Содержание
«Военная Литература»
Исследования

70. Русский легион

Взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать!
То ли дело под шатрами в поле лагерем стоять!

Солдатская песня



Положение Антанты было тревожным. Американцы еще только перевозились в Европу и значительные силы могли выставить на фронт лишь осенью. Зато немцы, продержавшись год в обороне, накопили крупные резервы, стали получать из России возвращаемых пленных и довели армию до 7,6 млн., а австрийцы до 5 млн. На них теперь работала не только собственная промышленность, но и польская, прибалтийская, белорусская, с Востока шли эшелоны с хлебом, мясом, салом. Впрочем, и положение Германии было напряженным — все ее союзники уже на ладан дышали. Росли внутренние напряжения, усталость. И сроки поджимали — она тоже знала, что американские контингенты развернутся к осени. Значит, надо было одолеть противников до этого времени. И 21.3 немцы начали мощнейшее наступление в Пикардии, сосредоточив на участке 85 км между Аррасом и Ла Фером 62 дивизии, 6,5 тыс. орудий, 1 тыс. самолетов. От долгой артподготовки отказались — она длилась 5 часов. Но 5 часов, когда на англичан обрушился огненный ад. После чего вражеская группировка ринулась на их позиции и… проломила. Казалось, повторяются наихудшие дни августа 14-го. 174 тыс. англичан было убито и ранено, 90 тыс. попало в плен, немцы захватили тысячу орудий, огромное количество снаряжения. И, углубляя прорыв, стали продвигаться к Амьену и берегу Ла-Манша, стремясь отрезать весь западный фланг, британские и бельгийские войска, от французов. Широко применялись разные виды химического оружия — снаряды 'зеленый крест' (только с отравляющим веществом), 'желтый крест' (с отравляющими и взрывчатыми веществами), 'черный крест' (одновременно обеспечивающий дымовую завесу и удушающее действие), 'голубой крест' (рассыпающий ядовитые осколки). Операция сопровождалась и методами психологического воздействия — 23.3 впервые заговорила пушка 'Колоссаль', или 'Большая Дора', обстреливавшая Париж с расстояния 120 км.

Но углубившись на 28 км, ударная группировка тоже поредела, потеряв 160 тыс., оторвалась от тыловых баз и артиллерии. А повторять ошибки Марны немцы не желали и приостановились, подтягивая тылы и передвигая батареи. Этим и воспользовались союзники, бросив навстречу все наличные резервы французской армии. Угроза заставила их наконец-то, впервые за войну, определить 'общего' для всех вооруженных сил коалиции Верховного Главнокомандующего. Им стал ген. Фердинанд Фош. И ожесточенными контратаками врага остановили на линии Аррас — Виллер-Бретонне — Гривен — Нуайон — и по р. Уаза. Фронт стабилизировался, но ненадолго. 9.4 германские армии силами уже 90 дивизий нанесли новые удары. Сперва во Фландрии, на р. Лис, отбросив англичан на 10 км, а 24.4 возобновили наступление у Амьена. Стоявшие здесь австралийцы дрались упорно, Виллер-Бретонне дважды переходил из рук в руки. Но силы защитников иссякали, немцы угрожали Амьену, готовые вот-вот перерезать важнейшую рокадную железную дорогу, связывавшую англичан и французов.

Командующий 1-й французской армией решил остановить врага фронтальными контрударами. И, как обычно, на главном направлении была брошена Марокканская дивизия. Как 'особое' соединение, она сохраняла двухбригадную структуру и состояла из 1-го Иностранного полка (собственно сам Иностранный легион), 4-го и 7-го тирайерских полков (алжирские стрелки), 8-го зуавского полка и Русского легиона. Впрочем, русские солдаты сражались и во всех остальных частях этой дивизии. Потому что те из них, кто с французского и Салоникского фронтов были направлены в Африку, попали на настоящую каторгу, в рудники и каменоломни, на положение фактических заключенных. В жуткие условия зноя, недостатка воды, отвратительного питания. А выход оттуда был только один — завербоваться в Иностранный легион. И тех, кто соглашался, направляли в Марокканскую дивизию, но распихивали уже произвольно, в ту часть, где требовались пополнения.

Разница была лишь в том, что в Русском легионе солдаты продолжали носить русскую форму, а в прочих полках — французскую или принятую по традиции у зуавов и тирайеров. Между прочим, советское правительство протестовало против использования русской формы — оно-то с немцами было в мире. А французское командование сочло протест справедливым и попыталось переодеть легион в свое обмундирование. Однако солдаты запротестовали и сделать это отказались. Указывали, что контракты они подписали на службу в Русском легионе и продолжали считать себя русскими, а не французскими военнослужащими. 25 — 26.4 Марокканская дивизия вместе с остатками австралийцев и несколькими французскими соединениями контратаковала при поддержке английских танков. Продвинувшись на 3 км, потеряла 74 офицера и 3,5 тыс. солдат. Но во встречном штыковом бою разгромила 19-ю германскую дивизию до такой степени, что ее пришлось вообще отвести с фронта. Успех был достигнут и на других участках, и попытка развития прорыва была сорвана. Общие потери союзников в этих боях достигли 200 тыс. чел., у немцев — 280 тыс.

Но снова передышка была недолгой. Произведя перегруппировку, германское командование 27.5 бросило армии в новое масштабное наступление, под Суассоном. И опять немцы стали одолевать. Прорвали оборону, форсировали р. Эна и ее приток Вель, взяли Суассон. И спланирована операция была уже более грамотно, предусматривая наращивание усилий без каких-либо пауз. В прорыв были введены свежие соединения с подвижными группировками артиллерии, поддержанные многочисленной авиацией. Они начали стремительно продвигаться к Парижу, углубившись на 60 км и выйдя к р. Марне. Наперерез им была переброшена на автомашинах все та же Марокканская дивизия. Оседлала дорогу на Париж у Шато-Тьери и в течение 3 дней выдерживала жесточайшие атаки трех германских дивизий. И выстояла, проявив беспримерное мужество и героизм. 31.5 к ней на помощь подтянулись 35-я и 51-я французские дивизии. И вместе с ними повыбитая Марокканская нанесла контрудар, отбросив врага и заставив его перейти к обороне на рубеже р. Криз.

Но в ночь с 3 на 4.6 германские войска, произведя очередную перегруппировку, нанесли поражение французам на другом участке, у Куртассона. И чтобы заткнуть образовавшуюся дыру, Марокканскую дивизию спешно перебросили сюда. Точнее — то, что от нее оставалось. Но и эти остатки оказались непобедимыми. 5.6 они выдержали массированный удар двух германских дивизий, а 12.6 — повторный их удар. И опять устояли. Немцы на Париж не прошли, потеряв в майско-июньском сражении 98 тыс. Урон Антанты составил 181 тыс. чел. (из них 55 тыс. пленными). Ну а Марокканскую дивизию вывели на переформирование. Произошли изменения и в ее составе — изъяли 4-й тирайерский полк, а вместо него влили 2 батальона сенегальцев и батальон мальгашей, которые вместе с Русским легионом составили новую часть.

Германия спешила. Собирала все силы, стараясь обеспечить перелом в войне. Чтобы воодушевить бойцов, им было объявлено, что отныне боевыми действиями будет руководить сам кайзер (что являлось, конечно, чистейшей декларацией). И все ресурсы были вложены в последний, решающий удар. Его немцы наметили на 15.7, нацеливаясь из района Реймса на Париж. Грянула 'вторая Марна'. Но… было уже поздно. За полгода непрерывных атак немцы серьезно растрепали собственные войска, общие их потери на разных участках достигали 700 тыс. чел. А на фронте уже появились американские дивизии. Правда, они были еще не обстрелянными, воевать совершенно не умели. Но их ставили на второстепенных направлениях или во вторых эшелонах, высвободив значительное количество французских войск. О готовящемся наступлении союзное командование знало и тщательно подготовилось к нему.

На участке, намеченном противником для прорыва, была организована 'эластичная оборона'. На передовых позициях оставлялось только охранение, а главные силы отводились в глубину. Также в глубине, в лесу Виллер-Котере, Фош заблаговременно сосредоточил группировку для контрудара — 10-ю армию Манжена, которой было придано большое количество артиллерии и танков разных типов: средних английских, легких французских 'Рено' (двухместных броневиков), тяжелых 'Шнейдеров'. А в ночь на 15.7 была проведена артиллерийская контрподготовка — массированный налет по германским войскам, выдвигяющимся на рубежи атаки. Тем не менее немцы начали сражение. Но их собственная артподготовка пришлась по пустому месту, а когда они пошли на штурм и начали углубляться в расположение французских войск, во фланг им был нанесен мощный и неожиданный контрудар. В нем тоже участвовала Марокканская дивизия. Ее поставили между двумя американскими, чтобы задавать тон и поддерживать неопытных новичков.

Враг ожесточенно отбивался, выкатывал орудия на прямую наводку, уничтожая танки. Шло интенсивное сражение в воздухе, где трещали моторами сотни аэропланов, кидая бомбы, поливая из пулеметов пехоту и друг дружку. Но к 21.7 противника смяли, союзные соединения вклинились в его боевые порядки на 12 км. Немецкий фронт дрогнул и стал откатываться, оставляя выступ, столь дорогой ценой захваченный в весенних и летних наступлениях… А 8.8 англичане и 1-я французская армия нанесли новый удар — под Амьеном. За 5 дней продвинулись на 18 км, взяли г. Мондидье. И вот тут-то стало вдруг заметно, что немцы 'надломились'. Они еще прекрасно сражались — но уже не так стойко, как прежде. Вели себя неуверенно, при сильном натиске отступали, чаще стали сдаваться. И уже в частных, предпринимавшихся почти без подготовки, бросках французы, англичане и американцы смогли продвинуться на 35 км. и 6.9 снова вышли к 'Линии Гинденбурга', о которую в прошлом году разбилось столько штурмов.

Теперь же ее атаковали без многомесячных приготовлений, с ходу. И уже к 16.9 линия была прорвана. Причем одной из первых прорвала ее в районе Шато-де-ля-Мот Марокканская дивизия, как обычно, брошенная на острие штурма. О ее боевых качествах знали и немцы, и в свою очередь выставили против нее элитные части 1-й Прусской пехотной дивизии Фридриха Великого и 5-й Гвардейской. Но арабы, кабилы, мальгаши, сенегальцы, русские, разношерстная интернациональная шпана из 'Иностранного легиона' их смели. Драка была жуткая, две недели беспрерывно атаковали, отражали, сходились во встречных рукопашных. Дивизия за это время продвинулась на 8 км, потеряла 83 офицера и 4 тыс. солдат. Когда же после прорыва стали разбираться, то выяснилось, что 1,5 тыс. пленных, которых она взяла, принадлежат к 13 германским полкам из 6 разных дивизий. Всего же в 1918 г. потери Марокканской дивизии составили 17 тыс. чел. — больше 100% штатного состава. За прорыв 'Линии Гинденбурга' соединение было награждено Крестом Командора Почетного Легиона, а Русский легион получил на свое знамя (кстати русское, трехцветное знамя) 'Военный Крест с пальмой на ленте', что давало солдатам право на ношение особого почетного аксельбанта цвета ленты Военного Креста. Между прочим, в современной исторической литературе даже в описании событий на Западном фронте нередко можно встретить подтасовку фактов. Так, в уже упоминавшемся т.4 'Оксфордской иллюстрированной энциклопедии' мы прочтем, что немцы, прорвавшиеся к Марне, были остановлены у Шато-Тьери 'американцами', а 'Линию Зигфрида' прорвали 'англичане'. Уж наверное, если бы так 'обошли' кого-то из именитых генералов, его почитатели не замедлили бы разразиться гневными опровержениями. Но какие-то там негры, арабы и русские протестовать не будут — особенно мертвые…

Впрочем, в это время американцы действительно попробовали самостоятельно разгромить немцев. Их было во Франции уже 1,5 млн., они целиком занимали спокойный участок в Лотарингии. И горячие головы из числа американских генералов, пренебрежительно оглядев вражеские линии колючей проволоки, пришли к выводу, что хлюпики-европейцы просто не умеют воевать. А вот американские парни покажут, на что они способны. И 'показали', бросив свои войска у Сен-Миеля на Мец. За 3 дня потеряли 70 тыс. чел., из них 7 тыс. убитыми. И успокоились. После чего к ним направили поредевшую Марокканскую дивизию — поучить союзников, как же все-таки нужно сражаться. Стоит еще упомянуть, что в кампании 18-го неоднократно отличился Адольф Гитлер. За майские бои он получил грамоту за храбрость. А в августе был награжден Железным крестом I степени. Эта награда по рангу считалась офицерской, и если ее давали солдату, то обычно автоматически представляли его к производству в офицеры или унтер-офицеры. Но Гитлер так и не поднялся выше ефрейтора, поскольку начальство сочло, что ему 'не хватает командирских качеств'. Позже он попал под обстрел химическими снарядами и ослеп. Но сумели вылечить…

Однако тут надо сделать отступление и уточнить, что победам во Франции способствовал еще один важный фактор, о коем зарубежные исследователи предпочитают забывать. Дело в том, что реализация плана по разрушению России на самом-то деле не дала Германии ничего хорошего. Разве что на время оттянула катастрофу. Но возвращаемые эшелоны пленных были уже вояками сомнительного качества и заражены той же самой большевистской заразой, которую немцы использовали против русских. Кроме того, сокрушение России стало возможным лишь путем ввержения ее в полный революционный хаос. А ведь немцы уже не могли держаться без поставок с Востока — и чтобы их получить, требовалось установить хотя бы минимальный порядок. С помощью оккупации. Но едва началась оккупация, тут же возникло и партизанское движение. То самое, которое Ставка безуспешно пыталась организовать зимой 1915 — 16 гг. Причем стоит подчеркнуть, что оккупация 18-го была сугубо 'культурной', не сопровождаясь ни грабежами, ни массовыми репрессиями, как прежде. Напротив, немцы и австрийцы взяли теперь курс на установление 'дружбы' с местными народами, чтобы обеспечить себе прочный тыл и бесперебойные поставки. Относительно Украины Генштаб требовал 'спокойно и дружески повернуть ее к нам'. Заигрывали с национальными правительствами, проявляли лояльность во внутренних делах, оказывали покровительство предпринимателям, торговцам, земледельцам.

Но и самого факта оккупации оказалось достаточно. А условия сложились подходящие — огромные коммуникации, небольшие гарнизоны, много 'бесхозного' оружия. И демобилизованных солдат, хорошо умеющих с ним обращаться. И партизанское движение родилось само собой, уже без всякого инициирования. В Белоруссии начал действовать отряд деда Талаша в Петриковском районе, знаменитые партизаны Дукорской пущи, Рудобельских лесов… По Украине загуляли Махно, Котовский и прочие 'батьки'. Да и 'мирные' крестьяне отнюдь не спешили отдавать хлеб и скот по спущенным им разнарядкам. А в итоге без каких-либо активных операций центральные державы вынуждены были в критическое лето 18-го держать на Востоке свыше 50 дивизий. Из них 33 (а временами и 39) германских. Разумеется, это были не 'первосортные' дивизии, а ландверные или потрепанные на Западе и выведенные для отдыха. Но все же 33 дивизии — это даже не 2,5 корпуса, которых немцам не хватило в дни Первой Марны. Это 15,5 корпусов. Как вы думаете, были бы они лишними для германского командования в майском или июльском ударах на Париж?

После прорыва 'Линии Гинденбурга' инициатива уже безраздельно перешла к странам Антанты. И 28.9 французская, британская и американская армии начали общее наступление, громя противника и оттесняя к границам Германии. И все же решающий эффект вызвало не это. Ведь положение союзников Германии было не в пример хуже. Турция, правда, развернула активную деятельность по созданию своего 'Великого Турана'. Помогла мусаватистам Азербайджана взять Баку, наобещала покровительство татарскому правительству Крыма, инициировала антирусские восстания в Чечне и Дагестане, слала эмиссаров к мусульманам Поволжья и Урала, в Казахстан, содействовала раздуванию басмаческого движения в Средней Азии. Но прорыв для прямого воздействия на эти регионы не получился, и Порта могла лишь косвенно поддерживать создаваемые ею очаги смуты. Тем временем ее внутреннее положение продолжало катастрофически ухудшаться, а отвлечение самых боеспособных соединений на Кавказ пагубно отразилось в других местах. Англичане, французы и атабские повстанцы заняли Сирию, продвинулись в Киликию, отхватив от Османской империи всю ее восточную часть.

А в августе началось наступление на Салоникском фронте, значительно усиленном греческими дивизиями. И полностью подтвердилась правота ген. Алексеева, предлагавшего удары по 'слабым звеньям'. Стоило войскам Антанты прорвать фронт на Балканах и разгромить армию Болгарии, как эта страна рухнула. В ней началась революция, и 29.9 Болгария капитулировала. И тотчас пошла цепная реакция. Румыния разорвала союз с немцами и снова перекинулась на сторону Антанты. Турция осталась изолированной, на ее территорию шло продвижение с Ближнего Востока, а дивизии Салоникского фронта с запада угрожали Константинополю. И 30.10 она тоже капитулировала, подписав Мудросское перемирие. А у Австро-Венгрии теперь открылась вся восточная граница, которую защитить было нечем — и в эту огромную дыру нацеливались войска Антанты, продвигающиеся с Балкан. 3.11 капитулировала и она — тут же рассыпавшись на части. А это вкупе с наступлением во Франции доконало и Германию. Как только пришло известие о крушении последней союзницы, начались волнения в Берлине, Киле, Гамбурге, Бремене, Любеке, Мюнхене. Вильгельм быстренько отрекся и в тот же день сбежал в Голландию — повторять судьбу русского царя ему не хотелось. Власть перешла к демократам — германские деловые и политические круги наивно сочли, что западные государства отнесутся к такому правительству более снисходительно. И 11.11.18 г. в Компьене было подписано перемирие. Среди командующих союзными армиями, принявшими капитуляцию, представителей России не было…

Однако Русский легион еще некоторое время существовал. Вместе с французскими армиями он по условиям перемирия принял участие в оккупации левого берега Рейна и закончил свой боевой путь в баварском городе Людвигсхафене. Донес сюда свое знамя и свою песню 'Взвейтесь, соколы, орлами…' Так что и коней из Рейна русские все же напоили — только не своих, а французских обозных першеронов. Среди тех, кто дошел сюда, был и Р.Я. Малиновский, дослужившийся до сержанта и награжденный за доблесть французским Военным Крестом. 3.1.19 г. Русский легион был расформирован. Сражавшихся в его рядах солдат и офицеров отправили для демобилизации в Париж. Из 50-тысячного экспедиционного корпуса их оставалось около 500 чел. Остальные полегли на полях Франции, в горах Македонии, многие рассеялись на чужбине, записавшись в свое время в 'рабочие команды' или демобилизовавшись после тяжелых ранений. Да и из Марокканской дивизии отпустили не всех. Некоторые при подписании контракта выбрали не 'русский' вариант, предусматривавший службу до конца войны, а обычный для Иностранного легиона — на 5 лет, соблазнившись, что при этом на руки выдавалось 500 франков с последующими выплатами. Таких оставили дослуживать. Кто-то из застрявших за границей добирался потом домой самостоятельно. Но и уцелевшим бойцам Русского легиона удалось вернуться не сразу. Их под разными предлогами долго не увольняли, с перевозкой тоже возникли проблемы. Чтобы доехать до России, люди вербовались в белые армии, матросами на пароходы, в американские отряды Красного Креста. Оставшихся выручило советское правительство. Арестовав по обвинениям в шпионаже французскую миссию, согласилось обменять ее на находящихся во Франции русских солдат.

71. Версаль

Первая мировая война продолжалась 1568 дней и ночей, охватив 3 континента. В ней (в той или иной мере) приняло участие 38 государств с общим населением 1,5 млрд чел. Обошлась она враждующим странам в 90 млрд. долларов (по курсу 2002 г. — 1440 млрд. долл.), а разрушения оценивались в сумму 60 (соответственно, 960) млрд. Хотя ясное дело, эти цифры весьма условны. Можно ли вообще оценить в денежном эквиваленте, например, сожженную уникальную библиотеку Лувэна или уничтоженную древнеармянскую столицу Ани? Общее число мобилизованных в обеих коалициях составило 74 млн. чел. Из них было убито и умерло от ран, по разным оценкам, 9,5 — 10 млн., а выбыло из армий по ранению 20 млн. Впрочем, стоит помнить, что и эти цифры весьма приблизительны. Они учитывают только боевые потери. Сюда не входят жертвы репрессий над мирным населением в Бельгии, Франции, Сербии, России, не входят жертвы геноцида христиан в Турции, не входят беженцы, умершие от голода и болезней. Кто их считал-то — в той же Сербии, России, Румынии? Кто считал жертвы эпидемий и голода в Османской империи? Да и цифры боевых потерь выглядят слишком 'круглыми', чтобы быть точными.

С побежденными победители обошлись не слишком честно. При подписании перемирия в Компьене от немцев потребовали возвращения Эльзаса и Лотарингии, выдачи флота, демобилизации армии и отвода ее за Рейн со сдачей приграничных крепостей и т.д. И автоматически подразумевалось, что в дальнейшем речь пойдет лишь о юридическом оформлении этих условий и уточнении частностей. Но когда Германия уже разоружилась и была взбаламучена внутренними потрясениями, а Австро-Венгрию раздирали революции, им были предъявлены новые, куда более тяжелые условия. Немцы, австрийцы и венгры взвыли, однако деваться им было уже некуда. Германский флот был в это время интернирован на британской базе в Скапа-Флоу — и узнав об условиях мира немецкие моряки под командованием адмирала фон Ройтера затопили свои корабли.

На конференции, торжественно собравшейся в Версале для обсуждения вопросов послевоенного устройства мира, присутствовали даже делегации таких 'держав-победительниц', как Панама и Либерия, народы которых, очевидно, и не имели понятия, что их страны 'воевали'. Не было лишь России. Потому что для англичан, французов и американцев показалось выгодным не признавать 'белые' правительства, сохранявшие с ними союзные отношения. И счесть 'настоящей' русской властью большевиков, заключивших с Центральными Державами сепаратный мир, а стало быть, лишивших страну права участвовать в дележке плодов победы. И в результате, наверное — впервые в истории, создалась ситуация, которая повторится только в 1990-х. Мир вдруг стал 'однополярным'. С абсолютным и непререкаемым господством единственной сохранившей силу военно-политической группировки. И западные державы, никем и ничем не ограничиваемые, принялись резво перекраивать мировую карту, руководствуясь лишь собственными соображениями.

Но результатами грандиозной победы распорядилась они крайне бездарно. Наказания побежденным и награды победителям распределялись совершенно произвольно, чуть ли не по признаку персональных симпатий и антипатий. Так, Италия, понесшая колоссальные жертвы, не получила почти ничего из того, что ей наобещали. Поскольку была конкуренткой Франции. И англичане с французами теперь разводили руками — мол, побед не одерживали, ничего не захватили, на что же обижаться? Зато очень щедро вознаградили вдруг 'пострадавшую' Румынию, вообще неизвестно за какие заслуги. Очевидно, в наивном расчете на ее благодарность и союз в будущем. Она получила и то, что клянчила у Антанты, — венгерскую Трансильванию, и то, что просила у немцев, — российскую Бессарабию, увеличив свою территорию чуть ли не втрое. А вот Бельгия, понесшая огромный ущерб от оккупации, самоотверженно сражавшаяся от первого до последнего дня войны, получила лишь микроскопические приграничные прирезки.

Германию обкорнали. Ее колонии поспешили прибрать к рукам англичане, уделив чуть-чуть французам. Наложили репарации в 6,5 млрд. ф. ст., которые она заведомо была не в состоянии выплатить. Причем французы лелеяли надежду, что в счет неуплаты, глядишь, и получится прихватить некоторые германские области. С одной стороны, страну вроде демилитаризовали, позволив иметь только 100-тысячную наемную армию, запретив создавать флот, танковые, химические, авиационные войска, военные академии, чем сделали Германию беззащитной даже против поляков. Но с другой стороны, оставили нетронутой мощную германскую военную промышленность — поскольку за счет связей с ней рассчитывал поживиться британский и американский капитал. А в качестве панацеи от всех бед принялись насаждать и поддерживать там 'демократизацию', из-за чего слабенькое государство оказалось неспособным справиться ни с собственными экономическими проблемами, ни с собственными экстремистскими движениями. Урезали и 'демилитаризовали' Болгарию, наложив и на нее нереальные репарации в 100 млн. ф. ст.

Австро-Венгрию расчленили по 'принципу национальностей'. Но границы провели так произвольно, что сделали все государства врагами друг дружки. Зато при поощрении Сербии наоборот, наплевали на 'принцип национальностей'. Поскольку в Париже рассчитывали, что это государство теперь станет проводником не русской, а французской политики на Балканах. И отдали в состав королевства Сербов-Хорватов-Словенцев, впоследствии Югославию, совершенно разные по культуре и историческим традициям народы. (Отметим, что даже в 'панславистских' проектах Николая II объединения сербов и хорватов не предполагалось, в Петербурге хорошо понимали, что делать этого нельзя). А на Дальнем Востоке резко принялись ограничивать интересы Японии. Поскольку США после инсульта у президента Вильсона предпочли снова отойти в сторону от европейских дел, но хотели компенсировать это в Тихоокеанском регионе. И англичане в угоду им отказались от своего старого союза с Японией (а может, и мстили ей за договор с Россией в 1916-м). Но в любом случае после крушения Германии британо-японский союз выглядел ненужным, и его разорвали походя, между делом, чем страшно оскорбили Токио.

По Севрскому договору расчленили и Османскую империю. Ближневосточный регион поделили на подмандатные территории между англичанами и французами, нарушив обещания о независимости, данные арабам, что послужило причиной кровопролитных восстаний в Сирии и Ираке. Восточную часть Малой Азии 'щедрой рукой' отдали Армении, а западную вокруг г. Смирны (Измира) и почти всю европейскую часть — Греции. Но в Турции эти решения вызвали волну национального оскорбления, народ сплотился вокруг популярного военачальника Мустафы Кемаля и начал войну за восстановление территориальной целостности. В 1920 г. удар обрушился на Армению — обезлюдевшая, расшатанная большевистской агитацией и собственной слабой властью, она оказалась неспособной противостоять натиску; в Карабахе и других районах было вырезано около 200 тыс. чел. Как раз после этого Армения с радостью встретила Красную Армию — людям было уже все равно, какая Россия, царская, белая, красная, только бы помогла защититься. С кемалистами большевики легко договорились, уступив им Карс, Ардаган, Артвин, оказав военную и финансовую помощь в борьбе с 'империалистами'. И турецкие войска развили победоносное наступление в западные и южные регионы страны.

И выяснилось, что условия Версальской капитуляции вовсе не обязательны — для тех, кто не хочет их соблюдать и в силах противостоять. Потому что державы Антанты после одной войны отнюдь не склонны были ввязываться в следующую. Греция, как и Армения, никакой поддержки не получила, ее оккупационные войска были разбиты и уничтожены. А французские части поспешно бежали — и из Константинополя, бросив на расправу своих сторонников-султанистов, и из Киликии, где бросили даже армянские добровольческие части, сражавшиеся в войну в составе французской армии. Кемалистское наступление сопровождалось новой волной истребления христиан, греков и остатков армян, было уничтожено около полумиллиона мирных жителей. Но на этот рецидив геноцида европейские державы предпочли вообще закрыть глаза. И просто-напросто пересмотрели Севрский договор с Турцией, заключив новый, Лозаннский, где ей 'возвращались' территории, уже возвращенные кемалистами. А Англия и Франция тем самым получили возможность возобновить мирное проникновение в турецкую экономику.

Россия в этот период очутилась 'на задворках' мировой политики и в версальских игрищах не участвовала. Да ее уже и не было, России, расколовшейся в кошмаре гражданской войны на красных, белых, зеленых, жовто-блакитных и т. д. и т. п., когда в боях, от репрессий, эпидемий, голода погибло 14 — 15 млн. чел. Больше, чем в Первую мировую в армиях всех государств, вместе взятых. Как видим, не выходом из 'империалистической бойни' стала революция, а наоборот. И соответственно, российских героев мировой войны судьба тоже разбросала в разные лагеря. Некоторые пытались остаться нейтральными, но это не помогало, и они становились жертвами 'красного террора'. Я.Г. Жилинский был расстрелян в Петрограде, А.Е.Эверт — в г. Верее, П.К.Ренненкампфа зверски убили в Таганроге, когда он ответил отказом на предложение служить красным. Рузского и Радко-Дмитриева казнили в Пятигорске, изрубив вместе с другими заложниками на г. Машук. Герой трех войн П.И.Мищенко проживал в г. Темирхан-Шуре (Буйнакск), и когда к нему заявилась с обыском наглая солдатня, начала унижать и поливать бранью, он вышел в другую комнату, надел мундир со всеми наградами и… умер.

А.М. Каледин покончил с собой, когда казаки, избравшие его атаманом, отказались защищать Дон. В боях погибли Л.Г.Корнилов, С.Л.Марков, скончался от раны М.Г.Дроздовский. М.В. Алексеев стал одним из организаторов Белой Гвардии на Юге России, надорвал силы и скончался от своей застарелой болезни. Н.И.Иванов пытался под эгидой атамана Краснова создать так называемую 'Южную армию', но не преуспел и в этом и умер от тифа. Тиф скосил и бывшего командира Георгиевского батальона генерала Тимановского. 'Первая шашка' России, граф Ф.А. Келлер, был расстрелян петлюровцами после взятия Киева. Адмирала А.В. Колчака выдали на расправу повстанцам французские и чешские 'союзники', купив ценой его жизни право на собственный выезд из Сибири и вывоз награбленного барахла.

Поручик Мария Бочкарева была арестована большевиками, но сумела освободиться. И совершила кругосветное путешествие — через Владивосток выехала в Америку, где добилась аудиенции у президента Вильсона, оттуда отправилась в Англию, встречалась с Черчиллем и Георгом V, убеждая всех помочь сбросить большевиков. Не добившись ничего, кроме восхищений и комплиментов, приехала в Архангельск. Вместе со знаменитой 'белогвардейской' полярной экспедицией Северным морским путем добралась до Сибири, а по Оби — до Омска. У Колчака начала формировать санитарный отряд, но его фронт уже рушился, и Бочкарева здесь ничего сделать не успела. Она вернулась в родной Томск, где и была расстреляна красными. Говорят, сейчас 'реабилитирована'. А красавица Елена Сухомлинова, загубившая службу министра, еще при его аресте Временным правительством сбежала с каким-то темпераментным грузином, так и колесила с ним по стране в поисках удовольствий и приключений, но в 19-м их задержали на Волге, нашли у них 2 фунта (800 г.) сахара и расстреляли за спекуляцию.

Те белогвардейцы и просто беженцы, кому удалось выбраться из России, доживали свой век в эмиграции. Великий князь Николай Николаевич, Юденич, Щербачев, Гурко, Баратов, Деникин, Врангель, Дитерихс, Сухомлинов, Батюшин… Но жизненные дороги участников гражданской и судьбы русской эмиграции представляют собой другую большую тему, и ее я старался раскрыть в других своих произведениях, 'Белогвардейщина' и 'Государство и революции', а в ограниченном объеме этой книги из сотен тысяч доблестных солдат, офицеров и генералов называю лишь единицы — тех, чьи имена фигурировали ранее на ее страницах.

А многие военачальники пошли на службу к красным — генералы Шейдеман, Зайончковский, Поливанов, Парский, Гутор, Клембовский, Бонч-Бруевич. Брусилов, проживавший после отставки в Москве, был тяжело ранен шальным снарядом, попавшим в гостиницу в уличных боях 1917-го. В гражданской не участвовал. Но в 1920 г. при вторжении поляков большевикам удалось привлечь на службу и его под предлогом национального единения для отражения внешнего врага. Он получил номинальную должность 'инспектора кавалерии' и использовался в качестве рекламной фигуры для привлечения офицеров в Красную Армию. И был жестоко обманут заместителем Троцкого Склянским, который заверил его, что армия Врангеля в Крыму развалилась, вышла из повиновения командирам, и есть возможность спасти этих воинов для дальнейшей службы, нужно лишь воззвание авторитетного начальника. Листовки с этим воззванием, обещавшим полную амнистию, широко распространялись в Крыму, рассыпались с аэропланов, но все, кто поверил им и не стал эвакуироваться, были расстреляны. В дальнейшем Брусилов никакой роли не играл. Если сравнить его фотографии 1916 и 1921 гг., то он кажется постаревшим лет на 20. Он скончался в 1925 г. от болезни сердца. Бывший военный министр ген. Беляев также служил большевикам, в качестве военного эксперта участвовал в переговорах с поляками и покончил с собой при подписании позорного Рижского мира. А престарелый А.Н.Куропаткин жил под Псковом, учительствовал в сельской школе, которую сам же когда-то построил в своем имении. И оказалось, что несмотря на 'одиозность', его настолько любили бывшие подчиненные солдаты и местные крестьяне, что его не тронули даже большевики. В 1925 г. его убили уголовники, ошибочно решившие, что раз генерал, значит у него должны быть деньги и ценности. Других офицеров и генералов, оставшихся в России, значительно проредили последующие кампании репрессий — в 20-х и 30-х гг.

Основной выигрыш в Первой мировой вроде бы достался Англии и Франции. Они в послевоенный период достигли вершины своего могущества, предводительствовали на международной арене, максимального размаха достигли их колониальные империи. Париж приобрел статус 'мировой столицы'. Сюда стекались богатства со всех сторон. После перенесенных невзгод и лишений каждый спешил насладиться жизнью. Падали последние моральные барьеры европейской цивилизации. Остался жив — наслаждайся! Это становилось главным смыслом бытия. Но во многом французско-британское могущество и блеск были уже эфемерными. Круто скакнули вверх 'нейтралы' — как раз в годы мировой разбогатели прежде нищие страны Скандинавии и Швейцария. А экономический, и финансовый приоритет уже перешел к США. И европейские державы, пока еще не откровенно, а исподволь, должны были все чаще оглядываться за океан. В общем-то пришел конец и 'доброй старой Англии', и 'доброй старой Франции', и 'доброй старой Германии' — началась 'американизация' Европы. Которая постепенно, к концу ХХ в., нивелировала 'национальные лица' европейских государств и низвела их культуру, психологию, бытовые стереотипы к плоским и примитивным 'американским стандартам'.

Что же касается того результата войны, который теоретически должен был бы стать главным, о котором с 1914 по 1918 гг. говорили и на фронтах, и в тылах, кричали на мирных конференциях — сделать эту войну последней, обезопасить мир от подобных катастроф на будущие времена, то в данном направлении была сделана лишь робкая и неуверенная попытка в виде Лиги Наций. Однако этот орган получился практически 'мертворожденным', и уж во всяком случае, беззубым и недееспособным. Сенат США отказался ратифицировать Версальский договор с приложением о Лиге Наций — не желая быть связанным никакими 'коллективными' условностями во внешней политике. И в организации остались верховодить те же Англия и Франция. Поэтому и ее действия превратились лишь в некое вторичное отражение международной линии Парижа и Лондона. Лига попустительствовала там, где это считали нужным политики двух стран, издавала решительные резолюции, где они считали это выгодным, и стыдливо умолкала при угрозе противодействия — англичане и французы хорошо помнили, что огромные потери и затраты большой войны для них, в общем-то, не окупились. Откуда и пошла 'политика пацифизма' за чужой счет, докатившаяся до Мюнхена.

Были и попытки наказания военных преступников. Так, в марте 1919 г. открылся суд над лидерами 'Иттихада', виновными в геноциде христиан в Османской империи. Но стоит отметить, что суд этот был не международным. Его организовали 'старотурки', пришедшие к власти после капитуляции Порты, стремившиеся очистить свою страну от вины в чудовищных преступлениях и показать, что эта вина лежит не на турецком народе, а на младотурецкой партии и правительстве. Были представлены многочисленные документы, выступали свидетели зверств — причем большей частью тоже турки, возмущенные этими злодеяниями. Некоторых обвиняемых повесили, вроде бывшего вали Кямиль-бея, но в основном на скамье подсудимых оказалась лишь 'мелкая сошка', и большинство отделалось мягкими или относительно мягкими наказаниями. А главные виновники получили смертный приговор заочно, поскольку успели скрыться. Хотя возмездие их все же настигло. Один из членов правящего 'триумвирата', Джемаль-паша, бежал в Афганистан, где стал военным советником. Но был убит дашнакскими мстителями во главе с Геворкяном, когда приехал в Тифлис для переговоров с советским руководством. Другой 'триумвир', Талаат-бей, обосновался в Берлине. Жил инкогнито, редко показываясь на людях. Но тоже был выслежен и застрелен армянским студентом С. Тайлеряном (в связи с приговором Стамбульского трибунала Берлинский суд оправдал его).

А Энвер-паша бежал в Советскую Россию. Встречался с Лениным, выступал в Баку на Конгрессе Народов Востока. Но натуре 'бонапарта' претило пребывание на третьих ролях, и он решил устроить собственные 'сто дней'. И устроил, перебравшись в Восточную Бухару (ныне Таджикистан), где собрал вокруг себя басмаческие отряды, провозгласил себя 'великим вождем ислама' и принял титул ни более ни менее как 'верховного главнокомандующего всех войск ислама, зятя халифа и наместника Пророка'. После чего начал войну с 'неверными', то бишь с русскими без различия их политической ориентации. Да такую войну, что ужасались даже солдаты, прошедшие через кошмары гражданской. Целые районы Таджикистана, обвиненные в связях с неверными, превращались в пустыню, где места прежних селений было найти очень легко по смраду разлагающихся изуродованных трупов. Но и в кишлаках вполне лояльных и подконтрольных энверовским бандам, как свидетельствовали современники, не осталось почти ни одного не ограбленного дома, почти ни одной семьи, где кто-нибудь не был бы убит, искалечен, избит или уведен не пойми куда. Почти не осталось не только не изнасилованных женщин, но и девочек и мальчиков старше 5 — 7 лет. Конечно же, население от Энвера отвернулось. Летом 1922 г. он был наголову разбит советскими войсками у г. Байсун, а при попытке уйти окружен и погиб 4.8.22 г. возле кишлака Оби-Дар.

Существовали и проекты привлечения к ответственности 'европейских' военных преступников. Велись расследования, составлялись их списки. В них, кстати, фигурировал и капитан Геринг. И за расстрелы заложников, когда он был еще пехотным офицером, и за обстрелы и бомбардировки населенных пунктов, когда стал летчиком (в то время бомбардировка мирных городов еще не дошла до уровня 'правозащитных акций', как при современных ударах по Югославии и Ираку, она сама по себе считалась военным преступлением). Но никакой международной правовой базы или судебного органа для наказания за подобные злодеяния так и не возникло. Слишком много было противников 'создания прецедента'. Ведь и англичане с французами в своих колониальных владениях порой вытворяли то же самое, что немцы в Бельгии или Польше. Скажем, 13.4.1919 г., когда начались волнения в индийском штате Пенджаб, ген. Дайер учинил войсками бойню мирного населения в Амритсаре, где было перестреляно, зарублено, забито прикладами и штыками около тысячи человек, в том числе много женщин и детей, а 2 тыс. получили увечья и ранения. Правительственная комиссия действия Дайера оправдала, наказания не понес никто. Так как же тут немцев обвинять?

Были попытки привлечь некоторых из них к национальному правосудию. Но нейтральные страны, где укрылись многие преступники, — Голландия, Швеция, Швейцария — отказывали в выдаче за отсутствием юридических оснований. А Германия — объявляя подобные действия лишь желанием расправы победителей над побежденными. И дела о зверствах на оккупированных территориях благополучно заглохли. Так, Людендорф сперва предпочел сбежать в Швецию. Нет, судить проигравших военачальников в те годы никому бы и в голову не пришло, но уж он-то хорошо знал за собой и другие дела, кроме командование войсками. Однако уже вскоре счел безопасным вернуться. Участвовал в Капповском путче, потом примкнул к нацистам и отличился в 'пивном путче'. Из-за авторитета ему все сходило с рук, он был избран депутатом Рейхстага от НСДАП, писал брошюры, где развивал расовую теорию и теорию 'тотальной войны'. Мирно скончался в 1937 г. Ну а Гинденбург в силу своей чрезвычайно раздутой популярности с 1925 г. стал несменяемым президентом Германии. Но личными талантами он и раньше не отличался, а теперь, когда ему перевалило за 80, окончательно впал в маразм. Безвылазно 'работал с документами' в загородном поместье, а дела решали советники, которые и уговорили его в 1933 г., незадолго до смерти, привести к власти Гитлера.

72. После антракта…

Еще в апреле 1916 г. министр иностранных дел Сазонов предупреждал: 'Мы должны быть готовы к тому, что германский вопрос будет актуален на протяжении многих десятилетий…' История показала, что он был прав. И Вторая мировая война стала не просто 'следствием' Версальской политики — а на самом-то деле явилась прямым и непосредственным продолжением Первой мировой. Ведь идея 'реванша', выдвинутая нацистами, подразумевала не только преодоление условий капитуляции и восстановление границ 1914 г. Она заведомо включала в себя и выполнение всех прежних планов пангерманизма, которые не удалось реализовать в ходе Первой мировой — и установление гегемонии в Европе, и завоевание 'жизненного пространства' на Востоке с широкой программой колонизации и 'германизации', и освоение Азии в направлении Персидского залива и Индии, и создание мировой колониальной империи. Все то же самое. И обосновывались эти программы точно так же, как прежде, — доказательствами того, что немцы являются самой образованной, самой трудолюбивой, самой дисциплинированной нацией, а следовательно, в 'естественном отборе' им должна принадлежать власть над миром. Повторялись все прежние тезисы 'места под солнцем', 'окружения', борьбы со 'славянством' и с 'западной плутократией'. Так что сваливать вину за развязывание Второй мировой на одних лишь нацистов было бы неправомочно. Не стоит забывать, что они обрели всенародную поддержку — и обрели именно из-за реанимации старых надежд и идеалов.

Можно рассмотреть и состав коалиции, который Германия собрала для рецидива агрессии. В ней не заняла прежнего места только Турция. Хотя в Берлине о прошлом союзе с ней помнили и ценили его. Так, один из идеологов нацизма К. Окай в 1935 г. выпустил толстенную книгу 'Энвер-паша, большой друг Германии', эпиграфом к которой послужило хвалебное высказывание Гитлера о лидере 'Иттихада'. Указывалось, что 'только Энвер правильно понимал и ценил дружбу с Германией'. И если выше приводился ряд параллелей между кампаниями геноцида в Османской империи и в Третьем Рейхе, то далеко не все сходные черты являются случайными совпадениями. Фюрер о 'полезном опыте' иттихадистов хорошо знал, учитывал его и использовал. На совещании высшего командования в Оберзальцберге 22.8.39 г., перед вторжением в Польшу, он говорил: 'Наша сила заключается в стремительности и в жестокости. Чингисхан сознательно и с легким сердцем обрекал на смерть тысячи женщин и детей. История же видит в нем только великого основателя государства. Мне безразлично, что говорит обо мне слабая европейская цивилизация. Я дал приказ (и велю расстреливать каждого, кто произнесет хоть одно слово критики) о том, что цель войны заключается не в том, чтобы достичь установленных линий, а в том, чтобы физически уничтожить противника… Только таким путем мы сумеем получить жизненное пространство, в котором мы нуждаемся. Кто сегодня еще говорит об уничтожении армян?' А в 1943 г. с большой помпой прошла церемония перевозки из Берлина праха Талаата-паши для перезахоронения на родине. Организацией этой церемонии лично занимались Гитлер и Борман…

Нацистами делались попытки привлечь к прямому сотрудничеству наиболее радикальные исламистские группировки в Афганистане и Иране, существовали прочные 'рабочие контакты' с муфтием Иерусалима. Да ведь и Турция идею о вступлении в союз отвергла не сразу. Теоретически она была отнюдь не против вторжения в Закавказье, в 1941 г. сосредоточив на границе 26 дивизий. И сперва-то ее пыл пришлось охлаждать вводом в Иран британских войск и трех советских армий, 53-й, 47-й и 44-й — отвлеченных туда в тяжелейшей ситуации августа 41-го. А в критические месяцы Сталинграда и битвы за Кавказ на границе с Турцией так и оставалась 45-я армия, а в Иранском Азербайджане — 15-й кавкорпус со стрелковой дивизией и танковой бригадой. Но уроки Сарыкамыша и Эрзерума в Стамбуле еще не забыли и не стали спешить ввязываться в драку с русскими. Предпочли выждать, когда их окончательно сломит Германия. А вдобавок по своему прежнему обыкновению темнили и заигрывали с обеими сторонами, уверяя и англичан, что вторжение в Закавказье можно осуществить в качестве их союзников. Чтобы не допустить туда немцев… Но, кстати, ведение войны самой Германией было возможно лишь благодаря поставкам из Турции хромовой руды. Министр вооружений Шпеер признавал, что прекратись эти поставки, и вся военная промышленность через полгода начала бы 'голодать', а через год остановилась. Однако поставки прекратились лишь тогда, когда пути им перекрыло советское наступление на Балканы… Между прочим, Сталин такой игры туркам не простил и намеревался серьезно наказать их, а заодно восстановить прежние южные границы. В 1946 г. он дал указание Димитрову предъявить территориальные претензии Стамбулу, а первому секретарю ЦК Армении Арутюнову намекнул: 'На гербе вашей республики изображен Арарат, так не пора ли это сделать реальностью?' Но уже начиналась холодная война, и Турцию с готовностью взяли под покровительство западные державы, а на глобальный конфликт советское руководство не пошло.

Что же касается других союзников Вильгельма II, все они так или иначе очутились в одном лагере с нацистами. Если Австрия была поглощена Германией, то произошло это все же не совсем 'насильно'. Еще в 1921 г. большинство австрийцев в ходе плебисцита высказались за 'аншлюс', да победители не позволили. И в 1938 г. очень и очень многие искренне радовались, что снова оказались не в крошечном государстве, а в составе великой империи. А в рядах вермахта и СС австрийцы ни в лучшую (по нравственности), ни в худшую (по боеспособности) стороны отнюдь не выделялись. Как, кстати, и уроженцы Эльзаса и Лотарингии — как правило, о своих 'национальных особенностях' они начинали вспоминать лишь в плену. Весьма показательной в данном плане выглядела и позиция Венгрии. В советские времена в связи с союзом по Варшавскому пакту внедрилась версия, будто мадьяры были чуть ли не подневольными помощниками Гитлера. (И нечто подобное утверждалось на Западе — в связи с симпатиями к венгерской антисоветской борьбе). Но в действительности было далеко не так.

Будапешт, правда, тоже колебался, не желая повторять ошибок прошлого. Но характерно, что венгры соблазнились на союз, когда фюрер поманил их совместным походом на Югославию. Все на тех же ненавистных для них сербов! Причем решение правительства о союзе вызвало в полном смысле общенародное ликование. Как вспоминал писатель Й. Дарваш, 'чуть ли не всех охватила лихорадка расширения границ, у торжествующей страны в хмельном угаре кружились головы — и если бы кто-нибудь осмелился в тот момент испортить праздник, поставив вопрос о том, чем же придется за все это платить, он наверняка был бы смят и растерзан'. Даже левые оппозиционеры критиковали правительство не за альянс с немцами, а за то, что оно продешевило, — мол, нужно было требовать и Хорватию, и Словакию, и Закарпатье, и Галицию. А левая газета 'Мадьяр немезет' предлагала Гитлеру сделку — вы нам Закарпатье, а мы вам — помощь против России. По воспоминаниям того же Дарваша, когда германская армада пошла через Венгрию на Белград, 'жители Будапешта, убаюканные легендой о непобедимости Германии, махали платками, кричали 'ура', хлопали в ладоши, даже не подозревая, что приветствуют своих будущих убийц…'

Впрочем, и сами мадьяры вели себя в войне отнюдь не ангельски. Достаточно вспомнить массовые расправы над сербами и евреями в югославской Воеводине в январе 1942 г. Сперва под предлогом поисков 'четников' прошли этнические чистки по селам, где сотни людей даже не расстреливали, а обезглавливали топором. А затем прокатилась двухдневная бойня в г. Нови-Сад. Богатые семьи вырезали прямо в домах, в сочетании с грабежом. А 3,5 тыс. чел. собрали на берегу Дуная. Эту толпу заставили раздеться, и всех — и глубоких стариков, и детей, и подростков, и матерей, которым 'милостиво' разрешили взять с собой коляски и не снимать пеленок с младенцев, погнали обнаженными на лед замерзшей реки. Здесь расстреляли и спустили трупы в проруби. Осуществляли это отнюдь не нацисты или 'салашисты', а обычные венгерские солдаты и военная жандармерия из Сегедского корпуса под командованием ветерана Первой мировой генерал-лейтенанта Ф. Фекетхалми-Цейдлера.

Были бесчинства мадьяр и в Советском Союзе. В 1942 г. в Будапеште вышла книга свежих воспоминаний 'Военный дневник'. И один из авторов, взводный командир Шандор Криштоф, подробно расписывал, как он и его подчиненные помогали немцам в 'спецакциях' в украинских селах, какое наслаждение доставляло ему собственноручное убийство женщин и детей, смаковал подробности и в заключение имел наглость благодарить Бога, что смог поучаствовать в уничтожении славянской и еврейской 'заразы'. Кстати, этой книге в Венгрии была присуждена конкурсная литературная премия! О зверствах мадьяр на Черниговщине вспоминают в своих мемуарах А.Ф. Федоров, Б.Д. Полищук. А комдив Шафаренко описывает, как отбив у венгров с.Сторожевое под Воронежем, солдаты нашли там трупы расстрелянных крестьян, а рядом — кучу запакованных посылок домой с награбленным добром. И сражались, кстати, мадьяры куда лучше итальянцев или румын. Сражались стойко, 'идейно'. А сломались и захандрили лишь с января 43-го, когда их 2-я армия была разгромлена в Острогожско-Россошанской операции. Но и позже, при наступлении советских армий на Карпаты и Венгерскую равнину, мадьярские войска дрались отчаянно — даже после того, как немцы свергли их правительство и оккупировали их страну.

О своей старой русофобии и прогерманских симпатиях не забыла и Финляндия. И изображать дело так, будто бедные финны всего лишь хотели восстановить территориальную справедливость, вряд ли корректно. Они и на фронтах сражались не хуже немцев, а очевидец, живший в войну ребенком в Починковском районе на Смоленщине (далековато от Карельского перешейка), рассказывал автору, как сперва в их селе стояла германская часть и вела себя относительно прилично. Но затем вместо нее пришел батальон финнов, и в первый же день, безо всякого повода, вывели всех мужчин за околицу и перекололи штыками. Примерно так же, как в Первую мировую, вели себя и другие сателлиты Германии. Болгария сразу же вспомнила о своих претензиях к Югославии и Греции. Хорваты принялись сводить счеты с сербами. Словаки при удобном случае сдавались или переходили на сторону русских. А Румыния раскатывала губы на территориальные приобретения — абы побольше. И на Молдавию, и на Одессу, и даже на междуречье Днестра и Буга, где романоязычного населения никогда и в помине не было. Тем не менее эту область объявили 'исконной' румынской 'Транснистрией', развернув там после 'присоединения' политику романизации и… введя телесные наказания. Ну а после Ясско-Кишиневской операции, когда запахло жареным, Бухарест очень легко повернул штыки на 180 градусов и перекинулся в антигитлеровскую коалицию.

В общем, 'действующие лица' во 'втором действии' остались почти те же. Только вместо Турции добавились Италия и Япония, обиженные Антантой при прошлой 'дележке пирога'. И сценарий остался очень похожим, во многом повторив план Шлиффена — последовательный разгром противников сперва на Западе, потом на Востоке. Только достигалось это уже не рискованной игрой на разнице сроков мобилизации, а куда более надежными дипломатическими средствами. Да и прочие планы, воплощаясь через новых исполнителей, стали более обоснованными, более обеспеченными техническими средствами, но и более масштабными и более наглыми, отбрасывая уже любые 'условности'. Между прочим, к началу 'второго акта' и главный режиссер первого был еще жив. Вильгельм II благополучно проживал в голландском г. Доорне. Он был вполне обеспечен, поскольку в отличие от русского царя сохранил значительные личные капиталы. И соответственно, местные власти относились к нему почтительно. Очень увлекался выращиванием тюльпанов. Он ни в чем не раскаивался, ничего не переосмыслил. Просто считал — где-то допустили досадную ошибку.

Приход к власти Гитлера и развернутую им подготовку к войне кайзер горячо одобрял. А когда она началась, был просто счастлив. Писал, что нападение на Польшу проведено 'замечательно', 'в старом прусском духе'. В июне 1940 г., при вторжении в Бельгию и Голландию, трогательно приветствовал германские войска, проходившие через Доорн. И слал восторженные телеграммы фюреру, восхищаясь 'новым порядком'. Вильгельм писал: 'Рука Господа созидает новый мир и творит чудо… Возникают Соединенные Штаты Европы под предводительством Германии'. Осенью 1940 г., после покорения половины Европы, он в одном из писем восклицал: 'Череда чудес! Старый прусский дух короля Фридриха, Клаузевица, Йорка, Гнейзенау и т.д. вновь явил себя миру, как в 1871 году… Блестящие генералы, командующие армиями в этой войне, вышли из моей школы, в мировой войне они лейтенантами, капитанами и молодыми майорами сражались под моим началом. Ученики Шлиффена, они воплотили в жизнь его планы, разработанные под моим руководством. Они сделали это точно так же, как мы в 1914 году'. Того, чем завершилось 'воплощение в жизнь' его планов, Вильгельм не увидел. Он умер в Доорне перед самым нападением на Россию, 4.6.1941 г.

73. Герои снова в строю…

А ну-ка шашки под-высь! Мы все в боях родились,
Нас крестила в походах шрапнель,
Пеленала шинель, да шальная метель
Колыбельные песни нам пела...

Из к/ф 'Я, Шаповалов Т.П.'



Образно говоря, Вторая мировая выглядела как повторная атака тех же самых позиций после неудачи первого штурма. Атака, осуществленная после получения свежих подкреплений, более тщательно продуманная и подготовленная. А для многих участников столкновение стало не новым, а повторным в прямом смысле слова. Как уже отмечалось, из Первой мировой вышло почти все германское военное руководство — генштабисты, командующие, старшие офицеры… Но ведь и большинство советских военачальников вышло из той же войны. А тех, кто помоложе, в училищах и академиях готовили бывшие военачальники Первой мировой… Некоторым из генералов как будто пришлось вернуться в собственное прошлое после четвертьвекового перерыва. Так, прапорщик Суджанского полка Георгий Сафонов завершил Первую мировую на Румынском фронте, останавливая немцев под Яссами. Великую Отечественную генерал-лейтенант Сафонов встретил там же, командуя Приморской армией и возглавив оборону Одессы. Иван Конев в прошлой войне дослужился до фейерверкера в артиллерийской бригаде. А в июле 41-го, брошенный со своей 19-й армией под Витебск, вынужден был принять первый бой по 'старой специальности' — когда прибыл туда только со штабом, организуя оборону из случайных частей и подразделений, заменил убитого командира батареи, а потом и наводчика, и сам стрелял по лезущим немецким танкам.

Не секрет, что для советских армий начало войны было отнюдь не блестящим. Захватчиков, правда, встречало ожесточенное сопротивление, но далеко не везде. Целые батальоны и полки в первых же сражениях сдавались или даже переходили на сторону противника, в результате чего всего за полгода в плену оказалось 3,9 млн. чел. Сотни тысяч просто дезертировали, пробираясь домой или оседая в 'примаках' у местных вдов и солдаток. Что, если разобраться, стало действием той же самой идеологической отравы, которая когда-то погубила царскую армию: зачем сражаться и погибать, если противник — это твои 'братья по классу'? Отметим — сдавалось и разбегалось как раз то поколение, которое выросло в период оплевывания патриотических ценностей, русской истории и духовности, и культивирования вместо этого химер 'мировой революции'. А раз подобные химеры после всех понесенных жертв и лишений оказались несостоятельными, то чего ради воевать?

А на смену сдавшимся, на подкрепление растерянным и дезориентированным двадцатилетним, шли люди постарше. Еще сохранившие в душе понятие Отечества. В том числе и ветераны Первой мировой, прекрасно знающие, что 'германца', раз он пришел в Россию, надо бить. Понимающие, почему его надо бить. И как его надо бить. Вот несколько эпизодов из воспоминаний К.К.Рокоссовского. В период отступления зашли в деревенскую избу, где лежал больной старик, дважды раненный в Первую мировую. Посмотрел он на командиров и сказал: 'Я старый солдат, воевал с немцами. Мы врага на русскую землю не пустили. Что же вы делаете?' Как пишет маршал: 'Эти слова помню и по сей день. Я ощутил их, как пощечину. А старик добавил: 'Если бы не эта проклятая болезнь, ушел бы защищать Россию'… А вот другой случай — когда Константина Константиновича направили с группой офицеров организовывать 'из ничего', из отступающих частей и разрозненных подкреплений, оборону под Ярцевом. При атаке немцев собранные с миру по нитке бойцы привычно побежали. 'Среди бегущих — солдат, такой усач из мобилизованных, хлебнувший первой войны. Он бежит и покрикивает: 'Команду подай!… Кто команду даст?… Команда нужна! — что-то созрело в нем, и он сам гаркнул, — Стой! Ложись! Вон противник — огонь! — я этого усача и сейчас представляю, как живого'.

Таких ветеранов было много среди ополченцев. И Рокоссовский, кстати, их вообще очень ценил. В боях на Смоленском направлении и при обороне Москвы, получая наспех собранные пополнения, выявлял участников прошлой войны и назначал командовать отделениями, взводами, ротами. То же было и позже. При формировании Брянского фронта ген. Батов встретил однажды в окопах бывшего сослуживца Баркова, некогда командовавшего отделением в 3-м лейб-гвардии стрелковом полку. Рокоссовский, узнав об этом, сразу спросил: 'Батальон потянет?' (в результате рядовой ополченец был назначен помощником командира роты). Потому что солдаты Первой мировой были Воинами с большой буквы, прошедшими огонь и воду, имевшими великолепную выучку и знавшими, что это такое — сражаться за Родину. И как раз по этой причине происходил 'парадокс' — во все времена и во всех армиях мира ополченские дивизии считались 'второсортными'. А в Великую Отечественную они, плохо вооруженные, состоящие из запасников старших возрастов, стояли насмерть и побеждали врага, часто превращаясь потом в Гвардейские.

По некоторым версиям, даже песня, звавшая народ на борьбу: 'Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой', была написана еще в 1916 г. рыбинским учителем Александром Адольфовичем Боде, только слова были чуть-чуть другие — 'С тевтонской силой темною, с проклятою ордой…' А в 1941 г., будучи 'русским немцем' по национальности и не имея поэтому шансов донести песню до слушателей, Боде подарил ее Лебедеву-Кумачу. Но если это остается лишь версией, то можно привести и факт, что во время знаменитого парада на Красной площади 7 ноября 1941 г. оркестром дирижировал военинтендант I ранга В.И.Агапкин — автор марша 'Прощание славянки'. И мелодия этого марша вдохновляла бойцов, уходящих с парада на позиции, точно так же, как вдохновляла воинов Первой мировой.

Генерал армии И.М. Третьяк, в 41-м только что закончивший училище и направленный в 32-ю дивизию, державшую оборону на славном Бородинском поле, в своих мемуарах вспоминает старшего адъютанта батальона — бывшего штабс-капитана, пошедшего на фронт добровольцем, который учил их, зеленых лейтенантов, как нужно воевать. А на Волоколамском направлении встала на смерть диаизия бывшего брусиловского фельдфебеля генерала Панфилова. Много ветеранов было во второочередных сибирских дивизиях, брошенных на Московское направление и преградивших врагу путь к столице. Значительный процент 'стариков' был и в кавалерии. Как вспоминал командир 1-го гвардейского кавкорпуса П.А. Белов, в прошлом Черниговский гусар, после первых приграничных схваток на доукомплектование его частей приходили сплошь старые казаки, бывшие солдаты и унтера конных полков царской армии и гвардии. И может быть, характерно, что как раз корпус Белова начал контрнаступление под Москвой первым, на 10 дней раньше, чем на других участках. И отбил у врага те самые первые километры, вернуть которые немцы уже не смогли. Километры, которые стали первыми шагами на пути к Берлину. А участник Первой мировой и партизанской борьбы с немцами в 18-м, старый солдат Конопля, тяжело раненный в атаке на г. Клин, говорил военному корреспонденту: 'Я этой самой минуты, когда мы его тут попятим, будто праздника Христова ждал. Все думал: доживу до того светлого дня или раньше убьют, старого черта? А шибко ведь хочется жить. А вот, товарищ майор, и дожил. Вперед пошли. Смерть-то что! Я с ней третью войну под одной шинелькой сплю. Мне бы только глазком глянуть, как он, германец, третий раз от нас почешет. А там хоть выписывай мне старшина наряд прямо в ад…'

Да, Первая мировая была достойной школой. И те, кто ее прошел, делились своим богатым опытом, позабытым или отброшенным в советские времена. Так, Тимошенко, Жуков, Конев, начальник инженерных войск Западного фронта Галицкий, Рокоссовский, Болдин вместо принятой в Красной Армии 'ячеечной' системы обороны — цепочки одиночных окопов, настойчиво внедряли в подчиненных войсках прочные траншейные позиции, какие русская армия хорошо умела создавать в 1915 — 1916 гг. И инструкторами назначали тех, кому самому доводилось тогда строить позиционную оборону. А Рыбалко при формировании своей армии в Кобылинских лесах даже лично учил командиров, как правильно оборудовать окопы, блиндажи, укрытия от артогня. Рокоссовский при содействии Тимошенко еще летом 41-го организовал у себя месячные курсы младших лейтенантов — для экстренной подготовки командных кадров из отличившихся солдат со средним и высшим образованием, по аналогии с курсами прапорщиков в царской армии.

Но опыт прошлой войны откликался порой и трагическим эхом. Так, катастрофа евреев на Западной Украине усугубилась тем, что при отступлении советских войск они в своей массе отказывались эвакуироваться. Их старики помнили о хорошем отношении к их народу прежних германских и австрийских властей и внушали соплеменникам, чтобы те не поддавались на призывы уходить. А информацию о расправах со стороны нацистов заведомо отвергали, как лживую пропаганду. Дескать, этого просто не может быть, поскольку немцы высококультурные люди, представители великой западной цивилизации… Не секрет и то, что никакого массового народного сопротивления в первые полгода войны не возникло. Потому что и украинское, белорусское, русское население западных регионов помнило 'культурную' оккупацию 1918-го и по сравнению с большевистскими коллективизациями и репрессиями считало ее вполне допустимой. В селах часто встречали немцев хлебом-солью и колокольным звоном. Но ведь прошлая 'мягкость' оккупантов проистекала уже от их слабости, а теперь они считали себя на вершине могущества. И германское командование получило в прошлой войне не только военную выучку. Оно стало применять точно такие же методы, как в 1914 — 1915 гг. в Бельгии, Франции, Польше — 'превентивный' террор. Сразу запугать, чтобы и мысли не возникло о враждебных акциях. Только в 1941 г. эти методы приобретали более широкие масштабы, подкрепляясь расовыми и идеологическими теориями.

Точно так же улицы захваченных городов сразу оклеивались приказами с угрозой смерти за все, от 'саботажа' до незарегистрированных домашних животных. Точно так же сразу катились расстрелы заложников по любому поводу (как в первый день оккупации Минска — 100 чел. за какой-то оборванный провод). И деревни заполыхали, когда никаких партизан еще в помине не было. Если в Первую мировую расстреливали священников, якобы способных организовать сопротивление, то теперь пошли чистки 'коммунистических активистов', к коим до кучи причисляли всяких бригадиров, агрономов, депутатов захудалых сельсоветов, да еще и казнили вместе с семьями (скажем, в Бахмаче сожгли в станционном складе 300 'стахановок' с детьми). Так же, как в прошлую войну, покатились 'реквизиции' с насилиями и грабежами. И так же хватали гражданских мужчин призывного возраста, для количества присоединяя к военнопленным. А осенью 41-го начали подгребать и 'примаков', осевших по деревням и считавших войну для себя закончившейся. Тогда-то народ и стал браться за оружие, уходить в леса. Когда стало ясно, что под оккупантами — это все равно не жизнь.

Опыт 'особого обращения' с русскими пленными тоже имелся с Первой мировой и тоже был усугублен. В связи с 'расовой неполноценностью' и чрезвычайным количеством, которое не знали куда девать, их просто стали расстреливать или предоставляли вымирать от голода и холода на огороженных клочках открытого поля. Так что за зиму 1941 — 1942 гг. почти все сдавшиеся и погибли. И стоит подчеркнуть, что осуществляли это не только Вермахт и СС — конвоирование пленных и охрана их в лагерях сперва были возложены на военно-строительную организацию Тодта из стариков-запасников. В большинстве — ветеранов Первой мировой. Ну а когда спохватились, что война затягивается, а рабочих рук не хватает, снова применили опыт прошлой войны. С массовым использованием рабского труда…

В общем, получилось так, что людям, кому на фронте, кому во вражеском или своем тылу, пришлось заново учиться любви к своему Отечеству. Учиться любви через ненависть к врагам этого Отечества. А в результате в ходе Великой Отечественной стала возрождаться и сама Россия. Возвращаться из 'революционно-идеологической' в государственно-патриотическую систему координат. Народ вместо 'пролетариата' без роду без племени начал снова сознавать себя русскими — в смысле принадлежности к Российскому государству, как бы оно в тот момент ни называлось. И понимать, что Отечество — это вовсе не пустой звук. Понимать — кто по мере собственного осмысления, кто — перенимая от старших поколений, кто — повинуясь указаниям руководства, тоже сменившего курс от 'интернационализма' к патриотическим ориентирам. И когда такой поворот в сознании произошел, это и ознаменовало поворот в войне. Первая мировая для России началась общенародным единением, а закончилась политическим расколом, массовыми сдачами в плен и дезертирством. Великая Отечественная наоборот, началась этими явлениями, а дальше пошло единение народа и, соответственно, усиление отпора врагу и рост боеспособности армий. Сопоставим цифры — как отмечалось, за первые полгода в плен попало 3,9 млн. чел. А за все остальные 3,5 года войны — 1,3 — 1,8 млн. (и из них половина — в начале 42-го). Сравнение говорит само за себя. Кстати, усиленно внедряемое западной и либеральной литературой представление, будто победа была одержана ценой многократно больших, чем у врага, потерь, является не совсем корректным. Из 27 млн. граждан Советского Союза, чьи жизни унесла война, 17 млн. приходятся на долю мирного населения. А если из оставшихся вычесть 4 млн., массами сдававшихся в первые месяцы и уничтоженных в плену, то советские и германские потери оказываются примерно равными.

Но эта книга посвящена не Великой Отечественной, а Первой мировой. И тут можно привести еще несколько любопытных фактов 'преемственности поколений'. При осаде Ленинграда и Севастополя немцы использовали те же самые сверхтяжелые орудия, которые гремели под Верденом, Осовцом, Новогеоргиевском. Они так и сохранялись, законсервированные с прошлой войны, и вновь были пущены в дело. В частности, была доставлена в Крым и знаменитая 'Дора', обстреливавшая Париж. И нашла тут свой конец, уничтоженная русскими летчиками. А когда в Советской Армии ввели погоны, вдруг спохватились, что для них нужна золотая лента. Мощности фабрик были загружены более насущными заказами, но кто-то вспомнил, что до революции на изготовлении этой ленты специализировалось несколько подмосковных деревень. Туда отправился начальник вещевого снабжения ген. С.П. Языков, и стоило ему объяснить жителям, для чего это нужно, те с огромной радостью извлекли припрятанные на чердаках и в чуланах старые станки, и нашлось даже много готовой ленты. Так что первые офицеры и генералы, сменившие форму, фактически надели еще те погоны, которые делались для их предшественников из царской армии.

Что же касается участников Первой мировой, то большинство из них в новой войне проявили себя достойно. И те, кто сражался на фронтах, и те, кто по возрасту и состоянию здоровья не мог взяться за оружие. Вот, скажем, несколько примеров из воспоминаний генерала армии П.И. Батова. Ветеран Первой мировой старый крестьянин Дмитрий Николаевич Темин спас под Минском знамя 24-й дивизии, обнаружив его на груди убитого офицера. И сберег. А после, на параде во Львове, гордо нес это знамя — с седой бородой, в старой гимнастерке и с Георгиевским крестом на груди, а по бокам, в качестве ассистентов, шагали молодые офицеры, сверкая советскими орденами. Пожилой рыбак Саенко помогал саперам наводить переправу через Днепр. 'В ночь перед атакой старик вышел проводить бойцов. Люди несли к реке лодки, а он стоял у кустов на краю торфяного луга в чистой рубахе, а на груди у него было четыре Георгиевских креста. Так старый русский солдат просто и ясно выразил ощущение праздника, овладевшее им в канун броска наших войск через Днепр… Мы постояли рядом, и знаете, вдруг в памяти мелькнули дни военной молодости — тогда, в 16-м году, учителями моими были вот такие же, как этот русский солдат, бородачи. Павел Абрамович Саенко стоял рядом, глядя вслед уходившим к Днепру бойцам, и на его лице было выражение спокойствия и удовлетворения. Посмотрел я еще раз на его чистую заплатанную рубашку со старыми наградами и от души обнял ветерана'. Батов описывает и других ветеранов — например, старого сапера Пичугина, участника Брусиловского прорыва. Который на слова генерала о предстоящих трудностях при форсировании Днепра ответил: 'Трудности что… Трудности забудутся, победа останется'. И дошел до этой победы, наводя в конце войны мост через Одер.

Воевал и опыт тех, кого уже не было в живых. Так, план минных постановок в Финском заливе, разработанный Эссеном и Колчаком, был почти без изменений применен повторно. И опять сыграл решающую роль в морской обороне Ленинграда. А опыт Брусиловского прорыва был в полной мере использован в Львовско-Сандомирской операции. Если взять указания маршала И.С. Конева о подготовке к прорыву мощной обороны почти в тех же местах, нетрудно заметить, что очень многие пункты он перенял у Брусилова вплоть до частностей, почти дословно — и о мерах по обеспечению скрытности, и по подготовке командиров и личного состава, и по организации артиллерийского наступления с выдвижением батарей в последний момент и пристрелкой отдельными орудиями, и даже изготовление 'карт-бланковок' своих участков для командиров каждой роты и батареи с нанесенными на них конкретными объектами и целями. И брусиловский опыт с 'картами-бланковками' оказался настолько удачным, что так и применялся потом во всех операциях до конца войны.

О боевых делах некоторых ветеранов писал в своих воспоминаниях Борис Полевой. Он рассказывает о кавалере ордена Св. Георгия подполковнике И.Мяэ, великолепно командовавшем артиллерией Эстонского корпуса. А в Галиции в казачьем корпусе ген. Селиванова, ему довелось познакомиться с 'дядькой' Иваном Екотовым, старым казаком станицы Архангельской, ушедшим на фронт добровольцем. Он командовал взводом связистов, а 'по совместительству', по поручению замполита, вел работу с молодым пополнением. И Полевой записал его беседу с новобранцами: 'Было раз еще в ту, царскую войну, когда ваши папы и мамы еще под стол пешком ходили, было такое дело. Надо было взять вражью крепость. Она вот тут вот где-то недалеко. Пошла стрелковая дивизия в атаку, а из крепости по ней 'максимы': та-та-та. Отбита атака. Пошли снова. И опять отбита. Стоит эта крепость, и ни черта ей не делается, как его там достанешь, австрияка? А почему, я вас спрашиваю? А потому, что у немцев, точнее, у австрияков, там крупные силы были. Это раз. А главное, укрепления, проволока, окопы, артиллерия. У них каждая травиночка в предполье пристреляна была, — рассказчик смолк, неторопливо свернул цигарку, и сразу же к нему протянулись со всех сторон десятки трофейных зажигалок. 'Ну, ну и что?' — торопил кто-то. 'Вот те и ну, дуги гну, — продолжал он, — Ну видит начальство такое дело и посылает оно нас, казаков. С вечера нас офицеры с головы до ног осмотрели: как и что, не бренчит ли что, не валюхается, а как ночь сгустелась, мы и поползли. Без выстрела. Гренадеры наши на другой стороне крепости пальбу открыли, а мы молча, тишком. Еще в предполье бешметы скинули, разложили их, будто цепь залегла, а сами дальше. Гренадеры там перестрелку ведут, а мы ползем. Проходы в проволоке проделали, и все молча. Расчет такой: утром, как рассветет, они с укреплений беспременно бешметы наши заметят. Ага, мол, вон где цепь, и начнут по ним палить. А мы ползем да примечаем, где у них офицерский блиндаж, где пулемет, где орудие, и врага себе по плечу выбираем. Когда солнышко поднялось, заметили австрияки наши бешметы, и ну по ним палить. Палят, а мы уже у самого вала. Тут господин офицер свисток дает. Ура-а! До их траншеи два шага. Они ахнуть не успели, а мы уже кинжалами орудуем… Вот, зеленые, что это есть, пластуны'. Причем, как пояснил писателю замполит, потери во взводе Екотова всегда были самыми маленькими.

И подобным 'дядькам' в истории Великой Отечественной несть числа. С.М. Штеменко в своих воспоминаниях описывает 9-ю Краснознаменную пластунскую дивизию ген. П.И. Метальникова, сформированную на Кубани. 'Бойцы — молодец к молодцу, много бравых добровольцев с Георгиевскими крестами на груди'. И эта дивизия показала настолько высокие боевые качества, что стала 'особой'. Она находилась под контролем самого Сталина, а использовать ее на том или ином направлении дозволялось только с разрешения Ставки. А в 5-м Донском кавкорпусе ген. С.И. Горшкова знаменитый рубака капитан Парамон Самсонович Куркин так и воевал всю войну с четырьмя Георгиями на груди — к которым к моменту взятия Будапешта добавилось три ордена Боевого Красного Знамени.

И очень во многих мемуарах военачальников, дневниках фронтовых корреспондентов приводятся похожие случаи, происходившие после вступления наших войск в западные районы Украины, Белоруссии, в Польше. Когда к тому или иному генералу являлись вдруг пожилые местные жители с крестами и медалями на посконных рубахах и, браво щелкая опорками, докладывали по-русски: 'Ваше превосходительство! Рядовой такой-то, находившийся в бессрочном отпуску, прибыл для дальнейшего прохождения службы!' Те, кто сам воевал в Первую мировую, описывают такие эпизоды с уважением, кто помоложе — с иронией. Потому что не увидели в поступках стариков того, что сами старики увидели в победах Советской Армии. А они увидели возрождение России. Да, уже не прежней, изменившейся. Но снова великой и могучей мировой державы…

Дальше