научили'{1062}. Полагаю, что атаман все же отдавал себе отчет в том, чем грозит ему и войску неблагоприятное развитие событий на фронте. Помимо превращения территории войска в прифронтовую полосу, оно лишалось железнодорожной связи с Сибирью, а также возможности получать боеприпасы с расположенных в Поволжье заводов и складов (Казань - пороховые и артиллерийские склады; Симбирск - два патронных завода; Иващенково - завод взрывчатых веществ, капсюльный завод, артиллерийские склады, запасы взрывчатых веществ на 2 миллиона снарядов; Самара - трубочный завод, пороховой завод, мастерские){1063}. Тем более в Сибири оружейных заводов не было. Таким образом, положение Оренбургского казачьего войска в отношении какого бы то ни было снабжения значительно ухудшалось, собственной же военной промышленности на территории войска не было. Как писал Генерального штаба генерал-майор И.Г Акулинин, оренбуржцы испытывали 'постоянный недостаток во всех видах армейского снабжения, особенно в пулеметах и пушках, которые к тому же в самые горячие периоды боевых столкновений вынуждены были иногда бездействовать из-за полного отсутствия патронов. Эти обстоятельства крайне неблагоприятно отражались на психике бойцов и понижали боеспособность частей. Тем более, что на стороне противника наблюдалось постоянное превосходство в огневых и технических средствах'{1064}.

В этот критический для войска момент 7 октября Войсковой Круг в своей телеграмме не подчинявшемуся Дутову командиру III Уральского армейского корпуса генерал-лейтенанту М.В. Ханжину категорически потребовал 'дать срочно прямой ответ, где казачьи полки Вашего корпуса и что они делают в минуту смертельной опасности войску. Мы, отцы, дали сынов своих на защиту родины и войска и вправе требовать защиты всего войска, помощи Самаре и Оренбургу'{1065}. Есть все основания полагать, что корпус Ханжина в тот период попросту бездействовал{1066}.

В Ставке было принято решение о преобразовании имевшихся в оренбургском районе казачьих и армейских формирований в отдельную армию, получившую название Юго-Западной. Командующим армией был назначен наиболее авторитетный для казаков военный деятель - генерал-лейтенант А.И. Дутов, передавший пост главного начальника Оренбургского военного округа своему помощнику, Генерального штаба генерал-майору И.Г. Акулинину. Начальником штаба армии стал Генерального штаба полковник А.Н. Вагин, генерал-квартирмейстером - Генерального штаба генерал-майор Г.Ф. Одноглазков. Название армии объяснялось, скорее всего, тем, что это объединение включало в свой состав все антибольшевистские силы юго-западного по отношению к Ставке в Уфе направления. Не вполне правильно считать эту армию и ее преемницу - Отдельную Оренбургскую армию казачьими. Это были армии, основу которых составляли казачьи части, однако имелись и неказачьи формирования (армейские и национальные части).

Юго-Западная армия была образована 17 октября 1918 г. главным образом из частей Оренбургского казачьего войска, впрочем, в ее состав вошли также уральские и астраханские (с 20 октября) казачьи части, однако в одно время с Юго-Западной существовала и Уральская армия (известны приказы по армии за 1918 г.){1067}, обладавшая, по всей видимости, тактической самостоятельностью. Штаб Юго-Западной армии осуществлял лишь общее руководство операциями уральцев и астраханцев, что отражено в приказах по армии{1068}. Подчинение уральцев Дутову было чисто формальным, впрочем, таким же, как и их подчинение Колчаку и Деникину, так как долгое время они сражались отдельно от своих союзников по антибольшевистской борьбе{1069}. Как уже отмечалось, Дутов не мог контролировать не только соседние войска, но даже территорию собственного Оренбургского казачьего войска, поскольку территория к северу от Верхнеуральска и Троицка, включая эти значимые в рамках Оренбургского войска центры, попадала в сферу влияния III Уральского армейского корпуса генерал-лейтенанта М.В. Ханжина, также по происхождению оренбургского казака{1070}.

Прибытие пехотных частей Бакича на стратегически важный левый фланг Восточного фронта белых было как нельзя кстати. Войска Дутова, действовавшие на этом фланге, крайне нуждались в усилении пехотными частями, поскольку в своей основе состояли из казачьей конницы. По уточненным данным на 28 декабря 1918 г., Юго-Западная армия насчитывала 23 батальона и 239 сотен, или не менее 10 775 штыков и 22 707 сабель, причем из этого числа 2158 штыков (!) и 631 сабля находились в резерве Верховного главнокомандующего{1071}. То есть даже после усиления пехотными частями количество сотен в армии более чем в 10 раз превышало количество батальонов! Если бы хоть какие-то армейские части не были отведены на прикрытие этого направления, казаки, возможно, не сумели бы удержать Оренбург до 22 января 1919 г.

Бузулукский участок с 9 октября возглавил Генерального штаба полковник Ф.Е. Махин, руководство Западным фронтом перешло к чешскому генералу Чечеку{1072}. На Бузулукское направление Дутов направил 1-ю бригаду Оренбургской казачьей сводной дивизии (19-й и 20-й Оренбургские казачьи полки), батальон 2-го Башкирского пехотного полка и дивизион Уральского казачьего полка. В резерве в Бузулуке находился 11-й Бузулукский стрелковый полк, в Тоцком размещалась 2-я бригада Оренбургской казачьей сводной дивизии (24-й и 25-й Оренбургские казачьи полки). В состав создаваемой Бузулукской группы вошла и 2-я Сызранская стрелковая дивизия полковника Бакича. Задачей группы было прикрывать железную дорогу Кинель - Бузулук и задерживать продвижение противника на юго-восток, то есть на Бузулук и Оренбург{1073}. 15 октября Бакич вступил в командование боевым участком Бузулукской группы. В штабе Оренбургского военного округа, очевидно, осознали, что Бузулукский фронт при сложившихся обстоятельствах является главным, и начали его усиление. Уже 16 октября во 2-ю Сызранскую стрелковую дивизию из Оренбурга было направлено 1000 солдат (без оружия) и 250 артиллеристов с предписанием распределить их по частям в течение суток{1074}.

В этот же период, вероятно, в штабе Оренбургского военного округа было принято решение о строительстве на Бузулукском направлении укрепленных позиций. Я не могу согласиться с утверждением челябинского исследователя Е.В. Волкова о том, что 'в условиях маневренной, а не позиционной гражданской войны эти земляные сооружения оказались бы бесполезны. Противник их легко мог обойти, а при определенных условиях и взять, наступая с фронта. Штаб А.И. Дутова, видимо, этого не понимал и не имел представления об особенностях гражданской войны'{1075}. На мой взгляд, эти полевые укрепления создавались исходя из текущего опыта военных действий, и их сооружение было обусловлено как собственно военными, так и моральными соображениями - строительство велось в двух полосах: на дальних подступах к землям Оренбургского казачьего войска и непосредственно возле столицы войска - Оренбурга, утрата которого казаками не только наносила сильнейший удар по авторитету атамана Дутова, но и грозила разложением его войскам, основу которых составляли казаки.

Судя по времени сооружения этих укреплений, относящемуся к периоду неудач белых на Восточном фронте, их строительство в районе войсковых границ не было проявлением нежелания войскового начальства вести борьбу с большевиками вне территории войска и зарыться в землю на его границах, а подчинялось исключительно идее не допустить в войско красных и поднять моральный дух казаков. Руководил постройкой оборонительных сооружений один из лучших специалистов в своей области - начальник инженеров Оренбургского военного округа заслуженный профессор Николаевской инженерной академии генерал-лейтенант А.И. Ипатович-Горанский, являвшийся в годы Первой мировой войны начальником инженеров крепости Перемышль. Непосредственным руководителем фортификационных работ на Бузулукском направлении был назначен военный инженер К.Н. Добржинский. Было назначено несколько руководителей работ по укреплению позиций, отвечавших за строительство на различных участках.

12 октября 1918 г. полковник А.С. Бакич доносил в Оренбург: 'Мною сегодня был осмотрен район по реке Бузулук [с] целью выбора здесь позиции. Ознакомившись с местностью и оценив важность прикрытия города Бузулука с Запада как политического и экономического центра уезда с сильно развитой железнодорожной станцией, я решил отказаться от укрепления позиции по рекам Ток и Бузулук, а вынести оборонительную линию вперед на Запад, где перехватить укрепленными группами важнейшие пути через рубеж реки Боровка, деревни Елшанская, Александровка, Духонино. Завтра произведу разведку этой позиции и приступлю к организации работ, сбора рабочих, инструмента и сапер'{1076}. Через день в Оренбург Бакичем была направлена еще одна телеграмма, касавшаяся фортификационных работ: 'Вчера мною выбрана позиция на западной опушке Колтубанского леса по обе стороны жел[езной] дороги вдоль реки Неприк. Сегодня туда отправлены саперы и производится разбивка. К рытью окопов будет приступлено 15 Октября'{1077}. В качестве рабочей силы при строительстве укреплений использовались военнопленные и местные крестьяне.

Документы свидетельствуют о том, что укрепленный район предполагалось создавать непосредственно в районе полотна железной дороги, с использованием преимуществ местности (наличие рек). Осенью 1918 г. на Бузулукском направлении планировалось также построить укрепленные позиции у станций Новосергиевка, Платовка, Каргала и возле станицы Сакмарской. Как уже упоминалось, позиции возводились также и на ближних подступах к Оренбургу. В частности, к югу от войсковой столицы, на Актюбинском направлении, у станции Донгуз и возле Илецкой Защиты. Позиции планировалось сомкнуть, чтобы тем самым прикрыть Оренбург в радиусе 20-25 верст полукольцом укреплений{1078}. Однако эти грандиозные замыслы, требовавшие значительных усилий даже в мирное время{1079}, в условиях Гражданской войны были едва ли осуществимы, прежде всего из-за экономической неразвитости окраин, к числу которых можно отнести и территорию Оренбургского казачьего войска. Положение Оренбурга в военном и военно-экономическом отношениях было крайне тяжелым. При отсутствии военной промышленности и сколько-нибудь развитой сети железных дорог провал в деле постройки укреплений был заранее предопределен.

Осенью 1918 г. белые на этом участке Восточного фронта не только не имели сил и средств для надлежащего оборудования позиций, но и не располагали достаточным запасом времени на эту работу. Как отмечал помощник атамана Дутова и главный начальник Оренбургского военного округа Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин, у оренбуржцев не было ни денег, ни строительных материалов, ни даже теплой одежды для рабочих, что и привело к плачевным результатам{1080}.

Что же представлял собой Оренбургский 'укрепрайон' в действительности?! К началу боев не были завершены работы ни на одной из локальных оборонительных позиций, не говоря уже о создании полукольца укреплений на ближних подступах к Оренбургу{1081}. На позициях в лучшем случае имелись лишь простые линии окопов{1082}, нуждавшиеся в усовершенствовании, что приходилось осуществлять непосредственно при занятии их войсками{1083}. С наступлением зимы работа по достройке позиций становилась практически невозможной. Описание одной из таких позиций содержится в воспоминаниях оренбургского казачьего офицера сотника И.Е. Рогожкина, впоследствии перешедшего на сторону красных: ':район Донецкой станицы на бумаге у Дутова считался укрепленным районом, и в печати часто упоминалось для успокоения умов, как будто неприступная крепость, горожане Оренбурга, а особенно старики станичники свято верили, что укрепленный район большевики не перешагнут: а на деле было совершенно иначе: укрепленный район ничем от другой местности не отличался, за исключением разве проволочного заграждения, занесенного снегом:'{1084} По причине малочисленности войск белых о выделении каких-либо частей для заблаговременного занятия позиций и подготовки к упорной обороне не было и речи. До наших дней сохранилась десятиверстная карта инженерного обеспечения подступов к Оренбургу, составленная осенью 1918 г. (точной даты, к сожалению, не имеется) и подписанная Войсковым инженером поручиком Кретчмером{1085}. На карте крестами отмечены те пункты, в которых предполагалось возведение укрепленных позиций, причем практически все они находились на железных или грунтовых дорогах, что служит доказательством эшелонного характера Гражданской войны на Южном Урале в период 1918-1919 гг. Кстати, такая точка зрения встречается и в воспоминаниях опытного генштабиста С.А. Щепихина{1086}.

Обширность театра военных действий и суровый климат Южного Урала не позволяли вести в этом регионе боевые действия вдали от путей сообщения, поэтому возведение даже элементарных оборонительных сооружений в полосе железных дорог вовсе не являлось пустой тратой времени, а могло при должном уровне этих сооружений, умелом использовании особенностей местности и упорной обороне надолго задержать наступление противника. Яркий пример такого рода - оборона станции Аральское Море, в районе которой летом 1919 г. красные успешно сдерживали натиск частей Южной армии белых. Укрепленный район с одной стороны ограничивался пустыней, а с другой - Аральским морем{1087}.

26 октября Дутов приказал Бакичу 'сдерживать продвижение красных в полосе Зуевка - Соболев - Илецкий городок и Богородское (Булгаково) - Имангулово, особенно на укрепленной позиции у Колтубанского леса, имея целью выигрыш времени для окончания формирования Оренбургской казачьей сводной дивизии'{1088}. Вопреки надеждам казачьего командования, укрепления, на практике оказавшиеся фикцией, не помогли сдержать натиск красных. Уже 29 октября Бузулук пал, но красные не стали развивать наступление на Оренбург вдоль линии железной дороги. Временная приостановка их наступательной операции была, очевидно, связана с необходимостью переброски частей 1-й советской армии на Южный фронт (в частности, 16 ноября туда была отправлена Инзенская дивизия){1089}. Части Бузулукского участка в этот период находились в крайне тяжелом состоянии.

Боевые действия на ближних подступах к Оренбургу велись уже в январе 1919 г., однако и в этот период укрепления не сыграли сколько-нибудь значимой роли. Задача взятия Оренбурга была успешно решена красными во второй половине января 1919 г. Мне представляется неверным, исходя из опыта создания Оренбургского 'укрепрайона', судить о бесперспективности полевой фортификации в условиях маневренной войны. Как выясняется, Оренбургский 'укрепрайон' существовал лишь номинально, на бумаге. И вполне закономерно то, что белые на возведенных 'укреплениях' не смогли хоть сколько-нибудь задержать наступление красных. Вместе с тем в истории Гражданской войны есть примеры, когда именно наличие полевых укреплений позволяло одной из воюющих сторон добиться успеха.

15 октября 1918 г. Дутов, вероятно уже осведомленный о своем назначении командующим Юго-Западной армией, писал Болдыреву:

'Позволяю отнять у Вас драгоценное время настоящим письмом, но всего не скажешь по телеграфу. Я глубоко тронут Вашим доверием ко мне, выразившимся в высоком назначении, приложу все свои силы и знания, дабы оправдать Ваше доверие{1090}.

Настроение у нас, Оренбургских казаков, повышенное, опасность еще теснее сблизила нас, и ко мне идут толпами с просьбами принять в ряды. Я мобилизовал все войско до 45 лет, но, за неимением оружия, не собирал на сборные пункты, а оставил пока в станицах, где они будут заниматься. Будь винтовки и патроны, можно было бы создать целую армию из казаков. Но нет оружия (здесь и далее подчеркнуто В.Г. Болдыревым. - А. Г.), нет денег, нет седел, нет обмундирования, а главное - сапог.

На меня Самарское Правительство в большой претензии, что я продолжаю печатать местные деньги. Я не вижу другого способа выходить из невероятно тяжелого финансового положения. С 26 октября 1917 года, вот скоро уже год, как я не получил ни одной копейки помощи и ни одного денежного знака, но в то же время не прекращал войны и дрался до конца, держал под ружьем части и вел хозяйство войска.

Я сам отлично понимаю вред местных денег, но, если я их прекращу, завтра же будет крах. Мои мольбы о присылке знаков были тщетны, единственный случай мне прислали кредит на 10 миллионов, но и то только ассигновку, но без денежных знаков и не имея в кассе ни рубля, так эта ассигновка лежит в папке. Иметь расход в 5 миллионов ежедневно и не получать ни гроша от казны - надо же было найти какой-либо выход. Наши деньги пользуются большим доверием в крае. Глубокоуважаемый Василий Георгиевич, поймите Вы мое поистине трагическое положение. Из-за личных счетов, зависти и какой-то контрреволюционности Комитет Членов Учредительного Собрания наказал народ и войско. Разве я не дал бы Самаре ту дивизию, которая сейчас мною сформирована и послана на Бузулукское направление. Ведь не было оружия и обмундирования, все это добыто для дивизии сейчас не полностью и путем розыска по разъездам и селам, куда направились дезертиры Народной Армии{1091}. Если бы Вы видели паническое бегство тыла и резервов?! Это сплошной ужас. Группа Полковника Махина сделала все, что было в ее силах. Я с невероятным трудом вывез, что мог, но винтовки, патроны ушли в Уфу{1092}. У меня в резерве нет ни одного патрона к 3-линейным винтовкам. К системе Гра я имею. К Ватерли, Японской, Бердана - ни одного. Артиллерийских - много, особенно 3-дюймовых, но горных - нет, тяжелых - очень, очень мало. Нет аэропланов и бензина для моторов, но опять повторяю: нет денег и денег и денег. Мне кажется, что патроны могут быть высланы через Уфу или Троицк: Все, что в силах и по средствам, сделаю не ради частных интересов, а ради общего Российского дела.

Полагал бы своевременно необходимым теперь же организовать склады артиллерийские, инженерные, интендантские и другие в городах Троицке, Верхнеуральске и Орске{1093} для моей армии, но средствами Вашего резерва и Вашего аппарата, ибо у меня нет ничего. Я позволяю, может быть, затрагивать вопросы не моей компетенции, но иного выхода нет. Прошу меня извинить, ибо революционная разболтанность, очевидно, и на меня повлияла.

Крайне острая нужда сказывается в проволоке, изоляторах, крючьях и аппаратах для новых линий и поправления разрушенных{1094}. Затем докладываю Вам, что я принимаю все меры укрепления подступов к Оренбургу и Уральску и самый Оренбург предполагаю подготовить как укрепленный район. Скажите откровенно, Василий Георгиевич, можно ли думать, что союзники придут в достаточных силах и какое время нужно для их подхода. В зависимости от этого и придется вести операции. Наша Народная Армия, собранная и обученная в Оренбурге, по внешнему виду отличается сильно от Самарской. Не знаю, как будут в боях. Пока же ведут себя отлично и в строю молодцы. Посылаю завтра 1000 человек на пополнение 2-й Стрелковой дивизии, и вчера ушла на Актюбинский фронт Макленовская{1095} батарея Народной Армии. Думаю частями приучить ее к бою, и нужно только вооружение. С курьером Вам посылаю все доклады и схемы, касающиеся Округа и фронта. С Орском мы покончили. Теперь все операции на Актюбинском направлении, думаю иметь успех. Покончив с Актюбинском, дам этой группе вполне заслуженный отдых дней на 5 и переброшу на Самарский{1096}. Вот примерно все, что я хотел Вам доложить. В гор[оде] Оренбурге жители настроены панически и бегут, я очень рад и даю им возможность, чтобы не мешали делу. 'Рыжие'{1097} ведут себя прилично, и в городе нет ни митингов, ни собраний. Позволю себе доложить, что я могу Вам помочь и доставить в некоторые пункты: мясо, хлеб, соль, сало, мыло, кожи, теплую одежду, лошадей{1098}. Необходимы Ваши агенты и деньги. Продукты, указанные мной, имеются в достаточном количестве.

Теперь позволю себе частные дела. Я посылал Вам телеграмму о шефствах. Ради Бога, не подумайте о честолюбии, его, если оно и было, удовлетворили все и достаточно, дело не в этом. Раз опасность велика, все средства хороши, лишь бы опасность устранить. Я и позволил себе утруждать Вас этой просьбой. Меня одолевают с названиями, но я все-таки не решился на это без Вашего согласия. 16-ый Оренбургский казачий полк и Атаманский дивизион они носят мое имя по приказу Войскового Круга, я здесь бессилен, да и казачьи полки имели названия по своим Атаманам - это наша традиция, признаваемая и бывшей царской властью. Остальные же части, главным образом пехотные, я уведомил, что шефство отклонено и прошу это дело прекратить. Желаю Вам полного успеха в трудном деле созидания, остаюсь Глубокоуважающий Вас и всегда преданный. А. Дутов'{1099}.

Письмо свидетельствует уже о неуверенности Дутова в скорой помощи союзников (о том, что союзники должны подойти к Оренбургу не позднее середины октября 1918 г., Дутову в начале месяца говорил генерал-майор Гришин-Алмазов при их встрече в Оренбурге{1100}). Резолюции Болдырева на этом письме говорят о не слишком доверительном отношении Верховного командования к Дутову. Решения по этому письму принимались уже в конце октября - ноябре 1918 г.

В октябре была начата эвакуация оренбургских учреждений в Орск для разгрузки войсковой столицы. Позднее эвакуация была приостановлена{1101}, однако в городе началась паника. В связи с этим Дутов 15 октября по просьбе городского головы выступил перед депутатами городской думы с успокоительным докладом по текущему моменту{1102}. По утверждению Дутова, вот-вот должна была прибыть помощь союзников, в войске отличная артиллерия, а снарядов якобы 'некуда класть'. Атаман рассказал о своих последних решениях, некоторые из них выглядели курьезно, но свидетельствовали о решимости Дутова. В частности, он приказал снять двери с Центральной гостиницы, чтобы за ними не происходило того, что не должно было происходить в условиях Гражданской войны (речь шла, по всей видимости, о распитии водки офицерами{1103}). Кроме того, Дутов оштрафовал на 50 000 руб. фирму Аюпова за то, что ее представитель немец Пфейфер нетактичным поведением в присутствии Дутова обнаружил, по мнению атамана, почти полное презрение ко всему русскому{1104}. Призывая население к спокойствию, Дутов сказал: 'Я прошу вас о с т а в и т ь (разрядка документа. - А. Г.) все мелочное и помнить, что разбойничий контрреволюционер атаман Дутов складывает и свою голову за спасение города и родины. Мне жизнь не дорога, и ее не буду щадить, пока в России будут большевики. Прошу помнить, что ваш командующий всегда стоял за честь и достоинство родины!'{1105}.

16 октября Дутов утвердил мобилизационный план Оренбургского военного округа, согласно которому предполагалось формирование в округе трех корпусов: казачьего, армейского и башкирского. Формирование частей на территории округа намечалось проводить 'сообразуясь с особенностями населяющих территорию Оренбургской губернии и Тургайской области народностей'{1106}. 4-5 октября были изданы приказы об обязательной регистрации и мобилизации всех офицеров до 55 лет, находящихся на территории округа, не исключая отставных{1107}. Тогда же приказом по войску была объявлена мобилизация всех казаков 1873-1898 гг. рождения и призыв из их числа казаков 1883-1898 гг. рождения во 2-м и 3-м округах{1108}. Предполагалось вести подготовку казаков 1899-1900 гг. рождения{1109}. Впрочем, организовать казаков оказалось совсем не просто. Мобилизуемые являлись на сборные пункты в большинстве своем без лошадей и обмундирования, хотя обязаны были все это иметь при себе{1110}.

Мобилизация в армейские (неказачьи) части предполагалась по мере освобождения уездов от противника. Прежде всего призыву подлежали лица 1898-го и 1899 гг. рождения (призыв 1919-1920 гг.){1111}. Каждому полку предполагалось придать по 12 пулеметов. В идеале Дутов рассчитывал снабдить каждую сформированную стрелковую дивизию 120 пулеметами, 4 легкими орудиями, а также гаубичной и тяжелой батареями{1112}. Несколько иной была мобилизация казаков. Планировалось из молодых казаков присяги 1917-1918 гг. сформировать три казачьи конные дивизии по одной на каждый военный округ Оренбургского казачьего войска и одну пластунскую (трехполкового состава). В состав каждой дивизии включался трехбатарейный дивизион гаубичной артиллерии (12 орудий). Полки постоянной службы и кадровые батареи сводились в три отдельные казачьи бригады. Предполагалось создание запасных частей, а также тщательная подготовка личного состава новых формирований. Мобилизацией башкирских частей должно было заниматься башкирское правительство.

Видимым результатом деятельности Дутова и его штаба (впрочем, не только их, т. к. во 2-м и 3-м военных округах военное строительство шло самостоятельно) стало то, что, несмотря на все затруднения, в конце лета - начале осени 1918 г. на Южном Урале появились первые оренбургские казачьи соединения - бригады [2-я Отдельная{1113} (полковник П.М. Лосев, 2-й и 5-й Оренбургские казачьи полки) и 3-я Отдельная (полковник М.Г. Смирнов, 3-й и 6-й Оренбургские казачьи полки] и дивизии [1-я (генерал-майор Д.М. Красноярцев, 1-й Оренбургский казачий линейный полк (до 5 октября 1918 г. - 7-й Оренбургский казачий полк), 8, 13 и 14-й Оренбургские казачьи полки, Отдельный казачий стрелковый дивизион и 1-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (4-я и 10-я Оренбургские казачьи батареи), 2-я (генерал-майор М.Г. Серов, 9, 10, 15-й Оренбургские, 16-й Карагайский Атамана Дутова казачий полк (до 5 октября 1918 г. - 16-й Оренбургский казачий полк), Татищевский пластунский дивизион, 2-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (5-я и 8-я Оренбургские казачьи батареи), 3-я (генерал-майор В.М. Печенкин, 11, 12, 17 и 18-й Оренбургские казачьи полки, 3-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (6-я и 9-я Оренбургские казачьи батареи), Оренбургская казачья сводная{1114} (Генерального штаба генерал-майор Н.А. Поляков, 19, 20, 24 и 25-й Оренбургские казачьи полки, 4-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (11-я и 12-я Оренбургские казачьи батареи) и 1-я Оренбургская казачья пластунская (Генерального штаба полковник Ф.Е. Махин)]. Значительно позже, уже в начале 1919 г., были сформированы 5-я Оренбургская казачья дивизия и 1-я Отдельная Оренбургская казачья бригада. Впрочем, уже в конце марта 1919 г. 5-я дивизия была расформирована, поскольку в войске просто не было сил для пополнения такого количества соединений{1115}.

Очевидные успехи войсковой администрации в деле формирования частей и соединений стали одной из причин создания Юго-Западной армии. Приказом войскам армии от 19 октября Ташкентский и Орский фронты расформировывались, их имущество передавалось на укомплектование 1-й и 2-й казачьих дивизий{1116}. Сформирована Ташкентская группа в составе этих двух дивизий, 1-й Башкирской пехотной дивизии и приданных частей.

Ряд казачьих частей и соединений из 2-го и 3-го военных округов организационно не подчинялись Дутову и не вошли в состав его армии, действуя в составе Уральского Отдельного корпуса (затем - III Уральского армейского корпуса), а позднее Западной и Сибирской армий. В их числе были 2-я и 3-я Оренбургские казачьи дивизии, 2-я и 3-я Отдельные Оренбургские казачьи бригады, а также ряд полков и батарей.

26 октября 1918 г. был сформирован I Оренбургский казачий корпус (1-я, 2-я и позднее 4-я Оренбургские казачьи дивизии), который возглавил опытный кавалерийский начальник, генерал-майор Г.П. Жуков. Не вполне понятно соотношение полномочий командира корпуса и командующего Ташкентской группой. Корпус прикрывал Оренбургское и Орское направления со стороны Туркестана. Кстати, штат управления казачьего корпуса был выработан в Оренбургском военном округе еще в августе 1918 г., что свидетельствует о наличии у Дутова уже в тот период масштабных планов развертывания армии{1117}. Добавлю, что в армии Дутова была организована собственная разведывательная и контрразведывательная работа. Велась агентурная разведка в тылу красных, осуществлялся радиоперехват{1118}.

Однако в деле военного строительства и обеспечения войск были и серьезные недочеты. В первую очередь крайне остро стоял вопрос нехватки в казачьих частях младшего офицерского состава. За годы Первой мировой войны офицерский корпус Оренбургского казачьего войска понес незначительные потери и сумел сохранить подавляющее большинство кадрового офицерского состава. Этот факт, на мой взгляд, сыграл определяющую роль в переходе оренбургского казачества практически в полном составе на сторону антибольшевистских сил. Вместе с тем в Гражданскую войну ветераны Первой мировой уже имели относительно высокие чины и не могли или не хотели служить на должностях младших офицеров. Налицо было перепроизводство кадровых казачьих штаб-офицеров и острая нехватка младшего офицерского состава.

В младших офицерских чинах оказывались либо офицеры военного времени производства периода Первой мировой и Гражданской войн, либо выслужившие офицерский чин в Первую мировую или Гражданскую унтер-офицеры, что не могло не сказаться отрицательно на рядовых казаках.

Бывало, что на офицерские должности в связи с нехваткой офицерского состава назначались офицеры-неказаки или унтер-офицеры{1119}. Неказачьи офицеры активно принимались в казачье сословие. В связи с острой нехваткой младших офицеров некоторые из них, находившиеся даже на крупных по меркам войска административных должностях, отправлялись на фронт. Например, именно по этой причине временно был допущен на фронт атаман 2-го военного округа подъесаул В.Н. Захаров{1120}. Нередко командирами полков становились обер-офицеры. Многие опытные старшие офицеры - ветераны нескольких войн, наоборот, оказывались на тыловых должностях. В итоге в период Гражданской войны на должностях младших офицеров, непосредственно общавшихся с рядовым казачеством, оказывались почти исключительно офицеры военного времени, часто из нижних чинов. Такое положение вещей приводило к панибратским отношениям рядового и офицерского состава, падению авторитета офицера и, как следствие, к выходу казаков из подчинения своим командирам. Сюда же добавлялись известные недостатки территориальных казачьих формирований, когда командиры при необходимости принять суровое решение были вынуждены учитывать то, что им со своими подчиненными придется жить после войны по соседству.

Почти во всех казачьих полках нехватка обер-офицеров выражалась в двузначных цифрах. По данным на 15 октября 1918 г., некомплект офицеров по отношению к штату в частях войска составлял не менее 63 штаб-офицеров и не менее 801 обер-офицера{1121}. Цифры поразительные. Проиллюстрирую их на конкретном примере. По штату в казачьем конном полку полагалось 4 штаб-офицера и 45 обер-офицеров. Так, во 2-м Оренбургском казачьем полку не хватало до штатного количества 2 штаб-офицеров и 31 обер-офицера, в 5-м - 1 штаб-офицера и 40 обер-офицеров. Дутов 7 сентября 1918 г. даже обратился к казачьим офицерам с призывом не покидать свои части в связи с некомплектом{1122}.

Если на 21 сентября 1918 г. один офицер-оренбуржец приходился в среднем на 16 казаков, то к 15 октября уже на 45, в Московской группе армий к 1 октября 1919 г. - на 35 нижних чинов, что было значительно хуже ситуации по Восточному фронту белых в целом{1123}. Таким образом, казачьи части были крайне бедны офицерским составом, что не могло не отразиться самым печальным образом на их боеспособности.

На вооружении оренбургских казачьих формирований находилось оружие самых разнообразных систем - винтовки системы Мосина, Бердана, Арисака, Гра, Ватерли, револьверы Нагана, пулеметы Максима, Кольта, Гочкиса, Льюиса{1124}. Винтовки иностранных систем были подчас распространены не меньше, чем русские (данные на 15 октября 1918 г.){1125} (см. табл. 6).

Таблица 6

Подобная пестрота обусловила сложность обеспечения армии соответствующими боеприпасами. Аналогичным образом дело обстояло и с пулеметами. На фронтах Оренбургского военного округа к 21 сентября 1918 г. имелось 52 пулемета Максима, 23 пулемета Кольта и 2 пулемета Гочкиса{1126}. По данным на 1 января 1919 г., в одной только 4-й Оренбургской казачьей дивизии имелось на вооружении 4 пулемета Максима, по 8 пулеметов Льюиса и Гочкиса и 16 пулеметов Кольта{1127}.

Кроме того, войска Оренбургского военного округа (на 21 сентября 1918 г.) располагали двенадцатью 3-дюймовыми орудиями, двумя 3,5-дюймовыми поршневыми орудиями образца 1895 г., двумя 48-линейными поршневыми гаубицами и бронепоездом (орудие и два пулемета). По данным на 2 ноября 1918 г., у Дутова было 59 трехдюймовок, 11 48-линейных орудий и 7 6-дюймовых. Запас снарядов был следующим: 12 000 3-дюймовых гранат, 38 000 3-дюймовых шрапнелей, 11 000 48-линейных бомб и 5000 48-линейных шрапнелей. Кроме того, имелось 7000 3-линейных винтовок, 5000 ручных гранат, 17 280 тесаков и бебутов, 3880 шашек, 11 700 пик и 200 пулеметов Максима{1128}. В процентном соотношении у Дутова был только 21 % всех трехдюймовок, имевшихся у белых на Восточном фронте{1129}, 33,3 % 48-линейных и 9,3 % 6-дюймовых орудий.

Остро чувствовалась нехватка средств связи, автомобилей, бронетехники (на весь округ в сентябре 1918 г. имелся лишь один бронеавтомобиль{1130}), осветительного материала{1131}. Как всегда, не хватало средств. В частности, Оренбургский военный округ в сентябре 1918 г. должен был получить из Самары 15 миллионов руб. на формирование армии, получено же было только 4 097 626 руб. 13 коп.{1132}

Казаки по-прежнему отличались низкой дисциплиной, что вызывало неоднократные нарекания со стороны Дутова. Атаман боролся с распространенными среди казаков самовольными реквизициями имущества у гражданского населения{1133} и с другими антидисциплинарными поступками. В приказе по Оренбургскому военному округу от 10 октября 1918 г. Дутов отметил: ':6-го октября с. г. при посещении мной кинематографов и цирка замечено, что воинские чины гарнизона теряют всякий воинский облик. Мало того что форма одежды нарушается на каждом шагу, - позволяют себе ходить с расстегнутыми шинелями, грызть семечки на улице и в общественных местах, что свидетельствует о полной разболтанности. Совершенное отсутствие воинской выправки и такта, что, к общему стыду, замечаю иногда и среди офицеров. Считаю, что звание воина, будь он офицер, казак, солдат, настолько высоко и почетно, что им должны гордиться и ограждать его от всяких нареканий. Взаимное приветствие лишний раз должно напоминать и подчеркивать принадлежность всех воинских чинов к одной общей семье. Предписываю начальнику Гарнизона и коменданту Города обратить серьезное внимание на поведение и форму одежды воинских чинов, категорически требуя ее выполнения и строго взыскивая за всякие упущения:'{1134} Как видно, приказ почти идентичен аналогичному за август 1918 г., что свидетельствует о тщетности попыток Дутова привести казаков в порядок. В приказе по оренбургскому гарнизону от 17 октября 1918 г. отмечалось, что 'несмотря на неоднократные приказы по гарнизону многие гг. офицеры ходят по городу без погон, на кокардах Георгиевские ленточки и не приветствуют друг друга и старших'{1135}. Подобная ситуация дала повод генералу С.А. Щепихину позднее утверждать, что у Дутова были 'толпы вооруженных казаков `a la Заруцкий, но не было воинских частей'{1136}.

Как вспоминал перебежавший позднее к красным командир 1-й сотни 25-го Оренбургского казачьего полка сотник И.Е. Рогожкин, 'я с первого разу заметил порядки плохие, причитающие жалование и суточные на довольствие 2 месяца не выдавали. Обмундирование то же, казаки большинство обтрепаны, довольствие себе и лошадям доставали способом реквизиции и неумеренно (слово добавлено другим почерком. - А. Г.), где кто сколько ухватит, вооружение[: ] за исключением моей 1[-й] сотни весь полк вооружен винтовками системы Гра и в большинстве неисправными'{1137}. По мнению Рогожкина (впрочем, дважды предававшегося военно-полевому суду), последовательно сменявшиеся командиры полка были крайне неудачными: один - 'форменный алкоголик, да и недалекого, видимо, ума: по вывеске был очень представительный' (полковник Тургенев), другой - 'человек трезвый и очень гуманный, но в военном деле был бездарный до бесконечности' (войсковой старшина П. Иванов), третий - 'еще чуднее: человек совсем глупый и ни к чему не способный' (полковник Калачев){1138}. Для борьбы с дезертирами в конце 1918 г. было предписано задерживать их трудоспособных родителей и направлять на работы в окопы в прифронтовой полосе{1139}.

1917 год разложил не только солдат, но и офицерство. Уже осенью 1918 г. наблюдатели отмечали, что на фронте офицеров не хватает, зато в тыловом Оренбурге они встречаются в избытке{1140}. Удивительным образом на новые условия службы накладывались прежние корпоративные традиции. В Указе Войскового правительства ? 6 от 20 июля 1918 г. отмечалось:

'Многие из состоящих на службе офицеров не откликнулись на призыв Главнокомандующего фронтом действующих против большевиков казачьих отрядов и не встали в ряды бойцов на защиту войска. Были случаи отказа штаб-офицеров от исполнения поручений командующих фронтами, очевидно, потому, что командующие были моложе их чином. Не время теперь считаться со старшинством и умалять власть тех, кто, движимый любовью к родному войску и России, не жалея ни сил, ни жизни, не зная отдыха, отдает всего себя на борьбу со злейшим врагом казаков - большевиками и, благодаря лишь своей самоотверженной работе, выдвинут на видное место командующего отрядом или фронтом. Если успех сопутствует таким командующим, то они находятся на своем месте и смена их вредна для общего дела.

Время, переживаемое нами, слишком тяжело, не менее тяжелы сейчас и обязанности управления выздоравливающими, но страшно ослабевшими от тяжкой болезни вооруженными силами войска, а потому командование должно быть в руках тех, кому верят и [за кем] охотно пойдут части в бой, не щадя жизни. Таковыми являются офицеры, уже выдвинувшиеся из рядов бойцов против большевизма'{1141}.

Некоторые явления свидетельствовали о моральном разложении офицерского корпуса, в том числе не худших его представителей. В офицерской среде стала проявляться непочтительность (например, по отношению к казакам-старикам{1142}). Широко распространились карточная игра и другие развлечения, пьянство (возможно, вследствие безысходности положения) и даже мародерство. В частности, командир дружины станицы Петровской, а позднее - офицер 17-го Оренбургского казачьего полка сотник Н.П. Пономарев, по мнению генерал-майора В.В. Кручинина, относился к числу морально падших людей. 'Произведенный, очевидно, во время Великой войны, из урядников, и не имеющий соответствующего образования и должного воспитания, он, своими антиморальными (так в тексте. - А. Г.) поступками по отношению жителей и их имущества, стяжал себе поистине имя мародера, и нужно только удивляться, как такой выродок мог служить в войсках Белой Армии и носить высокое звание офицера?!'{1143}

В одном из уфимских кафе в мае 1919 г. пьяный дебош устроил прапорщик 18-го Оренбургского казачьего полка П.А. Никольский, который 'в ночь на 13 мая 1919 г. в гор. Уфе: напился пьяным до потери приличного воинскому званию вида: тогда же и там же, находясь в кафе 'Трудовая Артель', носил при себе бутылку со спиртом, каковой в означенном кафе и распивал, причем вел там себя неприлично, шумя, ругаясь и ходя-шатаясь по ресторану, чем вызвал возмущение находившейся в кафе публики и требование удалить его из кафе'{1144}, а затем, не желая подчиняться пытавшимся его утихомирить офицерам, заявил, что он 'служит в войсках Дутова, какового только одного и признает, а до остального ему нет дела'{1145}. Прапорщик 8-го Оренбургского казачьего полка Ф. Бармотин в декабре 1918 г. совершил пьяное буйство, за что был разжалован в рядовые{1146}. Дошло до того, что Дутов в январе 1919 г. издал приказ: 'Властью, мне данной Верховным Правителем, решительно объявляю: всякий пьяный, встреченный на улице, будет выпорот без различия званий и состояний: Роскошь, пьянство и безобразие не могут быть допущены в городе, вокруг которого льется святая кровь защитников Родины'{1147}.

Недуг коснулся и старших офицеров. К примеру, в приказе по Восточному фронту ? 85 от 8 сентября 1919 г. говорилось, что командир 6-го Оренбургского казачьего полка войсковой старшина А.А. Избышев 'за уклонение от боевых операций и беспрерывное пьянство' разжалован в рядовые{1148}. Надо сказать, что пьянство получило распространение также среди неказачьих офицеров.

Некоторые офицеры не гнушались ловить рыбу в мутной воде и в период братоубийственной войны занимались личным обогащением за счет армии. Генерал С.А. Щепихин отмечал, что в злоупотреблениях был уличен оренбургский казачий офицер полковник Новокрещенов, являвшийся в 1919 г. начальником этапной части Южной армии{1149}.

По данным, обнаруженным челябинским историком Е.В. Волковым, человеком, 'не брезгующим никакими средствами для достижения личного благополучия', являлся видный деятель антибольшевистского движения оренбургского казачества есаул Г.В. Енборисов{1150}, дело которого с декабря 1918 г. рассматривалось в Троицком окружном суде. Енборисов обвинялся в том, что, будучи сотрудником контрразведки (на должности начальника Верхнеуральского отделения военного контроля), занимался вымогательством денег у тех, кто подозревался в сотрудничестве с большевиками. В итоге несколько месяцев Енборисов провел в тюрьме.

Утрата моральных ограничений коснулась и личной жизни офицерского корпуса. В частности, в годы Гражданской войны сам атаман Дутов и генерал А.С. Бакич содержали по нескольку любовниц, при том что были женаты и имели детей. Походный быт сопровождался и другими явлениями. Так, генерал В.А. Бородин, по одной из характеристик, 'лучший и храбрейший из командиров корпусов, но имеющий слабость к молоденьким и хорошеньким адъютантам'{1151}.

Взаимоотношения внутри офицерского корпуса также были далеко не простыми. Существовало деление на казачьих и неказачьих офицеров, причем некоторые представители каждой из групп с недоверием относились к другим. Этому вопросу, несмотря на традицию скрывать внутренние ведомственные противоречия, осенью 1918 г. был посвящен даже специальный материал в 'Оренбургском казачьем вестнике'. Штабс-капитан Насонов обратился к казачьим офицерам с открытым письмом, в котором писал: 'Мне грустно видеть взаимное непонимание и недоверие, которое замечается между офицерством пехотным и казачьим: Я, сражавшийся все время в рядах казаков, в минуты испытаний и лишений боевой жизни - видел все величие духа и полное единение у боевого офицерства. У нас не было деления на офицеров пехотных и казачьих. Блестящие боевые офицеры: есаул Ершов, Донецков, капитан Булгаков и Володин - никогда о своих преимуществах не говорили. Они все силы отдавали борьбе с большевиками, и для пустых ребяческих раздоров у них не было времени. Нам всем нужно брать с них пример'{1152}.

Конфликты существовали и среди собственно казачьих офицеров. В частности, в конце октября - начале ноября 1918 г. буквально из-за совершенно ничтожного вопроса о писарях разгорелся острейший конфликт между генерал-майором Г.П. Жуковым и его штабом, с одной стороны, и начальником 1-й Оренбургской казачьей дивизии генерал-майором Д.М. Красноярцевым - с другой. Подоплека конфликта заключалась в неясности вопроса о подчиненности дивизии Красноярцева. Вопрос пришлось улаживать на уровне Войскового атамана и правительства{1153}. Достаточно частыми в офицерской среде стали и антидисциплинарные поступки. Так, 6 октября 1918 г. Дутов был вынужден объявить выговор одному из наиболее известных руководителей повстанческого движения в войске есаулу А.П. Донецкову 'за некорректное отношение к командующему фронтом'{1154}.

В годы Гражданской войны появились и нехарактерные для прежних времен нововведения. Так, в сентябре 1918 г. было образовано общество офицеров Оренбургского казачьего войска{1155}. Очевидно, это был своеобразный офицерский профсоюз для защиты корпоративных интересов. Создание такого общества было видимым проявлением политизации казачьего офицерства периода Гражданской войны. Кстати, вскоре после своего учреждения общество по решению 3-го чрезвычайного Войскового Круга было закрыто как имеющее политический характер{1156}.

Тем не менее определенная тенденция налицо. Если до 1917 г. для офицеров политики, как таковой, не существовало, то в новых условиях политические пристрастия нередко предопределяли поступки офицеров. Среди оренбуржцев, не считая перешедших к красным, наиболее ярким примером офицера, для которого партийность возобладала над воинским долгом, стал член партии эсеров Генштаба полковник Ф.Е. Махин, который стал одним из активных участников военного заговора против атамана А.И. Дутова в декабре 1918 г. Махин был не одинок. 'Социалистический душок' казачьи офицеры отмечали и у еще одного старшего офицера - командира 17-го Оренбургского казачьего полка полковника Н.Г. Смирнова{1157}.

Во второй половине 1918-го - первой половине 1919 г. в ожесточенной борьбе на Урале решалась дальнейшая судьба России. Обстановка на фронте Юго-Западной армии складывалась следующим образом. В состав только что образованной Юго-Западной армии телеграммой начальника штаба Верховного главнокомандующего ? 309 от 17 октября была включена Бузулукская группа полковника Махина. Сам Махин получил назначение на должность командующего войсками Ташкентской группы и командующего Оренбургской казачьей пластунской дивизией и 20 октября выехал в Ак-Булак{1158}, а в командование войсками Бузулукской группы вступил начальник 2-й Сызранской стрелковой дивизии полковник Бакич{1159}. Помимо Бузулукской и Ташкентской групп войск в состав Юго-Западной армии входила и Уральская группа под командованием генерал-майора В.И. Акутина. По свидетельству одного из участников Гражданской войны на Урале на стороне красных, уральцы были гораздо реакционнее (т. е. непримиримее) оренбуржцев, лучше относившихся к красным и часто остававшихся в своих станицах при отступлении белых (уральцы, как правило, в этом случаи уходили с армией){1160}.

Задачей армии было сдерживать наступление красных, причем на Бузулукском направлении предполагалась пассивная оборона на укрепленных позициях, являвшихся на самом деле фикцией{1161}, до окончания формирования Оренбургской казачьей сводной дивизии, после чего, по всей видимости, предполагалось наступление. Уральская группа должна была обороняться на Саратовском направлении и прикрывать Уральскую область, а также войти в связь с Астраханским казачьим войском и войсками полковника Л.Ф. Бичерахова, действовавшими на западном берегу Каспийского моря.

Лишь Ташкентская группа Махина после перегруппировки должна была перейти в решительное наступление и взять город Актюбинск, приготовившись 'к безостановочному продвижению на Ташкент'{1162}. В резерве у Дутова в конце октября оставалась лишь 5-я Оренбургская стрелковая дивизия.

Есть основания полагать, что решение Дутова наступать на Актюбинск и далее на Ташкент в своей основе имело не только военные соображения. Осенью 1918 г. к Дутову из Туркестана с секретной миссией был направлен член антибольшевистской подпольной Туркестанской военной организации поручик П.П. Папенгут (назад в Туркестан он возвращаться не стал, а впоследствии дослужился у Дутова до чина полковника, став его штаб-офицером для поручений). Папенгут должен был передать Дутову письмо полковника И.М. Зайцева с изложением подготовленного белыми подпольщиками, вероятно, совместно с британской разведкой плана общего восстания в Туркестане против большевиков, в котором должны были принять участие как белые и их союзники англичане, так и местные ферганские, бухарские и туркменские повстанцы (басмачи). Дутова просили поддержать восстание наступлением на Актюбинск, что он и предпринял. По мнению командующего войсками Туркестанской Советской Республики Г.В. Зиновьева, Дутов рассчитывал захватить Туркестан и использовать его как базу в случае отступления с Южного Урала. При этом, как писал Зиновьев, 'Ашхабадский и Ферганский фронты, хотя они и были серьезны, но не имели того решающего значения, как Оренбургский'{1163}. Момент был выбран очень удачно - после оставления Оренбурга и бегства в Туркестан и до присылки в декабре 1918 г. боеприпасов из центра с караваном А.Т. Джангильдина (20 000 винтовок, 2 000 000 патронов, 10 000 бомб, 7 пулеметов) войска Зиновьева практически не имели патронов.

Вообще воинство Зиновьева со стороны выглядело довольно оригинально. По словам очевидца, 'пестро выглядела армия - шляпы, папахи, фуражки, кепки, даже приспособленные для головы дамские муфты: Армяки, шубы, шинели, кафтаны, тужурки: Лохматые, сделанные из кошмы сапоги:'{1164}. Помимо отсутствия одежды, войска красных не имели топлива для разогрева пищи, обогрева помещений и работы паровозов. Топили кизяком, разбирали на дрова железнодорожные постройки, позднее из Ташкента в качестве топлива было доставлено три эшелона сушеной рыбы{1165}. Тем не менее на этом фронте силы красных превышали 17 000 человек{1166} (по другим данным, их численность доходила до 30 000 человек{1167}, минимальная цифра составляет 10 400-10 800 штыков и сабель при 31 орудии{1168}), что представляло довольно серьезную угрозу для армии Дутова.

Наступление Дутова должно было послужить сигналом к восстанию в Туркестане. Однако восстание в самый разгар его подготовки из-за предательства потерпело неудачу, вследствие чего наступление Дутова оказалось бессмысленным{1169}. Сам атаман для поддержания связи с туркестанским подпольем направил в Фергану в начале октября 1918 г. есаула Н.М. Юдина с проектом договора о создании Юго-Восточного союза{1170} (по другим данным - Восточного союза{1171}). Дутов решил вернуться к идее союза, разработанной еще в 1917 г. на юге России. Однако у реанимированного проекта были и свои особенности. В частности, огромным союзом должно было руководить оренбургское правительство с самим Дутовым во главе. По проекту Дутова в состав союза должны были войти Оренбургское, Уральское, Сибирское, Семиреченское и Астраханское казачьи войска, Башкирия, Казахстан, Туркестан, Хива и Бухара, а также, в перспективе, Кубанское и Терское казачьи войска. Допускалась внутренняя самостоятельность вошедших территорий при военно-политическом и хозяйственном взаимодействии. Столицей союза должен был стать Оренбург, откуда и исходила инициатива его создания (идею одобрил Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска). Таким образом, Дутов вынашивал честолюбивый, но по-своему политически наивный план создания подчиненной себе огромной конфедерации. Слишком разнородные силы предполагалось включить в ее состав. Впрочем, после Государственного совещания, а тем более после объединения антибольшевистских сил под властью адмирала А.В. Колчака необходимость в таком союзе отпала, как отпала и сама возможность его организации во главе с таким высокопоставленным политическим и военным деятелем, как Дутов.

На Актюбинском направлении 14-15 октября произошел ожесточенный бой у станции Ак-Булак, однако белые успеха в наступлении на Ташкент не добились. Между тем под станцией Яйсан 19 октября они чуть не взяли в плен штаб Г.В. Зиновьева{1172}. В дальнейшем на этом участке фронта имели место даже братания красных и белых (на станции Каратугай){1173}. В те же дни казаки на этом направлении совершили рейд в тыл красных, захватив позади линии фронта станцию Бистамак за Актюбинском{1174}.

Несмотря на укрепление подступов к городу, 29 октября пал Бузулук, однако красные не стали развивать наступление далее на Оренбург, что, по всей вероятности, было связано с необходимостью переброски частей 1-й советской армии на Южный фронт. 16 ноября туда была отправлена Инзенская дивизия{1175}. Части Бузулукского участка в этот период находились в крайне тяжелом состоянии. Ситуацию облегчило лишь то, что в первой половине ноября командование 1-й советской армии занималось переброской войск на Южный фронт и до середины ноября на Бузулукском фронте сохранялось относительное затишье, а со второй половины месяца красные повели наступление на Оренбург, причем к началу декабря фронт проходил в районе станции Сорочинская.

20 октября 1918 г. временно исполняющий обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба генерал-лейтенант С.Н. Розанов телеграфировал Дутову о стратегических задачах, возлагавшихся на его армию: 'Необходимо установить связь и правильность сношения с армией Алексеева, отрядов (так в документе. - А. Г.) Бичер[ах]ова и англичан, а также, принимая в расчет выгоду дополнительного базирования на Персию, является крайне необходимым использовать Каспийское море:'{1176}

К этому времени амбиции Дутова выходили не только за пределы Оренбургской губернии, но уже и за пределы Южного Урала. 23 октября он писал Генерального штаба генерал-лейтенанту А.И. Деникину: 'Ваше В[ысокопревосходитель]ство Глубокоуважаемый Антон Иванович. Пользуюсь случаем передать Вам, доблестный генерал, привет от Оренбургского казачьего войска. Подателями сего письма, два офицера Сибирской армии, мне совершенно не известны, и, хотя предъявили свои документы, тем не менее я не могу через них передать Вам наши военные дела. Наверное, к Вам уже прибыл один Сибирский генерал, который и передаст все документы{1177}. Мы же, казаки, можем только просить Вас о возможности связи с Вами. Мы деремся все - мобилизация задела всех до 45 лет. Ждем от Вас выхода на Волгу и взятия Саратова, тогда мы вздохнем полной грудью. Глубокий поклон борцам за матушку Русь[,] в лиц[е] Вашем приветствую всю Вашу Армию'{1178}. Дутов и другие вожди казачества на востоке России возлагали большие надежды на Добровольческую армию.

Лишь 20 (7) декабря Деникин написал свой ответ, адресованный почему-то 'Главнокомандующему Добровольческой Армией' А.И. Дутову: 'Милостивый Государь Александр Ильич. От имени Добровольческой Армии шлю в Вашем лице славному Оренбургскому казачьему войску низкий поклон и сердечную благодарность за Ваше теплое приветствие в письме от 23 Октября за ? 1012. С особым удовлетворением Добровольческая Армия следит за эпической борьбой, которую Оренбургское войско ведет против нашего общего врага большевиков и преклоняется перед выдающейся доблестью и самоотвержением, с которыми Вы и Ваши казаки делаете то же великое историческое дело, которому второй год служит Добровольческая Армия. Несмотря на большое расстояние, нас разделяющее, мы делаем одно общее дело и, с Божьей помощью, дождемся того дня, когда одновременным движением на Москву с Востока и с Юга мы сомкнемся плечом к плечу и братски протянем друг другу руки. Прибытие Союзного флота в Черное море и начавшаяся высадка десанта союзников в Одессе и ожидающаяся в ближайшем времени в Крыму и на Черноморском Побережье выдвигают{1179} вопрос о создании Южного фронта и восстановлении Русской армии на всем необъятном фронте от низовьев Волги до нашей бывшей западной границы. К формированию этой армии будет приступлено немедленно по получении от Союзников обещанной ими материальной части и денежных средств, и надеемся к весне выставить внушительную вооруженную силу, с которою можно будет предпринять движение на Север для освобождения Центральной России от владычества большевиков. В этой борьбе надеемся на сотрудничество и Ваших доблестных казаков. Узнав о нуждах Оренбургских и Уральских казаков, я обратился через Начальника Английской военной миссии при Добр[овольческой] Армии Генерала Пуль (бывший Главнокомандующий Союзным десантом в Архангельске[)] с просьбой об оказании Вам и Уральскому войску помощи патронами, снарядами и снаряжением из Баку через Гурьев распоряжением Командующего там Английскими силами Ген[ерал]-Майора Томсона. Такая помощь может быть будет оказана и по Ташкентской железной дороге. Сибирский Генерал, о котором Вы упоминаете, прибыл к нам и в настоящее время принимает участие в Совещании и в городе Яссах, где собрались по приглашению Союзников все государственно мыслящие люди Юга России для предварительного обмена мнений по вопросам, связанным с восстановлением России и помощи в этом деле Союзниками. Прилагая краткий стратегический и политический обзоры, прошу в свою очередь чаще информировать о Ваших действиях, планах, организации вооруженных сил, помощи союзников и проч[ем]'{1180}.

Получил ли Дутов это письмо, учитывая неудачи и отступление на фронте его армии в январе 1919 г., - неизвестно.

На основе анализа писем Дутова складывается впечатление, что оренбургский атаман очень любил лишний раз подчеркнуть свою преданность верховной власти, как военной, так и политической. 28 октября 1918 г. он направил письмо председателю Временного Всероссийского правительства Н.Д. Авксентьеву, в котором писал: 'Глубокоуважаемый Николай Дмитриевич! Пользуюсь случаем выразить Вам свое глубокое уважение и пожелать Вам успеха в столь трудном деле, как строительство России в современном ее положении. Оторванные от центра, мы совершенно лишены возможности знать течение политической жизни, а между тем это необходимо. Незнание подрывает авторитет местной власти, а мы дали Вам слово поддерживать Вас, поэтому хочется знать Ваши планы, Ваши стремления и желания, дабы на местах заранее подготовить почву для восприятия всех распоряжений центра. Вопросы о приходе союзников, размерах их помощи, времени начала их работы и прочем слишком остры и слишком часто задаются. Каково положение Комитета членов Учредительного собрания и Съезда их, каковы отношения с Сибирской Думой и т. п. важные дела. Но здесь, находясь в неизвестности, подчас приходится очень трудно. Я каждую неделю буду Вам посылать фельдъегеря к Главковерх и буду Вам писать; прошу не отказать в ответе. Главное затруднение у нас - отсутствие денег и денежных знаков. Все сделал, что мог, но получить их неоткуда, да и бесполезно. Вот ровно год, как я живу самостоятельно, ни копейки помощи, ни одного знака подкрепления. Настроение в районе Оренбурга падает с каждым днем. Интеллигенция вся почти убежала, и народ безмолвствует, и в этом я вижу грозу. Надо принимать самые резкие, бьющие по первым [меры], дабы вывести народ из безмолвия, а для этого самое лучшее средство - пропаганда. Если можете, посылайте агитаторов в тыл Красной армии, наводните его листовками, газетами, воззваниями, чем хотите, но заставьте его говорить о Вас. Вас никто не знает, не верят никому, и только печать и агитация рассеют эту тьму. Большевики бьют пропагандой. Обратите на это внимание. Больше пушек и пулеметов работает агитация. Казачество твердо духом, оно держит знамя борьбы, но и его надо поддерживать. Мы от Всероссийского правительства не получили ни одного указа, ни одной грамоты, а таковые для нас, казачьих вождей, имеют огромное значение. Несколько слов Правительства будет достаточно, чтобы все успокоить, а то все местные приелись уже. Обратитесь и к крестьянству, разъясните им казачье настроение, нашу борьбу, опять-таки наше[го] слова, как казаков, для крестьянства мало и они нам плохо верят. Таковое же обращение д[олжно] б[ыть] и [к] Нар[одной] Армии. Сейчас особенно тяжело приходится уральцам, их почти со всех сторон окружили. Нам ничего не известно о движении союзников, а это могло бы сыграть большую роль. Когда и куда придут[?] С Кавказом и Туркестаном я в связи, там дела идут отлично. Я генералу Болдыреву писал и доносил все подробно, но не знаю, известны ли Вам мои донесения. Помогите, ради Бога, денежными знаками, без них очень тяжело. С каждым курьером на Ваше имя будут доставляться все местные газеты. Прошу передать мой привет членам Всероссийского Правительства. Глубокоуважающий Вас А. Дутов'{1181}.

На мой взгляд, нет никаких оснований считать это письмо, как полагает И.Ф. Плотников, попыткой давления Дутова на правительство{1182}. Налицо попытка Дутова выяснить, каково положение вверенной ему территории в административном отношении, ибо необъяснимое продолжение функционирования губернских и уездных уполномоченных Комуча после упразднения власти последнего создавало двоевластие и вело к противоречиям{1183}.

31 октября Дутов разговаривал с Болдыревым по аппарату. Как записал Болдырев в своем дневнике, у Дутова нет связи с уральцами из-за порчи проводов, а 'в Оренбурге появилось, по его словам, настроение паническое. Конечно, опять просит денег'{1184}. Таким образом, Дутов своими постоянными жалобами и просьбами о финансовой помощи сумел довольно быстро надоесть Верховному главнокомандующему.

Между тем в октябре 1918 г. исполнился год с начала борьбы Дутова против большевиков. Огромный интерес представляет приказ атамана, посвященный итогам первого года борьбы. Дутов писал: 'Сегодня ровно год, как Оренбург[ское] казачье войско с оружием в руках отстаивает государственный порядок и защищает войско. За этот долгий срок войско пережило многое: оно видело и единение и распад; видело удачи и поражения; испытало и разорение и пожары; на земле войска не было ни одного дня, когда бы оно не боролось с большевиками. Войско Оренбургское может гордиться своей стойкостью. Войсковое правительство в силу судеб было оторвано от своего войска, но народ и казаки сами поняли, куда их собираются вести вожди большевиков и к чему клонится весь большевизм. Казачество вольное, никогда не знавшее рабства, не могло не видеть в комиссародержавии попытки надеть германское ярмо на русскую душу и опутанного вести русского гражданина по своей указке. Гордые полученной свободой, нося в себе кровь великих сынов степей, крепко стоящие за свое, исторически сложившееся самоуправление, Оренбургские казаки не могли согласиться с большевиками, и безнадежная вражда весной 1918 года вновь вспыхнула по всей войсковой земле, но уже с новой силой и действительной победой. Лишенные оружия, патронов, обмундирования, седел и др[угого] военного снаряжения, доблестные сыны Оренбургского войска, имея в своих рядах седых защитников вольности казачьей, неудержимым потоком, с палками и нагайками кинулись на торжествующие уже победу банды красноармейцев, и чудо совершилось: народное движение смело большевиков, и ныне мы видим прекрасные, стройные полки казаков, вооруженные взятым с бою оружием, в изобилии снабженные артиллерией и пулеметами и имеющие все технические средства для борьбы - аэропланы, броневики и проч[ее]. Да здравствует вольное, славное Оренбургское войско! Да живет в нем дух борцов за право и справедливость! Не сломить казачьи силы наемникам немцев! Оренбургское казачье войско, гордое единением своей грозной силы и крепостью рядов, вышло из пламени пожаров и гибели разорения закаленным и твердым. Не пустит оно врага в свои пределы и будет крепко биться за матушку Русь. Слава казакам - бойцам, слава дедам и отцам, воспитавшим в русском духе своих сынов и внуков! Вечная память павшим за свободу казачества!..'{1185}

По случаю годовщины в Оренбургской городской думе при участии Дутова состоялось торжественное заседание. Любопытна оценка Дутовым текущих событий. По его мнению, в связи с разгромом Германии движение большевиков на восток России 'никакими тактическими соображениями не продиктовано, а есть преступное стремление большевистского командного состава. Они просто хотят здесь все разграбить, забрать кассы и скрыться'{1186}. С трудом верится, что Дутов настолько сильно недооценивал противника, видя в большевиках только лишь германских наемников, а не новых хозяев России, и всерьез полагал, что с разгромом Германии их миссия в России будет закончена.

В начале ноября Дутов посетил Актюбинский фронт, причем по возвращении в Оренбург ему 5 ноября в военном госпитале была сделана операция по удалению четырех зубов. Как сообщалось, удаление зубов было следствием контузий. 'В настоящее время я совершенно здоров и продолжаю исполнять свои обязанности', - заявил тогда атаман{1187}.

11 ноября 1918 г. завершилась Первая мировая война - самая кровопролитная и жестокая из всех, что велись до тех пор. И хотя России не было в числе стран-победительниц, победоносное завершение войны бывшими союзницами для участников Белого движения, безусловно, было событием огромного значения. Белые имели все основания считать себя победившими, ведь они сохранили верность союзническому долгу и, похоже, искренне верили, что теперь, когда война на Западе завершена, высвободились целые армии, бывшие союзники не бросят русских антибольшевиков на произвол судьбы. Заверения союзников и слухи создавали твердую почву для таких иллюзий. Неизвестно откуда в оренбургских газетах появились сведения о движении к Перми 50-тысячной армии союзников под командованием генерала Пуля, большие надежды возлагались и на помощь англичан из Туркестана{1188}. В тот же период в Оренбурге было широко распубликовано обращение генерала Пуля к русскому народу и к оренбургским казакам с просьбой о помощи союзникам в их совместной с русскими борьбе против красных и заверениями в поддержке антибольшевистских сил со своей стороны{1189}.

Дутов не обошел вниманием окончание войны и выступил со специальным обращением к населению: 'Никогда еще мир не был свидетелем такого конца войны. Полная капитуляция миллионных армий и подчинение всем требованиям победителей есть первый случай из мировых войн: Что же мы видим в России. Может ли она радоваться с е й ч а с (разрядка документа. - А. Г.). Где то величие нашей родины, заставляющее весь мир прислушиваться к голосу русских? Где наша непобедимая ранее армия? Где те солдаты, которые покрыли себя неувядаемой славой: Где тот патриотизм, который в дни тяжелых испытаний спасал Русь: И теперь, в начале 20-го века, Россия вновь переживает тяжелые дни. Ее столица Москва и священный Кремль вновь заняты врагом. Наступил час, когда каждый русский гражданин должен вспомнить свое историческое прошлое и вспомнить святые имена Минина, Кутузова и в их деяниях видеть для себя достойные подражания примеры: К победе, к самопожертвованию зовет вас, русские люди, история вашей страны'. Дутов хотел, чтобы Россия присутствовала на мирном конгрессе, 'ибо право голоса может быть дано только тому, кто понимает государственность и кто боролся за благо своей родины:'{1190}.

12 ноября опубликован еще один приказ Дутова, имевший пропагандистский характер. В этом документе атаман призывал к объединению антибольшевистских сил и к помощи в первую очередь соседям-уральцам - 'нашим братьям по крови и духу'{1191}.

Не имея возможности победить противника на фронте, Дутов обращается к командному составу РККА с призывом переходить на сторону белых. В опубликованном в газетах в ноябре 1918 г. обращении к офицерам, служащим в рядах красных, Дутов изложил свои взгляды по главнейшим политическим и военным вопросам, а кроме того, проявил незаурядные литературные способности и талант агитатора: 'Я, атаман Дутов, стою во главе одной из армий, действующих против большевиков и их союзников австро-германцев. Обращаюсь к вам, офицеры русской армии. Неужели вы, доблестные офицеры, забыли честь и достоинство нашей Великой России? Неужели вы, офицеры Генерального штаба, можете служить в армии, разлагающей русский народ и губящей родину? Неужели вы не видите всего ужаса, который всюду оставляют после себя красные полки? Голод, холод и осиротевшие семьи расстрелянных и замученных вашими подчиненными должны же тронуть ваши сердца! Мы, офицеры честной русской армии, совместно с союзниками ведем борьбу за восстановление чести России, и вы не можете по долгу совести вести борьбу с нами. Силы наши растут. Пройдет время, и правда восторжествует. Куда пойдете вы? Везде за вами будет идти имя изменника Родины. Остановитесь, еще не поздно! Вы можете стать прежними сынами России. В ваших руках много есть способов помочь нам в борьбе с большевиками. Я от имени русского народа, как член Всероссийского Учредительного Собрания, зову вас на подвиг, на подвиг честный, на благо Родины. Атаман Дутов'{1192}. В этот же период атаман пишет свою знаменитую поэму 'Набат', которая затем была опубликована во многих газетах, а в 1919 г. с незначительными изменениями даже выпущена в виде листовки{1193}.

Интересна оценка Дутовым текущего стратегического положения на левом фланге Восточного фронта, изложенная им в письме к уральскому казаку, генерал-майору Б.И. Хорошхину от 15 ноября 1918 г. Дутов писал о поддержке оружием и боеприпасами, оказанной им уральцам, отмечал, что 'положение Уральска очень серьезно, но настроение казаков прекрасное. Я послал помощь, какую мог. Послал 13-й Оренбургский казачий полк и Восточный партизанский отряд, всего 1020 человек. Четыре дня тому назад послан 11 Бузулукский полк при большом числе офицеров. Положение и нашего войска тоже серьезное. Фронт Актюбинский и Бузулукский очень активны. На Бузулукском фронте против меня около десяти тысяч. На Актюбинском такая же цифра. Сейчас обрушиваюсь на Актюбинский с тем, чтобы освободить часть войск и помочь Бузулукскому. Прошу вас всемерно настаивать на посылке нам патронов, оружия и, если возможно, сапог. О деньгах я не говорю, ибо они нужны ежеминутно и в огромном количестве. Бюджет моей армии требует ежедневного расхода в 5 миллионов рубл[ей]. Мне же знаков, вот уже год, не присылают. Недавно открыли кредит на 20 миллионов, и этот кредит в течение недели израсходован. Так как казачество борется беззаветно, не требуя ни похвал, ни вознаграждения, то это обстоятельство надо учесть и всемерно о нем напоминать. Мы Брестского мира не заключали и союзникам помогали, как умели и чем могли, а посему сейчас своевременно об этом поставить союзников в известность и при будущем государственном строительстве сохранить за казачьими войсками все их льготы и права на землю и недра, воды и леса. Думаю, что выйдем с честью из тяжелого положения и в наши стольные города не пустим большевиков'{1194}. Из этого письма становятся понятными представления Дутова о послевоенном устройстве России и непосредственно казачьих войск.

Приход к власти адмирала Колчака

18 ноября 1918 г. в результате переворота в Омске к власти пришел адмирал А.В. Колчак, ставший Верховным Правителем и Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России. Это событие является одним из ключевых в истории Белого движения. По некоторым данным, в качестве возможных претендентов на пост Верховного Правителя накануне переворота его организаторами рассматривались кандидатуры Дутова, Генерального штаба генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева и Войскового атамана Забайкальского казачьего войска полковника Г.М. Семенова. За кандидатуру Дутова выступал Войсковой атаман Сибирского казачьего войска генерал-майор П.П. Иванов-Ринов{1195}.

Реакция политических и военных деятелей востока России на омские события была далеко не однозначной. Психологически фронт к появлению диктатора был готов - слухи о готовящейся диктатуре муссировались еще с лета 1918 г.{1196} Одним из первых военных и политических лидеров востока России 20 ноября 1918 г. официально (Указ Войскового правительства Оренбургского казачьего войска ? 1312{1197}) признал верховную власть Колчака и вошел в его оперативное подчинение атаман Дутов, что во многом повлияло на выбор остальных лидеров (неофициальное подчинение Дутова Колчаку, вполне возможно, произошло уже 19 ноября или даже 18-го, поскольку 19-20 ноября датирован телефонный разговор Дутова с Колчаком, в котором атаман уже говорит об исполнении приказов Колчака). Как вспоминал Г.К. Гинс, 'претендовать на звание Верховного Правителя он (Дутов. - А. Г.) не собирался. Это связало бы его, как человека, любящего, прежде всего, независимость атамана. Он сразу признал адмирала, но от имени войск Оренбургского и Уральского он сделал запрос адмиралу по поводу отношения его к Учредительному Собранию, так как войска якобы волновались ввиду конфликта между адмиралом и Учредительным Собранием'{1198}.

Были и недовольные переворотом. 23 ноября 1918 г. Войсковой атаман Забайкальского казачьего войска полковник Г.М. Семенов направил премьер-министру П.В. Вологодскому, Верховному уполномоченному Директории на Дальнем Востоке генерал-лейтенанту Д.Л. Хорвату и атаману Дутову следующую телеграмму: 'Историческая роль и заслуги перед Родиной особого Маньчжурского отряда, напрягавшего в течение восьми месяцев все свои силы в неравной борьбе с общим врагом Родины, стянутым для борьбы с отрядом [со] всей большевистской Сибири, - неоспорима. Адмирал Колчак, находясь в то время на Дальнем Востоке, всячески старался противодействовать успеху этого отряда, и благодаря ему отряд остался без обмундирования и припасов, имевшихся тогда в распоряжении адмирала Колчака, посему признать адмирала Колчак [как] Верховного Правителя Государства не могу. На столь ответственный перед Родиной пост я как Командующий Дальневосточными войсками и выставляю кандидатами Генерала Деникина, Хорвата и Дутова, каждая из этих кандидатур мною приемлема. ? 0136/а Походный Атаман Дальневосточных Казачьих Войск и Командующий Корпусами Приамурским и Отдельным Восточным Казачьим полковник Семенов'{1199}. Оренбургское правительство и командование выступили резко против любых проявлений оппозиционности новой власти, отметив, что 'некоторые организации, утратившие свои права с момента образования Всероссийского Правительства, пытаются воспользоваться происшедшими переменами в составе Всероссийского Правительства для внесения новой смуты в ряды войск и среди граждан, начавших свою творческую работу и объединившихся вокруг единой власти, находящейся в городе Омске'{1200}.

24 ноября Генерального штаба полковник Д.А. Лебедев, назначенный незадолго до этого начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего, телеграфировал Семенову: 'Протестуя против Верховного Правителя, Вы заявляете себя лицом более компетентным политических вопросов, чем генерал Деникин, Хорват и Дутов, и идете против них и всех военных и гражданских государственно настроенных кругов, а раз против них, значит, вместе с их врагами, то есть ясно с кем. Пока не теряем надежды, что Государственный разум возьмет у Вас верх над личным чувством'{1201}. Выдвижение кандидатуры Дутова было инициативой самого Семенова, Дутов об этом не знал, однако такая инициатива его в какой-то степени компрометировала перед верховной властью, тем более что он и не претендовал на нее, вероятно боясь ответственности и не считая себя для этого достаточно способным.

1 декабря Дутов направил Семенову - одному из своих бывших воспитанников - письмо, в котором призвал признать Колчака. Он писал: 'Телеграмма ваша о непризнании Колчака Верховным Правителем мною получена. В той же телеграмме вами признается этот образ правления и его состав, кроме адмирала Колчака, и указываются лишь персональные несогласия. Вы признаете на этот пост достойными Деникина, Хорвата и меня. Хорват признал власть Колчака, о чем я извещен так же, как и вы. Полковник Лебедев от имени Деникина признал власть Колчака. Таким образом, Деникин и Хорват отказались от этой высокой, но тяжелой обязанности. Я и войско признали власть адмирала Колчака тотчас же по получении об этом известия, и тем самым исключается возможность о моей кандидатуре. Следовательно, адмирал Колчак должен быть признан и вами, ибо другого выхода нет. Я, старый боец за родину и казачество{1202}, прошу вас учесть всю пагубность вашей позиции, грозящей гибелью родине и всему казачеству. Сейчас вы задерживаете грузы военные и телеграммы, посланные в адрес Колчака. Вы совершаете преступление перед всей родиной и, в частности, перед казачеством. За время борьбы я много раз получал обидные отказы в своих законных просьбах, и вот уже второй год войско дерется за родину и казачество, не получая ни от кого ни копейки денег и обмундировываясь своими средствами, помня лишь одну цель - спасение родины, и всегда признавало единую всероссийскую власть без всяких ультиматумов, хотя бы в ущерб благосостоянию войска. Мы, разоренные и имеющие много сожженных дотла станиц, продолжаем борьбу, и в рядах наших сыны, отцы и деды служат вместе. Мы, изнемогая в борьбе, с единственной надеждой взирали на Сибирь и Владивосток, откуда ожидали патроны и другие материалы, и вдруг узнаем, что вы, наш брат, казак, задержали их, несмотря на то что они адресованы нам же, казакам, борцам за родину. Теперь я должен добывать патроны только с боем, ценою жизни своих станичников, и кровь их будет на вас, брат атаман. Неужели вы допустите, чтобы славное имя атамана Семенова в наших степях произносилось с проклятием? Не может этого быть! Я верю в вашу казачью душу и надеюсь, что моя телеграмма рассеет ваши сомнения и вы признаете адмирала Колчака Верховным Правителем Великой России'{1203}.

Для усиления эффекта Семенову было направлено, скорее всего по поручению Дутова, послание представителя Оренбургского казачьего войска в Омске полковника Н.С. Анисимова, в котором говорилось: 'Игра во власть - гибель нашему делу: Атаман Дутов никогда не делал и не может делать личной политики, и в этом его сила и значение'{1204}. Вмешательство Дутова и его отказ от претензий на верховную власть предотвратили возможный вооруженный конфликт внутри белого лагеря. Позиция Дутова в отношении конфликта Семенова с Колчаком в дальнейшем нашла свое отражение в 'деле' полковника В.Г. Рудакова, однако об этом ниже.

Вместе с тем по сути своей пассивный протест Семенова был не столь опасен для Колчака в сравнении с реальными попытками свержения Верховного Правителя, предпринятыми деятелями партии социалистов-революционеров (ПСР). Отмечу, что партийность, привнесенная в Россию в конце XIX - начале ХХ в., сыграла в последующих событиях русской истории весьма неблаговидную роль. Деятели эсеровской партии, пришедшие к власти в России в 1917 г., в значительной степени ответственны за трагические для нашей страны события того года, анархию и последовавший в результате ее захват власти большевиками. При этом нельзя не отметить, что летом - осенью 1918 г. эсеры играли видную роль в антибольшевистском движении на востоке России, впрочем, есть основания полагать, что деятельность эсеров на Волге по целому ряду причин (в частности, вмешательство партийных деятелей в сугубо военные вопросы, назначения в армии по принципу лояльности социалистическим идеям, борьба со своими политическими противниками в антибольшевистском лагере, отказ от сотрудничества с представителями правого лагеря) принесла больше вреда антибольшевистскому сопротивлению, чем пользы.

Каковы были цели эсеров в борьбе с Колчаком? Прежде всего, они стремились любым путем вернуть себе власть в России, утраченную после падения Временного Всероссийского правительства (Директории). Являясь победителями на выборах во Всероссийское Учредительное собрание, они считали только себя вправе встать у руля государственной машины в этот непростой момент. Как писал член ЦК ПСР В.Г. Архангельский, 'партия, собравшая большинство голосов при выборах в Учредительное Собрание, обязана была выступить на его защиту против посягательств представителей меньшинства на ясно выраженную волю народа'{1205}. Однако опыт нахождения эсеров у власти в 1917 г. и летом - осенью 1918 г. отчетливо продемонстрировал полную несостоятельность их политического курса, ведшего к гибели страны. Генерал В.Г. Болдырев отмечал, что 'самарское правительство было весьма тесно связано с только что утратившей власть эсеровской партией, с которой у многих еще слишком свежи были счеты. Керенщина была еще слишком памятна даже при нависшей угрозе со стороны Советов'{1206}. Во многом по этой причине противники эсеров - сторонники правого курса - считали 'состав 'черновского' Учредительного Собрания, избранного в ненормальных условиях и состоявшего почти наполовину из большевиков и левых социалистов-революционеров, не правомочным:' и выступали за созыв нового Учредительного собрания после свержения власти большевиков{1207}.

Еще до омского переворота эсеры 'готовились к неминуемой атаке справа'{1208}. В военно-политическом отношении эта подготовка сводилась к агитации и формированию батальонов имени Учредительного собрания, в которых офицерские должности предоставлялись только эсерам{1209}, и русско-чешских полков. Ко времени переворота 18 ноября эсеры имели три центра своего политического влияния на востоке России: Директорию (Омск), заметно полевевший съезд членов Учредительного собрания (Екатеринбург){1210} и Совет управляющих ведомствами Комуча (Уфа){1211}.

Здесь уместно процитировать высказывание находившегося в 1918-1919 гг. на востоке России британского полковника Д. Уорда - командира 23-го Мидлсекского батальона: ':Уфимская Директория вела свою власть от умеренной партии социалистов-революционеров и состояла из 'интеллигенции' - республиканцев, визионеров, непрактичных людей: Эти люди обвиняли казаков за их безотчетную лояльность, а офицеров армии за все преступления, в которых виноваты цари, и в худшие дни Второй Революции они травили их, подобно крысам, в подвалах и на улицах. Офицеры и казаки в свою очередь проклинали Керенского и социалистов-революционеров за расстройство старой армии, за то, что именно они развели в стране анархию и большевизм. Не может быть никаких сомнений, к кому надлежит отнести порицание'{1212}.

Думаю, не стоит сомневаться в том, что в случае победы белых Колчак действительно созвал бы Учредительное собрание. Об этом он сам совершенно искренне, на мой взгляд, писал 28 июля 1919 г. в частном письме генерал-лейтенанту А.Н. Пепеляеву: 'Не мне, принявшему перед Сенатом присягу в передаче этому Собранию всей полноты власти и обязавшемуся в его немедленном созыве, как только будет уничтожен большевизм, говорить о целесообразности этого:'{1213} При этом Колчак был резко против предложения Пепеляева о немедленном созыве Учредительного собрания в ходе войны, полагая, что 'это будет победа эсеровщины, того разлагающего фактора государственности, который в лице Керенского и К{о} естественно довел страну до большевизма. На это я никогда не пойду'{1214}. Аналогичные соображения были высказаны им в ответ на ноту Верховного совета Антанты от 26 мая 1919 г.{1215}

Не смирившись с потерей власти после переворота в Омске 18 ноября 1918 г., социалисты предприняли ряд безуспешных попыток реванша. Одной из наиболее опасных для Белого движения можно назвать попытку захвата власти в результате заговора против Войскового атамана Оренбургского казачьего войска и командующего войсками Юго-Западной армии генерал-лейтенанта А.И. Дутова в Оренбурге. Об этой и других попытках вооруженного реванша эсеров в союзе с лидерами национальных окраин и пойдет речь.

Почти за месяц до переворота, 22 октября 1918 г., ЦК ПСР выпустил обращение ко всем партийным организациям. Его составил лидер партии В.М. Чернов, призвавший соратников по партии быть готовыми к отражению ударов контрреволюции{1216}. Это обращение, безусловно, принесло большой вред эсерам. В то же время Чернов сумел в чем-то предвосхитить грядущие события. Уже 5 ноября в разговоре по прямому проводу между Уфой (М.А. Веденяпин (Штегеман) и С.Ф. Знаменский) и Омском (В.М. Зензинов) Веденяпин сообщал Зензинову: 'Мне очень хотелось бы Вас хоть немного познакомить с положением после падения Самары{1217}. Развал в армии произошел полный, ее почти нет, она рассыпалась. Это заставило Центральный Комитет призвать всех членов партии под ружье (здесь и далее подчеркнуто в документе. - А. Г.), и тут мы это осуществили и вместе с чешским командованием вопреки приказам Болдырева создали добровольческие части, которые держат фронт, в наших частях с офицерства берется подписка не носить погон и кокард, только при таких мерах приходится что-либо делать. Нами предприняты шаги совместно с чехами к широкому формированию добровольцев. Несколько дней назад мы отправили все части на фронт, дав им задачу взять Самару. Здесь создался известный подъем, и наши товарищи выполнят это задание, если Вы не произведете тут перемен, которые разрушат все. В партии определенное настроение отойти в сторону от борьбы, полное недоверие к Временному правительству{1218}, как только связали свою судьбу с Сибирским правительством:'{1219} Таким образом, деятели ПСР имели основания всерьез опасаться за свое будущее еще до переворота в Омске.

В этот же период эсеры предприняли ряд шагов по укреплению своего положения. Прежде всего, активно велись переговоры с военными, о чем будет сказано ниже. Кроме того, была предпринята попытка поставить под свой контроль местные власти. В частности, еще до прихода Колчака к власти, в десятых числах ноября, оренбургским губернским уполномоченным Комуча (как ни парадоксально, эти лица еще продолжали выполнять свои функции вплоть до распоряжения Колчака об их отчислении 26 ноября 1918 г.{1220}) была получена телеграмма из Уфы с возмущением против того, что некоторые учреждения получают распоряжения из Омска, минуя Совет управляющих ведомствами Комуча. Уфимские политики требовали руководствоваться их распоряжениями, а не омскими. Дутов писал в Омск, что 'означенным распоряжением предложено руководствоваться всем правительственным учреждениям, находящимся на территории Оренбурга и губернии. Ввиду того что до образования Всероссийского съезда{1221} [территория] находилась в сфере влияния Самарского комуча, остальная территория подчинялась Сибирскому и Оренбургскому войсковому правительствам, [в] настоящее время [с] образованием центровласти подобное распоряжение Совета создает двойственность управления губернии. Благоволите разъяснить взаимоотношения и в интересах общегосударственных предоставить Губернскому уполномоченному Врем[енного Всероссийского] правительства по гражданской территории губернии право непосредственных сношений с центром'{1222}.

Вопросы военного планирования в партии социалистов-революционеров доверялись профессионалам. Функционировала специальная военная комиссия{1223}, в состав которой входил член партии эсеров Генерального штаба подполковник Федор Евдокимович Махин - один из главных участников заговора в Оренбурге. В историографии полковник Ф.Е. Махин зачастую изображается как жертва политических преследований, что, по всей видимости, связано с труднодоступностью и недостаточным количеством источников для объективной оценки его деятельности.

На самом деле никакой жертвой Махин не был, а вполне осознанно участвовал в подготовке переворота, представляя среди заговорщиков оппозиционные атаману Дутову силы в армейской среде. Именно он являлся автором доклада о восстановлении Восточного фронта против германцев, будучи негласным консультантом Комуча{1224}. Причем многие члены партии склонны были видеть в нем потенциального военного вождя. Даже после провала попытки реванша лидеры эсеров не скупились на похвалу в его адрес. Вероятно, столь велики были их надежды на военные и организаторские способности Махина. В частности, председатель Комуча В.К. Вольский в своем докладе на заседании IX Совета партии эсеров (июнь 1919 г.) заявил: 'Только один был у нас, один, чей образ светлым лучом врезался в каждого, кто только с ним встречался. Знаток военного дела, подлинный военный вождь, организатор, глубоко понимавший душу народа и знавший ключ к его душе, полный личного бесстрашия и храбрости и глубочайшей преданности идее демократического восстановления России - таков был незабвенный Федор Евдокимович Махин: Если кто достоин был стать военным руководителем, главою военного дела революционной демократической трудовой республики, то это был Махин. Если кому и можно было вручить временную{1225} и политическую диктатуру, то это только Махину, славному и честному демократу эсеру, редкостно мощной личности. Несчастье Комитета, который в военном деле вынужден был полагаться на эсеров Лебедева, Фортунатова, затем Взорова{1226}, не дало ему возможности поставить Махина в центр своего военного дела'{1227}. Как писал С.Н. Николаев, 'после падения Уфы, в начале июля, Комитет мог ввести в органы центрального управления генерального штаба подполковника Ф.Е. Махина, но допустил ошибку, назначив его на фронт:'{1228}

18 октября 1918 г. Махин получил назначение на должность начальника 1-й Оренбургской казачьей пластунской дивизии с зачислением по Оренбургскому казачьему войску{1229}. Находясь именно на этой должности, он принял участие в попытке социалистического реванша в Оренбурге. К тому же этот офицер пользовался доверием другого участника заговора - башкирского лидера А.-З. Валидова{1230}. По его характеристике, Махин - 'очень ценный человек и мой личный друг'{1231}.

В лице полковника Ф.Е. Махина ПСР имела своего верного сторонника, чего нельзя было сказать о других старших офицерах Народной армии, которые, как писал современник, 'вели политику, для Комитета вредную, направляя свое внимание и усилия к укреплению Сибирского правительства, отвечавшего их привычкам и симпатиям'{1232}. Более того, некоторые офицеры 'в прилегающих к Волге местностях: предпочитали идти на юг в добровольческую армию, несмотря на ее отдаленность, а не в народную, в надежность которой не верили, усматривая в общем курсе политики определенное партийное течение'{1233}. И, как позднее писал управляющий ведомством внутренних дел Комуча П.Д. Климушкин: ':между Комучем и офицерством с самого же начала гражданского движения на Волге создалось взаимное непонимание, приведшее потом к полному расхождению'{1234}. Не таков был Махин! Однако, и это признают практически все эсеровские мемуаристы, лидеры Комуча не оценили его по достоинству, когда у них на это было время, и не доверили ему, по крайней мере, пост начальника штаба Народной армии, на который Махин вполне мог рассчитывать{1235}. Возможно, это произошло в связи с общим недоверием эсеров к военным. Уже осенью 1918 г. из штаба Махина сообщали: 'Полковник Махин срочно выехал на фронт. Нам очень хотелось получить К{1236}. Полковник Махин назначен Командующим Ташкентской группой: возможно: желал бы [быть?] хоть на вашем{1237} фронте. Не знаю, считает ли он более важным оставаться на своем месте: мне же кажется, что он имеет основания думать о том, что его забыли. Сам же он этого не высказывал, не теряем надежды снова с Вами увидеться, хотя в дебри забрались мы порядочно. На нашем фронте наступила зима. Противник активен. Возможно в ближайшем будущем серьезное столкновение; чувствуем себя оторванными; не имеем сведений о происходящем. Прошу сообщить об общем положении, о союзниках и ваших планах действий:'{1238} К сожалению, подобные переговоры, где часть сведений подразумевается или зашифрована, вызывают больше вопросов, чем дают ответов.

Омский переворот застал социалистов врасплох. Хотя сами члены Директории и подозревали о подготовке переворота задолго до омских событий, ежедневно опасаясь быть арестованными (Н.Д. Авксентьев){1239}, а 'идея диктатуры носилась в воздухе'{1240}. Тем не менее к серьезному военно-политическому противоборству с правым лагерем социалисты оказались неготовыми. Обстоятельства омского переворота к настоящему времени исследованы довольно подробно, поэтому остановлюсь на событиях, последовавших за ним.

Как уже говорилось, в ноябре 1918 г. на востоке России функционировало несколько эсеровских организаций. Одной из основных являлся функционировавший в Уфе Совет управляющих ведомствами Комуча (председатель и управляющий ведомством торговли и промышленности - В.Н. Филипповский, члены: М.А. Веденяпин (управляющий ведомствами иностранных дел, почты и телеграфов), П.Д. Климушкин (управляющий ведомствами внутренних дел, земледелия и государственной охраны), И.П. Нестеров (управляющий ведомствами путей сообщения, труда и юстиции), Ф.П. Рудко), ставший после Государственного совещания в Уфе, в результате которого на востоке России было образовано Временное Всероссийское правительство (Директория), организацией с весьма странными полномочиями (на самом деле Совет представлял собой в завуалированной форме бывшее правительство Комуча). Официально Совет считался органом областной власти на территории Комуча{1241}.

По сути, эсеры под другим названием сохранили прежде правительство Комуча. Как писал видный деятель ПСР С.Н. Николаев, отвечавший за ликвидацию учреждений Комуча, 'у К[омите]та: не было прямых политических побуждений к полному отказу от своего политического бытия при условии существования других областных правительств'{1242}.

После падения Директории Совет взял на себя 'всю полноту Верховной власти на территории Комитета Членов Всероссийского Учредительного Собрания'{1243} и направил телеграмму премьер-министру П.В. Вологодскому в Омск с требованием освободить арестованных членов Директории, арестовать участников переворота и объявить о восстановлении прав Директории. В противном случае члены Совета намеревались объявить Вологодского врагом народа и предложить всем областным правительствам выступить против Омска. Копии телеграммы были разосланы всем правительствам, на поддержку которых рассчитывали в Уфе - оренбургскому, уральскому, башкирскому, правительству Алаш-Орды, а также Чехословацкому национальному совету в Екатеринбурге и Главнокомандующему вооруженными силами Временного Всероссийского правительства Генерального штаба генерал-лейтенанту В.Г. Болдыреву, телеграмма была разослана, кроме того, в Лондон, Париж, Рим, Прагу, Вашингтон и Токио{1244}. Тогда же было выпущено воззвание: '[В] Омске совершен Государственный переворот. Арестованы находящиеся в Омске Члены Всероссийского Правительства. Граждане. Ответ[ьте?] [на] Удар [по] Революции, и становитесь Все в ряды Русско-Чешских имени Учредительного Собрания Полков, отряда Фортунатова и добровольческих отрядов Народной Армии. Не медлите ни часа. В промедлении смерть демократии. А вместе с ней и смерть начавшей возрождаться Великой России. Все к оружию. Все за Учредительное собрание'{1245}. Однако лидеры ПСР жестоко просчитались - несмотря на победу на выборах в Учредительное собрание, ни население, ни областные правительства, за исключением, пожалуй, лишь башкирского, их не поддержали. Некоторую помощь эсерам оказали также чехословаки. Кроме того, социалисты из состава уральского Войскового съезда направили Дутову ряд вопросов, в том числе оскорбительного характера - например, не подтасовывает ли он телеграммы уральцам, которые идут через Оренбург. Дутов сообщил, что отвечает на поставленные вопросы лишь из уважения к уральскому казачеству, порицая и презирая партийных{1246}.

ЦК ПСР объявил адмирала А.В. Колчака 'врагом народа' и заочно вынес ему смертный приговор{1247}. В ночь на 19 ноября совещание Бюро съезда членов Учредительного собрания и ЦК ПСР в Екатеринбурге постановило, что вся власть должна перейти к съезду, который будет представлен особым органом. Во внутренней переписке ПСР этот орган назван Исполнительным комитетом съезда членов Учредительного собрания{1248}. По мнению И.Ф. Плотникова, орган получил название комиссии по руководству борьбой с Колчаком{1249}. Л.А. Кроль в своих воспоминаниях приводит еще одно название этого органа - комитет для борьбы с заговором в Омске{1250}. В комитет вошли семь человек: В.М. Чернов, В.К. Вольский, И.С. Алкин (от мусульман), Ф.Ф. Федорович, И.М. Брушвит, Н.В. Фомин и Н.Н. Иванов. Задачей этой организации стало стягивание к Уфе и Златоусту верных эсерам частей с фронта и вступление в переговоры с большевиками{1251}.

Уже 19 ноября началась активная военная и организационная подготовка предстоявшей борьбы. В политическом плане были воссозданы распущенные Директорией местные революционно-демократические правительства (Комуч, башкирское правительство), развернута широкомасштабная пропагандистская кампания по осведомлению населения о характере и целях омского переворота, наконец, Исполкому удалось добиться от местных общественных учреждений (дум, земств), а также от Чехословацкого национального совета заявлений о непризнании переворота{1252}. Один из эсеров позднее писал, что 'в особенности нам не следовало упускать из своего внимания Екатеринбург, где мы должны были произвести революционный переворот в первую голову, изгнав сибирское командование и водрузив на его месте свою собственную власть'{1253}.

В военном отношении Исполком попытался стянуть в Екатеринбург рабочие дружины с окрестных заводов, но не успел этого сделать. Только 21 ноября, на следующий день после отъезда депутатов из Екатеринбурга, к городу подошел отряд вооруженных рабочих Нижнетагильского завода, численностью 800 человек. Подойди этот отряд на два дня раньше, соотношение сил могло кардинально измениться!{1254} Кроме того, была предпринята попытка заручиться поддержкой генералитета. Однако никто из старших офицеров не согласился возглавить вооруженную борьбу с Омском. По некоторым данным, Дутов получил из Уфы предложение о поддержке, однако в ответ якобы 'советовал осторожность, так как-де ему известно из бесспорного источника, что за спиной Колчака стоят англичане'{1255}.

Согласно мемуарам Чернова, отказались командующий Екатеринбургской группой войск генерал-майор Р. Гайда (Екатеринбург) и командующий Самарской группой войск Генерального штаба генерал-майор С.Н. Войцеховский (Уфа){1256}.

18 ноября М.А. Веденяпин сообщил Ф.Ф. Федоровичу: 'Сейчас иду говорить с генералом ВОЙЦЕХОВСКИМ. Думаю, что этот разговор будет решающим'{1257} - эсеры сразу после омских событий стали апеллировать к армии. Позднее, 29 декабря 1918 г., Войцеховский на станции Тавтиманово достаточно осторожно записал в своем дневнике после долгого семимесячного перерыва в записях: 'Сложная политическая обстановка; борьба диктатуры и демократии (Учред[ительное] соб[рание]). Я генерал на русской службе, но, кажется, не в милости у начальства. На этих днях Уфа будет очищена. Куда назначат меня - еще не знаю. Рассчитываю на корпус'{1258}. Между тем в Ставке за Войцеховским закрепилась репутация сторонника эсеров{1259}, возможно не лишенная оснований.

Главнокомандующий вооруженными силами Временного Всероссийского правительства Генерального штаба генерал-лейтенант В.Г. Болдырев 18-19 ноября находился в пути из Уфы в Челябинск и, судя по его воспоминаниям, пребывал в полной растерянности. Первоначально он собирался 'немедленно освободить арестованных и разоружить отряд Красильникова{1260}, арестовать и предать суду виновных'{1261}, по его мнению, то, 'что свершилось в Омске, [ - ] безобразие и означает катастрофу'{1262}. Однако затем в нем произошел какой-то перелом, и, задаваясь вопросом 'Что делать?', Болдырев все же решил 'временно уйти, не делать новых осложнений в армии'{1263}, а ведь ему ничего не стоило помешать перевороту. Болдырев был возмущен бездействием Колчака в Омске и заявил ему при разговоре: 'Я никак не могу стать на точку зрения такого спокойного отношения [к] государственной власти, хотя, может быть, и несовершенной, но имевшей в своем основании признак законного избрания: я не ошибусь, если скажу, что Ваших распоряжений как Верховного Главнокомандующего на фронте слушать не будут. Я не позволил себе в течение двух суток ни одного слова ни устно, ни письменно, не обращался к войскам и все ожидал, что в Омске поймут все безумие совершившегося акта и ради спасения фронта и нарождавшегося спокойствия в стране более внимательно отнесутся к делу. Как солдат и гражданин я должен Вам честно и открыто сказать, что я совершенно не разделяю ни того, что случилось, ни того, что совершается, и я считаю восстановление Директории считаю (так в документе. - А. Г.) совершенно необходимым немедленное освобождение Авксентьева и других, немедленное восстановление в правах и сложения (так в документе. - А. Г.) Вами Ваших полномочий. Я считал долгом чести и совести высказать мое глубокое убеждение и надеюсь, что Вы будете иметь мужество выслушать меня спокойно. Я не допускаю мысли, чтобы [в] сколько-нибудь правовом государстве допустимы такие приемы'{1264}.

Колчак ответил жестко: ':я передаю возможно кратко факты и прошу говорить о них, а не о своем отношении к ним. Директория вела страну к Гражданской войне в тылу, разлагая в лице Авксентьева и Зензинова все то, что было создано до их вступления на пост верховной власти, свершившийся факт ареста их, конечно, акт преступный, и виновные мною преданы полевому суду, но Директория и помимо этого не могла бы существовать долее, возбудив против себя все общественные круги и военные в особенности:'{1265} Поскольку ранее перед Директорией Болдырев ставил вопросы о преследовании ПСР за бунт против верховной власти и об аресте членов ЦК партии, теперь ни о каком сотрудничестве с представителями ПСР речь не шла{1266}. 19 ноября в 22 часа Колчак приказал Болдыреву прибыть в Омск, неисполнение чего должно было считаться актом неповиновения.

В прощальном письме от 21 ноября 1918 г. уже бывшим своим подчиненным: Дутову, командующему Сибирской армией генерал-майору П.П. Иванову-Ринову и главнокомандующему Западным фронтом генерал-майору Я. Сыровому Болдырев писал: 'Уходя из рядов доблестной Русской армии, завещаю помнить, что будущее России на фронте и в создании единой сильной[,] боеспособной армии. Будет прочен фронт и крепка духом армия, будет обеспечено и возрождение Великой России. Прошу передать всем офицерам, солдатам и казачеству мою горячую признательность за их доблесть и великие труды. Главнокомандующего Генерала Сырового прошу передать мой братский привет доблестным чехословакам за их незабываемую помощь России:'{1267}

Воззвание из Уфы с протестом против низложения Директории и с призывом объединиться в борьбе против Колчака было получено и в Оренбурге. Причина обращения оппозиционеров к Дутову понятна - оренбургский атаман и командующий войсками Юго-Западной армии располагал в то время довольно крупными вооруженными силами (по данным на 28 декабря 1918 г. - не менее 33,5 тысячи штыков и сабель{1268}) и мог не только морально, но и вполне реально воздействовать на других политических деятелей. Как впоследствии отмечал помощник Дутова Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин: 'Поддержка атаманом Дутовым той или другой стороны в те дни имела первенствующее значение'{1269}. Однако, поскольку Дутов уже признал верховную власть Колчака, на его содействие эсеры в тот период рассчитывать не могли. В другой своей работе Акулинин писал: 'Когда в Омске, 18 ноября 1918 года, произошел государственный переворот, Адмирал Колчак, прежде всего, обратился в Оренбург к Атаману Дутову, считаясь с его авторитетом и силою. В то время Атаман Дутов был волен принять любое решение: признать или не признавать Адмирала Колчака Верховным Правителем. В его руках была надежная армия, превосходившая во всех отношениях и молодые части Сибирской Армии и Народную Армию Учредительного Собрания. Дутов поступил как казак-государственник. Отбросив в сторону всякое местничество и личные интересы, он признал Адмирала Колчака Верховным Правителем, чем сразу укрепил его положение. В своем решении он глубоко верил, что приходом к власти популярного адмирала дело попало в верные руки'{1270}. Впрочем, генерал Болдырев впоследствии отметил, что Дутов являлся 'довольно важной, хотя и скрытой пружиной Омского переворота'{1271}.

Не имея возможности повлиять на решение Дутова, эсеры предприняли попытку срыва его переговоров с Колчаком. Еще до 21 ноября произошел перерыв связи с Оренбургом{1272}. В разговоре по прямому проводу между представителем Совета управляющих ведомствами М.А. Веденяпиным и представителем Чехословацкого национального совета доктором Куделя первый заявил: 'Попытка Совета (управляющих ведомствами. - А. Г.) воспрепятствовать сговору КАЛЧАКА (так в документе. - А. Г.) с Дутовым по прямому проводу, парализована генералом Сыровым, который запретил даже доставлять Совету контрольную ленту, обеспечив монархистам возможность беспрепятственно осуществлять свой заговор и лишив Совета (так в документе. - А. Г.) возможности принять меры противодействия. Кроме того, генерал СЫРОВОЙ крайне ограничил даже круга (так в документе. - А. Г.) лиц и учреждений, которым Совет Управляющих может посылать политические телеграммы и не только на фронт, но и на всей территории, освобожденной от большевиков. Сейчас генерал Сыровой требует отправки Дутову пяти миллионов, которые будут употреблены для содействия Колчаку против демократии. Генерал Сыровой требует передачи в руки военного командования милиции и государственной охраны, без чего Совет не сможет осуществлять важнейшие свои функции охраны безопасности граждан, государственного порядка и самой государственной власти, Совету известно предположение о назначении генерала КАППЕЛЯ командующим Самарского и Симбирского фронта. Совет отдает должное военным заслугам и способностям генерала Каппеля, но он (Каппель. - А. Г.) никогда не скрывал своих монархических убеждений, и назначение его на столь ответственный пост в момент монархического Омского мятежа равносильно активному содействию этому мятежу. Указанные меры, ослабляющие позицию демократии и содействующие монархистам, оправдываются будто бы интересами фронта. Совет Управляющих и вся русская демократия более кого бы то ни было заинтересованы в укреплении фронта, разрушение которого грозит потерей последней территории, откуда может вести борьбу демократия, и содействующие монархистам уже вызвали тревогу на фронте, поколебали его стойкость и угрожают окончательно разложить его, ибо войска демократии не смогут и не захотят драться за монархию. Мы гарантируем успешную защиту Самарского и Симбирского участка фронта при условии назначения командующим русскими частями этого фронта полковника Махина при общем командовании Войцеховского. Все указанные меры были бы приняты, меры оккупационные монархического неприятельского отряда (так в документе. - А. Г.), но совершенно непонятны, когда они исходят от имени демократического правящего органа дружественной чехословацкой нации. Мы полагаем, что меры эти представляют ряд недоразумений, которые мы просим выяснить. Если же такие меры, как изъятие из рук Совета милиции и Государственной Охраны, назначение командующим фронтом генерала Каппеля, предоставление Дутову возможности сговориться с Колчаком и отправка ему денежных средств для осуществления своего заговора, будут приводиться в исполнение, то Совет Управляющих, лишенный возможности исполнять свои задачи и нести ответственность, вынужден будет сложить свои полномочия. Мы надеемся, однако, что между Чешской и Русской демократией не может возникнуть таких разногласий и что указанные недоразумения будут Вами устранены'{1273}.

В.М. Чернов в этой связи отметил: 'Но здесь мы столкнулись с целым рядом трудностей: Нам надо было для посылки в Омск снять с фронта несколько наиболее надежных в революционном смысле частей. Но они были разбросаны, 'нейтралитет' Гайды и Войцеховского означал выполнение 'оперативных' директив Омска, а директивы эти были направлены к разобщению тех частей, на которые могли опереться мы:'{1274} Как впоследствии вспоминал Генерального штаба генерал-лейтенант Д.В. Филатьев, 'антигосударственная партия [эсеров] и такой же Комуч: теперь с легким сердцем готовы были начать войну с тылом во имя торжества партийных догм, а если ее не открыли, то только потому, что за ними никакой силы не оказалось и надежда на какую-то мобилизацию 'всех сил' не оправдалась, как не осуществилось желание втравить в борьбу с Омском чехов'{1275}.

19 ноября по распоряжению А.В. Колчака участники съезда членов Учредительного собрания во главе с В.М. Черновым были арестованы группой молодых офицеров 25-го Екатеринбургского горных стрелков полка в екатеринбургской гостинице 'Пале-Рояль'{1276}. Причиной ареста стала телеграмма Колчаку из Уфы, подписанная несколькими деятелями Комуча, с угрозой открытия боевых действий против Омска{1277}. Однако под давлением Чехословацкого национального совета генерал Гайда был вынужден отпустить арестованных, и они вечером 20 ноября были высланы в Челябинск. По мнению СП. Мельгунова, Гайда все время вел двойную игру{1278}. К слову сказать, его личным другом был видный эсер-кооператор Н.В. Фомин{1279}.

22 ноября солдаты и офицеры 25-го Екатеринбургского полка подали рапорт на имя Гайды, утверждая, что арест депутатов был осуществлен по их инициативе: 'Мы, видя отсутствие мер по отношению к предателям, решились на шаг, нарушивший воинскую дисциплину: не спросив разрешения своих высших начальников, мы арестовали мятежников, во главе с Черновым:'{1280} В Челябинске командующий Чехословацким корпусом генерал Сыровой предложил делегатам съезда выехать в город Шадринск Пермской губернии 'как наиболее удобный, спокойный пункт'{1281}. В Шадринске никакая активная работа, разумеется, была бы невозможна. Исполком съезда выдвинул категорическое требование отправки в Уфу - единственное место, где эсеры могли чувствовать себя в то время в относительной безопасности. Помимо того, что в Уфе находился Совет управляющих ведомствами Комуча, город был еще и центром формирования оппозиционных Омску вооруженных сил - уже упоминавшихся выше русско-чешских полков и батальонов имени Учредительного собрания, запрещенных в свое время генералом Болдыревым (этот запрет Уфой фактически игнорировался{1282}). Вечером 23 ноября участники съезда прибыли в Уфу{1283}. Однако и там они почувствовали себя не вполне комфортно из-за двусмысленной позиции чехов, зависевших от союзников, которые поддержали переворот в Омске (особенно Великобритании), а по некоторым данным даже были его инициаторами{1284}. Кроме того, на съезде в конце ноября произошел раскол на левых и правых, причем первые выступали за ликвидацию съезда, всего антибольшевистского фронта и за отъезд в Советскую Россию{1285}.

Чешский политический деятель доктор Влассак полагал, что 'особенно на театре военных действий, к которому принадлежит Уфа, насильственные политические выступления недопустимы, и командование имеет право их не допускать и предупреждать. На этот счет, несомненно, командующий группой (Войцеховский. - А. Г.) потребует указание от штаба Западного фронта'{1286}.

После прибытия в Уфу Чернов, фактически находившийся на нелегальном положении, от имени ЦК ПСР направил Чехословацкому национальному совету ультиматум, потребовав сотрудничества в борьбе против Колчака или окончательного разрыва отношений. Ультиматум помимо требований содержал краткий обзор событий на востоке России в сентябре - ноябре 1918 г., а также характеристику сложившихся политических сил. В тексте ультиматума командному составу чехословацких войск противопоставлялись старшие офицеры русской армии, которые якобы оттесняли 'на задний план, держа в загоне и распыляя истинно демократическую часть офицерства, носительницу труда и таланта:'{1287}.

Любопытно, что в ультиматуме предлагалось создать объединенное русско-чешское военное ведомство, которое возглавил бы управляющий чехословацким военным ведомством подполковник (произведен 29 ноября 1918 г.) Рудольф Медек 'при двух товарищах министра по выбору русской демократии'{1288}. По всей видимости, на один из постов товарища военного министра предполагалось назначить Генерального штаба полковника Ф.Е. Махина{1289}. Этот ультиматум в Челябинск должны были отвезти И.М. Брушвит и Л.Я. Герштейн, а в Челябинске к ним должен был присоединиться Н.В. Фомин.

Однако события развивались стремительно. Приказ об аресте бывших членов Комуча и их союзников был отдан адмиралом А.В. Колчаком 30 ноября 1918 г. В приказе говорилось: 'Бывшие члены Самарского Комитета Членов Учредительного Собрания, Уполномоченные Ведомствами бывшего Самарского Правительства: и примкнувшие к ним некоторые антигосударственные элементы в Уфимском районе, в ближайшем тылу сражающихся с большевиками войск, пытаются поднять восстание против Государственной власти: ведут разрушительную агитацию среди войск; задерживают телеграммы Верховного Командования; прерывают сообщения Западного Фронта и Сибири с Оренбургскими и Уральскими казаками; присвоили громадные суммы денег, направленные Атаману Дутову для организации борьбы казаков с большевиками, пытаются распространить свою преступную работу по всей территории, освобожденной от большевиков'{1290}. Далее всем русским военным начальникам предписывалось 'самым решительным образом пресекать преступную работу вышеуказанных лиц'{1291}.

Уже утром 2 декабря, в понедельник, в Уфу из Челябинска прибыл отряд командира 41-го Уральского стрелкового полка полковника А.В. Круглевского (450 штыков){1292}. А 3 декабря Генерального штаба генерал-майор С.Н. Войцеховский заявил В.К. Вольскому, что не может ручаться за безопасность съезда в Уфе, и предложил делегатам уехать в другое место{1293}. Получив такой ответ, депутаты пришли к выводу о необходимости привести в полную боевую готовность верные части. Здесь существует расхождение в изложении хода событий двумя съездовцами - С.Н. Николаевым и Н.В. Святицким. Первый утверждал, что преданных съезду войск в Уфе хватало, второй же считал, что войск не было, поскольку все верные эсерам формирования находились на фронте, в 200 верстах от Уфы. Тучи над эсерами сгущались, и, вероятно, поэтому лидер партии В.М. Чернов значительно усилил свою охрану - с 4-6 до 20 человек{1294}.

В распоряжении съезда в Уфе, по сведениям С.Н. Николаева, были следующие силы: русско-чешский батальон (полк) (400-450 штыков), отряд (батальон) имени Учредительного собрания (1000 штыков на фронте и 250 - в Уфе) и конный отряд корнета Б.К. Фортунатова (100 сабель). Кроме того, депутаты рассчитывали на поддержку Ижевской бригады и мусульманских (башкирских) частей. В самой Уфе формировался еще один батальон имени Учредительного собрания, но генерал Войцеховский приказал не выдавать солдатам оружие. Позднее он, по свидетельству депутата Н.В. Святицкого, уступил требованиям съездовцев, но не изменил своего отрицательного отношения к формированию таких частей{1295}. Депутат С.Н. Николаев вспоминал: ':под предлогом, что стоящим в тылу частям нет нужды иметь надлежащее вооружение. В их распоряжении были оставлены лишь берданки, и то в недостаточном количестве, и несколько дрянных пулеметов'{1296}.

Вполне надежен был конный отряд Б.К. Фортунатова. Вот что спустя десять с лишним месяцев после рассматриваемых событий записал в своем дневнике один из офицеров отряда: 'Сзади же нас: ненавистная нам реакционная армия, которая, оправившись, несмотря на то что мы прикрывали их отход, не преминула [бы?] с нами расправиться'{1297}. Яркий пример отношения сторонников ПСР к белым. Что касается Ижевской бригады, то надежды эсеров на нее не оправдались, бригада практически сразу перешла на сторону адмирала Колчака. На офицерском собрании командир бригады штабс-капитан Журавлев - ставленник эсеров - попытался склонить офицеров на сторону Директории. Его поддержали лишь двое сообщников, которые вместе с самим Журавлевым через некоторое время бежали из бригады, захватив два миллиона рублей{1298}. В одной из телеграмм сообщалось: 'Отступление от Ижевска происходило беспорядочно. Самую большую беспорядочность проявил штаб. Поступок Ижевского штаба по отношению к Членам Учредительного] Соб[рания] самое постыдное, вернее - предательское. Члены Учредительного] Соб[рания] даже не были поставлены в известность относительно оставления Ижевска. Чрезвычайное осадное положение и военная диктатура введена и проводится самым беспощадным образом:'{1299} По всей видимости, речь шла о ненадежности ижевцев в отношении их приверженности ПСР.

По свидетельству того же Николаева, отряд Фортунатова был приведен в боевую готовность и верхом прождал до утра, офицеры русско-чешского батальона (полка) также ждали сигнала к выступлению и, не дождавшись, разошлись по домам. Дело в том, что посланец от съезда к этим частям был задержан правительственными войсками, и сигнала к выступлению не последовало{1300}. В ночь на 3 декабря целый ряд (по разным данным, от 12 до 14, точный список до сих пор неизвестен) членов Учредительного собрания (Н.Н. Иванов, Ф.Ф. Федорович (оба - члены ЦК ПСР), В.Е. Павлов, В.Н. Филипповский, И.П. Нестеров, В.В. Подвицкий, СМ. Лотошников, В.Т. Владыкин, И.В. Васильев, Дощанов{1301}, А.Н. (по другим данным - В.А.) Алексеевский, С.Н. Николаев, К.Т. Почекуев, а также киргизский депутат (Г.-А.-Р. Фохретдинов, М.А. Мирза-Ахмедов или Х.-Б. Юргули-Агаев), а также заведующий охраной съезда эсер А.Н. Сперанский, управляющий канцелярией съезда Н.Я. Барсов, бухгалтер съезда В.А. Марковецкий и другие были арестованы и отправлены в Омск (прибыли 5 декабря) для проведения суда над ними, в Челябинске был арестован Н.В. Фомин{1302}. Войцеховский вместе со штабом на время ареста 'тактично' ушел в кино{1303}.

Оставшиеся на свободе одиннадцать лидеров партии и представителей руководящих органов съезда, в том числе такие политические фигуры, как В.М. Чернов, М.А. Веденяпин, В.К. Вольский, ПД. Климушкин и другие (Н.И. Ракитников, КС. Буревой (Сопляков), Н.В. Святицкий, И.С Алкин, Д.П. Сургучев, а также два представителя офицерской эсеровской группы (!){1304}, фамилии которых установить не удалось), собрались 5 декабря на нелегальное совещание. Было принято решение прекратить борьбу с большевиками и ':все силы демократии направить против диктатуры КОЛЧАКА (так в документе. - А. Г.)'{1305}. Однако уже 10 декабря ЦК ПСР провозгласил борьбу на два фронта (и против красных, и против белых). 'Борьба с Колчаком должна выразиться в подготовке восстания против власти его и его клевретов', - вспоминал один из депутатов{1306}. В июне 1919 г. курс на борьбу с белыми был закреплен решением 9-го Совета партии эсеров, на котором была выдвинута идея 'единого боевого фронта демократии против контрреволюции'{1307}.

Для организации восстания была избрана военная комиссия в составе четырех человек (известны глава комиссии В. Соколов, один из ее членов - ДП. Сургучев - оба впоследствии расстреляны{1308}, весьма вероятно, что еще двое - уже упоминавшиеся члены офицерской эсеровской группы, имена которых эсеровские мемуаристы не афишировали). Центром восстания должен был стать район Уфы и Златоуста. Планировалось своими силами занять уфимский район, а затем заключить договор с представителями наступавших на Уфу частей красных. Остававшиеся на свободе депутаты должны были разъехаться по районам и активно участвовать в организации восстаний в районе Златоуста, Екатеринбурга, Омска и Томска. В Уфе оставались лишь несколько человек для центрального руководства. Восстание планировалось осуществить через полторы-две недели. Всерьез рассматривались утопические идеи повторного созыва Учредительного собрания в Москве в союзе с большевиками и левыми эсерами.

По причине отсутствия связи с верными съезду частями восстание не было поднято. К тому же чехи потребовали от съезда не уводить их части с фронта, лишив съезд таким образом какой бы то ни было вооруженной силы. Но, как справедливо отметил Г.К. Гинс: 'Легкая победа в Екатеринбурге и Уфе не была окончательною победою. Правительству Колчака все время пришлось вести борьбу на два фронта: с большевиками и эсерами'{1309}.

События в Оренбурге следует рассматривать как подготовку одного из эсеровских выступлений, заблаговременно раскрытую сторонниками омской власти. Об этом свидетельствует и высказывание В.М. Чернова в беседе с делегатами английской независимой рабочей партии в апреле 1920 г. о том, что после событий в Екатеринбурге и Челябинске 'борьба была перенесена в Оренбург'{1310}. Хотя идея выступления в Оренбурге появилась у заговорщиков еще до директив ЦК ПСР.

Уже 19 ноября (впрочем, в том же деле есть и другая датировка разговора - 20 ноября) атаман Дутов сообщил Колчаку по прямому проводу, что 'Комитет Учредительного собрания своими воззваниями мешает работать и нарушает спокойствие. Все идет из Уфы. Доношу, что во вверенной мне армии полный порядок. И я свято исполняю Ваши приказы [и] приму меры, чтобы армия не коснулась политики. Просил бы Ваши директивы по отношению гражданских управлений и населения. Как относятся союзники и Чешский совет? Как Америка, Италия и Япония [?] Я уверен, что чехи лишь по тактическим соображениям не говорят открыто, лишь в душе сочувствуют. Где генерал Болдырев и что он предпринимает [?] Сейчас перехватил радио о занятии союзниками Петрограда - буду проверять. Убедительно прошу ежедневных Ваших директив и полной информации, без чего сейчас нельзя. Могу ли рассчитывать на это [?] Счастливо оставаться. Атаман Дутов'. Известен ответ Колчака: ':Всей душой благодарю Вас, господин атаман, за Ваше согласие работать со мной [ради] общей цели по спасению Родины. Из всех полученных мною заверений в поддержке и помощи от союзников и начальников частей мне особенно дорог Ваша помощь и поддержка как сильного защитника и первого защитника Родины, не прерывавшего борьбы с ее врагами. Вчера у меня была депутация представителей всех казачьих войск и сообщила мне солидарность со мной и готовность совместно работать. Препятствия к общественной безопасности исходят из указанного Вами источника, а также партии, связь с которой бывшего Правительства послужила причиной Омских событий. Очень озабочен этим вопросом, но затрудняюсь сообщить Вам свои соображения по [этому] поводу и пошлю Вам их шифром:'{1311}

Опасность оренбургского заговора для белых заключалась в том, что в числе его организаторов были представители нескольких разноплановых и достаточно влиятельных политических сил: член ЦК ПСР В.А. Чайкин, башкирский лидер А.-З. Валидов, казахский лидер и автономист М. Чокаев, представители оренбургской казачьей интеллигенции: командующий Ташкентской группой Юго-Западной армии Генерального штаба полковник Ф.Е. Махин и атаман 1-го (Оренбургского) военного округа полковник К.Л. Каргин. Несмотря на кажущуюся 'реакционность' казачьей столицы, именно в Оренбурге заговорщики могли рассчитывать на поддержку воинских частей, входивших в состав Юго-Западной армии Дутова и непосредственно подчиненных ярым противникам оренбургского атамана Валидову и Махину. Захватив власть, заговорщики могли расколоть антибольшевистский лагерь на востоке России и тем самым привести к падению всего Восточного фронта. Башкирский лидер А.-З. Валидов, судя по его воспоминаниям, ненавидел Колчака больше, чем многие эсеры, и открыто называл его своим врагом{1312}. Противоречия резко усилились после обнародования 21 ноября приказа Колчака о ликвидации казахского и башкирского правительств и о роспуске Башкирского корпуса. Впоследствии, в январе 1919 г., башкирское правительство издало приказ о том, что считает этот приказ недействительным и приступает к восстановлению корпуса{1313}.

22 ноября в командование корпусом вступил сам Валидов. По мнению генерала Акулинина, Валидов вел постоянные переговоры по прямому проводу с членами Учредительного собрания в Уфе{1314}. Для координации подпольной работы в Оренбург прибыл член ЦК ПСР, лидер туркестанских эсеров, политик крайне левого толка В.А. Чайкин. Он был давним другом Валидова, и они легко нашли общий язык{1315}. По поводу политических взглядов Чайкина депутат Е.Е. Лазарев в письме Е.К. Брешко-Брешковской от 6 ноября 1918 г. писал: 'Непримиримо левым оказался член ЦК Чайкин, молодой, очень неглупый и человек настойчивый, который резко порицает ЦК за то, что тот допустил даже Уфимское совещание и явно участвовал в измене и предательстве Учредительного собрания и самой партии с. - р:'{1316}

Вместе с еще одним будущим заговорщиком - депутатом от Ферганской области и вторым товарищем председателя Съезда членов Учредительного собрания (от мусульманской фракции) Мустафой Чокаевым Чайкин 22 ноября 1918 г. бежал из железнодорожного вагона, доставившего их из Екатеринбурга в Челябинск. Среди депутатов распространился слух, что всех их арестуют, и Чайкину с Чокаевым было поручено заготовить на всякий случай семь троек с надежными ямщиками{1317}. Они ушли из вагона со всеми своими вещами и больше в поезд не возвращались. Как писал М. Чокаев: 'Мы теперь убедились, что совместная с белыми борьба против большевиков не приведет нас к нашей цели'{1318}.

Именно тогда, согласно воспоминаниям Чокаева, у них созрел план освобождения Туркестана от красных, для чего необходимо было смещение Дутова{1319}. Это решение, таким образом, было принято двумя депутатами вне связи с официальными директивами руководства партии и съезда. Если верить в этом отношении Чокаеву, то получается, что цели у всех заговорщиков были разные, но план действий один: смещение Дутова и восстановление власти Учредительного собрания.

Для сравнения: сам Валидов позднее писал о событиях тех дней так: 'Единственное, что можно было сделать для победы демократии, - это, договорившись с верными демократической идее уральскими и оренбургскими казаками, отстранить генерала Дутова. Если бы это удалось, было бы восстановлено правительство Комуча, и красные могли бы быть снова отброшены за Волгу'{1320}. Конечно, наивно думать, что восстановление власти Комуча могло способствовать каким-либо успехам на фронте (в этом вопросе приоритет явно за диктатурой), но в этой цитате - политическая программа заговорщиков.

Валидов лично инспектировал верные ему части на Актюбинском фронте 6 и 25 ноября, именно на фронте он встретился с будущими заговорщиками: полковниками Махиным и Каргиным (Каргин до революции некоторое время находился под негласным надзором полиции {1321}, происходил из той же станицы Буранной, что и отец Махина) и представителями уральцев и договорился с ними о мерах против Дутова{1322}. Свержение Дутова, одним из первых признавшего Колчака, для оппозиции могло стать символом скорой победы и над самим Колчаком.

Таким образом, заговор стал складываться как минимум с 25 ноября. Такого же мнения придерживался и М. Чокаев, утверждавший, что ':переворот этот мог быть задуман только после прихода к власти адмирала Колчака'{1323}. Однако в мемуарах Валидова есть фраза, относящаяся уже к неудачному исходу заговора, которая дезавуирует предыдущее высказывание: 'Так за несколько часов провалился план, который готовился в течение нескольких месяцев'{1324}. В этом случае начало формирования заговора можно отнести к периоду августа - сентября 1918 г. - времени наиболее острого противостояния между Комучем и атаманом Дутовым, а приход к власти Колчака еще более способствовал консолидации левой антиколчаковской и антидутовской оппозиции. К сожалению, любые заговоры, особенно неудачные, оставляют после себя минимальное количество источников. Поэтому нельзя точно сказать, когда начал формироваться этот заговор.

Известно лишь, что уфимские эсеры активно участвовали в переговорах со своими сторонниками на Южном Урале. В ноябре 1918 г. М.А. Веденяпин вел переговоры по прямому проводу с полковником Махиным, сам факт участия в которых, на мой взгляд, является преступлением со стороны Махина - армия не должна вмешиваться в политику. Есть данные о том, что эти разговоры были регулярными, однако сохранились тексты только двух из них. 6 ноября между Уфой и станцией Ак-Булак Ташкентской железной дороги, на которой находился Махин, состоялся первый документально подтвержденный разговор:

'В е д е н я п и н. Здравствуйте, Федор Евдокимович, привет Вам от всех нас. Я Вас слушаю.

М а х и н. Доброе здоровье, Мих[аил] Александрович. Во-первых, я хотел ответить на Ваш вопрос [о] посредничестве [в] деле Майстраха{1325} с Петровичем{1326}. Прибыть лично для переговоров не могу, говорить только по аппарату, во 2-х узнать от Вас об общем положении.

В е д е н я п и н. Вас запросил, потому что Майстрах указал на Вас, сделал это только для формалистики, знал заранее о неосуществимости суда. Общее положение таково. Временное Правительство на днях издаст акт о ликвидации всех областных правительств, в том числе и нашего Совета. Сибирский аппарат Министров и административный переходят в распоряжение Вр[еменного] Правительства], другими словами Сибирское Правительство становится Всероссийским (здесь и далее - подчеркнуто в документе. - А. Г.). [В] Настоящее время на этом сосредоточено все внимание. [В] Настоящее время положение [для] нас значительно ухудшилось. Съезд в Екатеринбурге приступил к работам. В Уфе нас четыре человека: Филипповский, Нестеров, Климушкин и я. На фронте у нас только добровольческие части Каппеля, Фортунатова, батальон Имени Учредительного Собрания и русско-чешский полк и ваши части. Есть приказ ген[ерала] Болдырева о прекращении формирования добровольческих частей и о роспуске имеющихся. Ижевск все еще борется, туда сегодня поехали Былинкин{1327} и Несмеянов{1328}. Донской{1329} шлет Вам привет и очень просит Вас приехать к нему в Советскую Россию. Прибыл курьер из Деникинской армии, который сообщает, что якобы армия насчитывает до 120 тысяч штыков.

М а х и н. Собственно на моем Ташкентском фронте мы заставили противника перейти к обороне. Менее успешно идут дела на Самарском фронте. Там инициатива в руках противника. Перспективы пока трудно там наметить, ибо они в значительной степени будут зависеть от числа союзнических войск, которые будут находиться в России. Лично я продолжаю пока не верить в близком будущем союзной помощи с их стороны, но твердый курс политики Временного Правительства заставляет думать, что у него есть большая реальная сила, вероятно, таящаяся где-либо в Сибири. Где генерал Галкин. Тогда трудно объяснить (на этом документ обрывается. - А. Г.)'{1330}.

11 ноября Веденяпин в связи с распоряжением Омска о роспуске областных правительств беседовал с оренбургским представителем башкирского правительства: 'В Омске Сибирское Правительство восторжествовало. Мы боимся, что не только будет ликвидирован Совет Управляющих, но будут также ликвидированы (здесь и далее - подчеркнуто в документе. - А. Г.) договорные обязательства Комитета в частности и договор между Комитетом и Малой Башкирией и Алаш-Ордой. Поэтому необходимо нам солидарно действовать, чтобы наш договор не был нарушен. Считаю необходимым приезд Вашего представителя в Уфу'{1331}. Башкиры отправили своих представителей в Уфу, однако были слабо осведомлены о положении в Омске.

16 ноября Веденяпин беседовал с начальником штаба Махина:

'У аппарата начальник штаба полковника МАХИНА. Командующий войсками полковник МАХИН дня три не получает от Вас информаций. Поэтому поручил мне с Вами переговорить и справиться, когда последний раз Вами передавалась очередная информация и, если есть что-либо новенького, будьте добры передать, я запишу.

В е д е н я п и н. Очередная информация передавалась каждый день. Вчера последний раз была отправлена в 10 часов вечера. Сегодня мы справимся, куда делись посланные Вам телеграммы. Сейчас же абсолютно нет времени и трудно сообразить, что Вам в настоящее время передать. Вечером мы постараемся Вам все сообщить. Сердечный привет Федору Евдокимовичу.

Н а ч а л ь н и к ш т а б а. Благодарен. Последние сведения были получены от Вас от 13 числа. Очевидно, они где-нибудь задерживаются, поэтому я просил бы Вас передавать нам сведения по прямому проводу. Сведения нам крайне необходимы, т. к. мы издаем газету 'Ташкентский фронт' и нуждаемся в материале.

В е д е н я п и н. Постараемся. Провод часто бывает занят военными депешами, и это лишает нас возможности передавать непосредственно. Сейчас приму меры, чтобы Вы получили сведения.

Н а ч а л ь н и к ш т а б а. Очень благодарен. Счастливо оставаться'{1332}.

Связь Махина с Уфой не прекратилась и после омского переворота. 19-20 ноября он вновь беседовал с Веденяпиным. Махин заявил: 'Теперь на нас лежит большая задача спасти Россию и восстановить границы, как Франция восстановила в семьдесят первом году. Веденяпин. - Приезжайте к нам, Вас ждем. Все Вам шлем привет, в настоящее время на Самарском фронте развивается наше наступление и можно ожидать большой трепки большевикам (подчеркнуто в документе. - А. Г.)'. Махин ответил на это: 'Ура. Будем стараться, только дальше от всех тех Самарских авторитетов, которые в верхах творят здания военной мощи России. К Вам постараюсь приехать. Держите крепко свое Знамя. До свидания'{1333}.

В ночь с 1 на 2 декабря 1918 г. (по другим данным, которые не представляется возможным проверить, - 6 декабря{1334}) заговорщики провели свое первое и последнее совещание в Оренбурге, в здании Караван-сарая - резиденции башкирского правительства. Случайность или нет, но незадолго до совещания 19 ноября 1918 г. комендант зданий Караван-сарая Такиулла Алиев был произведен из подпоручиков в поручики и тем же приказом из поручиков в штабс-капитаны{1335}. На совещании, по воспоминаниям одного из его участников, М. Чокаева, присутствовали: Валидов, Чокаев, Махин, Каргин и Чайкин{1336}. Однако, по мнению Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина, присутствовали также члены башкирского правительства, местные социалистические лидеры и несколько офицеров башкирских полков{1337}. К данному свидетельству следует относиться достаточно осторожно, так как сам Акулинин, разумеется, не являлся участником совещания и не мог в точности знать состав присутствовавших.

На совещании заговорщики утвердили состав будущего объединенного правительства трех стран (Казахстан, Башкурдистан, Казачье государство). Полковник Махин должен был стать главнокомандующим, атаман 1-го военного округа Каргин - Войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска{1338}, Башкурдистан представлял Валидов, Казахстан - представитель Алаш-Орды в Оренбурге Сейдазим (Сейдазым) Кулмухамедович Кадирбаев (ранее - уполномоченный Комуча по Тургайской области, утвержден в должности 25 июля 1918 г. по представлению Дутова{1339}) и М. Чокаев (пост министра внешних связей), В.А. Чайкин также получил должность в этом правительстве. Позднее он писал, что в Оренбурге принимал 'руководящее участие в подготовке восстания против атамана Дутова'{1340}. Есть сведения о нерешительности заговорщиков - в частности, К.Л. Каргин предлагал повременить с арестом Дутова{1341}.

Во время совещания в Оренбурге были расквартированы четыре башкирских стрелковых полка (1-й, 2-й, 4-й и 5-й), Атаманский дивизион Оренбургского казачьего войска, 1-й Оренбургский казачий запасный полк, в котором обучались молодые казаки, конвойная сотня и караульная рота, а также артиллерийские и технические части{1342}. Таким образом, у заговорщиков, при опоре на башкирские части, были все основания рассчитывать на победу. Однако поручик Али-Ахмед Велиев (Ахметгали), по характеристике Валидова - татарский купец из Челябинска{1343}, донес о тайном совещании коменданту г. Оренбурга - капитану А. Заваруеву. Тот в свою очередь предупредил об этом главного начальника Оренбургского военного округа Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина. Сразу же были приведены в боевую готовность Атаманский дивизион и запасный полк, установлено наблюдение за Караван-сараем и казармами башкирских частей, в распоряжение коменданта города вызваны русские офицеры, служившие в башкирских полках. Однако, поняв, что инициатива перешла к сторонникам Дутова, Валидов в полдень 2 декабря выехал из города, захватив все имевшиеся в наличии вагоны. Он остановился в селе Ермолаевка Оренбургского уезда Оренбургской губернии. Так или иначе, но попытка заговора против власти Дутова и Колчака не удалась.

2 декабря 1918 г. Дутов писал помощнику военно-морского министра по казачьим делам генерал-майору Б.И. Хорошхину: ':меня травят везде и всюду, но, пока я на своем посту, - я не брошу борьбы, как бы тяжело и обидно подчас ни было. Казаки меня понимают. В самом Оренбурге тоже имею сильных врагов - атамана Каргина и полк[овника] Махина. Характеристику обоих спросите у Анисимова; я писать не буду: долго и много надо говорить. Башкурдистан сошел с ума и выразил неподчинение адмиралу; ну, да я очень-то не буду разговаривать, а вы там устройте так, чтобы им не давали денег на их дела, ибо это преступление - жить на российских хлебах и вести интригу и не подчиняться власти. Полки свои втянули в политику, и мне много приходится тратить времени и труда, чтобы все это улаживать. Алаш-орда тоже шипит, а татарва уже заявила свой нейтралитет. Противно это все. Валидов - это одна сплошная глупость и недоразумение. Работы так много, что последние нервишки кончаю и устал безумно:'{1344}

В дальнейшем судьбы заговорщиков сложились по-разному. Полковник Махин получил от штаба Юго-Западной армии предписание отправиться в Омск, ему была гарантирована полная безопасность. Из Омска через Владивосток он выехал за границу{1345}. В командование Ташкентской группой вступил генерал-майор Г.П. Жуков. Башкирские части были выведены из Оренбурга на усиление Северного участка Юго-Западной армии, прикрывавшего территорию Башкирии{1346}. По имеющимся данным, атаман Каргин ездил по округу и агитировал казаков переходить к большевикам{1347}, он по постановлению окружного съезда 1-го военного округа был смещен со своей должности и даже попал в тюрьму, в отсутствие Дутова выпущен, затем вновь арестован и отправлен в Ставку{1348}, позднее попал в плен к красным под Иркутском и, по некоторым данным, расстрелян в 1921 г. по приговору военного трибунала 5-й армии. Чокаев с супругой отправился в Гурьев и далее в Баку. Вадим Чайкин уехал вместе с ними{1349}. А.-З. Валидов через некоторое время перешел на сторону большевиков.

После провала оренбургского заговора новые попытки выступлений не прекратились. Под влиянием воззваний оппозиционеров группа офицеров и казаков 4-й сотни 16-го Карагайского атамана Дутова полка повела агитацию против Колчака{1350}. Руководители выступления были арестованы и отправлены с фронта в Оренбург. Наказания для них, чтобы не разжигать противоречия еще больше, были ограничены дисциплинарными взысканиями{1351}.

Есть данные о том, что Валидов в декабре 1918 г. установил из Ермолаевки связь с Уфой посредством летучей почты, доставка корреспонденции занимала менее суток{1352}. Кроме того, он встречался с неким офицером Кондратьевым - доверенным лицом Н.Д. Авксентьева, отвечавшим за связи с башкирским правительством. Возможно, что после высылки членов Директории за границу он представлял при Валидове интересы оставшихся на свободе эсеров. По крайней мере, он считал, что диктатура Колчака долго не продержится и власть вновь вернется к сторонникам Учредительного собрания. Этот же офицер передал башкирам оружие, спрятанное на Усольском заводе{1353}. Конечно, все эти инициативы нельзя сравнивать по масштабам с попыткой переворота в Оренбурге. Вместе с тем, как справедливо отмечал Г.К. Гинс, победа не была окончательной: 'Правительству Колчака все время пришлось вести борьбу на два фронта: с большевиками и эсерами'{1354}.

В свете вышеприведенных фактов становится совершенно ясной несостоятельность тезиса советской историографии о том, что против большевиков эсеры боролись всерьез, тогда как против белых как будто бы 'понарошку'{1355}. На самом деле происходило прямо противоположное - в конце 1918 г. эсеры пришли к прекращению борьбы с большевиками и всемерно стремились к свержению диктатуры Колчака, считая большевиков куда менее опасным противником. Доказательством тому уфимские переговоры группы эсеров во главе с В.К. Вольским с большевиками в январе 1919 г. (справедливости ради отмечу, что эсеровские организации почти сразу после этих переговоров поспешили от них откреститься и назвать переговорщиков провокаторами{1356}). Эта постоянная борьба стала одной из причин неудачи Белого движения на востоке России и привела в начале 1920 г. к гибели адмирала А.В. Колчака. Однако политическая близорукость эсеров привела их к закономерному финалу.

Весьма показательны судьбы эсеров - участников борьбы с Колчаком и их товарищей по партии, восстававших в 1918 г. против большевиков. Если в отношении первых со стороны колчаковцев невозможно даже употребить слово 'репрессии', то совсем иная ситуация во втором случае - большевики своих врагов не щадили.

Ведя подрывную работу против армии адмирала Колчака, представлявшей в 1918-1920 гг. наиболее мощную антибольшевистскую силу на востоке России, эсеры и их сторонники фактически потворствовали большевикам (несмотря на антибольшевистскую демагогию). После окончания Гражданской войны многие из них оказались выброшенными за пределы страны и всеми забытыми. Впрочем, некоторые из них нашли себе новое 'достойное' амплуа - стали работать на польскую (Чокаев{1357}) или советскую (Валидов{1358}, Махин{1359}) разведку.

Здесь можно привести, на мой взгляд, вполне справедливое высказывание из антиэсеровского политического памфлета, составленного неким В. Ферганским во Владивостоке в 1921 г.: 'Партия эс-эров в течение четырех лет русской революции сыграла роковую для русского народа роль. Эс-эры систематически взрывали все возникавшие на территории Совроссии национальные государственные образования. Добравшись до власти и не будучи в силах удержать ее в своих руках, эс-эры позорно капитулировали перед коммунистами. Преступная, предательская, антинациональная работа'{1360}. Генерального штаба генерал-лейтенант К.В. Сахаров весьма ярко охарактеризовал деятельность эсеров: 'Едва ли найдется кто-либо сомневающийся в том, что руководило с самого начала и руководит действиями социалистических партий и их работников. Им важна не Россия и не Русский народ, они рвались и рвутся только к власти, одни, - более чисто убежденные, фанатики, чтобы проводить в жизнь свои книжные теории, другие смотрят более практически, и им важна власть, чтобы быть наверху, иметь лучшее место на жизненном пиру'{1361}. К сожалению, параллели с современной партийной борьбой кажутся слишком отчетливыми.

Барон А.П. Будберг отмечал в своем 'Дневнике': 'Каков бы ни был Колчак, но Омская обстановка выдвинула его к власти, к власти, ведущей смертный бой с большевизмом, и сто раз проклят тот, кто восстает на него и этим помогает большевикам:'{1362} Однако эсеры и лидеры национальных окраин в очередной раз поставили свои узкопартийные и узкоэтнические интересы выше государственных, за что впоследствии и поплатились. Несмотря на впечатляющую победу на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 г., эсеры уже в 1918 г. не получили практически никакой поддержки населения в своей борьбе как с правым, так и с левым лагерем, и в этом нет парадокса - деятели ПСР так и остались теоретиками, проводниками уже упоминавшихся книжных теорий, которым они подчиняли все остальное. Очевидно, что в условиях Гражданской войны (как и тотальных войн вообще{1363}) при полном напряжении сил воюющих сторон никакого третьего пути, демократической альтернативы, просто не было - победа должна была достаться тому, кто смог в новых, 'революционных' условиях оказаться бесчеловечнее, любыми средствами заставить население драться на его стороне. Как показала практика, лучше других это получилось у большевиков. В этом трагизм как самой Гражданской войны, так и Белого движения.

После признания Дутовым Колчака сибирская пресса на все лады расхваливала оренбургского атамана, часто выдавая желаемое за действительное. Впрочем, эти едва ли не 'житийные' очерки не только вызывают улыбку критически настроенного читателя, но и содержат некоторые достоверные суждения о личности Дутова. Так, одна из газет сообщала, что Дутов - 'боевой офицер, георгиевский кавалер{1364}, средних лет, человек твердой воли, далекий от карьеризма, демократ по убеждениям. Отличительным свойством его характера является независимость. На этой почве чехословацкое командование при всех его стараниях не могло привлечь его к тесному сотрудничеству на Поволжском фронте. Атаман остался во главе самостоятельного отряда из казаков и добровольцев, в числе которых много молодых офицеров. Но свои боевые задачи он согласовал с общими задачами борьбы против красной армии и немало помог делу, отблагодарив этим способом чехословаков за помощь, оказанную ими, в свою очередь, Дутову в начале лета: Атаман, по его собственным словам, не задается слишком широкими задачами, считая ближайшей своей целью охрану Оренбургского края от разлагающего большевистского влияния. Поэтому он и держится особняком не только от чехословаков, но и от сибирского правительства, а также от бывшего самарского. Зато Дутов все время находится в тесном контакте с уральскими казаками: В качестве вождя войск Дутов представляет крупную величину. Он решителен, когда нужно, и очень осторожен в остальное время: В отряде Дутова суровая дисциплина. Все отлично одеты, носят старую форму с погонами и кокардами, прекрасно питаются, хорошо вооружены, ладят с населением, всегда трезвы{1365} (чему способствует преобладание среди казаков староверов{1366}), вообще представляют образцовое войско. От Челябинска до Миасса и Троицка дутовцы охраняют железные дороги:'{1367}.

:Осенью 1918 г. 'в потрепанном легком костюмчике, гол как сокол, багажа никакого, кажется вплоть до зубной щетки'{1368} пробирался на грузовом пароходе 'Моряк' из Одессы через Северный Кавказ к старшему брату в Оренбург есаул Николай Ильич Дутов - участник Первой мировой войны. Как свидетельствовал очевидец, Н.И. Дутов 'много повидал и испытал, человек не глуп: Вид у него самый несчастный:'{1369}. И далее - 'брадобрею работы всегда достаточно. Один Дутов берет не меньше 20 минут своим бритьем. Борода у Дутова растет обильно и быстро, и щетина такая твердая, что бритва звенит и лишь с громадным трудом делает свое дело. Бритье это, повторяющееся изо дня в день, привлекает обычно всех спутников и является тем поворотным моментом, когда дурное утреннее настроение сменяется хорошим вечерним'{1370}. Брат Дутова отличался веселым нравом. По свидетельству очевидца, он оказался 'необычайно интересным спутником: мастером на экспромты и сыпящим ими вовсю: Перебрал он буквально всех, а про себя самого он пропел так:

Из Одессы шел 'Моряк',
Плавал по Дунаю,
И застрял на нем Казак,
Для чего - не знаю'{1371}.

Удалась или нет его миссия - неизвестно. Достоверно лишь, что в ноябре 1918 г. он добрался до Новороссийска, а далее, вероятно, отправился в Екатеринодар.

'Дело' полковника Рудакова

В начале 1919 г. произошел конфликт Дутова с членом Войскового правительства Оренбургского казачьего войска В.Г. Рудаковым. Суть этого конфликта до сих пор не вполне ясна. Однако очевидно, что атаман Дутов в этой истории проявил себя далеко не с лучшей стороны. Чтобы разобраться в произошедшем, необходимо для начала представить себе личность Рудакова и его деятельность в войске. Василий Григорьевич Рудаков был ярким представителем оренбургской казачьей интеллигенции начала ХХ в. Он родился 27 февраля 1885 г. в семье казака-земледельца станицы Кичигинской 3-го (Троицкого) военного отдела Оренбургского казачьего войска. До 18 лет жил в станице и занимался хозяйством. В 1903 г. окончил Нижнеувельское двухклассное училище и два года проработал педагогом в казачьей школе. Поступив на военную службу, Рудаков в 1907 г. окончил Оренбургское казачье юнкерское училище, а в 1913 г. - Интендантскую академию в Петербурге. С 1907 по 1910 г. он служил в чине хорунжего в Отдельном Оренбургском казачьем дивизионе, дислоцированном в Гельсингфорсе. Рудаков принял участие в Первой мировой войне, занимался вопросами военного снабжения (занимал должность дивизионного интенданта{1372}), к 1917 г. был награжден пятью орденами и произведен за отличия в три чина. Вопросы военного снабжения не были предметом формального интереса Рудакова, который к 33 годам уже являлся автором четырех научных работ по этой и близкой к ней тематике: 'Органическая химия'; 'Военная администрация Германии'; 'Продовольствие германской армии' и 'Пищевые раскладки Германии'{1373}.

Осенью 1917 г. подполковник Рудаков, избранный депутатом, принимал участие в работе чрезвычайного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска, проходившего в войсковой столице. 28 сентября совместно с представителями других военных округов депутатами М.А. Арзамасцевым и К.Л. Каргиным он был командирован на казачью конференцию в Екатеринодар{1374}, а 2 октября 101 голосом из 145 избран членом Войскового правительства Оренбургского казачьего войска по продовольственному делу, возглавив отдел снабжения{1375}. В период Гражданской войны Рудаков принимал самое активное участие в политической жизни оренбургского казачества. Именно он составил проект конституции Юго-Восточного союза{1376} (по всей видимости, основу проекта Рудаков привез из Екатеринодара), сторонником идеи которого был Дутов.

По возвращении из командировки 26 октября 1917 г. войсковой старшина Рудаков вступил в должность члена Войскового правительства, а также помощника главноуполномоченного Временного правительства по продовольственному делу в Оренбургской губернии и Тургайской области. Как известно, в этот период должность главноуполномоченного занимал сам полковник Дутов. 31 января 1918 г., вскоре после оставления казаками Оренбурга (18 января), В.Г. Рудаков выступил перед делегатами 2-го чрезвычайного Войскового Круга, собравшегося в Верхнеуральске, с докладом о положении Оренбурга после занятия его большевиками. Как отмечалось в протоколе заседания, 'в своем докладе [он] рисует картину событий, происходивших в первые дни занятия Оренбурга большевиками, отмечает жертвы казаков и офицеров, зверски убитых и растерзанных бандитами. Заявляет, что при выезде из Оренбурга на станции Оренбург при обыске у него большевики отобрали 24 000 р. казенных денег, взятых им для доставления в г. Верхнеуральск{1377}. В заключение доложил, что семейства войскового атамана Дутова и некоторых членов войскового правительства большевиками арестовано (так в документе. - А. Г.) и увезено неизвестно куда: Рудаков, дополняя доклад, выяснил роль группы в лице Седельникова, Копытина, Завалишина{1378} и др[угих], захвативших самочинно власть в войске, именующих себя временным Советом Оренбургского войска, причем указал, что лица эти помогли большевикам занять Оренбург, так как сам Кобозев{1379} заявил, что если бы не Седельников, Копытин и др[угие], то большевикам не взять бы Оренбурга'{1380}.

2 февраля 1918 г. В.Г. Рудаков вошел в состав финансовой комиссии Круга для решения вопроса о денежном займе и в тот же день выступил с докладом о продовольственном деле в войске, причем доклад вызвал поддержку атамана Дутова{1381}. На следующий день Дутов и Рудаков ушли в отпуска по болезни, первый - на 2 месяца, второй - на месяц с сохранением содержания{1382}. Оба офицера заявили, что, если Круг прикажет им остаться на службе, они подчинятся этому приказу. Но, несмотря на постановление об отпуске, Дутов и Рудаков не покинули Круг.

Вновь заявил о себе Рудаков примерно через месяц, когда под видом простого казака по заданию Войскового правительства{1383} прибыл в свою родную станицу Кичигинскую и от имени правительства повел агитацию с целью поднять казаков на борьбу с большевиками{1384}. Из Кичигинской, в которой по решению Войскового правительства расположился 3-й боевой пункт, или узел сопротивления, куда должны были стягиваться отряды самообороны из окрестных станиц, Рудаков разослал по станицам распоряжения о присылке всех имеющихся дружин. Первыми прибыли отряды из станиц Таяндинской и Коельской. Общее военное командование было возложено на есаула В. Степанова. Однако 30 марта 1918 г. кичигинские фронтовики признали советскую власть, и Рудакову пришлось спешно покинуть станицу. 3 апреля командующий восточными отрядами, действующими против Дутова, В.К. Блюхер, заявил казачьей делегации: 'Вот до чего Ваше офицерство Вас доводит - Рудаков, кажется, пойман и ваш Дутов скоро будет пойман'{1385}. Однако будущий красный маршал ошибался, Рудакова красным захватить не удалось. Тем не менее он не принял участия в Тургайском походе, в который весной 1918 г. с войсковой территории ушел сам Дутов и другие члены Войскового правительства. В походе в составе партизанского отряда Оренбургского казачьего войска участвовал сын Рудакова, он погиб при возвращении отряда в бою у станции Кувандык{1386}.

После освобождения значительной части войска от большевиков 27 июня 1918 г. Рудаков выступил на Круге объединенных станиц Оренбургского казачьего войска с внеочередным докладом о действиях казаков против большевиков и об охране Оренбурга. Кроме того, он сообщил Кругу о взятии на себя хозяйственной инициативы перед союзными послами{1387} - по всей видимости, речь шла о переговорах с представителями Великих держав по вопросам снабжения оренбургских казачьих частей. Круг постановил вынести Рудакову благодарность за его труды на пользу войска. 3 июля он вошел в состав комиссии для поверки и учета денежных сумм и ведения денежных книг, а на следующий день вместе с еще четырьмя депутатами Круга был командирован в Оренбург для учета сельскохозяйственных машин и отпуска их пострадавшим станицам, а также в помощь атаману 1-го военного округа К.Л. Каргину{1388}.

Рудаков постоянно в работе: в июле 1918 г. он едет в Омск, в августе в составе делегации Войскового правительства - в Самару для доклада членам Комуча о политическом курсе Оренбурга{1389}, затем принимает участие в совещании в Челябинске по вопросу о созыве Государственного совещания, в сентябре участвует в самом Государственном совещании{1390} и в работе 3-го чрезвычайного Войскового Круга в Оренбурге. 21 сентября и 3 октября 1918 г. Рудаков выступил на Круге с докладами по продовольственному вопросу, предложив конкретные меры по преодолению возможного голода в войске{1391}. При возвращении Рудакова из Омска в конце июля его попутчиком оказался видный деятель партии социалистов-революционеров Л.А. Кроль, отразивший в своих мемуарах воззрения Рудакова. Кроль вспоминал: 'Я ехал в вагоне полковника Рудакова, с которым у нас завязалась серьезная беседа по поводу методов дальнейшего устроения судеб освободившейся территории. К Комучу Рудаков относился скептически, но с Комучем Оренбургскому войску приходилось сильно считаться из-за материальных ресурсов. К вступлению атамана Дутова членом Комуча - что немало нас всех удивляло - Рудаков относился очень просто: отчего не использовать атаману Дутову своего положения члена Учредительного Собрания для большего влияния в Комуче; имея свою реальную воинскую силу, Дутов фактически независим от Комуча; наконец, Дутов в любой момент, когда это будет выгодно, может так же легко уйти из Комуча, как он в него вошел. Особые условия казачьего быта, по словам Рудакова, и заинтересованность казачества в сохранении его приводили его к выводу, что если бы удалось в разумном виде создать федерацию, то, пожалуй, это было бы наилучшим исходом. Мысль о создании автономии Горнозаводского Урала с рабочим населением, иного уклада жизни и с иной психологией, чем казачье, Рудаков одобрял. Избавиться от беспокойного элемента и передать его области горнозаводского Урала было бы очень хорошо. Одним словом, в полковнике Рудакове я нашел сочувствие, и мы тут же, развернув карту Урала, намечали, примерно, границы Оренбургского войска и Горнозаводского Урала, учитывая еще третью претензию, башкир, имевших в то время свое правительство, поддерживаемое Самарой. По пути мы остановились, встретившись на разъезде с поездом атамана Дутова, ехавшего в Омск: Через час примерно мы двинулись дальше. Вернувшийся от атамана полковник Рудаков сообщил мне, что он передал нашу беседу атаману и что тот в общем тоже сходится с нами во взглядах'{1392}.

1 октября 1918 г. по решению 3-го чрезвычайного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска Рудаков был произведен в чин полковника{1393}. Однако еще до официального производства его не раз называли полковником. Чтобы разобраться, он с недоумением телеграфировал Войсковому правительству: '[Из] Моих документов значусь полковником, разве произведен?'{1394} Как выяснилось, произошла ошибка.

Во второй половине ноября 1918 - марте 1919 г. он ездил в командировку в Омск, на совещание казачьих представителей при помощнике военного министра по казачьим делам и далее - на Дальний Восток. С этой поездкой и были связаны основные события его конфликта с Дутовым. Созыв совещания официально мотивировался следующим: 'Верховн[ый] Главноком[андующий], принимая во внимание заслуги казачества в борьбе за возрождение России, дабы в дни устроения ее не нарушить вековых традиций и особенности быта казачьих войск, с целью урегулирования ряда экономических, хозяйственных, военно-административных и бытовых вопросов, разрешенных и проведенных в жизнь в период всеобщей разрухи войсковыми самоуправлениями крайне разнообразно, а также для выработки общих для всех казачьих войск положений, приказал установить при моем (военного министра. - А. Г.) помощнике по казачьим войскам{1395} совещание из представителей войсковых общественных самоуправлений всех казачьих войск, командируемых Войсковыми Кругами или правительствами по одному от каждого войска: Вице-Адмирал Колчак: 4 ноября 1918 г.'{1396}. Выбор пал на Рудакова в связи с желанием войсковой администрации достичь нескольких целей одновременно: и командировать своего надежного представителя на совещание, и добиться увеличения снабжения. Именно Рудаков подходил для решения обеих задач - он был одним из высших войсковых чиновников и одновременно специалистом по снабжению.

В Омске Рудаков рассказал о нужде войска в теплой одежде, вооружении, боеприпасах, подготовленных резервах и моральной поддержке (присылке хотя бы небольшой части другого казачьего войска){1397}. Рудаков встретился с Верховным Правителем и Верховным главнокомандующим адмиралом А.В. Колчаком, начальником штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба полковником Д.А. Лебедевым и со всеми министрами. Военный министр выделил войску 2 миллиона патронов, перевозившихся из Владивостока, министр финансов сообщил о выделении Оренбургу 5 миллионов руб., еще 5 миллионов сдано в полевое казначейство Юго-Западной армии, и такая же сумма была обещана в ближайшее время. Рудакову было сообщено, что из Америки ожидалось поступление 600 миллионов руб., из которых 100 миллионов должны были быть направлены Дутову{1398}. Совещание казачьих представителей состоялось 29 ноября{1399}.

Одергивания Рудакова со стороны Дутова начались уже в декабре 1918 г. 11 декабря 1918 г. Дутовым в Омск полковнику Н.С. Анисимову для передачи Рудакову была направлена телеграмма: 'Войсковое Правительство, командируя Вас, не дало Вам право рекомендовать [от] имени Правительства кого-либо [на] административные должности и особенно [на] должность Губернского комиссара'{1400}. Почти три недели спустя, 31 декабря 1918 г., Дутов 'ввиду перегруженности работой и невозможности без ущерба дела вести столь сложную отрасль Государственного Хозяйства, как продовольствие' назначил Рудакова вместо себя главноуполномоченным Всероссийского правительства по продовольствию Оренбургской губернии, Оренбургского казачьего войска, Тургайской области и Башкурдистана{1401}. Однако в дальнейшем их отношения резко ухудшились.

Причины назначения Рудакова изложены в докладной записке военно-окружного контролера Отдельной Оренбургской армии С. Жихарева, который писал: 'Командующему приходилось выполнять ряд многочисленных обязанностей, вытекавших из совмещения в своем лице других должностей, а именно: Войскового Атамана Оренбургского Казачьего войска, Председателя войскового Правительства и Главноуполномоченного Министерства Продовольствия по Оренбургской губ. и Тургайской области. С 19/20 октября (1918 г. - А. Г.), с учреждением особой должности Главного Начальника Округа, Командующий Армией хотя и был свободен от бремени забот по разрешению вопросов хозяйственного характера, тем не менее многие из этих вопросов им разрешались по-прежнему. В общем по всем означенным выше, а также и по другим вопросам, вообще мало имеющим общего с делом командования армией как таковым, командующий г[енерал]-л[ейтенант] ДУТОВ ежедневно был осаждаем посетителями и просителями, часто ожидавшими очереди по несколько дней. Детальное знакомство со всеми делами, связанными с отправлением означенных должностей, а также выполнение всех многочисленных обязанностей и формальностей, относящихся к этим делам и должностям, было физически невозможно и, несомненно, должно было повести к отрицательным результатам, что не замедлило, например, сказаться на должности Главноуполномоченного Министерства Продовольствия. Выполнение большей части связанных с этою должностью обязанностей было поручено члену войскового Правительства полковнику РУДАКОВУ, при заместителях последнего уполномоченных Нарбуте (по хлебным операциям){1402} и Орлове (по мясным операциям). Означенный продовольственный орган назначен был обслуживать интересы армии по преимуществу. В распоряжение его поступили эвакуированные с Бузулукского фронта в весьма значительном количестве необходимые для армии продовольственные и иные грузы (пшеница, сахар, мануфактура и проч.). Точных данных о количестве и стоимости означенных грузов установить не представилось возможным ввиду приема их агентами уполномоченного без участия представителей Государственного Контроля и отсутствия в отчетности уполномоченного точных формальных данных по этому предмету, тем не менее, по частным сведениям, стоимость их определялась до 100, если не более, миллионов. Между тем орган уполномоченного в действительности почти не обслуживал нужд армии (за исключением заготовок мяса, производившихся лишь в последнее время за счет военных кредитов); эвакуированные грузы также мало были использованы для нужд армии, так как переданы большей частью на удовлетворение нужд населения, главным образом казачьего. Большая часть отчетности уполномоченным не представлена, денежные счета находятся в крайне неурегулированном состоянии, причем даже самим г[енерал]-л[ейтенантом] ДУТОВЫМ заявлено было 17 февраля с/г (1919. - А. Г.) на заседании войскового круга, что имеются данные о наличии разных злоупотреблений по продовольственным операциям, осуществлявшимся полковником РУДАКОВЫМ. Носились слухи о возможных злоупотреблениях и по другим операциям. Означенное выше положение дел могло, конечно, отразиться и на духе чисто казачьей армии, порыв которой мог быть не использован. По отзывам многих, духовной связи с командованием вообще в армии не чувствовалось'{1403}.

Еще до возвращения Рудакова из командировки 13 февраля 1919 г. Дутов на заседании Войскового правительства поднял вопрос о его деятельности. 17 февраля оренбургский атаман выступил перед депутатами 3-го очередного Войскового Круга в Троицке с речью, в которой заявил, что Рудаков 'выехал в Читу и вел с Атаманом Семеновым переговоры, не имея на это никаких полномочий. Потом он отправился во Владивосток также без разрешения. Состоя уполномоченным по продовольствию, Полковник Рудаков не сдал отчетов, а между тем денежные обороты по продовольственным операциям превышают десятки миллионов рублей и имеются данные о разных злоупотреблениях'{1404}. В Омске Рудаков получил от оренбургского представителя при Ставке полковника Н.С. Анисимова 500 000 руб. и не представил по ним отчета. Кроме того, Рудаков, как утверждал Дутов, превысил полномочия, действуя у атамана Семенова от имени самого Дутова, а затем не подчинился приказу последнего вернуться в войско и самовольно уехал во Владивосток, откуда прислал телеграмму о сложении с себя полномочий члена правительства. По решению Дутова Рудаков был выведен из состава Войскового правительства, снят со всех должностей и должен был быть доставлен в Троицк для расследования и предания суду{1405}. Круг после выступления Дутова принял решение просить Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака о немедленной высылке Рудакова в войско.

8 марта Рудаков уже возвратился и выступил перед депутатами Войскового Круга с отчетным докладом о поездке. Ему удалось по низким ценам закупить для казаков мануфактуру и предметы первой необходимости и в десятых числах февраля с большими трудностями отправить их двумя поездами из Харбина в войско. Доход войска должен был составить около 6,5 миллионов руб. Еще в Омске Рудакову удалось получить на нужды войска 21 миллион руб. и добиться отправки в войско свыше 2 миллионов винтовочных патронов.

Рудаков опроверг обвинения Дутова и заявил: 'Господа депутаты!.. На то, что я командирован был только на совещание казачьих представителей, докладываю, что, кроме этого, я выполнял еще очень много поручений: был: избран для доклада Центральному Правительству о тяжелом положении Оренбургского Края в финансовом и вообще экономическом отношениях и командирован, несмотря на то что я от этого отказывался, ссылаясь на предпринятые мною большие операции по продовольственному делу: я хлопотал о деньгах на восстановление станиц: согласно распоряжения Командующего Юго-Западной армии Генерала Дутова: испрашивал у Штаба Верховного Главнокомандующего и у Главных Управлений Военного Министерства отпуск вооружения, снаряжения и обмундирования для нашей армии: согласно его же распоряжения: выхлопатывал 20 миллионов рублей для нашей армии: согласно распоряжения Войскового Правительства: я был уполномочен получить 10 миллионов рублей на восстановление погорелых станиц и 1 400 000 руб. на покрытие расхода страхового капитала. И еще было очень много поручений:'{1406}

Поездка Рудакова на Дальний Восток также не была самовольной: в ноябре 1918 г. Помощником Дутова и главным начальником Оренбургского военного округа на театре военных действий Генерального штаба генерал-майором И.Г. Акулининым ему была дана инструкция во избежание краха оренбургского фронта во что бы то ни стало достать вооружения и денежных средств, хотя бы и на Дальнем Востоке, 'ибо в противном случае будет крах войска'{1407}. По мнению Акулинина, которое он высказал, очевидно, уже в период нахождения Рудакова в Омске, такая поездка могла бы способствовать ликвидации 'семеновщины'. Дал санкцию на поездку и сам Дутов. Кроме того, поехать в Читу и Владивосток Рудакова просил начальник штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба полковник Д.А. Лебедев.

Командировочные документы Рудакова подтверждают его право ехать на Дальний Восток. В рукописном черновике удостоверения ? 3902 от 15 ноября 1918 г. указано: 'Дано сие Члену Войскового правительства Оренбургского Казачьего Войска Полковнику Рудакову в том, что он командирован в г. Омск в центральное правительство с чрезвычай[ной] важности поручением и секретными докум[ентами], а посему Начальникам дорог и комендантам Станций Российских железных дорог предлагается оказывать содействие в предоставлении Полковнику Рудакову служебного вагона и в прицепке этого вагона к поездам, следующим без задержки при проезде в г. Омск, и при возвращении из командировки к месту служения. Пом[ощник] Вой[скового] Ат[амана] [Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин]'{1408}. В том же деле имеется черновик другого удостоверения Рудакова ? 3899, напечатанный на машинке, на бланке Войскового правительства Оренбургского казачьего войска и заверенный войсковой печатью. В нем сообщается: 'Предъявитель сего член Войскового Правительства, полковник Василий Григорьевич Рудаков, командирован в г. Омск для участия в созываемом при Помощнике Военного Министра Совещании представителей войсковых общественных самоуправлений казачьих войск для урегулирования ряда хозяйственно-экономических, военных, административных и по войсковому самоуправлению вопросов, а также и для всестороннего (выделенный курсивом текст зачеркнут. - А. Г.) освещения пред Всероссийским Временным Правительством положения в Оренбургском крае'{1409}. Далее в текст внесена столь значительная правка, что необходимо привести оба варианта. Машинописный текст следующий: 'Кроме того, полковнику Рудакову поручено войти в сношение с представителями Японии в отношении военного снабжения Оренбургского войска, что удостоверяется подписью с приложением войсковой печати. Председатель Войскового Правительства и Войсковой Атаман, Генерал-Лейтенант [А.И. Дутов (подпись отсутствует. - А. Г.)]. Члены Правительства, Полковник Шангин. Войсковой Секретарь Г. Иванов'{1410}. Внесенная от руки правка выглядит следующим образом: 'Причем полковнику Рудакову разрешено по (выделенный курсивом текст зачеркнут. - А. Г.) необходимости отъезда его из Омска по делам службы ранее окончания созываемого при (выделенный курсивом текст зачеркнут. - А. Г.) сессии указанного выше совещания полномочия свои передать полковнику Н.С. Анисимову. Что удостоверяется подписью с приложением войсковой печати'{1411}. Оба варианта, таким образом, не исключали отъезд Рудакова на Дальний Восток, тем более что в первом из них шла речь о японцах.

Еще один документ от 14 декабря 1918 г. разграничивал полномочия полковников Анисимова и Рудакова: 'В целях установления правильного взгляда [в] правящих кругах Омска на Оренбургского представителя полковника Анисимова, изменившегося [с] прибытием [в] Омск полковника Рудакова, Войсковое Правительство заявляет, что полковник Рудаков был командирован [в] Омск исключительно (выделенный курсивом текст зачеркнут. - А. Г.), главным образом, для всестороннего освещения положения [в] Оренбургском крае и войске пред Центральной властью, участие [в] совещании при помощнике Военного министра Рудакову было поручено [с] целью ознакомления [с] постановкой казачьего вопроса вообще [и] личного доклада Войсковому Пр[авительст]ву, ибо вызов [в] Оренбург для этой цели полковника Анисимова Войсков[ое] Пр[авительст]во считало невозможным, поэтому полномочия полковника Анисимова командированием полковника Рудакова нисколько не умаляются'{1412}.

Переговоры в Чите с раненным в обе ноги и руку осколками бомбы (в результате покушения 19 декабря 1918 г. в Мариинском театре Читы{1413}) Семеновым 22 декабря 1918 г. Рудаков вел от себя лично, а не от имени Дутова, причем Семенов предложил направить на Оренбургский фронт забайкальские казачьи части (бригаду, в перспективе же речь шла о направлении под Оренбург конной дивизии, бригады пехоты, конно-артиллерийского дивизиона, инженерного и железнодорожного батальонов и трех бронепоездов{1414} - до трети имевшихся в Забайкалье сил{1415}) и бесплатно осуществить поставку военного имущества. Военное имущество (400 винтовок, 48 000 патронов, 20 000 фуфаек, 30 000 поясных ремней, 10 000 брезентовых патронташей, 10 000 котелков, 1000 ружейных ремней, 500 кобур, 600 000 аршин мануфактуры и т. д.) было отправлено в войско. Кроме того, Семенов согласился подчиниться Дутову и тем самым Колчаку. Примирение Колчака и Семенова при посредничестве Дутова резко повышало авторитет оренбургского атамана, значительно укрепляло белый лагерь на Востоке России, а кроме того, вело к усилению Оренбургского фронта за счет забайкальских частей, которые предлагал Семенов. Однако Дутов не взял на себя бремя быть посредником между Читой и Омском, хотя имел все шансы на успех. Более того, во время разговора с Рудаковым 24 декабря 1918 г. по прямому проводу он в угоду политическому моменту заявил: 'Помощь Семенова нам не нужна'{1416}. Несмотря на отказ Дутова, товары от Семенова войско получило, однако забайкальские казаки на Южный Урал так и не были посланы{1417}. Спустя неделю после этого разговора, как уже говорилось выше, Рудаков получил от Дутова новое ответственное назначение. Таким образом, до конца 1918 г. у оренбургского атамана не было претензий к своему помощнику, в том числе и в связи с вопросом о Семенове.

Из Читы Рудаков выехал во Владивосток, куда прибыл 2 января 1919 г. Здесь он встречался с генералами П.Г. Бурлиным, В.И. Волковым, П.П. Ивановым-Риновым, Г.Д. Романовским и Д.Л. Хорватом, многими региональными общественными деятелями. Кроме того, во время командировки Рудаков неоднократно встречался с представителями союзников и из этих встреч смог сделать правильный вывод, что они готовы оказывать белым материальную помощь, но на помощь людьми рассчитывать нельзя. Уссурийские казаки передали Рудакову для оренбуржцев 3000 винтовок, 10 000 башлыков и 1000 теплых халатов для раненых{1418}, владивостокские предприниматели пожертвовали на нужды войска до 2 миллионов руб. Рудаков содействовал закупке и вывозу с Дальнего Востока товаров, заготовлявшихся там для войска, часть из которых должна была быть закуплена и доставлена еще в конце 1918 г., но из-за разрухи на железной дороге доставлена не была. Таким образом, войско получило три вагона медикаментов, несколько вагонов бумаги для Войскового издательства и другие товары. Кроме того, с Дальнего Востока удалось вывести много товаров, предназначенных оренбургским организациям, предприятиям, штабам, воинским частям и станицам (штабу Отдельной Оренбургской армии, штабу Оренбургского военного округа, окружному интендантству Оренбургского военного округа, окружному правлению 1-го военного округа; Войсковой сапожной фабрике, оренбургскому мыловаренному заводу, станицам Кичигинской, Ключевской, Крутоярской, Лугов-ской, Таналыцкой, Усть-Уйской, окружному атаману 3-го военного округа, башкирским частям, 2-й гаубичной батарее и другим адресатам). Были взяты товары и для сибирских казаков. В общей сложности удалось вывезти 56 вагонов. Таким образом, в условиях почти полного хаоса и разрухи на Транссибирской железной дороге Рудаков, преодолев множественные препоны, смог снабдить войско значительным количеством товаров первой необходимости, что нельзя не поставить ему в заслугу. Кроме того, заботясь о выгоде войска, он смог обеспечить ему значительную прибыль при предстоявшей продаже закупленных товаров.

По словам самого Рудакова, 'что касается пущенных по моему адресу еще бесконечного множества самых нелепых обвинений: я заявляю, что это гнусная клевета и я даже не нахожу нужным на это отвечать, ибо это ниже моего достоинства. Как видите, все заявление (Дутова. - А. Г.) является каким-то сплошным недоразумением. Действия я свои считаю совершенно законными и правильными, направленными всецело ко благу казаков и Родины вообще: я сделал для войска все, что было в моих силах. Я отдал войску все свое знание, всю энергию, все свое здоровье, я отдал самое для меня дорогое - моего сына: Теперь у меня осталась только моя честь. И вот Вы, для кого я все отдал, отнимаете у меня последнее - мою честь, нет, этого я Вам не отдам, ибо честь моя дороже моей жизни'{1419}. Протоколы заседаний Войскового Круга скупо свидетельствуют о том, что доклад Рудакова вызвал продолжительные горячие прения, после чего была принята резолюция о переходе к очередным делам. Во всяком случае, Рудаков не был арестован, что уже свидетельствует о недоказанности обвинений в финансовых злоупотреблениях. Однако в составе Войскового правительства его так и не восстановили.

Получается, что обвинение Рудакова в том, что он 'не представил: отчета' о затратах, было вовсе не основным в речи Дутова. Рудаков в декабре 1918 - феврале 1919 г. направил Войсковому правительству и Кругу восемь телеграмм с отчетами о своей работе, так что войсковая администрация была осведомлена о его действиях. Разумеется, спустя 85 лет после рассматриваемых событий ни доказать, ни опровергнуть наличие злоупотреблений со стороны Рудакова невозможно.

Вместе с тем оренбургского атамана больше всего возмутил факт самовольного, с его точки зрения, отъезда Рудакова в Читу для переговоров с Семеновым. По сути, Рудаков стал жертвой переменившейся политической обстановки и личных опасений Дутова. Когда его в середине ноября 1918 г. направляли в командировку, ни о каком конфликте Семенова с верховной властью речь не шла. Предложение Семенова признать Дутова в качестве Верховного Правителя сильно компрометировало последнего перед Колчаком и его окружением. Визит же оренбургской делегации к мятежному атаману в Читу мог и вовсе быть воспринят Омском как попытка объединения казачьей оппозиции, что могло плохим кончиться для самого Дутова. Оренбургский атаман опасался, возможно не без оснований, что в Ставке в связи с действиями Рудакова усомнятся в его собственной лояльности (при этом проехать в Читу, чтобы продвинуть оренбургские грузы, Рудакову посоветовал не кто иной, как Д.А. Лебедев), и стремился не запятнать свою репутацию верного сторонника центральной власти. Дутов отлично понимал, что без поддержки омской Ставки его положение весьма непрочно, поскольку снабжение Отдельной Оренбургской армии всецело зависело от контролировавшего железную дорогу Омска. Поэтому оренбургский атаман предпочел в угоду собственному спокойствию предать своего помощника. В своей ответной речи Рудаков аргументированно ответил на все обвинения Дутова. Более того, его поездка, как выяснилось, принесла ощутимую пользу войску. Но это уже не имело значения.

Буквально на следующий день после обсуждения на Круге, 9 марта 1919 г., Дутов приписал к своему письму Колчаку следующий постскриптум: 'К Вам устроился в Ставку полков[ник] Рудаков, бывший член Войск[ового] правительства и мой помощник по продовольствию, я едва[-]едва от него отделался, считаю долгом предупредить, что много говорит и как будто дело, но очень и очень любит деньги, очень ловок, хитер и замешан в некрасивых сношениях с германскими агентами через жену польку'{1420}. Вряд ли Рудакову с подобной характеристикой удалось задержаться в Ставке.

На мой взгляд, этот отрывок свидетельствует далеко не в пользу оренбургского атамана, обнаружившего свое злопамятство и продолжившего возводить поклеп, теперь уже очевидный, на своего бывшего соратника. Зато доказательство лояльности Верховному Правителю было налицо, и оренбургский атаман мог быть спокоен за свое положение. Однако Дутов этим не ограничился и в письме Колчаку от 22 марта не преминул вновь кинуть камень в адрес Рудакова: 'В Челябинск к нам прибыло два маршрутных поезда из Сибири с мануфактурой. Мы ее получить не можем, ибо требуют с нас оплаты таможенной пошлины и акциза, тогда как Китайское правительство освободило этот груз от всяких налогов, и население, ждавшее этих поездов, теперь принуждено отказаться от мысли использовать этот так трудно приобретенный, товар, ибо таможня заявила, что досмотр продолжится около 3-х месяцев. Я, конечно, не сомневаюсь, что в этих поездах привезен и контрабандный груз; их вел Полковник Рудаков, о котором я Вам докладывал, и вполне допускаю злоупотребления. Поэтому Круг и назначил Комиссию - принять эти вагоны и все, что окажется не по нарядам, - реквизировать для армии. Мы сами стараемся пресечь злоупотребления и помочь Центральной Власти и никогда не станем на скользкий путь сепаратизма. Я не знаю, какое впечатление произведет на Вас мое письмо, но Атаман Дутов никогда не врал и клеветничеством не занимался, а говорил всегда правду в глаза, не считаясь ни с положением, ни с чином, преследуя лишь интересы горячо любимой Родины и борясь за ее честь, не ожидая никаких наград и не добиваясь никаких постов'{1421}. По всей видимости, деятельность Рудакова ассоциировалась у Дутова с сепаратизмом Семенова, иначе непонятно, к чему вообще фраза о сепаратизме. Особенно анекдотично сразу после упоминания об оклеветанном Дутовым Рудакове выглядит фраза первого о том, что он 'клеветничеством не занимался, а говорил всегда правду в глаза'.

Позднее Рудаков числился прикомандированным к Управлению Главного полевого интенданта штаба Верховного главнокомандующего (на 5 апреля 1919 г.). В нашем распоряжении есть данные о том, что 22 июля 1919 г. он был зачислен в резерв чинов интендантского отдела Восточно-Сибирского военного округа. По свидетельству Г.В. Енборисова, Рудаков в начале 1920 г. в чине генерал-майора служил в Чите у атамана Г.М. Семенова{1422}, с которым познакомился еще в свою командировку на Дальний Восток. Действительно, есть данные о том, что в марте 1920 г. генерал-майор Рудаков состоял в Главном управлении по казачьим делам Российской Восточной окраины - у атамана Семенова{1423}. Сведения о дальнейшей судьбе Рудакова крайне противоречивы, и однозначно сказать, относятся ли они именно к нему или к его однофамильцам, невозможно. Дело в том, что в Белом движении на Востоке России участвовало несколько старших офицеров Рудаковых, из которых наиболее известен генерал-майор Б.А. Рудаков, служивший, как и наш герой, по интендантскому ведомству, что, разумеется, значительно осложняет поиск. По некоторым данным, В.Г. Рудаков позднее оказался в эмиграции в Шанхае{1424}. Позднее, по всей видимости разочаровавшись в Белом движении, Рудаков уехал в СССР{1425}.

В случае с Рудаковым Дутов, пойдя по пути наименьшего сопротивления, продемонстрировал боязнь ответственности, интриганство и, наконец, предательство своего ближайшего соратника. Столь негативные черты одного из крупнейших казачьих вождей периода Гражданской войны не могли не повлиять на общий исход Белой борьбы на Востоке России.

Падение Оренбурга и разложение армии

После падения Бузулука в конце октября 1918 г. на фронте армии Дутова наступило относительное затишье. Как впоследствии писал Генерального штаба генерал-майор С.А. Щепихин, на всем Восточном фронте осень 1918 г. была периодом 'почти полного умирания военных действий: обе стороны были утомлены, питание войск плохо налаживалось, армии находились в периоде реорганизации'{1426}. На фронтах Юго-Западной армии в декабре 1918 г. относительное затишье продолжалось - красные решительных действий не предпринимали, белые держали оборону ранее занятых позиций. Сам Дутов 2 декабря 1918 г. в письме генерал-майору Б.И. Хорошхину отметил, что 'про наши дела сейчас трудно что-либо определенное сказать. Вчера я беседовал с Вами по аппарату и высказал свою боль. Настроение казаков хорошее, обмундирование достаю, хотя прибегаю к крутым мерам - раздеваю на улице господ-граждан. Нет винтовок и нет патронов - вот горе и беда. Думаю, что Вы знаете это и парализуете это, как позволяет обстановка. Нам все надо, нужды наши Вам известны и надоели выше головы. Я уверен, что Н.С. Анисимов{1427} поставил Вас в полный курс наших недостатков и Вы их устраните. Повторяться не буду'{1428}. Помощи от союзников так и не поступило. Тщетно представитель французской военной миссии капитан французской службы З.А. Пешков (старший брат Я.М. Свердлова и приемный сын М. Горького) заверял казаков, что 'нельзя ждать помощи завтра, но она во всяком случае есть и будет и людьми, и снарядами, и всем:'{1429}. От союзников белые реальной поддержки так и не дождались.

13 января 1919 г. Колчак сообщал американскому консулу Э. Гаррису, что, по данным, полученным от атамана Дутова, из-за эсеровской пропаганды казаки отказываются сражаться{1430}.

В декабре 1918 г. - январе 1919 г. попытки контратаковать красных на Бузулукском участке стратегического успеха не имели. 25 декабря Дутов поставил задачу развить наступление на Северном участке для поддержки самарской группы белых (3-я Оренбургская казачья бригада), наступательные действия предполагались и на Бузулукском участке, на других участках намечалось занять оборону{1431}.

Вскоре части участка перешли к обороне, а затем стали одну за другой постепенно оставлять станции Ташкентской железной дороги, приближаясь к казачьей территории и к самому Оренбургу. Положение армии Дутова становилось критическим. Приказом Верховного Правителя и Верховного главнокомандующего ? 92 от 28 декабря 1918 г. Юго-Западная армия была разделена на Отдельные Оренбургскую и Уральскую армии под командованием генерал-лейтенантов А.И. Дутова и Н.А. Савельева соответственно{1432}. В армии Дутова оставалось два корпуса - I Оренбургский казачий и Оренбургский армейский, который приказом ? 94 от 3 января 1919 г. получил номер IV{1433}. 2 января 1919 г. Дутов подписал оперативный приказ войскам армии, возложив на армию задачу активной обороны на Северном и Уральском участках (о выведении этого участка из подчинения Дутову в связи с расформированием Юго-Западной армии командарм еще не знал) при переходе в наступление на Бузулукском (с 5 января) и Илецком. На Орском участке предлагалось действовать на сообщения красных. Особое внимание Дутов обращал на необходимость наличия резервов за флангами войск.

В преддверии Рождества Дутов организовал заготовку рождественских подарков для войск. 5 января в приказе войскам армии он писал:

'Сегодня годовщина первого дня боев под Оренбургом.

Ровно год прошел с того момента, когда казаки, офицеры и сознательные граждане Оренбурга почти безоружны, с ограниченным числом патронов бросились в атаку на большевицкие банды и гнали их за Новосергиевку.

Вспоминая весь этот тяжелый год, год борьбы, смены настроений, я с глубоким чувством удовлетворения отмечаю бодрость, веру в успех начатого дела и доведения его до конца.

ВОИНЫ! На вас смотрит мир и сердце каждого русского (выделено в документе. - А. Г.) гражданина бьется радостно, видя Ваши стройные полки и батареи.

Вы возрожденные, закаленные в испытаниях, гордо вынесли чистым и незапятнанным Знамя Русского Государства и национального достоинства.

Еще немного напряжений, и победа за нами, а с ней покой, мир и благоденствие.

Горжусь в этот исторический для нашего края день стоять во главе войск Юго-Западной Армии и низко кланяюсь Вам, богатыри духа, рыцари чести и патриоты России. Слава Вам, защитникам Родины.

История не забудет Вас'{1434}.

11 января 1919 г. атаман писал главнокомандующему Вооруженными силами Юга России Генерального штаба генерал-лейтенанту А.И. Деникину на Белый Юг (письмо ? 1328): ':Наше войско сепаратических стремлений не имеет и борется за всю Россию. На Вашу Армию мы возлагаем большие надежды и полагаем, что только Вы и решите окончательно судьбу России. Ваша Армия находится на юге и имеет все под рукой. В Ваших руках уголь, железо, нефть, лучшие пути сообщения, сравнительно короткое расстояние до Москвы. Кроме того, Вы имеете возможность, владея Черным морем, получить всевозможные пополнения и припасы:'{1435}

На Ташкентском направлении 29 декабря 1918 г. красные повели наступление. Один из его участников, простой чернорабочий, с уважением отмечал, что 'казаки не отдавали ни одну пядь земли без боя'{1436}. Особым ожесточением отличался бой у станции Мертвые Соли, проходивший при 30-градусном морозе. Многие красноармейцы были одеты лишь в ботинки и шинели. По разным свидетельствам, в этом бою красные только обмороженными потеряли от 400 до 800 человек{1437}. После боя под Мертвыми Солями серьезного сопротивления большевикам на Ташкентском направлении уже не было.

12 января 1919 г. белыми был оставлен город Илецкая Защита, в этот же день Дутов издает приказ о необходимости парировать наступление красных встречными ударами. 20 января 1919 г. белые во исполнение приказов Дутова от 12 и 14 января предприняли неудачную попытку рейда на Актюбинск в тылу красных. Предлагалось очистить заблаговременно заготовленные позиции от снега. Однако было уже поздно.

Поздравляя войска с Новым годом, Дутов писал 13 января:

'Тяжелый 1918 год отошел в вечность, много горя и слез унес он с собою. Много лишений, тревог и боевого труда пришлось пережить и Вам защитники правды - верные сыны измученной отчизны.

Много событий стало лишь воспоминаньем, но Ваши подвиги, Ваши славные дела всегда будут живы.

Приветствую Вас с Наступающим Новым Годом, всей душой желаю Вам скорейшей победы над позабывшим Бога и совесть врагом.

Верю глубоко и твердо, что еще несколько усилий, и Вы будете окончательными победителями, увенчав себя вечной славой, завоевав себе заслуженный покой и отдых.

За Ваши самопожертвования, подвиги и верность долгу Вас будет благословлять Русский народ, а сыны и внуки вспоминать с гордостью и уважением.

Верю, что грядущий год будет светлым и радостным торжеством правды и порядка, годом отдыха после бранных трудов.

Так напрягите же еще свои силы для общего блага, для общего счастья!'{1438}

14 января 1919 г. на Бузулукском направлении оставлена станция Новосергиевская. Задержаться на ее рубеже, где осенью 1918 г. возводились укрепления, войскам не удалось. В этот же день был издан очередной оперативный приказ войскам армии. Общей задачей армии была установлена активная оборона и развитие решительных действий к северо-западу и к югу от Оренбурга, в том числе на сообщения противника{1439}. Бои на Ташкентском направлении в январе носили поистине героический характер. Весной 1919 г. Дутов подписал только за эти бои сразу пять представлений к Георгиевскому оружию и ордену Св. Георгия 4-й степени{1440}. Тем не менее положение продолжало ухудшаться.

15 января Дутов приказал закрыть увеселительные заведения Оренбурга, угрожая всякому пьяному поркой. 'Роскошь, пьянство и безобразие не могут быть допущены в городе, вокруг которого льется святая кровь защитников Родины', - писал атаман{1441}.

16 января спешно создается Мрясовский боевой участок войскового старшины Р.П. Степанова для прикрытия долины реки Большой Ик. Войска в состав вновь образованного участка перебрасывались с ташкентского фронта. 22 января участок вошел в состав IV Оренбургского армейского корпуса. Дутов в январе запросил помощи у соседней Западной армии{1442}.

17 января штаб IV Оренбургского армейского корпуса находился на станции Переволоцкая, на следующий день - уже на последней перед Оренбургом крупной станции Каргала. Опасаясь репрессий со стороны красных, казачье население спешно покидало родные станицы и поселки{1443}. При этом некоторые казачьи общества заняли откровенно двурушническую позицию, пытаясь заискивать и перед наступающими красными, и перед уходящими белыми.

К примеру, жители станицы Капитоновской в середине января 1919 г. направили своих делегатов и в штаб Бузулукской группы - узнать, как быть дальше, и к красным - с заявлением о том, что станичники были насильно мобилизованы белыми{1444}. Одновременно с этими акциями казаки Капитоновской станицы дезертировали из 4-й Оренбургской казачьей дивизии, действовавшей в составе Бузулукской группы. 25-й Оренбургский казачий полк той же дивизии был совершенно небоеспособен - не подчинялся приказам, при одном слухе о приближении красных оставил станцию Новосергиевскую, обнажив фланг 7-го Хвалынского стрелкового полка дивизии А.С. Бакича, более того, казаки приняли решение отступать только до своих станиц, а при занятии их частями РККА разойтись с оружием по домам{1445}.

На мой взгляд, эти случаи были весьма характерны для любых территориальных частей (именно такими являлись казачьи формирования Юго-Западной и Отдельной Оренбургской армий), действующих к тому же на своей территории. Точно так же, для сравнения, в 1918 г. по своим деревням разбегались мобилизованные крестьяне из частей Народной армии. Тем не менее Войсковое правительство 12 января постановило 'защищать войско до последнего предела'{1446}. Антидисциплинарные поступки казаки совершали и ранее. В начале января 1919 г. в одном из приказов по армии был упомянут отказ казаков Пластунского дивизиона из состава I Оренбургского казачьего корпуса идти в бой, за что весь личный состав был предан военно-полевому суду с требованием расстрелять виновных немедленно{1447}.

Несмотря ни на что, Дутов даже в эти тяжелые дни продолжал формировать новые части. Из казаков старших возрастов были сформированы 30-й Сакмарский и 32-й Донецкий казачьи полки. В каждом из них было по две конных и четыре пеших сотни. 30-й полк был придан IV корпусу, 32-й - I корпусу{1448}. Позднее оба полка были переданы в IV корпус.

Занятые красными станицы стремились продемонстрировать свою полную лояльность новой власти. Например, станица Павловская, несмотря на мороз, встречала приход красных хлебом-солью и колокольным звоном, народ, в том числе казаки-старики, стоял без шапок с иконами и хоругвями. Впрочем, занимавшие станицу красные, среди которых было много мадьяр и русских атеистов, к подобному приему отнеслись с искренним презрением{1449}.

С целью поддержать уральцев и оренбуржцев Колчак 16 января телеграфировал, что 'правительство и союзники напряженно следят за геройской борьбой казаков с изменниками России большевиками, предавшими разграблению наше государство, предавшими поруганию наши святыни в МОСКВЕ. Мы знаем тяжкие условия борьбы казаков, отрезанных на сотни верст от железной дороги. Мы знаем, что помощь Оренбуржцам и Уральцам идет медленно. Пусть казаки знают, что все напряженно работают, чтобы спасти их из тяжкого положения. Правительство не допустит гибели Оренбургского и Уральского казачества, являющегося оплотом верности своей Родине. Генерал ДЕНИКИН также с Вашими братьями Донцами и Кубанцами напрягают все усилия, чтобы подать Вам помощь. Передайте Оренбуржцам и Уральцам, чтобы они собрали все мужество и твердо отражали врага, уверенные, что помощь идет со всех сторон'{1450}. К сожалению, эти красивые обещания так обещаниями и остались.

19 января на сторону красных, захватив пропуска и секретную переписку командира полка, перебежал неоднократно предававшийся ранее военно-полевому суду командир 1-й сотни 25-го Оренбургского казачьего полка, казак Никольской станицы сотник И.Е. Рогожкин. Он поступил на службу в РККА, получил назначение на должность командира конной разведки 212-го Московского полка 24-й Симбирской Железной стрелковой дивизии{1451} и даже отправил через линию фронта письмо своей сотне с призывом в полном составе переходить к красным. Впоследствии этот перебежчик с целью выслужиться перед большевиками заявлял о своей попытке убить атамана Дутова, которую он не осуществил якобы из-за того, что рядом были дети{1452}.

Тем не менее даже в эти тяжелые дни авторитет Дутова среди казаков был достаточно высок. В частности, 17 января 1919 г. казаки станицы Кичигинской 3-го военного округа вынесли постановление: 'Мы, нижеподписавшиеся жители-казаки Кичигинской станицы, сего числа обсуждали вопрос текущего момента, а главное о борьбе с предателями родины - большевиками, не могли не обратить своего особенного и должного внимания на те тяжелые испытания, кои выпали на долю нашего Батьку (здесь и далее - так в документе. - А. Г.) Войскового Атамана А.И. Дутова с Войсковым правительством - перенесшими все невзгоды и трудности с мужеством, энергией и явной опасностью для их жизни в борьбе на защиту родного казачества и войска Оренбургского: Мы, казаки Кичигинской станицы, восхищаемся стойкостью и мужеством Вашим атаман, в непосильной борьбе с названными наемниками; мы, видя Ваше умелое руководительство войском и Юго-Западным фронтом; мы надеемся, что испытания, пережитые нами, не придется уж вновь переживать. А потому смело заявляем Вам, атаман, что мы все готовы во всякое время встать вместе с Вами на защиту родного войска и родины и не положим оружия, пока война с большевиками не будет доведена до конца. Довольно насильникам пить нашу казачью кровь и грабить народные очаги, мы надеемся, что все казачество твердо верит и скажет, что оно не допустит повторения ошибок, происшедших в прошлом году, через которые немало пролито крови и слез. Да хранит Бог Вас, атаман, правительство и все казачество'{1453}.

Однако отдельные порывы не переломили общей ситуации. В связи с резким ухудшением обстановки на фронте штаб Отдельной Оренбургской армии забил тревогу. 19 января Дутов издает новый оперативный приказ о прикрытии подступов к Орской железной дороге и Оренбургу и удержании участка Ташкентской железной дороги между Оренбургом и Актюбинском для недопущения соединения большевистского центра с Туркестаном. Для решения этих задач командующий армией приказывал упорно обороняться на Северном и Бузулукском участках{1454}.

В этот же день в 22 часа 30 минут полковник А.С. Бакич получил по телеграфу приказ Дутова держаться во что бы то ни стало. В 23 часа командир IV Оренбургского армейского корпуса получил срочную телеграмму начальника штаба Отдельной Оренбургской армии Генерального штаба генерал-майора А.Н. Вагина: ':Командарм приказал: все силы использовать для занятия указанного: положения, не останавливаясь ни перед какими препятствиями, ибо Оренбург должен обороняться в целях обеспечения его эвакуации:'{1455} Армейское командование до последнего верило в возможность удержания казачьей столицы, так и не сумев заблаговременно завершить эвакуацию города. Командир IV корпуса Генерального штаба генерал-майор В.Н. Шишкин телеграфировал в штаб армии, что в связи с изменой Рогожкина и успехами красных казаки волнуются и 'положение становится крайне серьезным. На Северном фронте по сводке все отступают, суживая выход на Орское направление, отход вверенного мне отряда при данной обстановке считаю единственным выходом'{1456}. На следующий день в очередной директиве штаб армии рекомендовал 'начальникам боевых участков и боевых корпусов самыми решительными и беспощадными мерами поддерживать дисциплину в войсках'{1457}. Тем не менее факты массового дезертирства казаков (почти исключительно из состава 24-го и 25-го Оренбургских казачьих полков), а также военнопленных и обозных имели место и в дальнейшем{1458}. Особенно негативно на настроениях казаков сказалась сдача войсковой столицы - Оренбурга.

21 января город был оставлен Отдельной Оренбургской армией, к вечеру того же дня он был охвачен полукольцом красных, а уже на следующий день около 11 часов утра занят наступавшими с запада частями 2-й бригады 24-й Симбирской Железной стрелковой дивизии и прорвавшейся с юга конницей Туркестанской армии (28-й Уральский полк{1459}), причем есть сведения, правда не находящие подтверждения в других документах, что прорыв группы красных из Туркестана был осуществлен на несколько часов раньше{1460}. Кроме того, есть данные о том, что в Оренбурге по соединении двух групп красных командующий 1-й армией Г.Д. Гай арестовал командующего войсками Туркестанской республики Г.В. Зиновьева{1461}. Впрочем, эти сведения из воспоминаний нуждаются в перепроверке.

В ходе Оренбургской операции с 8 по 22 января 1919 г. войска 1-й армии красных захватили 662 пленных, 201 перебежчика, 134 лошади, 4 пулемета, 4 орудия, 806 снарядов, 28 ящиков с патронами, 25 телефонных аппаратов и другие трофеи{1462}. Количество захваченного имущества не впечатляет. По всей видимости, в данной статистике не учтены трофеи, взятые в самом Оренбурге. В самом городе красным досталось по крайней мере 18 исправных паровозов и около 2000 вагонов. По занятии Оренбурга в городе по распоряжению члена РВС Восточного фронта П.А. Кобозева, уже имевшего большой опыт борьбы с Дутовым, была осуществлена регистрация всех офицеров и казаков{1463}.

С потерей Оренбурга, по мнению атамана Дутова, 'армия потеряла сердце'{1464}. Тем не менее удалось сохранить артиллерию, обозы, имущество и большинство частей. Белые отходили с упорными боями. Вскоре после оставления Оренбурга Войсковое правительство и атаман перебрались сначала в Орск, а затем в Троицк. Основной задачей армии Дутова было не позволить красным наладить регулярную железнодорожную связь с Туркестаном, поэтому войска должны были бороться буквально за каждый клочок железнодорожного полотна на все еще остававшемся под контролем казаков участке между Илецкой Защитой и Актюбинском (от станции Ак-Булак до последней перед Актюбинском станции Курайли{1465}). Стоит подчеркнуть, что недопущение соединения Туркестана с Советской Россией было одной из главнейших стратегических задач армии Дутова и к чести Юго-Западной, Отдельной Оренбургской и Южной армий, которых отдельные современные исследователи считают чуть ли не никчемными объединениями, эта задача успешно решалась вплоть до окончания боевых действий на Южном Урале осенью 1919 г.

Вообще в начале 1919 г. карта боевых действий в районе Оренбурга напоминала слоеный пирог - занятый красными Оренбург, южнее - контролируемый казаками небольшой участок Ташкентской железной дороги в районе станций Ак-Булак - Курайли, еще южнее - войска Туркестанской группы красных. Сам Дутов, вспоминая этот тяжелый период, говорил: 'Против нас действовала одна из лучших частей большевистской армии: так называемая 'железная дивизия' под командой Гая: У них было отличное вооружение, была вначале прекрасная дисциплина. Положение наше иногда бывало очень тяжелое. Но: я ведь никогда не отчаивался!'{1466}

В январе 1919 г. части Отдельной Оренбургской армии, потеряв связь с Отдельной Уральской армией, были вынуждены отходить на восток, в глубь территории войска. Войска Бакича обошли занятый красными Оренбург с севера и продолжали отходить по правому (северному) берегу притока Урала - реки Сакмары, чтобы выйти из-под флангового удара красных. Отличительной особенностью территории между Сакмарой и Уралом являлось то, что дороги здесь пролегали исключительно по долинам вышеупомянутых рек. Закрепиться можно было лишь на линии рек Большой Ик, Буртя, Касмарка, Бурлы и Киялы, которые зимой не представляли собой серьезной преграды для красных. По мнению начальника штаба армии Генерального штаба генерал-майора А.Н. Вагина, 'рубежи эти, перехватывая все пути с запада на восток и северо-восток, являются для нас единственными оборонительными линиями'{1467}.

Командование Отдельной Оренбургской армии осознавало важность удержания рубежа Сакмары. В докладе об обстановке на фронте генерал Вагин указывал на то, что 'наиболее вероятными для главных действий противника будут дороги вдоль р. Сакмара и р. Урал, выводящих кратчайшим путем к узлу наших тыловых дорог г. Орску:'{1468}.

Красные развивали свой успех, наступая вдоль линии Орской железной дороги. Задачей Отдельной Оренбургской армии в конце января стала 'временная оборона для укомплектования, после чего решительное наступление для восстановления связи с Уральской армией'{1469}. Приказом от 24 января Дутов предписывал иметь на каждом участке резервы и при наступлении противника вести активную оборону, основанную на маневре резервов во фланг наступающих красных, чего они панически боялись{1470}.

На рубеже реки Большой Ик частям белых удалось организовать серьезное сопротивление и продержаться около трех недель до десятых чисел февраля. Этот факт опровергает утверждение комбрига Ф.Е. Огородникова, что 'во всех боях до Орска белые не могли организовать упорной обороны'{1471}. Части IV армейского корпуса выполняли одну из наиболее тяжелых и ответственных задач - обороняли линию Орской железной дороги{1472}.

Дутов, перебравшийся в Орск, 4 февраля призывает казаков собраться с силами и побороть врага:

'Станичники! Наше войско переживает тяжелые дни. Телеграф и почта работают скверно. Вы не получаете никаких сведений и живете слухами. Их же распускают, главным образом, большевики или им сочувствующие. Все получаемые Вами известия касаются Оренбурга и будто бы развала нашей Армии. По обыкновению, правду перемешивают с ложью и получается безотрадная картина. Все это еще более осложняется и заставляет верить слухам тем, что вереницы обозов, беглецов и эвакуированных учреждений, которые тянутся через Ваши станицы и создают впечатление полного распада. Бежавшая из города интеллигенция и купечество, свободно могущие встать в войсковые ряды, убегая, оправдывают себя в Ваших глазах распусканием самых нелепых сведений.

Я, властью мне данной избранным Вами же Кругом, приказываю всех без исключения, не взирая на чины, возраст, пол и положение: распускающих ложные слухи и позорящих казачество немедленно арестовывать и отправлять в города: Верхне-Уральск, Троицк, Челябинск или ст. Ново-Орскую к атаманам соответствующих округов с протоколом допроса. В то же время требую от станичников и, главным образом, от станичниц сохранения полного спокойствия и помощи мне в деле поимки дезертиров и уклоняющихся от службы на фронте, безразлично, будь то офицер или казак. По долгу совести и обязанности, как Ваш народный избранник, сообщаю, что Оренбург сдан благодаря прорыву и распаду части фронта (курсив документа. - А. Г.). Вина эта лежит всецело на казаках 13 полка из низовых станиц, зачинщицей всего считаю ст. Краснохолмскую, а также предательство казаков 8 полка тех же станиц. Сдачи и перебежки казаков 24 полка из станиц по Самарской жел[езной] дор[оге], главным образом, коноводами явились казаки Алексеевской и Капитоновской станиц. Все же остальные части, не исключая и частей бывшей Народной Армии, остались твердо на своих местах и сдержали фронт и заполнили прорыв.

Ныне фронт вполне установлен и ряды предателей, трусов и беглецов пополнены (так в документе. - А. Г.) как стариками, так и другими сознательными казаками. Особенную доблесть и стойкость проявили конные и артиллерийские части казаков 2 Округа. Для усиления нашего фронта сейчас подошли к Армии Сибирские стрелки, пластуны 2-го округа и идут артиллеристы и пулеметчики французы. Как видите, нет места панике и беспокойству. Я, Ваш Атаман, стою на посту и со своей Армией берегу Вас и Ваше достояние. Прошу помнить одно, что тыл и армия не одно и то же. В тылу все кажется страшным, в армии в это время полное спокойствие. Будьте истыми казаками, и мы не посрамим земли русской и не покроем позором вольного казачества. С нами Бог и правда! Войсковой Атаман и Командующий Армией, Генерал-Лейтенант Дутов'{1473}.

Посетив в тот же день медицинские учреждения Орска, атаман пришел в ужас и в приказе по армии отметил: 'За 25 лет службы, протекавших при самых невероятных условиях, я первый раз вижу такой хаос, нерадение, преступное отношение к делу - антисанитарию'{1474}.

В такой тяжелейшей обстановке 9 февраля в Троицке открылся 3-й очередной Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска, на котором присутствовало 189 депутатов. Первоначально предполагалось созвать Круг 15 января в Оренбурге{1475}, затем он был отложен до 28 января, чтобы депутаты могли съездить в станицы{1476}, но, как и в начале 1918 г., из-за сдачи города красным это осуществить не удалось. Эта сессия Круга была самой долгой из всех и продлилась аж до 27 июня (с перерывом с 17 апреля по 1 июня 1919 г.). В начале февраля Дутов самоустранился от военных вопросов и, покинув Орск, должен был активно участвовать в работе Круга. На посту командующего армией его замещал начальник штаба Генштаба генерал-майор А.Н. Вагин, начальником штаба временно стал генерал-квартирмейстер Генштаба полковник Г.И. Петрановский-Белаш, должность последнего временно замещал Генштаба полковник И.И. Смольнин-Терванд. Как писал С.А. Щепихин, Дутов, 'невзирая на серьезность общего военного положения, продолжал отдавать предпочтение политике'{1477}. Перед этим, однако, в день открытия Круга атаман издал оперативный приказ армии обеспечивать фланг и тыл Западной армии, держа связь с ее левым флангом и не допуская восстановления железнодорожного сообщения Оренбурга с Туркестаном{1478}. Предполагалась активизация действий в районе Актюбинска.

Председателем Круга по традиции был избран М.А. Арзамасцев. В марте в связи с избранием его членом Войскового правительства председателем Круга избрали П.Х. Фомичева. С 12 июня председательствовал А.М. Лукьянов. При открытии Круга Дутов, как и прежде, положил на стол атаманскую булаву в знак передачи верховной власти в войске органу казачьего представительства. Затем, выйдя на трибуну, Дутов вместо речи зачитал свое обращение к казакам, составленное в Орске. Зачитав обращение, Дутов добавил: 'Станичники и депутаты, настоящий Круг собрался и, надеюсь, в последний раз при существующих обстоятельствах. В будущем придется работать, может быть, уже при другой, мирной, спокойной обстановке, когда восстановится закон и порядок. Пребывание Круга в Троицке, а не в Орске, как предварительно намечалось, сделано для того, чтобы близость фронта не могла мешать работе Круга. Войсковой Круг, отлично понимая обстоятельства, своими авторитетными постановлениями и горячим отношением к защите войска скажет свое слово в третий и последний раз'{1479}. Слова Дутова оказались пророческими - 'при существующих обстоятельствах' это была последняя сессия оренбургского Войскового Круга. Депутаты Круга выражали надежду на помощь союзников, хотя бы техническую - на помощь людьми уже надежды не было.

Дело генерала Сукина

Изучая документы по истории Белого движения, нельзя не прийти к выводу о том, что внутренние противоречия сыграли весьма неблаговидную роль в его судьбе. Исключения в этом отношении не составляло и антибольшевистское движение оренбургского казачества, во главе которого стоял Дутов. Конфликтные ситуации, возникавшие у Дутова с его соратниками и подчиненными, не имели единичного или же случайного характера, а являлись своеобразной закономерностью. Выше уже были рассмотрены достаточно острые конфликты, возникавшие у атамана с казачьими офицерами В.Г. Рудаковым и Ф.А. Богдановым. Причиной первого стало стремление Дутова продемонстрировать свою преданность адмиралу А.В. Колчаку в его конфликте с атаманом Г.М. Семеновым, причина второго крылась в противоречиях, возникших летом - осенью 1918 г. между руководителями казаков-повстанцев и самим Дутовым.

К сожалению, дошедшие до наших дней документальные свидетельства обо всех этих внутренних разногласиях являются крайне отрывочными (наиболее острая информация, скорее всего, вообще не фиксировалась на бумаге, тем более что конфликты имели как объективные, так и субъективные причины), позволяющими лишь в самых общих чертах реконструировать ход событий и понять корни тех или иных противоречий. Ниже речь пойдет еще об одном конфликте, связанном с именем Дутова.

В начале 1919 г. неудачи на фронте Отдельной Оренбургской армии активизировали деятельность недоброжелателей командующего армией и Войскового атамана генерал-лейтенанта А.И. Дутова в тылу. Одним из них являлся Генерального штаба генерал-майор Николай Тимофеевич Сукин - бывший однокашник Дутова по академии Генерального штаба.

В жизненном пути двух генералов было много общего. Так же как и Дутов, Сукин происходил из казачьей дворянской семьи и окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. По специальности артиллерист, он затем обучался в Михайловском артиллерийском училище и в академии Генерального штаба. Сукин, судя по его успеваемости в академии Генерального штаба, являлся способным к военной науке, волевым, целеустремленным и знающим казачьим офицером. Академию он окончил значительно лучше Дутова. По характеристике С.А. Щепихина Сукин - 'человек не глупый, хороший математик и усидчивый, но большой кунктатор{1480}, без темперамента, без фантазии, даже суховатый. Ему по существу надо быть на штабных должностях большого штаба. Но организатор, особенно по готовым трафаретам, он был недурной: Сукин с женой, весьма непрозрачно державшей его под каблуком, жил недалеко от штаба: 'Ну, здравствуй, эс-эр!' - так приветствовал меня Сукин'{1481}.

Первоначально Дутов и Сукин дружили. Во всяком случае, Сукин был крестным отцом дочери Дутова Елизаветы, родившейся в 1914 г. Корни их конфликта следует искать в событиях лета 1918 г., когда Оренбургское казачье войско оказалось искусственно разделенным между двумя правительствами: Комитетом членов Всероссийского Учредительного Собрания, которому подчинился Дутов (территория 1-го военного округа) и Временным Сибирским правительством (территория 2-го и 3-го военных округов). Сукин стал начальником штаба Уральского Отдельного (с 26 августа 1918 г. - III Уральского армейского) корпуса, в состав которого входило немало оренбургских казачьих формирований 2-го и 3-го округов, не подчиненных Дутову, стремившемуся в то же время руководить всеми оренбуржцами. Кроме того, к концу 1918 г. Сукин был практически единственным оренбургским казачьим генералом - генштабистом, который не подчинялся Дутову, мог претендовать на пост Войскового атамана и даже действительно 'метил в Войсковые атаманы'{1482}. Для Дутова это был сильный и опасный соперник, к тому же пользовавшийся популярностью у казаков.

Про Сукина в Западной армии сочинили шуточный куплет на мотив знаменитого 'Шарабана'{1483}:

Ханжин, папаша, ты нас не трогай, -
Ведь мы пойдем своей дорогой.
Вот из Сибири нависли плети,
И стали Сукина мы дети.

Есть данные о том, что уже в начале 1918 г. Н.Т. Сукин вел агитацию против Дутова в станице Требиатской{1484}. 2 декабря 1918 г. Дутов жаловался помощнику военно-морского министра по казачьим делам генерал-майору Б.И. Хорошхину на Н.Т. Сукина, тогда начальника штаба III Уральского армейского корпуса, 'сидящего в Челябе{1485} и не желающего мне подчиниться из-за самолюбия: как же - однокашник, баллами выше меня по списку, и вдруг такой ужас; но хуже всего то, что его жене это никак неприемлемо. Эх, счеты, счеты! а где же Родина и где любовь к казачеству'{1486}.

Не оставался в долгу и Сукин. О том, что он всегда интриговал против Дутова, вспоминал и полковник М.Ф. Воротовов{1487}. Как полагал генерал Щепихин, 'эти два оренбургских медведя давно не поладили. Дутов, видя в умном, но тяжеловатом на подъем Сукине своего конкурента, подверг его полк{1488}, пришедший с фронта не в особенно хорошем виде, расформированию, а самого Сукина остракизму. Более полугода обиженный Сукин таил в себе месть и случай представился на днях. В Оренбург пробрался от Атамана Семенова некто ротм[истр] Закржевский с кипой антиколчаковской литературы; между прочим с известной брошюрой 'Атаман Семенов и Колчак', в которой первый превозносится, а второй поносится до невероятия. Этот тип, Закржевский, попался контрразведке Сукина и был им арестован. Вся литература и, между прочим, соблазнительные письма Семенова к Дутову были отобраны и посланы в Ставку. Тот факт, что Дутов не только не догадался сделать с Закржевским то же, что сделал Сукин, но, наоборот, обласкал посла от брата Атамана, наводит известную тень на Дутова и ставит под большое сомнение искренность признания им Диктатора'{1489}.

Кроме того, в преддверии 3-го очередного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска он, теперь уже командир VI Уральского армейского корпуса, Генерального штаба генерал-майор, сообщал начальнику штаба Западной армии Генерального штаба генерал-майору С.А. Щепихину, что 'Дутов страшно волнуется. Оправдывая себя, ругает соседей справа - башкир и слева - уральцев, причем относительно башкир допустил явную неправду, донеся, что они разбежались, между тем они держат 60 верст фронта, то же, вероятно, и с уральцами, но проверить нельзя. Дутов вызывает [Н.С.] Анисимова{1490} на подкрепление, боится, его забаллотируют, страшно нервничает'{1491}. Тем не менее, как показали дальнейшие события в отношении башкир, вскоре перешедших к красным, Дутов был недалек от истины.

В феврале 1919 г. Сукин направил в адрес Войскового Круга, депутатом которого он был избран, докладную записку с резкой критикой политики Дутова и Войскового правительства. Записка была зачитана на вечернем заседании Круга 12 февраля. В своей записке Сукин выразил уверенность, что Красная армия доживает последние месяцы. Прося огласить доклад при закрытых дверях, Сукин писал:

'Постановлением одностаничников Буранной станицы я избран депутатом на войсковой круг, но так как мне вверено командование войсками на Уфимском фронте, я не могу, бросив командование, лично присутствовать на Войсковом Кругу, почему прошу принять мой письменный доклад: Наши задачи (здесь и далее - подчеркнуто в документе. - А. Г.) я считаю следующие: 1) Поднять настроение казаков, твердо объявив, что большевиков войско считает врагами родины и будет биться с ними до последней капли крови. Выставит[ь] на фронт последнего казака, истратит[ь] последний рубль, но не примирит[ь]ся с предателями и разорителями родной земли. Объявить красным, что за разорение станиц ответят те губернии и уезды, из которых были сформированы красноармейские части, и они заплатят все убытки. Станицы, не пострадавшие от большевиков, должны помочь разоренным станицам всем своим достатком.

2) Наладить хозяйство войска, так как в последний год оно пришло в полный упадок. Войско живет в долг. Много денег расходуется непроизводительно и неэкономно (Куда и кем).

3) Твердо и определенно высказать свой взгляд на Верховное Правительство и принять определенную линию поведения, так как шаткость во взглядах Войскового Правительства за последние полгода сильно в р е д и л а (разрядка документа. - А. Г.) войску и общему делу.

4) Поставить во главе войска честных, смелых и определенных людей, которые не меняли бы своих взглядов, как мельница крылья в зависимости от ветра.

5) Прекратить незаслуженное возвышение офицеров, знаменитых только тем, что они убегали в Тургай, где проедали войсковые деньги и ничего не сделали для освобождения войска{1492}, а дать возможность встать в передние ряды войска людям знания и опыта, не думающим только о чинах и окладах, а честно исполняющим{1493} свой долг перед Родиной.

Я полагаю, что войско{1494}, да и вся Россия переживают сейчас период совершенно другого характера, чем в начале большевизма: тогда для того, чтобы оградить себя от проникновения этих идей, войско стремилось обособиться, жить автономно от других частей государства, зараженных большевизмом, теперь дело другое: от этой болезни вылечилась Сибирь, Дон и Украина и с ними войско может идти одной дорогой к воссозданию Единой великой России. Мечтать о федерации и самостоятельном существовании войско не может потому, что оно занимает слишком растянутый кусок земли, не связанный ни одной железной дорогой. Войско бедно в техническом отношении, не имеет ни одного завода и без подвоза всяких изделий, начиная с 'гвоздя', жить не может. Бояться же того, что кто-то протянет руку на наши казачьи земли, не следует, ибо земли, особенно в Сибири, много. На наш внутренний казачий быт и самоуправление никто посягать не будет, ибо для этого нет причин, а потому войско может смело связаться с Сибирью самым тесным образом и работать вместе на общее дело.

Если Сибирь сочла необходимым в настоящее время вручить власть одному лицу, именно Адмиралу Колчаку, который не принадлежит ни к какой политической партии, а принял на себя власть лишь для спасения Родины и восстановления в ней порядка справедливого для всех партий, то войско может не раздумывая вверить свои силы этому вождю с полной уверенностью, что он употребит их на пользу Родине. За что говорит его военная слава, его гражданское мужество в смутные дни и его политическая честность и прямота.

К сожалению, ни одним из этих качеств не обладает Войсковой Атаман Генерал Дутов. В дни Керенского, когда положено начало разложения нашей армии, Атаман Дутов, состоя в то время председателем союза казачьих войск, усиленно добивался возможности быть ему полезным. Во время выступления Корнилова, когда слово союза казачьих войск могло оказать большое влияние на казачьи полки фронта, Атаман Дутов уклонился от определенного ответа, а предложил услуги тому же Керенскому для переговоров с Корниловым.

Деятельность атамана во время наступления большевиков на Оренбург была сплошным обманом себя и населения, вызвавшая (так в документе. - А. Г.) лишь ненужные жертвы, то же самое было и в Верхнеуральске. После возвращения в освобожденный казаками 1-го округа Оренбург, атаман ничего не предпринял для освобождения Верхнеуральска и Орска, а завел сношение с Самарским Комитетом, который недалеко ушел от большевиков. Во всей деятельности его сначала и до конца преобладало одно стремление возвысить себя и своих приближенных в ущерб даже общему делу и результаты налицо, среди офицеров создан такой раскол, который починить удастся не скоро, а без офицеров войско воевать не может{1495}.

Расходование войсковых сумм было самое бесхозяйственное, а учет и проверка едва ли возможны. Зная Атамана Дутова с детства и всю его семью, я спокойно, не боясь погрешить против истины, заявляю, что он принес войску много вреда и очень мало пользы. Поэтому считаю его недостойным быть войсковым атаманом. Если это мое откровенное мнение Кругу не нравится, то прошу не стесняясь исключить меня из войскового сословия; но я считаю долгом это высказать и высказываю. В Войсковом Правительстве есть несколько совершенно неподготовленных и не понимающих своей работы членов, их надо заменить, но не тем способом, как это делалось до сих пор, т. е. просто выбрали, а желательно, чтобы честный, пользующийся доверием Войсковой Атаман сам выбрал себе помощников в Правительство из кандидатов, предложенных Войсковым Кругом, так как ему с ними придется работать, и он их должен знать и верить им:'{1496}

Нельзя не признать, что многие обвинения, высказанные Сукиным, были обоснованными.

Разумеется, лояльный Дутову Войсковой Круг поддержал своего атамана. 13 февраля 1919 г. Круг вынес резолюцию: 'Обсудив доклад Войскового Атамана в связи с письменным докладом делегата Буранной станицы, состоящего ныне командиром 6-го отдельного армейского корпуса Генерал-Майора Сукина, в котором последний, кроме критики Войскового Правительства вообще и в частности Войскового Атамана, которого он, Сукин, находит не только не приносящим пользы войску, но даже причинившим большой вред и разорение, ничего не имеет (так в документе. - А. Г.). Причем в докладе своем Сукин предупреждает, что если Войсковой Круг не одобрит его взглядов, то может исключить его, Сукина, из казачьего звания. Находя, что делегат Сукин в очень грубой форме и с клеветою во многих случаях возводит обвинение на избранника Круга, Войскового Атамана, Генерал-Лейтенанта Дутова, которому Круг неоднократно выражал доверие, каковое выражает и теперь, Третий Очередной Войсковой Круг постановил: признать делегата Буранной станицы, Генерал-Майора Сукина виновным в клеветничестве на Войскового Атамана и Правительство{1497} и, принимая во внимание заявление его, что взглядов своих он не изменит, лишить его звания Оренбургского казака. Боясь же за разложение находящихся под его командой частей вверенного ему корпуса, просить Верховного Главнокомандующего об устранении Генерал-Майора Сукина от командования 6 корпусом'{1498}. Резолюция была направлена Верховному Правителю.

Нельзя исключать и того, что Сукин в борьбе с Дутовым мог являться выразителем мнений противников оренбургского атамана - командующего Западной армией генерал-лейтенанта М.В. Ханжина (в 1918 г. Сукин был у него начальником штаба) и его начальника штаба - Генерального штаба генерал-майора СА. Щепихина. К слову сказать, последний на январскую 1919 г. телеграмму Дутова о стойкости защитников Оренбурга в январе 1919 г., заканчивавшуюся фразой: ':Положение критическое, дух же бодрый. Я на своем посту атамана остаюсь до конца', наложил резолюцию: 'Обычное краснобайство и паника'{1499}. Щепихин, много лет лично знавший Дутова, возможно, был прав в своей оценке, однако подобная эмоциональность даже в письменных резолюциях демонстрирует резко негативное отношение к Дутову со стороны командования Западной армии - правофлангового соседа Отдельной Оренбургской армии Дутова.

Не хотелось бы связывать этот случай с конфликтом, но в феврале 1919 г. Дутов потребовал вернуть в свою армию 19-й Оренбургский казачий полк из корпуса Сукина{1500}.

Для расследования дела Сукина, которое могло отразиться и, скорее всего, отражалось на взаимодействии двух армий, Верховный Правитель адмирал А.В. Колчак назначил чрезвычайную следственную комиссию{1501}. Во главе комиссии был поставлен генерал-лейтенант Ф.К. Язвин, прибывший в 20 числах марта 1919 г. в Троицк. Дутов писал Колчаку о деятельности Язвина 22 марта 1919 г.: 'Круг и я усматриваем со стороны этого генерала ироническое отношение к Кругу и его представителям - депутатам, командированным в Комиссию. Сегодня генерал Язвин заявил двум депутатам, что ему довольно и одного, и на представителя армии, состоящего в то же время депутатом Круга, генерал Язвин кричал, стуча кулаком по столу и насмехаясь над Кругом, называл его 'державным'. Мы признаем Вашу власть и не мыслим посягать на нее, в Оренбургской армии и Войске перемена власти прошла спокойно, и Ваше имя свято оберегается от всяких нападок. Если я и позволяю себе писать Вам откровенно, то только глубокое уважение к Вам и благоговение за ту непосильную тяжесть, которую Вы взяли на свои плечи, заставляет меня говорить только от сердца, отбрасывая все условности. Генерал Язвин приехал с определенными вопросами и от депутатов добивается ответа, на каком основании Круг исключил такого почтенного генерала, как генерал Сукин, из казачьего сословия. Этот генерал - народный герой: он взял Уфу. Постановление Круга определенно говорит, что генерал Сукин исключается из казачьего сословия, согласно его собственного желания, как о том просил генерал Сукин в своем докладе, если Круг не согласится с ним. Круг не согласился, и результат налицо. Ни в каком большевизме Круг не упрекал Сукина. Генерал Язвин прибыл в Троицк со списком, в котором указывалось, кого он желает допросить. Это были: бывший атаман Каргин, ныне сидящий в тюрьме, генерал Красноярцев, отставленный мною от дивизии, как совершенно никуда не годный, депутат [С.А.] Кашигин, ведущий определенную политику, и некоторые другие лица определенного направления, причем допросы этих лиц производились без участия депутатов, а Полковником Федоровым, представителем от Западной армии. Между тем этот Полковник в Оренбурге на службу не был принят Кадетскими корпусами, хотя в период большевизма и служил в этих корпусах. Деятельность Полковника Федорова в период большевизма довольно туманна; об этом имеются известные факты. Затем Полковник Федоров служил у г. Валидова и был у него Начальником штаба; потом был Наштадив{1502} башкирской дивизии, и исполнил приказ Валидова - увел свою дивизию с фронта и поступил уже начальником штаба всех башкирских войск, когда политика Валидова была уже явно антигосударственной. Вот в этом депутаты и усматривают со стороны генерала Язвина, во-первых: не полный и беспристрастный опрос, а лишь выполнение определенной программы, заранее им составленной, а во-вторых, полное игнорирование Вашего желания иметь в составе Комиссии двух депутатов Круга. Когда депутаты Круга прибыли к генералу Язвину, то они были им допрошены, а показания записаны Полковником Федоровым; таким образом, депутаты явились не равноправными членами Комиссии, а какими-то свидетелями. Вот это все так взволновало Круг, что только мой авторитет удержал Круг от нежелательных осложнений с генералом Язвиным. Я дал письменные показания генералу Язвину и дал все документы, из которых Вы усмотрите, что я лишь отвечал на оскорбления генерала Сукина и только защищался, и если бы генерал Сукин не подавал своего доклада Кругу, то никакого дела бы и не было. Так что зачинщиком всей этой грязной истории являюсь не я, а генерал Сукин. Все это я Вам излагаю потому, что уж очень горько и обидно переживать мне все эти дрязги, сплетни в то время, когда льется кровь и созидается Россия, когда нужно единение и работа на общее дело. Я пишу Вашему Высокопревосходительству еще и потому, что мне, одному из первых борцов за Родину, ни к какой власти не стремившемуся и мечтавшему лишь не допустить красной рвани командовать в Русском государстве, теперь приходится оправдываться, включительно до того, что я не большевик. Это уже выше моих сил. Заканчивая описание определенной интриги против меня, я перехожу к некоторым частным вопросам:'{1503}

Таким образом, Дутов, активно используя доверительные отношения с Колчаком, искал поддержки Верховного Правителя и в этом конфликте. К сожалению, каких-либо данных о дальнейшей деятельности комиссии выявить не удалось. По мнению С.А. Щепихина, дело было замято начальником штаба Колчака Д.А. Лебедевым, причем 'Сукин очутился в больших дураках и навсегда в глазах Колчака, как элемент беспокойный'{1504}.

Несмотря на очередные нападки со стороны своих противников, Дутов тогда вновь сумел удержаться на плаву. Перевыборы на Войсковом Круге 18 февраля прошли для него весьма успешно - 157 депутатов проголосовало за доверие Дутову, против - 2 и воздержавшихся - 7. На следующий день помощником Дутова и главным начальником Оренбургского военного округа на театре военных действий был вместо Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина избран Генерального штаба генерал-лейтенант Л.П. Тимашев. Было переизбрано и Войсковое правительство (в новом составе - Г.Ф. Шангин, А.С. Выдрин, П.П. Вопилов, М.А. Арзамасцев, М. Кочуров и В.И. Букреев).

Дальнейшая судьба Сукина была трагичной. Весной 1919 г. он во главе своего корпуса принимал активное участие в наступлении Западной армии к Волге, однако в результате контрнаступления красных на Восточном фронте его корпус был разбит, а затем и расформирован. Именно Сукин отличился тем, что после взятия Уфы не постеснялся выставить перед приехавшим на фронт Колчаком почетный караул без сапог, продемонстрировав тем самым бедственное положение фронта. По мнению С.А. Щепихина, этим поступком он наказал сам себя, т. к. караул был выставлен от его же корпуса{1505}. Сам Сукин с 1 июня 1919 г. находился не у дел - первоначально в распоряжении начальника штаба Верховного главнокомандующего, а затем в резерве чинов Генерального штаба при Управлении 1-го генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем. Принял участие в Сибирском Ледяном походе. Летом 1920 г. временно занимал пост начальника штаба главнокомандующего всеми Вооруженными силами Российской Восточной окраины, произведен в генерал-лейтенанты. По окончании Гражданской войны Сукин эмигрировал в Китай, откуда в 1933 г. вместе с братом генерал-майором А.Т. Сукиным выехал в СССР. 23 апреля 1937 г. он был арестован управлением госбезопасности НКВД Казахской ССР и 29 декабря 1937 г. расстрелян{1506}.

Подводя итог, отмечу, что конфликт А.И. Дутова и Н.Т. Сукина носил не только межличностный характер, но отчасти являлся и проявлением напряженных взаимоотношений между штабами двух армий. Возникший антагонизм не мог не влиять на слаженность действий Западной и Отдельной Оренбургской армий накануне и в период весеннего наступления Восточного фронта белых в 1919 г. В качестве субъективной причины конфликта были амбиции Дутова, стремившегося поставить под свой контроль все оренбургские казачьи формирования.

Военные преобразования

8 февраля Верховный Правитель и Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России адмирал А.В. Колчак отправился в поездку на фронт{1507}. 10 февраля он прибыл в Челябинск, где на следующий день впервые встретился с Дутовым и где тогда же прошло совещание высшего военного руководства белого Восточного фронта, на котором обсуждался стратегический план предстоявших операций, в том числе и предполагавшегося наступления фронта. Вопрос о планировании весеннего наступления белого Восточного фронта в 1919 г. заслуживает специального рассмотрения.

На совещании 11 февраля присутствовали: Верховный Правитель и Верховный главнокомандующий адмирал А.В. Колчак, командующий Сибирской армией генерал-лейтенант Р. Гайда, командующий Западной армией генерал-лейтенант М.В. Ханжин, командующий Отдельной Оренбургской армией генерал-лейтенант А.И. Дутов и, судя по воспоминаниям Р. Гайды{1508}, начальники штабов всех трех армий (Генерального штаба генерал-майоры Б.П. Богословский, С.А. Щепихин и А.Н. Вагин) и начальник штаба Ставки - Генерального штаба генерал-майор Д.А. Лебедев. По более заслуживающим доверия воспоминаниям Щепихина, Д.А. Лебедев и А.Н. Вагин не участвовали в совещании, а в качестве секретаря присутствовал Генштаба полковник Д.М. Супрунович{1509}.

Как вспоминал Гайда, план Ставки заключался в наступлении по линии Пермь - Вятка - Вологда. Сам Гайда утверждал, что выступил резко против такого плана и вместе с Дутовым отстаивал план наступления левого фланга фронта на соединение с войсками Генерального штаба генерал-лейтенанта А.И. Деникина, действовавшими на Юге России. Для этого, по мнению Гайды, достаточно было продвинуться лишь на 90 километров. Впрочем, эта цифра далека от реальности. Якобы присутствовавший, по мнению Гайды, Лебедев выступил против предложения Гайды и Дутова, утверждая, что соединение могло привести к трениям о первенстве и пагубным последствиям в дальнейшем (Деникин на тот момент еще не подчинился власти Колчака). Все участники совещания, в том числе и сам Колчак, за исключением Гайды и Дутова, поддержали Лебедева. В конце заседания Колчак, по словам Гайды, заявил: 'Кто первым дойдет до Москвы, тот стан