Содержание
«Военная Литература»
Исследования

1942-й год: триумф и трагедия

6 января 1942 года, как утверждал Жуков в ранней редакции «Воспоминаний и размышлений», состоялось заседание Ставки Верховного Главнокомандования, где рассматривался план дальнейших действий. Сталин будто бы сказал: «Немцы сейчас в растерянности от поражения под Москвой и плохо подготовились к зиме - сейчас самый подходящий момент для перехода в общее наступление». Георгий Константинович возразил: «На Западном направлении, где создались более благоприятные условия и противник еще не успел восстановить боеспособность своих частей, надо продолжать наступление, но для успешного наступления необходимо пополнить войска личным составом, боевой техникой и усилить фронты резервами и, в первую очередь, танковыми частями. Что касается наступления наших войск под Ленинградом и на Юго-Западном направлении, наши войска стоят перед серьезной обороной противника и без наличия мощных артиллерийских средств не смогут прорвать оборону, измотаются и понесут большие, ничем не оправданные потери».

Жукова поддержал председатель Госплана Н.А. Вознесенский, а Сталина Маленков и Ворошилов. Сталин сослался на мнение Тимошенко, высказавшегося в телефонном разговоре за наступление на Юго-Западном фронте, и закрыл дискуссию. Когда они вышли из кабинета, Шапошников сказал Жукову, что тот зря спорил, поскольку Верховный заранее решил вопрос о наступлении.

В позднейшей редакции мемуаров Георгий Константинович передвинул совещание в Ставке с 6-го на 5-е января и заставил [334] открыть его Шапошникова докладом о положении на фронтах и плане действий на первые месяцы 42-го года. Слова Сталина стали комментарием к докладу, причем на этот раз Верховный, по воле мемуариста, говорил пространнее, уточнив: «Враг рассчитывает задержать наше наступление до весны, чтобы весной, собрав силы, вновь перейти к активным действиям. Наша задача состоит в том, чтобы не дать немцам этой передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны, когда у нас будут новые резервы, а у немцев не будет больше резервов:». Далее Верховный будто бы изложил подробный план наступления на всех фронтах (непонятно, правда, зачем перед этим то же самое сделал Шапошников). Затем Жуков выступил со своими возражениями, и события развивались так же, как в первой редакции его воспоминаний.

И сегодня нельзя точно сказать, состоялось ли в действительности то заседание членов Политбюро и Ставки, о котором рассказал Георгий Константинович, и что именно говорили его участники. Судя по записям в журналах посетителей кремлевского кабинета вождя, в 1942 году Шапошников впервые появился там только 15 февраля, но это, как я уже отмечал, еще ни о чем не говорит. Совещание могло происходить на даче или в кремлевской квартире, да и по чьей-то оплошности Бориса Михайловича, может быть, забыли отметить. Но странно, что на это заседание не пригласили заместителя Шапошникова Василевского, постепенно перенимавшего обязанности часто хворавшего маршала. И что Шапошников Василевскому ничего о столь важном совещании не сказал: в своих мемуарах Александр Михайлович данное совещание вообще не упоминает.

Речь же Сталина, как ее воспроизводит Жуков в последней редакции «Воспоминаний и размышлений», почти дословно совпадает с текстом директивного письма Ставки военным советам фронтов и армий от 10 января 1942 года: «Для того чтобы задержать наше продвижение, немцы перешли к обороне и стали строить оборонительные рубежи с окопами, заграждениями, полевыми укреплениями. Немцы рассчитывают задержать таким образом наше наступление до весны, чтобы весной, собрав силы, вновь перейти в наступление против Красной Армии. Немцы хотят, следовательно, выиграть время и получить передышку. Наша задача состоит в том, чтобы не дать немцам этой передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у немцев не будет больше резервов, и обеспечить таким образом полный разгром гитлеровских войск в 1942 году». Верховный явно планировал закончить войну уже [335] в 42-м, и нет документов, свидетельствующих, что Жуков разубеждал его, указывая на нереальность подобных планов.

Но даже если январское совещание у Сталина состоялось, очень сомнительно, чтобы Жуков возражал против плана наступления на всех фронтах. Ведь в конце декабря 41-го Ставка потребовала от командующих фронтами прислать предложения о боевых действиях в наступающем году. И все командующие высказались за наступление на своем фронте. Главком Юго-Западного направления Тимошенко собирался наступать на Харьков и разгромить 6-ю армию противника. Командующий Калининским фронтом Конев предлагал окружить и уничтожить 9-ю немецкую армию, а далее нанести удар или на Смоленск, или на Великие Луки. Командующий Волховским фронтом Мерецков хотел во взаимодействии с войсками Ленинградского фронта окружить и ликвидировать 18-ю немецкую армию. Жуков предлагал во взаимодействии с Калининским фронтом окружить основные силы группы армий «Центр» на Ржевеко-Вяземском плацдарме. При этом все просили резервов и пополнений людьми и техникой, но одновременно многократно преувеличивали немецкие потери. Так, 31 декабря 1941 года Жуков и Булганин по прямому проводу доложили Сталину, что войска Западного фронта разбили 292, 258, 183, 15, 98, 296, 34, 260, 52, 17, 137, 131, 290 и 167 пехотные и 19-ю танковую дивизии и 2-ю бригаду СС. На самом деле ни одно из этих соединений не было разбито ни в 41-м, ни в 42-м и продолжали числиться в составе вермахта полноценными дивизиями. В том же духе докладывали и командующие других фронтов. Какие могли быть основания у Георгия Константиновича ставить под сомнение их доводы? Ведь он сам утверждал в докладах Верховному, что «преследование и разгром отступающих немецких войск продолжаются» (и враг бежит, бежит, бежит!).

7 января Жуков, как он утверждает, получил директиву Ставки о наступлении. Но еще в ночь с 5-го на 6-е он отдал приказ об атаке 20-й армии, усиленной соединениями 1-й ударной и 16-й армий, для прорыва обороны противника, захвата деревни Шаховская и последующего удара на Гжатск. Следовательно, директиву Ставки штаб фронта получил не позднее, чем днем 5 января. А 8 января жуковскую директиву о подготовке наступления с целью разгрома кондрово-медынской и юхновской группировок противника получили 43, 49 и 50-я армии. 5-я и 33-я армии продолжали наступление на центральном участке Западного фронта на Можайск.

Неудачное наступление советских войск на Вязьму зимой и весной 1942 года еще не стало предметом пристального внимания [336] историков. Г.К. Жуков в первичной, еще не подвергшейся цензуре версии мемуаров Вяземскую операцию описал довольно скупо. Вину за ее провал маршал возложил на М.Г. Ефремова:

«5 и 33 армии, наступавшие в центре фронта, к 20 января освободили Рузу, Дорохове, Верею. 43 и 49 армии фронта вышли в район Доманово-Плюсково, охватили юхновскую группировку противника: 33-й армии было приказано энергичнее развивать прорыв и во взаимодействии с 1-м кавкорпусом Калининского фронта овладеть Вязьмой:

Развивая наступление из района Наро-Фоминск в общем направлении на город Вязьма, 33-я армия в последний день января быстро вышла в район Шанский завод, Даманово, где оказалась широкая и ничем не заполненная брешь в обороне противника.

Отсутствие сплошного фронта дало нам основание считать, что у немцев нет на этом направлении достаточных сил, чтобы надежно оборонять город Вязьму. В этой обстановке и было принято решение: пока противник не подтянул сюда резервы, захватить с ходу город Вязьму, с падением которого рушился здесь весь оборонительный порядок немецких войск.

Генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Ефремов решил сам встать во главе ударной группы армии и стремительно двигаться с ними на Вязьму. 3-4 февраля, когда главные силы этой группировки вышли на подступы к Вязьме, противник, ударив под основание прорыва, отсек группу и восстановил свою оборону на реке Утра. Правое крыло армии задержалось в районе Шанского Завода, а левый сосед - 43-я армия - задержалась в районе Медынь. Задачу, полученную от фронта об оказании помощи группе генерала Ефремова, 43-я армия своевременно выполнить не смогла.

Введенный в сражение на вязьминском направлении кавалерийский корпус П.А. Белова (1-й гвардейский. - Б. С.), выйдя в район Вязьма и соединившись там с войсками Ефремова, сам остался без тыловых путей. На усиление наших войск в районе Вязьма решено было высадить 250-й стрелковый (в действительности - воздушно-десантный. - Б. С.) полк и выбросить десантников 4-го воздушно-десантного корпуса, но и они существенной роли не сыграли, так как к этому времени немецкое командование перебросило с запада в район Вязьма крупные резервы и сумело стабилизировать свою оборону, которую рядом попыток прорвать мы так и не смогли. Пришлось эту крупную группировку войск оставить в лесном районе к юго-западу от Вязьмы, где базировались многочисленные отряды партизан:

В начале апреля обстановка для группы серьезно осложнилась. [337] Противник, сосредоточив крупные силы, начал теснить группу, стремясь : ликвидировать эту опасную для него «занозу». Наступившая оттепель до крайности сузила связь группы с партизанскими районами, откуда она получала продфураж.

По просьбе генералов П.А. Белова и М.Г. Ефремова командование фронта разрешило оставить занимаемый район и выйти на соединение с войсками фронта, при этом было строго указано: выходить из района Вязьма на Киров, пробиваясь через партизанские районы, через лесные массивы, в общем направлении через Ельню, реку Десну, Киров, где 10-й армией фронта будет подготовлен прорыв обороны противника. В этом месте был самый слабый участок в обороне противника.

Кавкорпус генерала П.А. Белова и воздушно-десантные части в точности выполнили приказ и, совершив большой подковообразный путь, вышли на участок 10-й армии в конце апреля - в начале мая 1942 года. А Михаил Григорьевич Ефремов, считая, что этот путь слишком длинен для его утомленной группы, обратился через голову фронта по радио в Генштаб с просьбой разрешить ему прорваться по кратчайшему пути - через реку Угра. Мне позвонил Сталин и спросил мое мнение. Я категорически отверг эту просьбу. Но Верховный сказал, что Ефремов опытный командарм, надо согласиться с ним и приказал организовать встречный удар силами фронта. Такой удар был подготовлен силами 43-й армии и осуществлен, точно не помню, кажется, 17-18 апреля, но удара со стороны группы генерала М.Г. Ефремова не последовало».

В беседе с группой историков в редакции «Военно-исторического журнала» в августе 1966 года Жуков вообще отказался считать наступление на Вязьму фронтовой операцией: «Там, собственно говоря, и операции никакой не было. Прорвались. Ефремова отсекли, Белова отсекли. Они остались в тылу: Белов сам по себе вышел без тяжелых средств артиллерийских, без танков; Ефремов (у него немного больше было) тоже потерял много боеприпасов. Они перешли, собственно говоря, на положение партизанских отрядов: Относительно отрезания этой группы. Командующему фронтом, когда ведется сражение на таком громадном пространстве 600 километров по фронту, очень трудно уследить за вопросами тактического порядка. Ефремов прошел в свободную «дырку». Сзади у него остались главные силы армии. Я не мог уследить, что он для обеспечения на Угре оставил, а он, к вашему сведению, оставил всего отряд в составе 90 человек - без танков, без пушек, с легкими средствами. Разделяю ли я ответственность за Ефремова? Ну, конечно, я за все войска отвечаю, но не за такие действия, которые я не [338] организую: Что должен был сделать Ефремов? Он должен был за счет главных сил армии, которые задержались у Шанского завода, пару дивизий поставить, как распорки, для того чтобы у него тыл был обеспечен. Он этого не сделал: Вопрос обеспечения - это вопрос не командующего фронтом, и я не считал нужным смотреть, что справа и слева: Ну, шапка была набекрень у всех тогда: И я недооценил состояние Вяземской группировки противника: Ну, а большую взять на себя ответственность для того, чтобы показать здесь себя самокритичным, я думаю, надобности нет, зачем это нужно». В мемуарах Георгий Константинович о своей вине сказал еще мягче: «:Нами в то время была допущена ошибка в оценке обстановки в районе Вязьма: Мы переоценили возможности своих войск и недооценили возможности противника, а орешек оказался более крепким, чем мы предполагали». Ох уж это спасительное «мы»!

Как легко заметить, в жуковских воспоминаниях - откровенное стремление переложить на других всю вину за гибель Ефремова. При этом маршал не останавливается перед вольным или невольным (из-за ошибок памяти, но если это, действительно, ошибки, то почему-то весьма тенденциозные) искажением истинного положения дел. В изложении Жукова, наступление на Вязьму выглядит чуть ли не как спонтанная инициатива Белова и Ефремова, а командующий 33-й армии, по Жукову, будто бы так горел желанием лично встать во главе ударной группировки, нацеленной на город, что совсем забыл об обеспечении флангов, за что и поплатился (да еще умудрился потерять массу боеприпасов).

Действительное положение вещей разительно отличается от нарисованной Жуковым картины. Ефремов новичком в военном деле не был и, в отличие от своего главнокомандующего, имел высшее военное образование (окончил академию им. Фрунзе). Поэтому он прекрасно сознавал опасность флангового удара и отсечения своей ударной группировки от главных сил армии. Но ведь и наступление на Вязьму было инициировано не им, а командующим Западным фронтом. Жукову вскружили голову высокие темпы продвижения армий Говорова и Ефремова. 11 января Георгий Константинович бодро докладывал в Ставку, что 5-я армия продвинулась за день на 10 км, а 33-я - на 6. 17 января 1942 года он предписал 33-й армии к 19 января овладеть городом Верея и в тот же день из района Дубна-Замытское начать наступление на Вязьму, в зависимости от обстановки нанося удар либо прямо на город, либо в обход его с юго-запада.

Еще 30 января Ефремов находился не вместе с дивизиями, наступающими на Вязьму, а в районе Износок, где пытался создать фланговое обеспечение прорыва. В этот день штаб фронта [339] прислал ему телеграмму: «Кто у Вас управляет дивизиями первого эшелона?» Ефремов ответил: «Дивизиями первого эшелона управляет военный совет армии. Выезд мой и опергруппы в район действий первого эшелона 29.01.1942 г. временно отложен в связи с обстановкой в районе Износки». Однако Жуков тотчас отдал грозный приказ: «Ваша задача под Вязьмой, а не в районе Износки. Оставьте Кондратьева (начальника штаба 33-й армии. - Б.С.) в Износках. Самому выехать сейчас же вперед».

Именно Жуков заставил Ефремова отправиться из штаба армии к ударной группе, хотя командующий 33-й армией отнюдь не рвался туда очертя голову, считая главным в данный момент не немедленный захват Вязьмы, а укрепление угрожаемых участков фронта. Жуков же тогда его беспокойство о флангах не разделял и гнал армию вперед, не задумываясь о возможных последствиях.

Георгий Константинович был в эти дни окрылен новым назначением. Как раз 1 февраля 1942 года Ставка своей директивой сделала его главнокомандующим Западным стратегическим направлением с сохранением по совместительству в должности командующего Западным фронтом. Это направление (точнее - группа фронтов) было в тот же день воссоздано в составе Западного и Калининского фронтов. Директива Ставки гласила: «Задачей ближайших дней Западного направления, наряду с задачей занятия г. Вязьмы, считать - окружение и пленение ржевско-сычевской группы противника или, в случае отказа сдаться, - истребление этой группы». В тот же день, 1 февраля 1942 года, Жуков вновь стал заместителем наркома обороны.

Но вернемся под Вязьму, к Ефремову. В самый канун немецкого наступления командованию фронта представился счастливый случай. В день начала немецкого наступления, 2 февраля, в районе деревни Замытское появилась полнокровная, по численности (около 10 000 человек) почти равная всей ефремовской группировке 9-я гвардейская стрелковая дивизия, первоначально предназначенная для усиления ударной группировки генерала Ефремова. Командиру дивизии генералу А.П. Белобородову, по его собственному признанию, «стало ясно, что фашистские войска перешли к решительным действиям с целью «подрубить» основание прорыва ударной группы 33-й армии и окружить ее». Однако в тот же день по приказу Жукова дивизия была передана в состав 43-й армии, и 2 февраля не смогла принять участие в отражении немецкого контрудара против коммуникаций ударной группировки 33 армии. Благодаря такой оплошности командования фронтом, германская 20-я танковая дивизия на второй день наступления, 3 февраля, смогла соединиться [340] с частями 4-й армии, нанеся большие потери дивизии Белобородова.

Немецким танкистам, действительно, удалось захватить значительное число боеприпасов - 5,3 млн. патронов для стрелкового оружия и 1200 авиабомб, а также и некоторое число артиллерийских снарядов, однако здесь не было вины Ефремова. Ведь под удар, направленный в стык, попали, главным образом, соединения соседней 43-й армии. Михаил Григорьевич был лишен возможности принять какие-либо меры для ликвидации угрозы своим тыловым коммуникациям. Жуков напрасно ставил в вину Ефремову, что тот не обеспечил фланг, примыкающий к 43-й армии. Согласно установленным принципам распределения обязанностей, «как правило, обеспечение открытого фланга каждого соединения лежит на вышестоящей инстанции»{4}, в частности, на командующем фронта по отношению к армии.

В случае с 33-й армией ситуация осложнялась еще и тем, что ее начальник штаба генерал А.К. Кондратьев, на которого, по распоряжению комфронта, Ефремов вынужден был в самый ответственный момент возложить управление основными силами армии, беспробудно пил, что ни для кого не было секретом. В начале апреля деятельность Кондратьева проверяла комиссия Политуправления Западного фронта, о чем сохранился целый ряд донесений. Например, 2 апреля 1942 года член Военного совета 33-й армии М.Д. Шляхтин сообщал Военному совету Западного фронта: «Кондратьев продолжает пьянствовать. Сегодня напился до того, что работать был не в состоянии». 6 апреля глава комиссии начальник Политуправления фронта В.Е. Макаров констатировал: «Кондратьев совершенно разложился. Человека, которому можно было бы поручить руководство штабом, сейчас нет. В интересах дела считаю необходимым Кондратьева немедленно снять и прислать из фронта человека на должность начальника штаба армии. Безобразий в штабе много». А 11 апреля сменивший М.Д. Шляхтина Р.П. Бабийчук дал начальнику штаба совершенно убийственную характеристику: «В работе вял, совершенно безынициативен; работой отделов товарищ Кондратьев не руководит. В результате работа оперативного отдела поставлена плохо, еще хуже - работа разведотдела. Состояние этой работы в частях совсем плохое: Кондратьев систематически бывает пьян. 6 марта 1942 года он в пьяном виде подписал явно невыполнимый боевой приказ. В результате части понесли ненужные потери. 3 апреля 1942 года он явился [341] на доклад к бывшему члену Военного совета Шляхтину при сильном опьянении, а на следующий день это категорически отрицал. О пьянстве и безделии Кондратьева знают все в штабе и частях, в силу чего авторитета Кондратьев никакого не имеет». Странно, но заменой дискредитировавшего себя начальника штаба командование Западным фронтом начало активно заниматься только в последние дни существования ефремовской группы, когда помочь окруженным уже было практически невозможно.

Сохранившиеся телеграммы, которыми обменивались в ходе операции Жуков и Ефремов, свидетельствуют, что между ними сложились очень напряженные отношения. Так, на ефремовскую телеграмму от 5 февраля с вопросом «получаете ли Вы мои донесения?» и просьбой «усилить ударную группировку армии» Жуков высокомерно ответил 7-го числа: «Меньше истерики. Держите себя более спокойно». Ефремов в тот же день резонно возразил: «В чем истерика? Где у меня истерика? Я Вас не понимаю. Таким элементом я еще не обладал. Просто Вас не понимаю, что у Вас за отношение ко мне и как к командующему 33-й армии?» На сторону командарма встал и находившийся вместе с окруженными представитель Генштаба подполковник Н.Н. Борисенко, немедленно сообщивший лично Сталину по поводу злополучной жуковской телеграммы: «Докладываю: тов. Ефремов с опергруппой армии находится в дер. Желтовка. В 4-х км противник. Нервозности не проявляет. Войска ударной группы армии держат в руках. Связь с 113, 160, 338 и 329 сд беспрерывно имеется. Принимаются меры к быстрейшему овладению города Вязьма». Борисенко сообщил, что в 113-й дивизии в пехоте осталось в строю всего 189 штыков (в спецподразделениях - 756, в тылах - 521) и что в других частях положение ничуть не лучше. Такими силами без мощной поддержки извне взять Вязьму было невозможно.

Когда же Ефремов, раздраженный неспособностью командарма-43 генерала К.Д. Голубева выполнить поставленную боевую задачу и восстановить коммуникации ударной группы 33-й армии, пожаловался на него в Москву начальнику Главпура Л.З. Мехлису, то получил, явно с одобрения Жукова, гневную отповедь от члена Военного совета Западного фронта И.С. Хохлова. Шифрограмма, составленная 9 марта, была отослана Ефремову на следующий день. Ее копия была отправлена и самому Голубеву, что явно не добавило симпатий между двумя командармами. Хохлов писал: «Вы жалуетесь в Москву на Голубева на то, что он якобы плохо дерется и до сих пор не открыл Вам коммуникации, просите Мехлиса воздействовать на Голубева. Первое: - Оценку Голубеву и 43 армии может дать только [342] Военный Совет фронта. Главком и Ставка, а не сосед. Второе: 43-я армия действовала и действует лучше 33-й армии, что касается Голубева, - мы также его ценим очень высоко. Следствие показывает: - не Голубев виноват в том, что противник вышел на тылы 33-й армии, а Военный Совет и штаб 33-й армии, оставивший только 90 человек без артиллерии и минометов на прикрытие своих тыловых путей, которые при появлении противника разбежались (видимо, отсюда Жуков взял цифру в 90 человек. - Б.С.).

Вы пишете, что находитесь в пяти километрах от Голубева, а мне Вы все время доносили, что находитесь около Шеломицы. Видимо, Вы не знаете, где Ваши части находятся, где же Вы все же находитесь и где Голубеву искать с Вами соединения.

О трудностях могу сказать так - это обычное явление в тылу врага. Белов тоже в тылу врага и недалеко от Вас, но он себя чувствует прекрасно и все время бьет врага:

К сожалению, Вяземская группа 33-й армии до сих пор ни на один шаг не сдвинулась, и это осложняет обстановку для Голубева на правом фланге.

Голубеву направлена категорическая задача в ближайшие 1-2 дня с Вами соединиться. Это, видимо, 43-й армией будет сделано, если только Вы не будете врагу сдавать своих тыловых путей. Боеприпасов по мере возможности Вам будем подбрасывать. Пошлите своих людей к Жабо и согласуйте с ним свои действия».

Ефремов в тот же день ответил не менее резко, адресуя телеграмму не только Хохлову, но и Жукову, которого не без основания считал действительным автором разносного послания: «Ни на кого я не жалуюсь, а побольшевистски сказал, что есть, и не кому-нибудь, а тов. Мехлису, что очень хочу скорейшей очистки коммуникаций 33 армии.

Находясь под Вязьмой по Вашему приказу, я тыл никак не мог прикрыть, что Вы прекрасно понимаете, - состав дивизий Вам был до выхода под Вязьму известен, как и растяжка коммуникаций 33 армии.

Поймите, мы каждые сутки ведем бой вот уже полтора месяца почти без боеприпасов и уничтожили несколько тысяч немцев. Сами имеем три тысячи раненых. Воюем.

Не могу понять одного, как можно месяцами стоять перед какой-либо деревней, и терпеть не могу, когда свою вину сваливают на других. Эта система приносит огромнейший вред.

Подтверждаю, 160 сд имеет целью оборону по реке Угре на широком фронте, частью своих сил действует на Шеломицы, Гуляево и находится в лесу западнее Шеломицы, Гуляево. [343] В последний раз Вам как Военному совету докладываю: положение дивизий армии тяжелое, я сделал и делаю все, чтобы врага бить и не допустить разгрома нас врагом.

Спешите дать боеприпасы, нет у нас боеприпасов».

На эту шифрограмму Жуков наложил суровую резолюцию, немедленно посланную Ефремову: «Вам не дано право вступать в полемику с Военным советом фронта и наводить критику на командарма-43».

Вероятно, жуковская идея о необходимости Ефремову прорываться кружным путем для соединения с отрядом Жабо и далее в полосу 10-й армии родилась под влиянием цитированной выше шифрограммы Ефремову от 10 марта. Только там речь шла отнюдь не о прорыве и выходе всей ударной группы в район действия отряда Жабо, а лишь об установлении связи и взаимодействия с партизанами, которые, по замыслу командующего фронтом, могли бы помочь Ефремову соединиться с армией Голубева (а может быть, и атаковать Вязьму). Однако даже связи с В.В. Жабо Ефремову установить не удалось, о чем командарм-33 11 марта донес исполняющему обязанности начальника штаба Западного фронта генералу B.C. Голушкевичу: «Главком поставил мне связаться с группой тов. Жабо, но проникнуть к нему невозможно». Никаких следов директивы Жукова Ефремову о прорыве на Киров не было обнаружено в архивах, равно как и личного обращения Ефремова к Сталину с просьбой изменить направление прорыва (столь важный разговор генштабисты не могли не зафиксировать). Скорее всего, мысль о прорыве на Киров как об оптимальном варианте пришла командующему Западным фронтом задним числом, уже после гибели ефремовцев и, может быть, под влиянием сделанного в Генштабе в мае 1942 года описания операции 33-й и 43-й армий на Вяземском направлении.

Автор этого документа полковник Генштаба (впоследствии - генерал) К.В. Васильченко утверждал, что «наиболее целесообразное решение могло быть, жертвуя материальной частью и спасая живую силу, выходить западной группировке не на Восток, как это приказал сделать командующий Западным фронтом, а на запад, к отряду Жабо. Но командующий Западным фронтом и здесь не решился в последний раз для спасения западной группировки дать такие указания, которые бы соответствовали действительной обстановке. Вместо этого он отдает заведомо невыполнимый приказ пробиваться западной группировке на восток, а 43 и 49 армиям за один день прорвать на всю глубину оборону противника».

Прорыв на запад оставлял шансы уцелеть значительно большему [344] числу воинов группы Ефремова, в том числе и самому командарму. Но только в случае, если бы был осуществлен вовремя, не позднее конца марта, пока противнику еще не удалось расчленить окруженных. И в этом случае потери все равно были бы огромными, но, часть западной группировки имела шанс выйти из окружения как организованное целое. Надо также учесть, что кавалеристам Белова из-за большей мобильности подобный прорыв осуществить было легче, чем пехотинцам Ефремова. Когда же, выполняя директиву командующего Западным фронтом от 23 марта о соединении с 43-й армией, группа Ефремова под натиском превосходящих сил противника была оттеснена в район Угры, прорыв на запад был уже объективно невозможен. Директива же от 12 апреля о наступлении в направлении Родня-Малая Буславка-Новая Михайловка-Мосеенки навстречу 43-й и 49-й армиям, как справедливо отметил К.В. Васильченко, была явно невыполнима. Вечером 10 апреля Ефремов доносил: «С 13.00 10.04.1942 г. враг бросил на сжатие кольца танки и пехоту, нацелив их на каждый наш укрепленный район: Стремлюсь организовать оборону по реке Угре. По Вашей идее будет более правильное решение - собрав все силы пробиваться через Шпырево, Жолобово, Дорки и действовать далее на фронте - Большое Устье-Павлово-Королево. Этим самым будем помогать 43, 49 армиям соединиться с нами. К Жабо мы не прорвемся, так как нас разделяют танки врага с пехотой». Этот план Жуков утвердил. Но было уже поздно.

Можно предположить, что Жуков не планировал прорыва группы на запад в более раннее время, поскольку такое решение неизбежно вело к потере материальной части окруженных и территории, занимаемой ими на подступах к Вязьме, и означало фактически отказ от надежд захватить Вязьму. Напротив, соединение с 43-й и 49-й армиями давало шанс удержать плацдарм для атаки Вязьмы. Неслучайно Жуков 23 марта потребовал от Ефремова «организовать оборонительные действия так, чтобы ни в коем случае не допустить сдачи занимаемой территории и не допустить сужения района действий группы».

Надежды на 43-ю армию К.Д. Голубева со стороны Жукова оказались преувеличенными, она так и не смогла прорвать кольцо извне. Напрасно Ефремов в многочисленных телеграммах Голубеву и Кондратьеву призывал их наступать умело и использовать для атак ночное время, чтобы не класть зря людей. В частности, 7 марта командарм-33 писал своему начальнику штаба: «Большей глупости не придумать, как наступать днем и губить людей. Ночью, только ночью наступайте и наносите удар [345] врагу. Не губите зря людей и не поощряйте врага своими неудачами». А 10 марта он пытался учить своего начальника штаба Кондратьева азам военного искусства: «Нащупывайте разведкой, наблюдением, где просверлить противника сильнее. Охватывайте его узлы, в лоб не действуйте, а с тыла».

Голубеву же Ефремов 7 апреля сообщал: «Прорыв, безусловно, осуществится, если Вами будет организован в ночное время, при ночных действиях авиации, PC и артиллерии. По моему наблюдению, ночные бомбежки по расположению врага сильно его деморализуют, иногда на несколько часов». Однако войска были плохо подготовлены для действий в ночных условиях, поэтому командующие армиями предпочитали атаковать днем. Положение усугублялось тем, что не удалось обеспечить наступающих эффективной артиллерийской и авиационной поддержкой. Единственная ночная атака, намеченная Голубевым на 22.00 15 апреля, так и не состоялась.

Новый начальник штаба 33-й армии полковник С.И. Киносян, до последнего момента находившийся с Ефремовым и вылетевший из котла последним самолетом, в составленном 30 июля 1942 года «Описании операции 33 армии с 20.1 по 20.4.42 г.» констатировал: «43 и 49-я армии, ведя беспрерывно наступательные бои, успеха не имели, задачу главкома не выполнили и, не оказав поддержки во время прорыва ударной группы 33 армии, 14 апреля наступательные действия прекратили, тем самым дали возможность противнику значительно усилить свои силы против 33 армии». Наступающие советские войска понесли тяжелые потери, не достигнув сколько-нибудь существенных результатов. Эти бои только укрепили немцев в сознании своего превосходства. Например, 14 апреля 1942 года штаб германского 9-го армейского корпуса докладывал в штаб 4-й танковой армии:

«Атаки противника, проведенные с 4.3.42 г. семью стрелковыми дивизиями, семью стрелковыми и двумя танковыми бригадами против северного фланга 252 пехотной дивизии и против фронта 35 пехотной дивизии с целью захвата Гжатска, были отбиты. Противник потерял в этих боях свыше 800 пленных. Его потери убитыми, согласно показаниям пленных и согласно нашему подсчету, составляют свыше 20 000 человек. 36 танков противника были уничтожены». При этом корпус потерял около 5 800 погибшими и пропавшими без вести и около 3 200 тяжелоранеными и тяжелобольными. Эти цифры дают примерное представление о соотношении потерь сторон в ходе советского наступления в районе Вязьмы зимой и весной 1942 года.

Развязка приближалась. 9 апреля от окруженных улетел последний самолет. По свидетельству генерала Киносяна, Жуков [346] потребовал от Ефремова на этом самолете перелететь линию фронта: «Командарм М.Г. Ефремов при всех вскрыл пакет и вслух прочитал доставленную летчиком записку. Посмотрев на осунувшиеся лица бойцов, он громко сказал: «Я с солдатами пришел и с ними вернусь назад!». Вместо себя Ефремов отправил этим самолетом Киносяна.

О последнем бое М.Г. Ефремова рассказал бывший командир партизанского отряда, сражавшегося вместе с ефремовцами, В.И. Ляпин. Он привел сообщение бывшего комиссара своего отряда Н. И. Кирика, с которым встретился в Вяземском лагере для военнопленных в конце мая 1942 г. Кирик прорывался вместе со штабом Ефремова. Он поведал Ляпину, что «под Бусловой был сильный бой, но группе, в которой он был, прорваться не удалось. Боеприпасы закончились, бродили несколько дней по лесу голодные, ослабевшие, были окружены гитлеровцами и взяты в плен. Также я узнал о смерти М.Г. Ефремова и при каких обстоятельствах он застрелил себя. Генерал М.Г. Ефремов, подойдя к деревне Новая Михайловка, встретил сильный огонь противника с двух сторон. После боя часть группы во главе с генералом Ефремовым прорвалась в лес к деревне Жары Юхновского района, другая группа отошла на Запад. 19 апреля группу Ефремова атаковали во много раз превосходящие силы противника. Атака шла одна за другой, очевидно, гитлеровцам стало известно, что здесь находится командующий армией. Они окружили эту группу плотным кольцом. Ефремовцы бросились с громким «ура» в контратаку, генерала ранило в третий раз, автоматная очередь прошила поясницу, и тело стало неподвижным. Боясь потерять последние силы, живым он не хотел попасть в плен, последним усилием достал револьвер».

В уже цитированном докладе К.В. Васильченко главная вина за поражение была возложена на Жукова: «Оперативный замысел операции по внезапному овладению г. ВЯЗЬМОЙ, выходом на тылы ГЖАТСКО-ВЯЗЕМСКОЙ группировки противника, разъединение ВЯЗЕМСКОЙ группировки от ЮХНОВСКОЙ и одновременный их разгром по частям не соответствовал наличию сил и средств, выделенных для этой цели Западным фронтом.

Неправильная оценка противника о его боеспособности после нанесенных ему серьезных поражений в предшествующих боях.

Неверный расчет времени и игнорирование условий, в которых действовали наши войска, привели к неправильному принятию решения, вследствие чего задуманная операция не была выполнена. [347] Если бы Западный фронт вначале всем своим левым крылом (33, 43, 49, 50 и гр. БЕЛОВА) обрушился на ЮХНОВСКУЮ группировку, окружил бы ее и уничтожил, что по условиям обстановки предоставлялась полная возможность, а затем совместно с правым крылом при взаимодействии с КАЛИНИНСКИМ «фронтом мог бы ликвидировать Сычевско-Гжатско-Вяземскую группировку противника.

Но вместо этого Западный фронт погнался преждевременно за большими целями, хотел одновременно разгромить ГЖАТСКО-ВЯЗЕМСКУЮ, ЮХНОВСКУЮ, СПАС-ДЕМЕНСКУЮ, МЯТЛЕВСКУЮ группировки противника, не имея для этого достаточных сил и средств. Действия Западного фронта уподобились действию растопыренными пальцами. Каждая армия имела свою ударную группировку, которая действовала на своем направлении без тесной увязки с соседями. Даже тогда, когда 43 и 49 армии были правильно нацелены для разрешения общей задачи по прорыву обороны противника с целью соединения с частями западной группировки 33 армии, то и в этом случае не было налажено тесного взаимодействия между ними.

Армии, привыкшие действовать самостоятельно, без увязки своих действий с соседями, продолжали оставаться верными своим старым принципам.

Получилось так: когда ударная группировка одной армии наступает, то другой - стояла на месте, потом они менялись ролями. А командование Западным фронтом продолжало наблюдать, как рядом ударные группировки двух армий дерутся вразнобой, и не вмешивалось в их дела до тех пор, пока окончательно операция на этом направлении не была сорвана.

Западный фронт не создал кулака в виде крупной мощной группировки из всех родов войск на решающем направлении, при помощи которого решал бы задачу крупного оперативного размаха.

Силы и средства были почти равномерно распределены по всему огромному фронту. Громкие приказы, которые отдавал командующий Западным фронтом, были невыполнимы. Ни один приказ за всю операцию вовремя не был выполнен войсками. Они оставались голой ненужной бумагой, которая не отражала действительного положения войск и не представляла собой ценного оперативного документа. А та торопливость, которую проявляло командование Западным фронтом, передавалась в войска и приносила большой вред делу.

Операции начинались неподготовленными, без тесного взаимодействия родов войск, части вводились в бой пачками, по частям, срывали всякую внезапность, лишь бы скорей начать операцию, без анализа дальнейшей ее судьбы. [348] Авиация также была раздроблена по всему фронту на мелкие группы, не было ее сосредоточенных ударов последовательно по определенным направлениям, а при прорыве войсками заранее подготовленной обороны противника, она почти на поле боя не участвовала, что сильно сказывалось отрицательно на моральном состоянии войск.

Танковые и артиллерийские средства также нерационально использовались и сильно распылялись.

Управление войсками, действовавшими на этом направлении, со стороны Западного фронта было слабым.

Особенно это резко сказывалось в отсутствии достаточных резервов у командующего Западным фронтом, который не мог без них влиять на ход операций.

Недостатки в действиях 43 и 49 армий аналогичны указанным выше. Они разбросались на широком фронте по разным направлениям, без тесной увязки проводимых операций между собой.

Не умели быстро сосредотачивать превосходства в силах на решающем направлении за счет решительного оголения второстепенных участков фронта. Стремление быть сильным везде, боязнь проявить оперативный риск вело к распылению сил и средств в каждой из них.

Вначале армии даже не имели резко выделенных ударных группировок; особенно в худшую сторону в этом вопросе выделяется 49 армия, в которой даже дивизии действовали по различным направлениям, и нельзя понять по оперативной обстановке, где и на каком направлении командующий армией ищет решение своей задачи.

43 армия, начиная с февраля месяца, имела ударные группировки на определенных направлениях, но слабые по численному составу и раздробленные по силе. На первом этапе ей пришлось вести бои против Мятлевской группировки противника, которая напрягала все усилия для того, чтобы прорваться через части 43 армии на северо-запад и против затянувшейся бреши в районе ЗАХАРОВО. В дальнейшем создала две ударные группировки и, наконец, одну сильную южную группировку, но с большим опозданием. Маневренность частями была слабая и малоповоротливая.

Для 43 армии также присуща торопливость, поспешность, ввод частей в бой пачками, по частям, без должной организации взаимодействия всех родов войск, благодаря чему армия и не имела крупных успехов.

Западная группировка 33 армии честно и доблестно дралась до конца своего существования. При недостатке в боеприпасах [349] и продовольствии она 2,5 месяца дралась в полном отрыве от своих войск, нанося большой урон в живой силе противнику и сковывая его большие силы своими действиями.

Когда противник расколол западную группировку 33 армии на части и вышел на восточный берег р. УГРЫ, с одной стороны, безрезультатность боев 43 и 49 армий по прорыву обороны, - с другой, то была ясна судьба западной группировки: Благодаря крупным недочетам, в первую очередь, оперативного характера: в действиях 43 и 49 армий противник избежал разгрома по частям. Получился успех вместо оперативного масштаба - чисто тактический - вытеснение Мятлевской группировки противника, взятие ЮХНОВА и выход на рубеж рек ВОРЯ и УГРА».

Из 12-тысячной группировки Ефремова к своим прорвалось только 889 человек. Такова была цена жуковских ошибок. Только за апрель 1942 года потери войск Западного фронта составили 45 000 убитыми и пропавшими без вести и 74 000 ранеными. Неприятельские потери за тот же период штаб Жукова определил так, чтобы они не уступали собственным потерям: 30 600 убитых, а вместе с ранеными - не менее чем 120 000. Истинные потери вермахта даже на всем Восточном фронте были вдвое скромнее: 60 005, в том числе 15 253 погибшими и пропавшими без вести.

В докладе Генштаба никаких недостатков в действиях Ефремова и его группы, в отличие от командования 43 и 49 армий, не отмечено. Также и в подготовленном полковником Кинасяном «Описании 33 армии по овладению гор. Вязьма» подчеркивалось, что «ударная группа 33 армии доставленную главкомом задачу в директиве ? К/217 выполнила - вышла на рубеж Жары, Мосеенки, где должна была соединиться с частями 43 и 49 армий, но в результате прекращения ими наступательных действий и невыполнения поставленной главкомом задачи части 33 армии оказались в весьма тяжелом положении; израсходовав последние огнеприпасы, без питания окончательно ослабев, все же продолжали вести упорные бои, но, не получив поддержки с востока, конечной цели (соединения со своими частями) не достигли». Здесь же отмечалось, что при постановке командующим фронтом задачи 43 и 49 армиям на соединение с окруженной западной группировкой 33 армии «не были учтены прошлые действия 43 и 49 армий, которые в течение 2 месяцев вели безуспешные бои в этих же направлениях и с той же задачей».

Отмеченные в докладе Генштаба по итогам Вяземской операции недостатки были характерны для многих операций, которыми руководил Жуков. В отличие от него, Ефремов воевал [350] грамотно, не числом, а умением, вовсе не на крови строил свою карьеру, однако с этими своими качествами, ценимыми в армиях всего мира, явно был белой вороной на фоне большинства генералов Западного фронта.

Столь же неуспешно для советских войск развивались боевые действия на ржевском направлении. Здесь в начале февраля попала в окружение 29-я армия Калининского фронта. 28 февраля, как отмечает Жуков в не подвергшейся цензуре версии своих мемуаров, ее остатки в количестве 6000 человек (из них 800 раненых) прорвались к своим. По немецким данным, в плен попало 4 888 бойцов и командиров этой армии, и еще 26 647 были найдены погибшими на поле боя. Таким образом, вторая половина тех клещей, что должны были сжать основные силы группы армий «Центр», отвалилась уже в феврале. Потому-то Жуков так держался за группу Ефремова и не разрешал ей, несмотря на тяжелое положение, отойти с подступов к Вязьме. Командующий Западным направлением надеялся, что с взятием этого важнейшего железнодорожного узла удастся заставить группу, армий «Центр» оставить нацеленный на Москву плацдарм.

Рокоссовский в 1962 году в беседе с преподавателями и слушателями академии имени Фрунзе критически оценил ход советского контрнаступления под Москвой: «20 декабря после освобождения Волоколамска стало ясно, что противник оправился, организовал оборону и что наличными силами продолжать наступление нельзя. Надо было серьезно готовиться к летней кампании. Но, к великому сожалению, Ставкой было приказано продолжать наступление и изматывать противника. Это была грубейшая ошибка. Мы изматывали себя. Неоднократные доклады о потерях Жуков не принимал во внимание. При наличных силах добиться решительных результатов было нельзя. Мы просто выталкивали противника (не только выталкивали, но и сами попадали в окружение! - Б: С.). Не хватало орудий, танков, особенно боеприпасов. Пехота наступала по снегу под сильным огнем при слабой артиллерийской поддержке. Наступало пять фронтов, и, естественно, сил не хватало. Противник перешел к стратегической обороне, и нам надо было сделать то же самое. А мы наступали. В этом была грубейшая ошибка Сталина. Жуков и Конев не смогли его переубедить». Впрочем, нет никаких надежных свидетельств, что Георгий Константинович и Иван Степанович пытались это сделать.

Еще в декабре 41-го главный удар в кампании 1942 года Гитлер собирался нанести на юге, чтобы овладеть оставшейся под советским контролем частью Донбасса и кавказской нефтью и тем самым резко ослабить силу сопротивления восточного [351] противника. Свои планы были и у советской стороны. Жуков утверждает: «Весной 1942 года я часто бывал в Ставке, принимал участие в обсуждении у Верховного Главнокомандующего ряда принципиальных стратегических вопросов и хорошо знал, как он оценивал сложившуюся обстановку и перспективы войны на 1942 год: Верховный предполагал, что немцы летом 1942 года будут в состоянии вести крупные наступательные операции одновременно на двух стратегических направлениях, вероятнее всего - на московском и на юге страны: Сталин больше всего опасался за московское, где у них находилось более 70 дивизий.

Сталин предполагал, что гитлеровцы, не взяв Москву, не бросят свою главную группировку на захват Кавказа и юга страны. Он говорил, что такой ход приведет немецкие силы к чрезмерной растяжке фронта, на что главное немецкое командование не пойдет.

В отношении планов на весну и начало лета 1942 года Сталин полагал, что мы пока еще не имеем достаточно сил и средств, чтобы развернуть крупные наступательные операции стратегического масштаба. На ближайшее время он считал нужным ограничиться активной стратегической обороной. Однако одновременно он полагал необходимым провести частные наступательные операции в Крыму, на лъговско-курском и смоленском направлениях, а также в районах Ленинграда и Демянска:

На совещании, которое состоялось в ГКО в конце марта, присутствовали Ворошилов, Тимошенко, Хрущев, Баграмян, Шапошников, Василевский и я (в 1964 году в письме писателю Василию Соколову Георгий Константинович датировал это совещание серединой апреля, однако впоследствии, познакомившись с воспоминаниями Баграмяна, убедился, что решение о проведении Харьковской операции было принято еще в конце марта, и на это же время перенес совещание в ГКО. - Б.С.).

Шапошников сделал очень обстоятельный доклад, который, в основном, соответствовал прогнозам Сталина. Но, учитывая численное превосходство противника и отсутствие второго фронта в Европе, он предложил на ближайшее время ограничиться активной обороной. Основные стратегические резервы, не вводя в дело, сосредоточить ближе к центральному направлению и частично в районе Воронежа, где, по мнению Генштаба, летом 1942 года могут разыграться главные события».

По словам Жукова, предложенный главкомом Юго-Западного направления Тимошенко план наступления на Харьков был принят, несмотря на возражения Шапошникова, указавшего на отсутствие резервов. Сталин будто бы прервал Бориса Михайловича: [352] «Не сидеть же нам в обороне сложа руки, не ждать, пока немцы нанесут удар первыми! Надо самим нанести ряд упреждающих ударов на широком фронте и прощупать готовность противника. Жуков предлагает развернуть наступление на западном направлении, а на остальных фронтах обороняться. Я думаю, что это полумера». Тимошенко поддержал Сталина: «Войска: сейчас в состоянии и безусловно должны нанести немцам на юго-западном направлении упреждающий удар и расстроить их наступательные планы против Южного и Юго-Западного фронтов, в противном случае повторится то, что было в начале войны. Что касается перехода в наступление на западном направлении, я поддерживаю Жукова. Это будет сковывать силы противника».

Все присутствовавшие поддержали Тимошенко. Один Жуков будто бы выступил против: «Я еще раз доложил свое несогласие с развертыванием нескольких наступательных операций одновременно. Однако это соображение во внимание не было принято, и последовало половинчатое решение. Шапошников, который, насколько мне известно, тоже не был сторонником частных наступательных операций, на сей раз, к сожалению, отмолчался. Совещание закончилось указанием Сталина подготовить и провести в ближайшее время частные операции в Крыму, на харьковском направлении и в других районах:

Не успел я доехать до штаба фронта, как мне передали директиву о том, что с сего числа Калининский фронт выводится из моего подчинения и передается в прямое подчинение Ставки, а главное командование Западного направления, которое я возглавлял, ликвидируется. Мне, конечно, было понятно - это за то, что не согласился с решением Верховного относительно «ряда упреждающих наступательных операций наших войск».

Опять Жуков предстает единственным прозорливым стратегом, осмеливающимся возражать самому Сталину и понесшим за это незаслуженное наказание. На этот раз для подтверждения данного мифа Георгию Константиновичу пришлось придумать, будто в конце марта 42-го он был смещен с поста главнокомандующего Западным стратегическим направлением. Но это не соответствует истине. В дневнике пребывания на фронтах Великой Отечественной войны Жуков значится главнокомандующим Западного направления в период с 1 февраля по 30 августа 1942 года, и без каких-либо перерывов. И совещания в ГКО в конце марта, скорее всего, не было. Во всяком случае, Василевский, названный Жуковым одним из участников, в своих мемуарах об этом совещании не упоминает. Зато Александр Михайлович, в основном, подтверждает то, что сообщается в «Воспоминаниях и [353] размышлениях» о советских стратегических планах на весну и лето 42-го. Василевский пишет: «В Генеральном штабе и Ставке считали, что основной ближайшей задачей советских войск должна быть временная стратегическая оборона. Ее цель - изматывая оборонительными боями на заранее подготовленных рубежах ударные группировки врага, не только сорвать подготавливаемое фашистами летнее наступление, но и подорвать их силы и тем самым с наименьшими для нас потерями подготовить благоприятные условия для перехода Красной Армии в решительное наступление. Главное внимание в плане, естественно, уделялось Центральному направлению:

Из чего исходила Ставка, разрабатывая план летней кампании? Враг был отброшен от Москвы, но он все еще продолжал угрожать ей. Причем наиболее крупная группировка немецких войск (более 70 дивизий) находилась на московском направлении. Это давало Ставке и Генштабу основания полагать, что с началом летнего периода противник попытается нанести нам решительный удар именно на Центральном направлении. Это мнение, как мне хорошо известно, разделяло командование большинства фронтов.

Верховный Главнокомандующий Сталин, не считая возможным развернуть в начале лета крупные наступательные операции, был также за активную стратегическую оборону. Но наряду с ней он полагал целесообразным провести частные наступательные операции в Крыму, в районе Харькова, на львовско-курском и смоленском направлениях, а также в районах Ленинграда и Демянска. Начальник Генерального штаба Шапошников стоял на том, чтобы не переходить к широким контрнаступательным действиям до лета. Жуков, поддерживая, в основном, Шапошникова, считал в то же время крайне необходимым разгромить в начале лета ржевско-вяземскую группировку врага.

К середине марта Генеральный штаб завершил все обоснования и расчеты по плану операций на весну и начало лета 1942 года. Главная идея плана: активная стратегическая оборона, накопление резервов, а затем переход в решительное наступление. В моем присутствии Шапошников доложил план Верховному Главнокомандующему, затем работа над планом продолжалась. Ставка вновь обстоятельно занималась им в связи с предложением командования Юго-Западного направления провести в мае большую наступательную операцию силами Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов. В результате Сталин согласился с предложением и выводами начальника Генерального штаба. В то же время было принято решение одновременно [354] с переходом к стратегической обороне предусмотреть проведение на ряде направлений частных наступательных операций, что, по мнению Верховного Главнокомандующего, должно было закрепить успехи зимней кампании, улучшить оперативное положение наших войск, удержать стратегическую инициативу и сорвать мероприятия гитлеровцев по подготовке нового наступления летом 1942 года. Предполагалось, что все это в целом создаст благоприятные условия для развертывания летом еще более значительных операций Красной Армии на всем фронте от Балтики до Черного моря.

Обоснованные данные нашей разведки о подготовке главного удара врага на юге не были учтены. На Юго-Западное направление было выделено меньше сил, чем на Западное. Стратегические резервы соответственно сосредоточивались, в основном, возле Тулы, Воронежа, Сталинграда и Саратова. Критически оценивая теперь принятый тогда, план действий на лето 1942 года, вынужден сказать, что самым уязвимым оказалось в нем решение одновременно обороняться и наступать».

По утверждению Василевского, Сталин отверг план широкомасштабного наступления фронтов Юго-Западного направления с последующим выходом на линию Гомель-Киев-Черкассы-Первомайск-Николаев, но дал согласие на проведение более узкой операции по овладению Харьковом.

Характерно, что ни Георгий Константинович, ни Александр Михайлович, излагая планы Ставки на весенне-летнюю кампанию 42-го года, ни разу не ссылаются на документы. Зато в мемуарах Василевского присутствует скрытая отсылка к ранее вышедшим мемуарам Жукова, а в последней версии «Воспоминаний и размышлений» мы находим вполне сочувственную цитату из мемуаров Василевского: «Шапошников, учитывая рискованность наступления из оперативного мешка, каким являлся барвенковский выступ для войск Юго-Западного фронта, предназначавшихся для этой операции, внес предложение воздержаться от ее проведения. Однако командование направления продолжало настаивать на своем предложении и заверило Сталина в полном успехе операции. Он дал разрешение на ее проведение и приказал Генштабу считать операцию внутренним делом направления и ни в какие вопросы по ней не вмешиваться».

Василевского можно понять. Александр Михайлович стремился снять ответственность за неудачу Харьковской операции с начальника Генштаба Шапошникова и с себя лично, поскольку в дни майских боев под Харьковом непосредственно руководил Генеральным штабом. Сталин еще 24 апреля передал Василевскому обязанности начальника Генштаба в связи с болезнью [355] Шапошникова. Вот и числил Александр Михайлович неудавшееся наступление на Харьков в разряде частных операций, да к тому же готовившихся без ведома и участия Генерального штаба, чуть ли не подпольно. А вот почему частной считает Харьковскую операцию Жуков, не сразу поймешь. Он-то к ее планированию и проведению точно никакого отношения не имел и даже, вполне возможно, был против наступления на Харьков. Только не потому, что считал его слишком рискованным. Просто каждый из командующих фронтов и направлений хотел, чтобы главный удар наносили его войска. Ведь в этом случае соответствующий фронт получал дополнительные соединения и боевую технику, а его командующий в случае успеха мог рассчитывать на громкую славу, чины и ордена. Георгий Константинович признает: «:Я предлагал Сталину, так же как и Генштабу (весной 42-го. - Б.С.) : в первую очередь нанести мощные удары на западном стратегическом направлении с целью разгрома вяземско-ржевской группировки противника. Эти удары должны были проводиться силами Западного и Калининского фронтов и частично силами Северо-Западного фронта, а также авиацией ПВО Москвы и ближайших фронтов. Разгром противника на западном направлении должен был серьезно ослабить его силы и принудить отказаться от крупных наступательных операций, по крайней мере, на ближайшее время».

То, что предлагал Жуков, явно тянуло не на частную, а на полномасштабную операцию стратегического значения. Но Сталин жуковский план не поддержал, а отдал предпочтение Юго-Западному направлению. Вот Жуков и корит Верховного в мемуарах: вместо большого наступления, обещавшего разгром угрожавшей Москве группы армий «Центр», отдал предпочтение не особо необходимой, частной операции в районе Харькова, в итоге окончившейся катастрофой. С ним, с Жуковым, если бы дали его фронту те резервы, что дали Тимошенко, такого конфуза никогда бы не случилось.

Но была ли в действительности Харьковская операция частной? Может быть, все дело в том, что эта операция имела столь же важное стратегическое значение, как и предлагавшееся Жуковым наступление на ржевско-вяземский плацдарм? И Сталин вместо одной стратегической операции, на западном направлении, предпочел другую - на юго-западном? И предпочел потому, что войска Тимошенко в ходе зимне-весеннего наступления достигли больших успехов, чем войска Жукова и Конева, так и не сумевшие взять Вязьму и потерпевшие крупную неудачу под Ржевом. Армиям же Юго-Западного фронта удалось захватить два важных плацдарма в районе Барвенкова и за рекой [356] Большая Бабка, пригодные для концентрического наступления на Харьков, где можно было окружить и уничтожить значительные силы 6-й немецкой армии. Жукову могло быть обидно, что Сталин отдал предпочтение не ему, а Тимошенко. Вот и назвал Харьковскую операцию частной, чтобы читатель подумал: Ставка в тот момент вообще не хотела предпринимать стратегического наступления, а неразумно, вопреки жуковским советам, распылила силы на безрезультатные частные удары.

Выслушаем еще одного важного свидетеля - маршала, а в 42-м - генерал-лейтенанта, Баграмяна, возглавлявшего оперативную группу (фактически - штаб) Юго-Западного направления. Жуков утверждал, что он тоже участвовал в совещании в ГКО. Иван Христофорович подробно описывает подготовку к Харьковской операции, свой приезд в Москву в марте вместе с Тимошенко и Хрущевым, встречи со Сталиным, Шапошниковым и Василевским, однако ни разу не упоминает, что хотя бы на одной из этих встреч присутствовал Жуков. Ничего не говорит об обсуждении плана действий на весну и лето 1942 года с участием Жукова и Хрущев, тоже будто бы участвовавший в мифическом мартовском совещании. Баграмян же пишет, что предложенную Военным Советом Юго-Западного направления стратегическую операцию Верховный приказал перепланировать в частную. Однако то, что сообщает Иван Христофорович по поводу этой новой, разработанной уже согласно сталинским указаниям, операции, заставляет усомниться в ее частном характере. Вот как формулировалась цель Харьковской операции в плане действий на апрель-май, одобренном 30 марта 1942 года Сталиным, Шапошниковым и Василевским: «Основная цель действий войск Юго-Западного направления в указанный период - овладеть г. Харьковом, а затем произвести перегруппировку войск, - ударом с северо-востока захватить Днепропетровск и Синельникове и лишить этим противника важнейшей переправы через р. Днепр и железнодорожного узла Синельникове». Что-то уж больно обширные задачи для частной наступательной операции! А бывший командующий 38-й армией маршал К.С. Москаленко вспоминает, как в конце марта на совещании с командующими армиями Баграмян «сказал, что наши войска располагают большими преимуществами и поэтому должны упредить намерения противостоящего врага, разгромить его силы и выйти на рубеж среднего течения реки Днепр». И Баграмян, и Москаленко ссылаются на соответствующие архивные фонды. Не приходится сомневаться, что как по первоначальному, так и по окончательному плану Юго-Западному фронту предстояло не только овладеть Харьковом, но и выйти к среднему течению [357] Днепра, разгромив при этом 6-ю армию группы армий «Юг» В директиве штаба Юго-Западного фронта Харьковская операция гордо именовалась «операцией по полному и окончательному освобождению советской Украины от немецко-фашистских захватчиков». Вот какую большую цель ставили своим подчиненным Тимошенко, Баграмян и Хрущев.

И это не была их собственная инициатива. Сталин, как известно, мемуаров не оставил, но успел выразить свои взгляды на весенне-летнюю кампанию 1942 года в первомайском приказе бойцам и командирам Красной Армии: «Что касается немецкой армии, то, несмотря на ее упорство в обороне, она все же стала намного слабее, чем 10 месяцев назад. Ее старые, опытные генералы вроде Рейхенау, Браухича, Тодта и других либо убиты Красной Армией, либо разогнаны немецко-фашистской верхушкой (из трех перечисленных только Браухича можно отнести к числу «разогнанных», хотя он и сам подал рапорт об отставке; Тодт погиб в авиационной катастрофе, а Рейхенау умер от инфаркта, причем самолет, доставлявший его тело в Германию, также потерпел аварию. Красная Армия не имела никакого отношения к их гибели. - Б.С.). Ее кадровый офицерский состав частью истреблен Красной Армией, частью же разложился в результате грабежей и насилий над гражданским населением. Ее рядовой состав, серьезно ослабленный в ходе военных операций, получает все меньше пополнений: Приветствуя и поздравляя вас с днем 1 Мая, приказываю: :Всей Красной Армии - добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев!»

Верховный думал, ни много ни мало, об окончании войны в 1942 году! И Харьковская операция, отнюдь не частная, должна была положить начало разгрому вермахта. Вслед за ней должна была последовать операция в Крыму, тоже с весьма решительными целями. Войскам Крымского фронта предстояло соединиться с защитниками Севастополя, разбить 11-ю немецкую армию и освободить Крым. С аэродромов полуострова можно было бомбить как румынские нефтепромыслы, так и тыловые коммуникации группы армий «Юг». Кроме того, господство советского флота на Черном море позволяло высадить из Крыма крупный десант на юге Украины и ударить навстречу наступающим армиям Тимошенко. После того, как обозначился успех на Украине, в наступление должны были перейти войска Брянского фронта на льговско-курском направлении, а потом настала бы очередь Западного и Калининского фронтов атаковать ржевско-вяземский плацдарм. Вероятно, действительный [358] замысел Ставки на весенне-летнюю кампанию 1942 года состоял в том, чтобы последовательно осуществить ряд стратегических операций на разных направлениях, чтобы заставить противника распылить резервы, не дать ему создать сильную группировку для отражения наступления ни в одном из пунктов. Подобная стратегия принесла успех в 44-м, особенно с лета, когда во Франции был открыт Второй фронт. Но в 42-м у вермахта еще было достаточно сил, чтобы парировать советские удары.

Сталин, Шапошников, Василевский, Жуков, Тимошенко и прочие военачальники думали, что Красная Армия весной 42-го достаточно сильна, чтобы разгромить немцев. Их убеждали в этом и фантастические цифры немецких потерь, представляемые Разведуправлением Генштаба. Так, к 1 марту 1942 года потери вермахта на Восточном фронте с начала войны оценивались в 6,5 миллиона человека, в том числе 5,8 миллиона - из состава сухопутных сил Интересно, как люфтваффе и германский флот ухитрились потерять за 8 месяцев войны с Россией 700 тысяч человек, если до конца января 1945 года на Востоке они потеряли втрое меньше: 16,6 тысяч - флот и 219,0 тысяч - авиация, включая сюда и потери в войне против Польши. Действительные же потери германских сухопутных сил в войне против СССР к 1 марту 1942 года достигли лишь 1 005,6 тысяч человек и были вшестеро меньше, чем считали Сталин и его генералы. Свои же потери они преуменьшали в 2-3 раза.

Соотношение сил члены Ставки явно преувеличивали в свою пользу. Потому-то и пренебрегли предупреждениям разведки, что главный удар немцы собираются нанести на юге. Во второй половине марта в Генштаб поступили сведения, что перегруппировка немецких войск указывает - «центр тяжести весеннего наступления будет перенесен на южный сектор фронта с вспомогательным ударом на севере, при одновременной демонстрации на центральном фронте против Москвы». Но не все ли равно, где именно враг собирается нанести главный удар, если неприятельское наступление планировали упредить. Тем более, что в избытке были и разведдонесения иного рода - будто вермахт повторит генеральное наступление на Москву.

Сталин очень рассчитывал на победы в Крыму и под Харьковом. Однако в 1942 году Второго фронта не было, вермахт был сильнее, чем два года спустя, а Красная Армия - слабее. В результате в мае готовившиеся только к наступлению, а не к обороне войска Крымского фронта были почти полностью уничтожены стремительным контрнаступлением Манштейна. А войска Юго-Западного фронта, наступая на Харьков, сами залезли в мешок и только облегчили немцам проведение ранее запланированной [359] операции по ликвидации барвенковского выступа. После этого началось развертывание вермахта для осуществления плана «Блау» - генерального наступления южного крыла фронта к Кавказу и Сталинграду. Но Сталин и его генералы, включая Жукова и окончательно сменившего Шапошникова на посту начальника Генштаба Василевского, продолжали думать, что немецкие удары в Крыму и у Харькова были лишь частными операциями, призванными ликвидировать опасные советские плацдармы перед началом главного удара на Москву. Между тем советское командование получило чудесный подарок. 19 июня, за девять дней до начала наступления по плану «Блау», самолет с начальником оперативного отдела штаба 23-й танковой дивизии майором Рейхелем в темноте потерял ориентировку и приземлился на нейтральной полосе (по другой версии - на одном из советских прифронтовых аэродромов). Майор был убит, а его портфель с документами, раскрывающими основной замысел плана «Блау», попал в руки советского командования. Командир и начальник штаба танкового корпуса, куда входила дивизия Рейхеля, были отданы под суд и получили несколько лет тюрьмы. Однако германское командование не стало изменять план наступления. Перегруппировка войск отсрочила бы удар на несколько столь ценных летних недель.

Хрущев сообщает в своих мемуарах, что из захваченных у Рейхеля документов руководство Юго-Западного фронта сделало вывод, что немцы собираются наступать на Воронеж, и немедленно доложило о готовящемся наступлении противника Сталину. Однако Верховный отреагировал на доклад с иронией: «Ну, что там вам немцы подбрасывают? А вы принимаете всерьез намерения противника? Они вам карту подбросили. Самолет сел: Это делается для того, чтобы ввести в заблуждение, дезориентировать». На Юго-Западное направление не были переброшены резервы Ставки для отражения ожидавшегося командованием направления немецкого наступления. Сталин по-прежнему думал, что главный удар последует на Москву. Тимошенко, однако, счел захваченные документы подлинными. Он произвел бомбардировку обозначенного там штаба одного из немецких корпусов и начал перегруппировку войск. Кроме того, Семен Константинович приказал войскам при наступлении противника стараться сохранить целостность фронта, даже за счет отхода и потери территории, и избегать «котлов», подобных харьковскому. Это несколько уменьшило потери Южного и Юго-Западного фронтов в последующие недели.

Неизвестно, сообщил ли Сталин Жукову об инциденте с майором Рейхелем и как Георгий Константинович на это прореагировал. [360] Самое любопытное, что и у Сталина, и у Жукова были совершенно объективные основания ожидать наступления немцев на Западном направлении. В группе армий «Центр» по-прежнему оставалось свыше 70 немецких дивизий - больше, чем в любой другой группе армий на Восточном фронте. На юге в генеральном наступлении участвовало 90 дивизий, но свыше половины из них составляли соединения, выставленные союзниками Германии - Румынией, Венгрией, Италией и Словакией. По боеспособности они очень значительно уступали немецким. На одном ржевско-вяземском плацдарме, который Гитлер приказал удерживать для будущего, после достижения основных целей на юге, для наступления на Москву было сосредоточено 42 дивизии. Когда в феврале-марте 1943 года немцам пришлось все-таки оставить этот плацдарм, то за счет сокращения линии фронта им удалось высвободить 21 дивизию. Если бы его эвакуация была проведена весной или, в крайнем случае, летом 42-го, эти дивизии отправились бы к Сталинграду. Высвобождение такого же числа советских дивизий не восстановило бы равновесия на юге, так как их боеспособность была существенно ниже. Да и далеко не факт, что Сталин решился бы ослабить московское направление. 21 немецкая дивизия - этой силы хватило бы, чтобы предотвратить катастрофу под Сталинградом. Ведь тогда фланги армии Паулюса прикрывали бы не слабые войска союзников, а полноценные германские соединения. Боюсь, если бы Жукову все-таки удалось заставить немцев уйти с ржевско-вяземского плацдарма, это могло лишить Красную Армию победы под Сталинградом.

Жуков никакого наказания за неудачу Ржевско-Вяземской операции не понес. Сталин слишком хорошо относился к спасителю Москвы и Ленинграда, чтобы ставить ему в строку мелкие по тем временам неудачи. С майскими катастрофами на юге их ведь не сравнишь: Керчь - 150 тысяч пленных, Харьков - аж 240 тысяч! Жуковские неудачи были куда скромнее. В августе безрезультатно закончилось очередное наступление Западного и Калининского фронтов. Последовавшее за ним немецкое контрнаступление, имевшее местное значение, также не привело к существенным изменениям обстановки. В июле командование 9-й немецкой армии провело операцию «Зейдлиц», целью которой была ликвидация оказавшихся в ее тылу соединений 22-й, 29-й и 39-й армий и 11-го кавалерийского корпуса Калининского фронта. В итоге было захвачено более 50 тысяч пленных. Однако здесь потерпел поражение фронт Конева, которым Жуков непосредственно не руководил.

Прежде чем перейти к рассказу об участии Жукова в Сталинградской [361] битве, я хочу выделить его основные черты как командующего фронтом. Если судить по приказам, вышедшим за жуковской подписью, Георгий Константинович проявлял большую заботу о сбережении людей и техники, о том, чтобы нанести неприятелю решительное поражение, наиболее рациональным образом используя имеющиеся силы и средства. Вот, например, его директива от 30 марта 1942 года: «В Ставку Верховного Главнокомандования и Военный Совет фронта поступают многочисленные письма от красноармейцев, командиров и политработников, свидетельствующие о преступно халатном отношении к сбережению жизней красноармейцев пехоты. В письмах и рассказах приводятся сотни примеров, когда командиры частей и соединений губят сотни и тысячи людей при атаках на неуничтоженную оборону противника и неуничтоженные пулеметы, на неподавленные опорные пункты, при плохо подготовленном наступлении. Я требую:

1. Каждую ненормальную потерю людей в 24 часа тщательно расследовать и по результатам расследования немедленно принимать решение, донося в высший штаб. Командиров, преступно бросивших части на неподавленную систему огня противника, привлекать к строжайшей ответственности и назначать на низшую должность.

2. Перед атакой пехоты система огня противника обязательно должна быть подавлена и нейтрализована, для чего каждый командир, организующий атаку, должен иметь тщательно разработанный план уничтожения противника огнем и атакой. Такой план обязательно должен утверждаться старшим начальником, что одновременно должно служить контролем старшего командира.

3. К докладам о потерях прилагать личное объяснение по существу потерь, кто является виновником ненормальных потерь, какие меры приняты к виновным и чтобы не допускать их (потерь, а не виновных. - Б. С.) в дальнейшем».

Причины «ненормальных потерь» Георгий Константинович здесь вскрыл верно. А вот средства к их устранению предложил несколько странные, можно сказать, карательно-бюрократические. Казалось бы, логично разъяснить командирам, как именно нужно сберегать людей. Указать, что надо проводить тщательную разведку неприятельских позиций и как именно ее проводить. Потребовать, чтобы наступлению и артподготовке непременно предшествовала разведка целей, чтобы артиллерия не била вслепую по площадям, расходуя дефицитные боеприпасы, чтобы пехота научилась взаимодействовать с артиллерией, авиацией и танками, чтобы наступление не велось в слишком тесных [362] боевых порядках, уязвимых для вражеского огня. Издать соответствующие инструкции, проверить накануне наступления, освоили ли войска на деле все эти премудрости, организовать обучение бойцов и командиров. Только тогда потери могут уменьшиться. Но ничего подобного в жуковской директиве нет. Есть только угрозы покарать нерадивых командиров за плохое сбережение жизней красноармейцев пехоты. Единственным результатом стало то, что командиры в донесениях вынуждены были всячески занижать размер потерь, чтобы сделать их «нормальными» и тем самым успокоить грозного командующего фронтом.

Есть аналогичный жуковский приказ, касающийся не людей, а танков. Он датирован 19 февраля 1942 года. Жуков приводит убийственные данные о потерях танковых войск Западного фронта. К началу декабрьского наступления в 9 танковых бригадах насчитывалось 709 танков. К 15 февраля в строю осталось 153 машины. Потери составили 586 танков, в том числе 322 - безвозвратно. Кстати, в сумме потери и оставшиеся в строю танки дают не 709, а 739 машин. То ли Георгий Константинович где-то обсчитался, то ли уже в ходе наступления бригады получили пополнение в 30 новых танков. Для сравнения: вся германская Восточная армия за декабрь 1941 года и январь 42-го потеряла 951 танк, всего в 1,6 раза больше, чем 9 бригад Западного фронта. И как же Жуков собирался бороться со столь чудовищными потерями? Громкими угрозами: он требовал от нижестоящих начальников «издать приказы о предупреждении и ответственности за утрату танков вплоть до предания суду Военного трибунала». Жуков предписывал «расследовать каждый случай потери танков и в 48 часов доносить Военному Совету фронта». Но ни слова не говорил о необходимости совершенствовать тактику танкового боя и повышать уровень подготовки экипажей. Естественно, в подавляющем большинстве донесений о потерях танков командиры приводили подлинные или придуманные, но абсолютно объективные с виду причины выхода из строя боевой техники (иначе можно было угодить под трибунал), а заодно делали неприятельские потери больше собственных. Вот и получалось, что на бумаге на советско-германском фронте погибло в несколько раз больше танков, чем их произвела за войну промышленность Германии.

Жуков нередко вмешивался в действия командующих армиями. Например, 28 января 1942 года он распекал по прямому проводу командарма-20 Власова: «Должен Вам сказать, что Военный совет фронта и Ставка Верховного Главнокомандования ожидали от 20 армии большего, и нам очень неприятно видеть 20 армию в таком положении. Я думаю, все это произошло [363] потому, что указание, которое Вам твердилось, о прорыве кулаком, вы не выполнили, игнорировали. Видимо, посчитали указание для себя недостаточно авторитетным, кабинетным - и это ваша ошибка».

Жуков указывал Власову: «Я убежден, что успех может быть достигнут только прорывом по местности, не имеющей населенных пунктов, хотя бы вне дорог. И не верю в возможность прорыва той группировки, в которой наступаете Вы, а потому Вам надлежит перейти к обороне небольшими заслонами против населенных пунктов с гарнизонами, а главные силы немедленно вывести в двух направлениях:». И далее перечислил, в районе каких именно населенных пунктов надо наносить главный удар, а где - вспомогательный.

Строго говоря, Георгий Константинович влез здесь не в свою епархию. Командующему армией на месте должно быть виднее, как именно проводить наступление. Жуков же недвусмысленно давал понять командарму, что может сам отдать приказы соединениям армии: «Согласен обождать день, чтобы Вы убедились, что кроме потерь, у Вас ничего не получится:». Власов же, хотя и не имел академического образования, был достаточно грамотным военачальником (о моральных качествах сейчас речь не идет). И его приказы даже звучали порою толковее жуковских. Например, 4 января 1942 года Андрей Андреевич издал специальный приказ «Об организации боя», где обязал командиров лично проводить разведку перед наступлением и «на местности устанавливать взаимодействие с артиллерией и танками по времени и рубежам». Власов, как и Жуков, требовал:

«Не распылять своих сил и средств на широком фронте, а стремиться бить противника на узком фронте всей массой огня артиллерии, минометов и живой силы. Стремиться обходить укрепленные населенные пункты противника - ни в коем случае не бить его в лоб, а бить там, где он не ожидает». Наблюдательные пункты артдивизионов командующий 20-й армией приказал иметь непосредственно на КП командиров батальонов, чтобы можно было скорейшим образом выполнять заявки пехоты «по огневому воздействию на противника». Все положения этого приказа очень разумные и, в отличие от жуковского приказа о сбережении солдатских жизней, вполне конкретны. Но с власовским приказом та же беда: исполнялся он из рук вон плохо, и сам командующий армией часто распылял силы и предпринимал плохо подготовленные лобовые атаки, на что ему справедливо указывал Жуков.

Одну из безумных фронтальных атак в августе 41-го под Киевом, предпринятой руководимой Власовым 37-й армией, [364] запечатлел немецкий офицер в письме родным: «:С расстояния в 600 метров мы открыли огонь, и целые отделения в первой волне атакующих повалились на землю: Уцелевшие одиночки тупо шли вперед. Это было жутко, невероятно, бесчеловечно. Ни один из наших солдат не стал бы двигаться вперед. Вторая волна тоже понесла потери, но сомкнула ряды над трупами своих товарищей, павших в первой волне. Затем, как по сигналу, цепи людей начали бежать. С их приближением доносилось нестройное раскатистое: «Ура-а-а!»: Первые три волны были уничтожены нашим огнем: Натиск четвертой волны был более медленный: люди прокладывали путь по ковру трупов: Пулеметы раскалились от непрерывного огня, и часто приходилось прекращать стрельбу для замены стволов: Количество, продолжительность и ярость этих атак совсем истощили нас и довели до оцепенения. Не буду скрывать, они испугали нас: Если Советы могут позволить себе тратить столько людей, пытаясь ликвидировать даже незначительные результаты нашего наступления, то как же часто и каким числом людей они будут атаковать, если объект будет действительно очень важным?»

Подобные атаки, призванные истощить врага, завалить его трупами атакующих, были обычным явлением и во время наступления на западном направлении в конце 41-го и в 42-м году практически во всех армиях Западного и Калининского фронтов. У того же Власова одна только 352 стрелковая дивизия к концу января понесла настолько тяжелые потери, что насчитывала всего 150 штыков. Такая же картина была и в других армиях. Жуков и Конев стремились быстрее разгромить противника, торопили с наступлением командармов. Те нажимали на командиров дивизий, последние, в свою очередь, на командиров полков и т. д.

Плохо подготовленные атаки вели к огромным потерям. Немецкая разведка в середине января 1942 года выпустила бюллетень «Опыт войны на Востоке», где обобщила основные особенности русских атак: «В большинстве случаев атаке предшествует разведка боем на широком фронте, которая после прорыва или просачивания в наше расположение переходит в решительное нападение с тыла и флангов. Артиллерийская подготовка атаки применяется редко, однако русские очень охотно применяют ночью, перед атакой, короткий, но сильный беспокоящий огонь с дальних дистанций, постоянно меняя при этом свои огневые позиции. Свои атаки русские начинают в сумерках или на рассвете. Пользуясь темнотой, туманом, вьюгой или дождливой погодой, русские занимают исходные позиции для атаки. Отбитые атаки повторяются снова, не щадя сил и ничего не [365] меняя. Трудно предположить, что на протяжении одного дня боев наступающая часть каким-либо образом сменит схему проведения атаки. Таким образом, для отражения атак русских нужны крепкие нервы и сознание того, что наше прекрасное стрелковое оружие в состоянии противостоять массовому наступлению русских».

По тому же шаблону Красная Армия наступала вплоть до самого конца войны. Об этом свидетельствуют как немецкие, так и советские мемуаристы. И глупо тут винить одного Жукова. Он действовал не лучше и не хуже других советских генералов и маршалов. Просто цена человеческой жизни в Советском Союзе была чрезвычайно низкой, не сравнимой с ценой жизни американских, британских или немецких солдат.

26 августа 1942 года Сталин назначил Жукова заместителем Верховного Главнокомандующего и приказал ему отбыть в Сталинград, на подступах к которому обстановка складывалась критическая. 29-го Георгий Константинович приехал с фронта в Ставку, а уже 31-го был в штабе Сталинградского фронта. Там он оставался вплоть до 3 октября. Жуков участвовал в организации контрударов армий, расположенных севернее Сталинграда. Эти контрудары не привели к разгрому армии Паулюса, но не позволили прорвавшимся к Волге немецким войскам с ходу овладеть городом. 12 сентября Жуков прибыл в Ставку. Вместе с Василевским они доложили Сталину о тяжелых боях под Сталинградом и на Кавказе.

В «Воспоминаниях и размышлениях» Георгий Константинович описал историческую встречу с Верховным, во время которой зародился замысел окружения 6-й немецкой армии:

- Что нужно Сталинградскому фронту, чтобы ликвидировать коридор противника и соединиться с Юго-Восточным фронтом? - спросил Сталин.

- Минимум еще одну полнокровную общевойсковую армию, танковый корпус, три танковые бригады и не менее 400 орудий гаубичной артиллерии. Кроме того, на время операции необходимо дополнительно сосредоточить не менее одной воздушной армии.

Василевский полностью поддержал мои расчеты. Верховный достал свою карту с расположением резервов Ставки, долго и пристально ее рассматривал. Мы с Александром Михайловичем отошли подальше от стола в сторону и очень тихо говорили о том, что, видимо, надо искать какое-то иное решение.

- А какое «иное» решение? - вдруг подняв голову, спросил Сталин.

Я никогда не думал, что у Сталина такой острый слух». [366] Верховный приказал генералам вернуться в Генштаб и еще раз подумать, какие войска можно перебросить под Сталинград. На вечер следующего дня он назначил новое совещание. Там Жуков и Василевский доложили о наметках плана большого контрнаступления, нацеленного на фланги армии Паулюса, прикрытые румынскими войсками. Предлагалось создать новый Юго-Западный фронт для удара по оперативному тылу сталинградской группировки противника. По словам Жукова, Сталин сперва отнесся к плану скептически: «У нас сейчас не хватит сил для такой большой операции». Жуков уверил, что все удастся подготовить за 45 дней. Сталин предложил сузить фронт будущего наступления, ударить вдоль Дона. Жуков настаивал на ударе к западу от Дона, чтобы противник не успел перебросить танковые дивизии из-под Сталинграда для отражения атак. Тогда между этими дивизиями и советскими войсками оказалась бы преграда в виде широкой реки. Сталин, однако, в тот день еще не дал окончательную санкцию на подготовку контрнаступления, приказав любой ценой удержать Сталинград. «Разговор о плане продолжим позже», - добавил он. Жуков вернулся в штаб Сталинградского фронта генерала Гордова, а Василевский выехал к Ерёменко на Юго-Восточный фронт, непосредственно оборонявший Сталинград. В конце сентября началась подготовка контрнаступления, причем Жуков добился замены командующего Сталинградским фронтом Гордова на своего старого друга Рокоссовского. Новый же Юго-Западный фронт возглавил, по рекомендации Георгия Константиновича, его бывший заместитель на посту начальника Генштаба Ватутин.

Василевский поддержал Жукова не только на совещании у Сталина, но и в своих мемуарах. Об обстоятельствах зарождения плана окружения немцев под Сталинградом он пишет примерно так же, как и Жуков: «Ставке Верховного Главнокомандования было хорошо известно, что, благодаря стойкости и упорству героев волжской твердыни, 6-я и 4-я танковая немецкие армии оказались сосредоточенными на узком участке фронта, непосредственно в районе города, а их фланги прикрывались румынскими войсками: Тут напрашивалось решение: организовать и провести контрнаступление, причем такое, которое не только бы радикально изменило бы обстановку в этом районе, но и привело бы к крушению все еще активно действующего южного крыла вражеского фронта. Такое решение было принято в середине сентября после обмена мнениями между Сталиным, Жуковым и мною. Суть стратегического замысла сводилась к тому, чтобы из района Серафимовича северо-западнее Сталинграда и из дефиле озер Цаца и Беманцак южнее Сталинграда в общем [367] направлении на Калач, лежащий западнее Сталинграда, нанести мощные концентрические удары по флангам втянувшейся в затяжные бои за город вражеской группировки, а затем окружить и уничтожить ее основные силы:».

Это поражение - всегда сирота. У победы же под Сталинградом после войны объявилось много отцов. Командующий Юго-Восточным (позднее Сталинградским) фронтом Ерёменко и член Военного Совета фронта Хрущев утверждали, что они представили в Ставку план будущего контрнаступления в конце сентября или в начале октября. Здесь вполне можно допустить, что сходная идея одновременно и независимо пришла в голову сразу нескольким военачальникам. Слишком уж соблазнительно упирался в Волгу узкий немецкий клин с мощной 6-й армией, усиленной частью сил 4-й танковой. А слабость союзников Германии, прикрывавших фланги, была хорошо известна. Вот что пишет по этому поводу Хрущев: «Как возникла мысль об окружении: противника? Не говорю, что она возникла только у нас, то есть у меня и Ерёменко, нет, она, возможно, возникала и у других. Но, в целом, этот вопрос назрел: Противник сосредоточил усилия на довольно узком направлении. Это говорило о его слабости: на широком фронте он наступательных операций вести не мог и бросал живую силу в город, как в мясорубку: Как правило, разведка работала добросовестно и докладывала правильно. Она сообщала, что за Доном войск противника нет: В целом, наши войска прочно держали линию обороны, потому что она была уже подоборудована. Это: нас подбодрило. Мы видели, что имеем возможность нанести удар на флангах противника и изменить положение дел под Сталинградом. Тогда мы с Ерёменко написали Сталину докладную, где высказали свое мнение: :по нашим данным: у немцев за Доном пусто; сил, на которые они могли бы опереться, там нет. Мы не знаем, чем располагает Ставка, но если найти войска, которые можно было бы сосредоточить восточнее Дона и ударить отсюда к Калачу, а нам с юга ударить по южному крылу противника, то можно было бы окружить врага, который ворвался в город и ведет бои в самом Сталинграде. Чем располагала Ставка и были ли у нее такие возможности к тому времени, мы просто не знали. Знали только, что нам очень тяжело и что нам дают подкреплений очень мало. А если нам дают мало, значит, давать нечего. Так мы думали. И у нас возникла мысль - не ломимся ли мы в открытую дверь, потому что не знаем реального положения: в стране?

Спустя некоторое время к нам приехал Жуков. Он рассказал, что в Ставке имеется замысел, аналогичный тому, который мы с Ерёменко изложили в своей докладной, и предупредил нас, что [368] об этой операции не должен никто знать и что он прилетел специально предупредить нас об этом. В данном случае подозрительность Сталина была полезна: чем меньше знает людей о готовящейся операции, тем лучше для самой операции. Жуков показал на карте, на каком участке должен будет нанести удар Сталинградский фронт. Это было как раз направление действий 51-й армии. Мы тоже считали, что нам ударить надо оттуда, где мы уже провели успешную разведку боем. Там лежит озеро Цаца».

Жуков в мемуарах фактически подтверждает сказанное Хрущевым: «В момент затишья с разрешения Верховного на командный пункт 1-й гвардейской армии приехали Ерёменко и Хрущев (поскольку дальше Георгий Константинович говорит о вызове в Ставку в конце сентября, можно заключить, что его встреча с руководством Юго-Восточного фронта состоялась во второй половине этого месяца. - Б.С.): Поскольку Верховный предупредил меня о сохранении в строжайшей тайне проектируемого плана большого контрнаступления, разговор велся главным образом об усилении войск Юго-Восточного (переименованного в Сталинградский 27 сентября; значит, разговор происходил еще до этой даты. - Б. С.) и Сталинградского фронтов. На вопрос Ерёменко о плане более мощного контрудара (очевидно, в связи с упомянутой Хрущевым докладной. - Б. С.) я, не уклоняясь от ответа, сказал, что Ставка в будущем проведет контрудары значительно большей силы, но пока что для такого плана нет ни сил, ни средств».

Наиболее логичным решением для германского командования был бы отход от Сталинграда и укрепление за счет высвободившихся дивизий фронта на Дону. Гальдер предлагал именно такое решение, но Гитлер с ним не согласился и 24 сентября отправил начальника штаба сухопутных войск в отставку. Сменивший Гальдера Курт Цейтцлер в октябре повторил предложение своего предшественника. Но фюрер его отверг. По воспоминаниям Цейтцлера: «Гитлер выходил из себя, когда на подобное решение проблемы только намекали в его присутствии: В своей знаменитой речи о Сталинграде в октябре 1942 года он сказал:

«Немецкий солдат остается там, куда ступит его нога: Вы можете быть спокойны - никто не заставит нас уйти из Сталинграда». Гитлер не хотел признавать крах своих попыток поставить Россию на колени. Сталинград - важный центр военной промышленности и транспортный узел на Волге - был одной из главных целей летней кампании. Уйти из города для вермахта значило бы признать свое поражение. Гитлер тешил себя иллюзией, что 6-й армии удастся перезимовать в Сталинграде, а в 43-м году возобновить наступление к Астрахани, тогда как на [369] Кавказе группа армий «А» будет продвигаться к Баку. По этой причине было отклонено предложение командования 6-й армии во второй половине октября об отходе на линию рек Дон и Чир и создании резервов. Также и командующий 4-й танковой армии Гот предупреждал командование группы армий «Б» и Генштаб, что, если между румынскими дивизиями срочно не поставить «прокладки» в виде немецких частей и соединений, дело кончится катастрофой.

Ошибки Гитлера значительно облегчили задачу Жукова и Василевского. Упорное стремление фюрера во что бы то ни стало удержать Сталинград усугубило постигшую Германию катастрофу, но само по себе не было ее причиной. У вермахта не было достаточных сил, чтобы удержать все расширявшийся фронт наступления. Гитлер опять, как и в 41-м, переоценил свои силы и недооценил советские возможности изыскать резервы для контрнаступления. Даже если бы не произошло окружения армии Паулюса, немцам пришлось бы отдать все, завоеванное в летней кампании, и без всяких шансов предпринять в 43-м году в России новое наступление со стратегическими целями. К осени 42-го эвакуированные из оккупированных районов промышленные предприятия уже восстановили свое производство, а помощь по лендлизу позволила увеличить производство танков, самолетов и боеприпасов и обеспечить Красную Армию горючим, средствами связи и транспортом.

Советское контрнаступление под Сталинградом готовилось в строжайшей тайне. На первом этапе о нем знали лишь Сталин, Жуков и Василевский. Командующие и штабы фронтов услышали о плане контрнаступления только в середине октября. Однако 4 ноября, за две недели до его начала, на стол Гитлера легло донесение неизвестного агента абвера в советском тылу, очень точно вскрывавшее планы советского командования. Там говорилось: «По полученным от доверенного лица сведениям, 4 ноября состоялось заседание военного совета под председательством Сталина, на котором присутствовали двенадцать маршалов и генералов. На нем принято решение: провести все запланированные наступательные операции, по возможности, еще до 15 ноября, насколько это позволят погодные условия. Главные удары: от Грозного в направлении Моздока; в районе Нижнего и Верхнего Мамона в Донской области; под Воронежем; под Ржевом; южнее озера Ильмень и под Ленинградом. Фронтовые части усиливаются за счет резервов».

На Протяжении нескольких десятилетий после войны большинство историков придерживалось мнения, что это была советская дезинформация, призванная отвлечь внимание германского [370] командования от готовившегося наступления у Сталинграда. Также и Жуков утверждал, будто планировавшаяся в то время атака Западного и Калининского фронтов на Ржев имела лишь второстепенное значение и должна была только не допустить переброски немецких дивизий с этого участка фронта под Сталинград.

Однако в действительности наступлению на ржевско-вяземский плацдарм Ставка придавала едва ли не большее значение, чем наступление на юге. И первоначально срок перехода в наступление Юго-Западного и Донского фронтов был установлен на 15 ноября Василевский отмечает в мемуарах «Сосредоточение последних войсковых соединений и всего необходимого для начала операции, по самым твердым нашим расчетам, должно было закончиться не позднее 15 ноября». Жуков в «Воспоминаниях и размышлениях» цитирует свое послание Сталина по «Бодо» от 11 ноября: «Плохо идет дело со снабжением и с подвозом боеприпасов. В войсках снарядов для «Урана» (условное название операции по окружению сталинградской операции. - Б. С.) очень мало. К установленному сроку операция подготовлена не будет. Приказал готовить на 15.11.1942 г.». Вероятно, первоначальный срок был еще более ранний - 12 или 13 ноября. Однако и к 15-му не удалось подвезти все требуемые запасы. Поэтому начало наступления было перенесено на 19 ноября для Юго-западного и Донского фронта, и на 20-е - для Сталинградского.

Неизвестный немецкий агент в своем донесении ошибся только в одном пункте: главный удар наносился не на правом крыле Юго-Западного фронта у Верхнего и Нижнего Мамона, а на его левом крыле. Но на дезинформацию это нисколько не похоже. Просто удар правого крыла мог привести к более глубокому охвату соединений группы армий «Б», включая 6-ю армию, и все равно в качестве единственно правильного решения с немецкой стороны требовал немедленного отвода войск Паулюса из Сталинграда. Вполне вероятно, что первоначальный план наступления Юго-Западного фронта отличался от того, что был осуществлен на практике Жуков, в частности, пишет, что «с 1 по 4 ноября были рассмотрены и откорректированы планы Юго-Западного фронта». Не исключено, что корректировка как раз и заключалась в смене направления главного удара. Точно это установить сегодня уже невозможно: командующий фронтом Н.Ф. Ватутин и его начальник штаба генерал-майор Г.Д Стельмах погибли еще в дни Великой Отечественной войны и мемуаров не оставили.

Можно предположить, что информация о готовившихся [371] наступательных операциях Красной Армии поступила от одного из офицеров советского Генштаба, работавшего на абвер. В пользу такого предположения говорит тот факт, что здесь названы не один, а несколько фронтов, где планировались главные удары. Вряд ли такие сведения были доступны офицеру штаба фронта, а тем более армии. Не исключено, что от этого же агента-генштабиста поступило в 44-м году и другое достоверное сообщение о стратегических планах советской Ставки, о котором речь впереди{5}.

Германское командование, однако, не прислушалось к предостережению неизвестного агента. Вероятно, Гитлер решил: раз Красная Армия будет одновременно наступать на нескольких направлениях, значит, ни на одном из них удар не будет слишком сильным. Уже 7 ноября авиационная и радиоразведка установила концентрацию советских сил на плацдармах у Ютетской и Серафимовича. Командование 6-й армии и группы армий «Б» ожидало скорого советского наступления, но недооценило его масштаб. Начальник штаба 6-й армии генерал-лейтенант Артур Шмидт 1 декабря признавал. «Было бы неправильно искать сегодня виновника этой беды. Все мы не разглядели опасности во весь ее рост: и в очередной раз недооценили русских»

После того как окружение 6-й армии было завершено и отбита попытка ее деблокады соединениями 4-й танковой армии Гота, речь шла уже только о том, чтобы пожать плоды победы, принять «лагерь вооруженных военнопленных», по меткому выражению командующего защищавшей Сталинград 62-й армии Василия Ивановича Чуйкова. И в это время Ставка приняла решение объединить все войска, действующие против окруженной группировки, под единым командованием. Жуков в «Воспоминаниях и размышлениях» описывает, как решался этот вопрос: «В конце декабря в Государственном Комитете Обороны состоялось обсуждение дальнейших действий. Верховный предложил:

- Руководство по разгрому окруженного противника нужно [372] передать в руки одного человека. Сейчас действия двух командующих фронтами мешают ходу дела.

Присутствовавшие члены ГКО поддержали это мнение.

- Какому командующему поручим окончательную ликвидацию противника?

Кто-то предложил передать все войска в подчинение Рокоссовскому.

- А вы что молчите? - обратился Верховный ко мне. - Или вы не имеете своего мнения?

- На мой взгляд, оба командующих достойны, - ответил я. - Ерёменко будет, конечно, обижен, если передать войска Сталинградского фронта под командование Рокоссовского.

- Сейчас не время обижаться, - отрезал Сталин и приказал мне: - Позвоните Ерёменко и объявите ему решение Государственного Комитета Обороны.

В тот же вечер я позвонил Еременко по ВЧ и сказал:

- Андрей Иванович, ГКО решил окончательную ликвидацию сталинградской группировки противника поручить Рокоссовскому:

Последовала пауза. Затем Ерёменко спросил:

- Чем это вызвано?

Я разъяснил, ему, чем вызвано такое решение.

- Почему же завершение операции поручается Рокоссовскому, а не мне?

Я ответил, что это решение Государственного Комитета Обороны.

- А что решено в отношении меня? - настаивал Ерёменко.

- Штаб Сталинградского фронта должен возглавить группу войск фронта, действующую на котельниковском направлении.

- Все это, видимо, расстроило Андрея Ивановича, и чувствовалось, что он не в состоянии спокойно продолжать разговор. Я предложил ему перезвонить мне позже. Минут через 15 вновь раздался звонок: «Товарищ генерал армии, я все же не понимаю, почему отдается предпочтение командованию Донского фронта. Я вас прошу доложить товарищу Сталину мою просьбу оставить меня здесь до конца ликвидации противника».

На мое предложение позвонить по этому вопросу лично Верховному Ерёменко ответил: «Я уже звонил, но Поскрёбышев сказал, что товарищ Сталин распорядился по всем этим вопросам говорить только с вами».

Мне пришлось позвонить Верховному и передать разговор с Ерёменко. Сталин меня, конечно, отругал и сказал, чтобы немедленно была дана директива о передаче трех армий Сталинградского фронта под командование Рокоссовского». [373] Такую версию назначения Рокоссовского мы находим в последней редакции жуковских мемуаров. В письме писателю Василию Соколову от 7 января 1964 года Георгий Константинович рассказывает эту же историю несколько по-другому и не скрывает, что именно по его инициативе командующий Донским фронтом был назначен руководить ликвидацией окруженной группировки: «Сталин спросил: «Какому командующему поручим окончательную ликвидацию противника, какой штаб фронта выведем в резерв?»

Берия предложил передать все войска в подчинение Ерёменко, а Военный совет и штаб Донского фронта во главе с Рокоссовским вывести в резерв. Сталин спросил: «А почему?» Берия сказал, что Ерёменко находится под Сталинградом более пяти месяцев, а Рокоссовский немногим больше двух месяцев. Ерёменко хорошо знает войска Донского фронта, так как он ранее ими командовал, тогда как Рокоссовский совершенно не знает войск Сталинградского фронта, и, кроме того, Донской фронт до сих пор играл второстепенную роль, а затем что-то добавил по-грузински.

Сталин обратился ко мне: «А вы что молчите? Или вы не имеете своего мнения?» Я сказал, что «считаю достойными того и другого командующего, но считаю более опытным и авторитетным Рокоссовского, ему и следует поручить добивать окруженных».

Сталин: «Ерёменко я расцениваю ниже, чем Рокоссовского. Войска не любят Ерёменко. Рокоссовский пользуется большим авторитетом. Ерёменко очень плохо показал себя в роли командующего Брянским фронтом. Он нескромен и хвастлив».

Я сказал, что Ерёменко, будет, конечно, обижен тем, что войска Сталинградского фронта будут переданы под командование другого командующего, а он останется не у дел.

Сталин: «Мы не институтки. Мы большевики и должны ставить во главе дела достойных руководителей:». И далее, обращаясь ко мне: «Вот что: позвоните Ерёменко и объявите ему решение Ставки, а ему предложите пойти в резерв Ставки. Если не хочет идти в резерв - пусть полечится, он все время говорил, что у него болит нога».

В тот же вечер по ВЧ я позвонил Ерёменко и сказал: «Андрей Иванович, Ставка решила окончание операции по ликвидации Сталинградской группировки поручить Рокоссовскому, для чего все войска Сталинградского фронта будут переданы в подчинение Рокоссовского».

Ерёменко спросил, чем это вызвано. Я разъяснил, чем вызвано такое решение (в том же письме Георгий Константинович [374] цитирует слова Сталина о том, что «сейчас действия командующих двух фронтов тормозят ход ликвидации окруженного противника, так как тратится много времени на увязку взаимодействия». - Б. С.). Ерёменко настойчиво добивался, почему завершение операции поручается Рокоссовскому, а не ему. Я ответил, что это решение Верховного и Ставки в целом. Мы считаем, что Рокоссовский быстрее закончит операцию, которая недопустимо затянулась, и, в первую очередь, по вине командования Сталинградским фронтом. Я чувствовал, что Ерёменко говорит, глотая слезы, и утешал его как мог.

- А что решено со мной? - спросил Ерёменко.

- Вас со штабом выводят в резерв. Если хотите, Сталин дал согласие подлечить вам свою ногу.

Это окончательно расстроило Андрея Ивановича, и он, тяжело дыша, не мог продолжать разговор. Я предложил ему подумать и позвонить через 30 минут для доклада Верховному. Через 15 минут позвонил Ерёменко, с которым состоялся неприятный разговор.

Ерёменко: «Товарищ генерал армии, я считаю, что меня незаслуженно отстраняют от операции по ликвидации окруженной группировки немцев. Я не понимаю, почему отдается предпочтение Рокоссовскому. Я вас прошу доложить товарищу Сталину мою просьбу оставить меня командующим до конца операции».

На мое предложение позвонить по этому вопросу лично Сталину Ерёменко сказал, что он звонил, но Поскрёбышев ему ответил, что Сталин предложил по всем вопросам говорить только с вами. Я позвонил Сталину и передал состоявшийся разговор с Ерёменко. Сталин меня, конечно, выругал и сказал, чтобы 30 декабря была дана директива о передаче всех войск Донскому фронту, а штаб Сталинградского фронта выведен в резерв».

Почувствуйте разницу между двумя вариантами одного и того же рассказа. В мемуарах Жуков подчеркнуто корректен по отношению к опальному Ерёменко. Там кандидатуру Рокоссовского предлагает мифический «кто-то», но не сам Жуков. На заседании ГКО никто Ерёменко не ругает, и Сталин просто говорит, что сейчас не время обижаться, и не делает унижающих Андрея Ивановича предложений отправиться в резерв или лечь в госпиталь подлечить ногу. Он просто предлагает Ерёменко возглавить новый фронт. Так и было в действительности. Штаб Сталинградского фронта 1 января 1943 года стал штабом нового Южного фронта, наступающего на Ростов. А в госпиталь с открывшейся старой раной Ерёменко отправился только в феврале. В этом отношении текст мемуаров явно правдивее. [375] Зато письмо Соколову содержит внушающее доверие признание, что Жуков первым предложил кандидатуру Рокоссовского на пост командующего войсками, остающимися под Сталинградом. Как не порадеть старому другу! А вот выступление Берии в поддержку Ерёменко выглядит совершенно легендарным. Лаврентий Павлович в 60-е годы давно уже превратился в мифологического злодея, советы которого в целом хороший, но порой заблуждающийся Сталин, как правило, не слушает. Возьмем хотя бы мемуары авиаконструктора А.С. Яковлева «Цель жизни». Там Берия требует у Сталина 50 тысяч винтовок для формируемых дивизий НКВД и, чтобы продемонстрировать присутствующим особую близость с вождем, начинает говорить по-грузински. Но достигает обратного эффекта. Взбешенный Сталин на грузинский не переходит, а заявку урезает до 10 тысяч винтовок. Так же и у Жукова: Берия заговаривает со Сталиным по-грузински, но в итоге его предложение проваливается. Георгий Константинович знал, как дискредитировать в глазах своего любознательного корреспондента более чем разумные доводы в пользу назначения Ерёменко. Достаточно вложить их в уста столь одиозной личности, как Берия.

Но с чего вдруг Лаврентию Павловичу поддерживать Андрея Ивановича? Конструируя легенду, Жуков, несомненно, вспомнил статью Ерёменко, появившуюся в «Огоньке» в 1952 году и посвященную единственной поездке Верховного Главнокомандующего к линии фронта. В августе 1943 года Сталин в сопровождении Берии посетил освобожденные несколько месяцев назад Гжатск и Ржев, и в Ржеве встретился с командующим Калининским фронтом Ерёменко. После статьи Ерёменко даже была нарисована замечательная картина; три богатыря - Иосиф Виссарионович, Андрей Иванович и Лаврентий Павлович на фоне ржевского моста через Волгу, разрушенного немцами при отступлении. Но очень скоро изображение Берии пришлось соскабливать с холста. Эту операцию завершить не успели, поскольку уже и Сталин перестал быть героем эпических полотен. Картина сгинула в запасниках. Вот откуда в памяти Георгия Константиновича связь Ерёменко с Берией. Но эта первая встреча Андрея Ивановича и Лаврентия Павловича произошла только летом 43-го. В конце же 42-го они знакомы не были.

И вряд ли Сталин стал бы так уничижительно отзываться на людях о генерале, которого собирался назначить командовать важным, отнюдь не второстепенным фронтом. Тем более невероятно, что, звоня Ерёменко по поручению Верховного, Жуков рискнул бы добавить унизительную для Андрея Ивановича отсебятину. Из письма Соколову, вообще, получается, что Георгий [376] Константинович очень своеобразно утешал Ерёменко: объяснял генералу, какой он никудышный полководец, повинный в том, что ликвидация окруженной группировки недопустимо затянулась. Кстати, в дневнике Ерёменко никаких грубостей со стороны Жукова в этом малоприятном разговоре не отмечено.

Скорее всего, в основном беседа протекала так, как она изложена в «Воспоминаниях и размышлениях». Только Ерёменко, конечно, сразу же догадался, что Жуков, а не Сталин предложил вместо него Рокоссовского. В письме же Соколову Георгий Константинович показал Андрея Ивановича плохим военачальником и не слишком привлекательным человеком в отместку за выступление Ерёменко с резкой критикой его, Жукова, на партийном пленуме в октябре 57-го.

Расстройство Ерёменко можно понять. Он-то, в отличие от Рокоссовского, участвовал в Сталинградской битве с самого начала, и его фронт выдержал самые тяжелые дни сражения за город. Андрей Иванович считал и честно писал об этом в дневнике, что, по справедливости, именно ему должны были поручить завершение операции. Ведь теперь оставалось, по сути, только принять пленных и собрать трофеи. Сопротивляться лишенная боеприпасов, горючего и продовольствия армия Паулюса уже не могла. А тут такая обида! Жуков дал возможность Рокоссовскому пожать лавры сталинградской победы, впервые в истории Великой Отечественной принять капитуляцию целой немецкой армии во главе со свежеиспеченным фельдмаршалом.

От обиды и от напряжения в дни Сталинградского сражения Ерёменко вскоре заболел. Открылись старые раны. В госпитале, а потом в санатории у Андрея Ивановича было время, чтобы подробно проанализировать события, связанные с подготовкой контрнаступления и своими взаимоотношениями с Жуковым. 1 февраля 1943 года, явно имея в виду Георгия Константиновича, Ерёменко с горечью отметил в дневнике: «Первостепенное значение имеют не заслуги, а взаимоотношения с начальством: Страшная беда, что и в наш век все еще так решаются вопросы». Эта запись появилась по поводу публикации указа от 28 января о награждении группы генералов, отличившихся в битве за Сталинград, орденом Суворова I степени. Одновременно почти все награжденные, кроме Ерёменко, удостоились очередных званий. Жуков, получивший орден Суворова ? 1, еще 18 января стал Маршалом Советского Союза. Гордов, Ватутин и Рокоссовский получили звания генерал-полковников. Василевский - генерала армии, а через месяц, 16 февраля, - и маршальское звание. Вот только Ерёменко из генерал-полковников в генералы армии [377] Сталин производить не спешил. Андрей Иванович видел здесь жуковские козни.

В дневниковой записи от 19 января 1943 года Ерёменко связывал свое отлучение от Сталинграда, прежде всего, с переменой отношения к нему Сталина. Верховный будто бы в октябре 42-го хотел снять с должности члена Военного Совета фронта Хрущева и требовал от командующего «гнать от себя» Никиту Сергеевича. Ерёменко отказался писать соответствующее представление, и Сталин-де затаил на него зло. Интересно, что Хрущев в мемуарах утверждает, что, наоборот, он сам тогда с трудом отстоял Ерёменко от гнева Верховного. Никита Сергеевич так и не узнал, что в тот раз Ерёменко пострадал за него, Хрущева.

В записи от 19 января 43-го Андрей Иванович, однако, немалую вину за свою опалу возлагал и на Георгия Константиновича: «Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути, но мне доставалось больше других. Не мог мне простить, что я нет-нет да и скажу о его недостатках в ЦК или Верховному Главнокомандующему. Я обязан был это сделать, как командующий войсками, отвечающий за порученный участок работы, и как коммунист. Мне от Жукова за это попадало. Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его как облупленного. Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист: Если представится возможность, напишу о нем побольше». Такая возможность представилась в санатории Цхалтубо, где Ерёменко оправлялся от болезни. Здесь он записал 28 февраля 1943 года:

«Я почувствовал себя значительно лучше и приступил к описанию Сталинградской битвы. В ходе работы у меня возникла мысль, что если бы тов. Жуков утвердил время атаки, которое предлагал я, то противник не только не задержал бы нас ша реке Червлённой, а наоборот, сталинградская группировка была бы разбита еще в ноябре. Один день, недооцененный Жуковым, «съел» два месяца (подготовки к контрнаступлению. - Б. С.) и принес много жертв. Первоначально по общему плану контрнаступления Юго-Западный и Сталинградский фронты должны были наступать одновременно. Я был категорически против одновременного начала наступления и доказывал, что мы должны обмануть противника и поставить в исключительно невыгодные условия, заставить его измотать и задержать свои танковые и механизированные войска, к тому же без всякой пользы: Мое утверждение основано на реальном расчете и анализе действий противника. С началом нашего наступления факты полностью подтвердили мои доводы. Я не считаю себя сейчас умней, [378] чем был тогда, когда настаивал на своем предложении и добивался его утверждения: Ведь если Юго-Западный фронт начнет наступление на два дня раньше, чем Сталинградский, то для противника создастся весьма сложная обстановка, которая может привести его к катастрофе. На эти мои доводы Жуков ответил: «Обождите с «катастрофой», хоть отгоните противника от Сталинграда километров на 60-70, и то будет хорошо».

Однако когда Ерёменко повторно изложил свои соображения насчет разновременного начала наступления двух фронтов, Георгий Константинович воспринял эту идею более благосклонно: «На сей раз Жуков слушал меня с большим вниманием и в конце моего доклада сказал:

- Хорошо, согласен на одни сутки. Так и буду докладывать Сталину на утверждение.

- Я прошу доложить на двое суток.

- Нет, нет, - сердито возразил он, - одни сутки, больше не дадим!

- Ясно, - ответил я и подумал, что не для себя прошу эти дни, а для общего дела, для нашей страны: На этом и закончилось обсуждение вопроса о сроке начала атаки. Я весь кипел внутри и возмущался: Жуков боялся, как бы не застопорилось наступление Юго-Западного фронта. В какой-то мере он, вместе с Ватутиным, готовил это наступление. Подготовку войск Сталинградского фронта осуществлял я. И вдруг они более успешно будут действовать?!

Следует сказать, что жуковское оперативное искусство - это превосходство в силах в 5-6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру.

Он боялся даже в таких условиях, когда Ватутин сосредоточил на узком фронте танковую армию тов. Романенко (5-ю танковую. - Б. С.), два совершенно свежих танковых корпуса, 3-ю ударную общевойсковую армию тов. Кузнецова (в действительности, В.И. Кузнецов командовал 1-й гвардейской армией Юго-Западного фронта; в декабре из нее выделили еще 3-ю гвардейскую армию, что и вызвало ошибку памяти у Ерёменко. - Б. С.), 21-ю общевойсковую армию, несколько отдельных танковых бригад, кавалерийский корпус и много других частей усиления. С такой силищей трусил, хотел, чтобы войска Сталинградского фронта оттянули на себя силы противника. Вот когда Жуков показал свою шкуру».

Насчет того, что разведение по срокам начала наступления Сталинградского и Юго-Западного фронтов на два дня вместо одного сделало бы поражение германских войск под Сталинградом [379] еще более сокрушительным, Андрей Иванович был абсолютно прав. Немецкие историки и мемуаристы после войны документально подтвердили, что в случае задержки атаки войск Сталинградского фронта еще на одни сутки, все немногочисленные резервы 6-й армии и группы армий «Б» были бы уже введены в бой против соединений Юго-Западного и Донского фронтов и не успели бы вернуться для противодействия атаке Сталинградского фронта. Тогда армия Паулюса, действительно, могла быть уничтожена уже в первые недели советского контрнаступления, что еще более радикально изменило бы общую стратегическую ситуацию. В данном случае Жуков, действительно, не смог увидеть оперативную перспективу, а усмотрел в предложении Ерёменко лишь попытку обеспечить успехи своего фронта за счет фронта Ватутина, к которому, как и к Рокоссовскому, Георгий Константинович явно благоволил.

И относительно жуковского пренебрежения к потерям подчиненных ему войск, готовности делать карьеру на крови собственных солдат - Ерёменко не ошибался. Правда, иначе не воевали и другие советские генералы, включая самого Андрея Ивановича.

В письме Василию Соколову Жуков утверждал: «Фактически: Ерёменко был смещен Сталиным за плохое личное руководство войсками Сталинградского фронта, поглотившего исключительно большое количество войск в период оборонительных сражений». По правде сказать, если Иосиф Виссарионович, действительно, считал плохим руководством то, которое вело к большим потерям, то ни один командующий фронтом не продержался бы на своем посту больше месяца. Вполне возможно, что причиной смещения Еременко в действительности послужил его отказ написать представление об освобождении Хрущева от обязанностей члена Военного Совета.

Но вот насчет чрезмерно большого расхода сил советской стороной в ходе обороны Сталинграда Георгий Константинович был прав. Неожиданно его слова подтвердил другой маршал - Р.Я. Малиновский. В 1965 году Родион Яковлевич был одним из наиболее влиятельных людей в стране. Без его поддержки Брежнев со товарищи не сместили бы с такой легкостью порядком надоевшего партноменклатуре Хрущева. Министр обороны мог позволить себе вольные суждения на многие запретные для других темы. И Малиновский на одной из встреч с военными и интеллигенцией позволил себе весьма крамольную мысль. Он сказал примерно следующее: «Я считаю, что Сталинград вообще не надо было оборонять. Проще было отвести войска на восточный берег Волги. Волга - слишком серьезная преграда, чтобы [380] немцы смогли быстро форсировать ее. Те войска, которые были перемолоты в борьбе за город, лучше было бы использовать для контрударов по флангам противника. Тогда наши потери были бы гораздо меньше немецких, а так в ходе оборонительного сражения они оказались в несколько раз больше».

Быть может, то, что предлагал Родион Яковлевич, было в действительности оптимальным решением, которое позволило бы гораздо быстрее и с меньшими потерями окружить и уничтожить 6-ю немецкую армию? Ведь советские войска под руководством Гордова, а потом Рокоссовского положили много людей во время плохо подготовленных контрударов к северу от Сталинграда. А фронт Ерёменко потерял не меньше в ходе сражений в самом городе. Немецкие войска обладали превосходством в воздухе. Кроме того, 6-я армия Паулюса тактически грамотнее вела уличные бои. Немцы первыми применили, в частности, действия небольшими штурмовыми группами, которые потом переняли у них бойцы Чуйкова. Бои в большом городе - это гораздо более сложный вид боевых действий, чем борьба в чистом поле или в небольших населенных пунктах. А чем сложнее бой, тем более уверенно ведут его лучше обученные войска, тем в большей мере должно было сказаться превосходство вермахта в уровне боевой подготовки.

Кстати сказать, Родион Яковлевич Малиновский был единственным из советских полководцев Великой Отечественной, кому довелось прежде повоевать в одной из западных армий - во французском Иностранном легионе в конце Первой мировой войны. И воевал Родион Яковлевич неплохо, раз был награжден двумя французскими орденами. Может быть, этот опыт сослужил ему добрую службу в Красной Армии? Во всяком случае, две наиболее эффективных операции по окружению крупных немецких группировок на заключительном этапе войны, в 1944-1945 годах, провел как раз 2-й Украинский фронт под командованием Малиновского. Это - Яссо-Кишиневская операция и окружение германо-венгерского гарнизона Будапешта. В результате было пленено более 300 тысяч солдат и офицеров противника при относительно небольших потерях советских войск. Правда, в первом случае Красной Армии помог переход Румынии на сторону Антигитлеровской коалиции, а во втором - большую часть войск противника составляли венгры, значительно уступавшие в боеспособности как вермахту, так и Красной Армии.

Жуков вместе с Василевским в качестве представителей Ставки готовили контрнаступление под Сталинградом. Правда, по мнению Рокоссовского, они больше мешали, чем помогали [381] командующим фронтами - «Представителям Ставки и начальнику Генерального штаба: следовало находиться именно в Ставке, у руля управления всеми вооруженными силами, где вырабатывались и принимались основные решения на действия войск, а не отрываться от своих прямых обязанностей выездами в войска: Доложив о вступлении в командование войсками фронта, я попросил предоставить мне возможность командовать войсками непосредственно: Крепко поддержал меня в этом Маленков, заявив Жукову, что моя просьба вполне обоснованна, а потому, действительно, им сейчас здесь делать нечего. В тот же день они улетели в Москву». Хоть и был Георгии Константинович заместителем Верховного, но своему тезке Георгию Максимилиановичу перечить не рискнул - как-никак, член Политбюро, пользовавшийся особой благосклонностью Сталина, будущий официальный преемник вождя.

Константин Константинович запечатлел почти гоголевскую сцену в штабе Юго-Западного фронта: «Создавалось впечатление, что в роли командующего фронтом находится Василевский, который решал ряд серьезных вопросов, связанных с предстоящими действиями войск этого фронта, часто не советуясь с командующим. Ватутин же фактически выполнял роль даже не начальника штаба: ходил на телеграф, вел переговоры по телеграфу и телефону, собирал сводки, докладывал о них Василевскому. Все те вопросы, которые я намеревался обсудить с Ватутиным, пришлось обговаривать с Василевским». Нередко командующий фронтом был при представителе Ставки чуть ли не мальчиком на побегушках.

Жуков пробыл под Сталинградом до 16 ноября. В этот день он вернулся в Москву, а уже 19-го числа вылетел на Калининский фронт готовить операцию «Марс» - наступление на ржевско-сычевскую группировку противника. В штабах Западного и Калининского фронтов он, с небольшими перерывами, пробыл до конца декабря. В советской истории Великой Отечественной укоренилось мнение, что наступление войск этих двух фронтов в ноябре - декабре 42-го имело сугубо вспомогательное значение и должно было только отвлечь силы немцев от Сталинграда. Лишь в 90-е годы видный американский военный историк Дэвид М. Глэнц доказал, что операция «Марс» по количеству предназначенных для ее проведения сил и средств превосходила операцию «Уран» - контрнаступление под Сталинградом. Войска Калининского и Западного фронтов вместе с предназначенными для их поддержки войсками Московской зоны обороны насчитывали к 25 ноября 1942 года, дню началу наступления, 1,9 миллиона человек, более 24 тысяч орудий и минометов, [382] 3 300 танков и 1 100 самолетов Под Сталинградом три фронта располагали 1,1 миллиона человек, 15 тысячами орудий и минометов, 1 400 танками и более 900 самолетами. Правда, значительная часть противостоявших им войск составляли союзники Германии - солдаты отнюдь не первоклассные, да и позиции в донских степях неприятель не успел еще как следует оборудовать. Ржевско-вяземский плацдарм, напротив, был сильно укреплен, и оборонялись там только немецкие дивизии, сражавшиеся очень хорошо. В случае успеха «Марса» за ним должен был последовать «Юпитер» - удар 5-и и 33-й армий Западного фронта на Вязьму. В перспективе войска Западного и Калининского фронтов должны были окружить и разгромить всю группу армий «Центр», а затем прорваться к Балтийскому морю Однако наступление, руководимое Жуковым и продолжавшееся вплоть до середины декабря, закончилось с катастрофическими для советской стороны результатами, и от «Юпитера» пришлось отказаться. Ударные группировки Западного и Калининского фронтов были окружены и лишь с большими потерями прорвались к своим, потеряв до полумиллиона человек и основную часть бронетехники (около 1850 танков) Причины поражения, по словам Глэнца, заключались в следующем: «Жуков осуществил операцию «Марс» в характерной для него манере. Советские атаки были массированными, он не жалел людских и материальных ресурсов, не учитывал неблагоприятные условия местности и погодные условия. Стремясь к победе, он полагался на нажим по всему фронту и простой маневр мощными танковыми и механизированными корпусами.. Умело организованная немецкая тактическая оборона относительно небольшими «боевыми группами», максимально использующими преимущества местности, сдерживала атакующие советские мобильные части, не позволяя им прорваться в оперативный тыл немцев. Обороняющиеся изматывали атакующую пехоту и отсекали ее от танков. Не поддаваясь панике и удерживая только то, что действительно необходимо было удержать, германское командование постепенно собирало резервы, необходимые для контрударов и победы». Командующий немецкой 9-й армией Вальтер Модель по всем статьям переиграл заместителя Верховного Главнокомандующего.

Однако неудача под Ржевом никак не сказалась на карьере Георгия Константиновича, не затуманила блеск сталинградской победы. В январе 43-го Сталин направил его вместе с Ворошиловым под Ленинград для организации прорыва блокады. Эта операция, имевшая кодовое название «Искра», увенчалась успехом. Между Волховским и Ленинградским фронтами был создан [383] сухопутный коридор шириной от 8 до 11 километров. Он насквозь простреливался немецкой артиллерией, и основное снабжение осажденного города по-прежнему шло по «дороге жизни» через Ладожское озеро. Но символическое значение прорыв ленинградской блокады имел большое. И неслучайно высшего воинского звания - Маршал Советского Союза - Жуков был удостоен 18 января 1943 года именно за «Искру». Георгий Константинович стал девятым маршалом в истории Красной Армии. К тому времени двое из них (Тухачевский и Егоров) были расстреляны, один (Блюхер) умер во время следствия, а еще один (Кулик) был разжалован в генерал-майоры. Сталин разрешил присвоить себе это звание только 6 марта 1943 года, на полтора месяца позже Жукова.

Дальше