Содержание
«Военная Литература»
Исследования

50. Власть и измена

Конституция! Как же мало весит это слово по сравнению с безопасностью и спокойствием, восстановленными в интересах народа!

Король Альфонс XIII Испанский, 1924 г.



Нет, Россию губили не самодержавный 'деспотизм' и военное перенапряжение, а наоборот, слабость и беззубость власти, благодушие и беспечность. Ну посудите сами — во всех прочих воюющих государствах тыл был фактически мобилизован. Россия же оставалась единственной страной, которая позволяла себе роскошь воевать с 'мирным' тылом. Учащимся, как в мирное время, предоставлялись отсрочки по призыву в армию — чем и пользовались все кому не лень. Во всех тыловых учреждениях, не только гражданских, но и военных, работали 'от и до', сохранялись все выходные, отпуска, многочисленные праздники, 'льготные дни'. И оформление каких-то важных дел могло задержаться только из-за этого. Во Франции все увеселительные заведения были закрыты с начала войны — в России рестораны и кафешантаны сверкали огнями и гремели музыкой. И когда по случаю фронтовых неудач Священный Синод призвал народ к трехдневному посту и молитве, вопрос о том, чтобы закрыть такие места на время покаяния, пришлось решать Совету министров!

В отличие от 'реакционной' России, западные демократии для защиты своей государственности не деликатничали.. Так, во Франции в 1914 г. при наступлении немцев на Париж полиция расстреляла в Венсенском лесу несколько сот рецидивистов, бандитов, воров и воровок — вообще без суда, в порядке 'военного положения'. Просто вывозили пачками и уничтожали, чтобы 'очистить' столицу перед возможной осадой. Все так же существовал план превентивного ареста, при необходимости, всех радикальных оппозиционеров. Вся печать была взята под жесткий контроль. А значительная часть рабочих сперва попала под призыв в армию — когда же выявилась необходимость перевооружения, их стали возвращать на заводы, но они продолжали считаться военнослужащими и обязаны были подчиняться военной дисциплине. В Англии ее пресловутые свободы были на время войны практически упразднены 'Законом о защите королевства', вводился государственный контроль за транспортом, заводами, допускалась конфискация любых вещей, строго запрещались стачки, вводился принудительный арбитраж по трудовым конфликтам. В 1915 г. был принят 'Закон об обороне Индии', вводивший строжайшую цензуру и учреждавший специальные трибуналы, приговоры которых не подлежали обжалованию. В России же рабочие могли бастовать и митинговать сколько угодно. Во время войны! Вопрос об их мобилизации правительством поднимался, но… только развели руками. Потому что такой закон не могли принять без Думы, а все сознавали, что в Думе у него нет никаких шансов на прохождение.

А между тем, не сумев сокрушить Россию военными средствами, немцы сделали упор именно на подрывную работу. Возглавил и централизовал ее российский революционер Израиль Лазаревич Парвус (Гельфанд), занимавший 'по совместительству' должность финансового эксперта в младотурецком правительстве. Еще весной он изложил немцам свою программу: 'Русская демократия может реализовать свои цели только посредством полного сокрушения царизма и расчленения России на малые государства. Германия, со своей стороны, не добьется успеха, если не сумеет возбудить крупномасштабную революцию в России. Русская опасность будет, однако, существовать даже после войны, до тех пор, пока русская империя не будет расколота на свои компоненты. Интересы германского правительства совпадают с интересами русских революционеров'. Его идеи понравились в Берлине. И он составил подробный план подрывной деятельности, сторонником которого стали Бетман-Гольвег, Ягов, Циммерман, Фалькенгайн, Гинденбург, Людендорф, одобрил и сам кайзер. МИД сразу же выделило Парвусу 2 млн марок на работу по разрушению России, потом еще 20 млн, а осенью 15-го еще 40 млн.

Для достижения поставленных целей предусматривалась консолидация всех антироссийских сил. Были проведены переговоры с Лениным, и в сентябре в Циммервальде прошла конференция, способствовавшая объединению под пораженческими лозунгами большевиков, троцкистов и части меньшевиков. В Копенгагене возник штаб, направлявший и координировавший социалистическую пропаганду. (Да, эта 'маленькая демократическая страна' уже и в те времена готова была предоставить приют любой сволочи, действующей против России и полагала, что таким способом приобретает собственных друзей). Посол в Дании Брокдорф-Ранцау писал: 'Если мы вовремя сумеем революционизировать Россию и тем самым сокрушить коалицию, то призом победы будет главенство в мире'. Парвус установил рабочие контакты с националистами: с еврейским 'Бундом', с 'Союзом вызволения Украины', с грузинскими сепаратистами. С армянскими, правда, эффективной связи не получилось — по причине геноцида. Важной базой для проникновения в Россию стала Финляндия. Она в эти годы вообще вела себя двусмысленно. Расходов на войну не несла, призыву ее граждане не подлежали. Прежде нищая российская окраина сказочно богатела за счет спекуляций, транзитной торговли. И обнаглела, чуть ли не в открытую 'перекидывала мосты' к немцам, играла на понижение рубля по отношению к шведской марке. А призвать ее к порядку нерешительное царское правительство не могло — за соблюдением финской конституции ревниво следили шведы. Нейтральные, но настроенные прогермански. И Швеция с Финляндией стали открытыми воротами в российские тылы.

Результаты сказывались в полной мере. В августе министр внутренних дел Щербатов докладывал правительству: 'Агитация идет вовсю, располагая огромными средствами из каких-то источников… Не могу не указать перед лицом Совета Министров, что агитация принимает все более антимилитаристский или, проще говоря, пораженческий характер'. А в сентябре: 'Показания агентуры однозначно сводятся к тому, что рабочее движение должно развиваться в угрожающих размеров для государственной безопасности'. А насчет экономических требований уточнял: 'Все это, конечно, только предлоги, прикрывающие истинную цель рабочих подпольных руководителей — использовать неудачи на войне и внутреннее обострение для попытки совершить социальный переворот и захватить власть'. Морской министр Григорович сообщал: 'Настроение рабочих очень скверное. Немцы ведут усиленную пропаганду и заваливают деньгами противоправительственные организации. Сейчас особенно остро на Путиловском заводе'.

Впрочем, германо-большевистская пораженческая агитация не давала бы такого эффекта, если бы не падала на почву, подготовленную легальной и 'патриотической' по формам либеральной агитации. С которой царь не боролся. Он вообще по своей натуре не хотел касаться этой грязи, пытался оставаться в стороне от склок и интриг. Очень четко его характеризуют слова, сказанные после одного из докладов председателю Думы Родзянко: 'Почему это так, Михаил Владимирович? Был я в лесу сегодня… Тихо там, и все забываешь, все эти дрязги, суету людскую… Так хорошо было на душе… Там ближе к природе, ближе к Богу…' Царь по-прежнему был противником серьезных мер противодействия подрывной работе. Разумеется, он не хотел пустить политику в гибельное либеральное русло разлада и хаоса, но вместе с тем делал все, чтобы не прослыть 'реакционером'. Хотел быть 'над политикой' для всех, желал некоего общенародного единства, которое связало бы и 'правых', и 'левых'. А его уже не было. Пытался лавировать между крайностями, держаться золотой середины — а вместо этого получались лишь дергания туда-сюда, вносившие дополнительную дезорганизацию.

Например, решительно распустив в сентябре скандальную Думу, Николай тут же стал опять искать компромиссы с присмиревшей общественностью, идти ей на уступки. И самых крайних оппозиционеров, Гучкова и Рябушинского, с его благословения кооптировали в Госсовет. Удовлетворились ли они повышением? Напротив, приободрились и получили новые возможности для противоправительственной деятельности. Для налаживания 'взаимопонимания' с либералами царь сменил и ряд министров. Причем на этот раз были сняты действительно толковые и честные работники — Щербатов, Рухлов, Харитонов, Самарин. После чего сам ушел в отставку Кривошеин. И опять ничего хорошего не получилось. Заговорили, что Самарин снят по воле Распутина ('Старец', кстати, действительно охамел и, набивая себе цену, во всеуслышанье заявлял, будто это он 'снял' Главковерха Николая Николаевича). Вместо Щербатова министром внутренних дел был назначен А.Н. Хвостов (племянник министра юстиции) — депутат Думы. Из желания угодить общественности. И он сразу же заявил, что главное — это 'не вносить излишнего раздражения частыми и массовыми арестами'. Мог ли такой министр навести порядок в сложившейся ситуации? А вместо Рухлова министром путей сообщения стал Трепов — наоборот, по признаку 'верности' царю. Но по собственному признанию, он никогда не имел отношения к железным дорогам…

Словом, в тяжелой ситуации Николай не усиливал, а ослаблял свое правительство. И при этом сам находился в Ставке, оставив на попечение этого правительства весь больной тыл страны. И старик Горемыкин, прежде решавший многие вопросы лишь после личного доклада царю, теперь оказался беспомощным. Взять на себя ответственность в каких-либо кардинальных решениях он не мог. И начал ездить на доклады к царице, чтобы заручиться ее мнением. Но чем могла ему помочь слабая и больная женщина, задерганная клеветой и совершенно не готовая к решению сложных задач? В итоге получилось не 'регентство' о котором судачили оппозиционеры, а взаимное дерганье по треугольнику: правительство — императрица — государь. А оппозиция, между тем, быстро оправилась от 'первого блина' и готовилась к следующим атакам. Правда, со сменой руководства в Ставке все же удалось отчасти активизировать военную цензуру. Но газетчики нашли прекрасный выход — оставлять вместо запрещенных мест пустые купюры, порой нарочно увеличивая их размеры. В общем, чем больше купюр, тем издание оказывалось 'прогрессивнее'. С немым обращением к читателю — глядите, что мол, творят, ироды! А неизвестные лица вовсю продавали из-под полы оттиски самых скандальных статей, где эти купюры заполнялись самым произвольным образом, на порядок перехлестывая настоящие вычеркнутые абзацы. Горемыкин во избежание таких явлений сумел добиться через Алексеева запрета оставлять пустые купюры. Но возопили газетные магнаты — дескать, переверстка стоит дорого, задерживает выход прессы. И отменили…

Организации, создававшиеся вроде в помощь фронту, все больше переориентировались на оппозиционную деятельность. Так, Гучков и Рябушинский образовали при ВПК 'рабочие секции' — якобы для лучшей мобилизации рабочих на выполнение оборонных заказов. Но настоящая цель была хорошо известна. Как докладывал начальник Московского охранного отделения, либералы 'думали, что таким способом будет достигнуто приобретение симпатий рабочих масс и возможность тесного контакта с ними как боевого орудия в случае необходимости реального воздействия на правительство'. Впрочем, их надежды не оправдались. 'Рабочие секции' (к тому же выборные!) стали отличной 'крышей' для большевиков вместо их разгромленной фракции в Думе. Другой 'крышей' стал для них Земгор. Он вообще превратился в сборище уклоняющихся от фронта и сомнительных деляг, наживавшихся на посредничестве в поставках. Но был запретной территорией и для полиции, и для контрразведки — по принципу 'не трожь, оно и не воняет'. Чем и пользовались революционеры всех мастей. Так, на Западном фронте среди сотрудников Земгора работали столь видные агитаторы как Фрунзе, Мясников, Любимов, Кривошеин, Могилевский, Фомин.

И мудрено ли, что в октябре 15-го произошел первый серьезный инцидент в вооруженных силах? На Балтфлоте, стоявшем в Гельсингфорсе и подвергавшемся наиболее массированному воздействию германской и большевистской пропаганды. 19.10 случился бунт на линкоре 'Гангут'. По совершенно пустяковому поводу — вместо макарон, которые полагались после угольного аврала, но отсутствовавших на складе, матросам дали кашу. Команда разбушевалась, арестовала офицеров, обратилась с призывами к другим кораблям. Но гангутцев не поддержали, и мятеж ликвидировали быстро и бескровно — окружили линкор миноносцами и заставили сдаться. А при расследовании обнаружились нити обширной организации. На 'Гангуте' арестовали 95 чел., на крейсере 'Россия' 16, в Кронштадте накрыли 'Главный судовой комитет РСДРП'. Состоялся военно-полевой суд. И что же? По законам военного времени… лишь двоих руководителей, Ваганова и Янцевича, приговорили к смертной казни, да и то царь помиловал, заменил пожизненной каторгой. Другие отделались разными сроками заключения, а то и ссылки (в мирный и безопасный тыл!)

А большинство арестованных и их выявленных пособников вообще не судили, свели в матросский батальон и отправили искупать вину под Ригу, в состав 12-й армии. Кстати, в их числе находился и будущий офицерский палач Дыбенко. Однако на фронте батальон отказался воевать, приказа об атаке не выполнил. И начал разлагать солдат соседнего 2-го Сибирского корпуса. И… как думаете, наказали их? Расстреляли? Нет. Просто расформировали батальон, а матросов… вернули на свои корабли. Вот и судите сами, может ли выиграть войну государство, действующее подобным образом? А в апреле 16-го Дыбенко снова поймали на агитации. Приговорили к… 2 месяцам заключения и перевели в разряд 'штрафников'. Что на деле реализовалось в переводе с боевого крейсера 'Диана' на вспомогательный транспорт 'Ща'. Беззубость власти проявилась сплошь и рядом. Скажем, в конце 1915 г. лидеры легальных социалистических групп устроили в столице тайный съезд под председательством Керенского. На нем говорилось, что неудачи на фронте, беспорядок, слухи об императрице и Распутине уронили царскую власть в глазах народа. Но если будет заключен мир, он 'будет реакционный и монархический'. А нужен 'демократический'. Откуда следовал вывод: 'Когда наступит последний час войны, мы должны будем свергнуть царизм, взять власть в свои руки и установить социалистическую диктатуру'. Обо всем, что происходило на этом совещании, было хорошо известно не только Охранному отделению, но даже иностранным послам! Однако никаких мер не последовало.

Или взять случай другого рода. Промышленник Путилов, владелец крупнейшего оборонного завода, являлся и директором Русско-Азиатского банка. И решил урвать субсидию в 36 млн. Русско-Азиатский банк 'закрыл кредит' Путиловскому, а дирекция завода обратилась к правительству, грозя остановить производство. Афера была настолько явной, что возмутила даже таких же промышленников и финансистов в Особом Совещании по обороне. И оно приняло решение о секвестре Путиловского. Что заодно нанесло бы удар по важному центру революционного движения — рабочие становились государственными, признавались военнообязанными и лишались возможности бастовать. Но от царя поступило указание пересмотреть решение. Все члены Особого Совещания, все министры были против, однако Николай повелел — и отменили. Говорили, что Путилов действовал через Распутина, умаслив его и Симановича взятками. Хотя возможно, царь просто не хотел ссориться с промышленниками.

Он вообще не хотел ссориться ни с кем. Но в итоге становился мишенью для всех. Что характерно, даже для союзников, для которых столько сделал. И либеральная оппозиция приобретала надежную поддержку в лице иностранных послов. Западные державы разочаровались в России, сочли, что спасать их от германских ударов она больше не сможет, и их отношение к царю менялось. Тем более что о России они судили по собственным психологическим стереотипам и строили подозрения: не клюнет ли царь и в самом деле на сепаратный мир? И получалось, что подобные подозрения вызывали 'цепную реакцию'. Лондон и Париж обращали внимание своих послов на возможность поисков русскими такого мира. И послы старались вовсю, начиная трактовать в данном ключе любые факты. И делились подозрениями с 'общественностью', которая иностранцам в рот заглядывала. Соответственно, раздувала слухи о готовящейся 'измене' союзникам. А эти слухи усиленным эхом возвращались к тем же послам и передавались ими своим правительствам уже как достоверные 'сигналы' из русских источников. В общем, накручивали друг друга. Например, в декабре опять заболел главком Северного фронта Рузский, и царь заменил его одним из лучших полководцев — Плеве. 'Общество' тут же перевернуло по-своему — дескать, 'герой Львова' Рузский 'пал жертвой немецкой партии'. И назначен 'немец', который уж точно сдаст и Ригу, и Петроград…

Настоящая же опасность оставалась 'за кадром'. Хотя первую попытку начать революцию Парвус назначил на 9(22).1.16 г. По его плану предполагалось в годовщину 'кровавого воскресенья' начать всеобщую забастовку в Петрограде, митинги и демонстрации. Когда их станут разгонять, оказать сопротивление, чтобы пролилась кровь и возникло ожесточение. И произойдет взрыв, который перекинется на другие города, охватит железные дороги и вызовет паралич страны… Действительно, волнения в этот день превзошли прежние стачки. В Питере бастовало 45 тыс., в Николаеве 10 тыс., а всего по стране около 100 тыс. Но до революции все же не дотянуло. Раскачка еще не зашла так далеко, помитинговали — и улеглось.

Однако теперь общественность обрушилась на слабого Горемыкина. Его называли 'виновником разрухи' (называли те, кто о настоящей разрухе даже представления не имел — кто сам привел страну к разрухе в 17-м). Однако и для царя январские события не остались незамеченными. Он тоже пришел к выводу, что правительство нужно усилить, и в феврале Горемыкин был отправлен в отставку, а на его место назначен Б.В. Штюрмер. Николай снял и бездеятельного министра внутренних дел Хвостова — этот пост тоже совместил Штюрмер. Выбрал его государь по нескольким причинам. Штюрмер был в прошлом земским деятелем, а к 16-му стал церемониймейстером двора. То есть был и из 'верных', и должен был найти общий язык с общественностью. Царь считал его достаточно энергичным, но и деликатным человеком. Говорил, что это будет 'крепкая рука в бархатной перчатке'.

Но жестоко ошибался. Штюрмер так и остался именно на уровне земского деятеля, крупных постов в правительстве никогда не занимал и в вопросах государственного управления был абсолютно не компетентен. Да и энергичность его была чисто внешней. А уж получив сразу два высших поста, он почувствовал себя крайне неуверенно. Но и общественности Николай абсолютно не угодил. Она увидела в новом премьере не земца, а немца. Правда, немцем он был только по фамилии, обрусевшим в нескольких поколениях и православного вероисповедания, но какая разница? Объявили — раз назначен Штюрмер, то это и есть лучшее доказательство подготовки сепаратного мира. Его с ходу заклеймили 'изменником', а его правительство подвергли обструкции. Хотя со своей стороны он очень настойчиво пытался наладить связи с общественностью. Но куда там! И у него, как и у Горемыкина, оставалась одна опора — столь же беспомощная царица. Что оборачивалось новыми волнами злопыхательства и сплетнями о 'немецком заговоре'. Кстати, и западные послы пришли к выводу, что их целью должно стать 'свержение Штюрмера'. Неплохо для союзных дипломатов по отношению к главе правительства, правда?

Царь тоже продолжал искренние попытки восстановить 'дружбу' с общественностью. Например, в феврале приехал на открытие очередной сессии Думы. И все вроде было прекрасно. 'Поздоровавшись, государь прошел в Екатерининский зал под неумолкаемый крик 'ура' и приложился ко кресту. Государь был очень бледен, и от волнения у него дрожали руки. Начался молебен: хор пел великолепно, все было торжественно и проникновенно. 'Спаси, Господи, люди твоя', пели члены Думы, даже публика на хорах. Вся эта обстановка, по-видимому, успокоительно подействовала на Государя, и его волнение сменилось довольным выражением лица. Во время провозглашения 'Вечной памяти всем на поле брани живот свой положивших' Государь встал на колени, а за ним опустилась и вся Дума'. Но… оборачивалось так, что царь хотел взаимо понимания, а общественность — уступок и только уступок. Прибывшего с ним Штюрмера думцы встретили подчеркнуто враждебно, а Поливанову устроили демонстративную овацию. А прогрессисты не преминули тут же напомнить о своих требованиях — насчет 'министерства, пользующегося доверием'.

Стоит ли удивляться, что вскоре царь обратил внимание на Поливанова? Наконец-то заметив, что его поведение, мягко говоря, не соответствует должности военного министра. Его кипучая энергия в основном расходовалась на интриги и распространение сплетен, а если выплескивалась на служебные надобности, то слишком уж бестолково. Взять хотя бы такой случай — военное интендантство по указаниям и понуканиям Поливанова заготовило в Сибири огромное количество мяса. По его же указаниям перевезли в столицу, но из-за нехватки холодильников мясо негде было хранить, и оно испортилось. Так сам же Поливанов поднял шум, объявив перед думцами эту историю 'спланированной немецкой акцией'. Разумеется, осуществленной 'немецкой партией' в правительстве! В марте царь его снял и заменил ген. Шуваевым. Очень толковым специалистом, прежде главным военным интендантом. Он, кстати, как и Алексеев, Деникин, Корнилов был выходцем из низов и, по собственному признанию, учился на медные деньги. На скользких интендантских должностях выделялся кристальной честностью. И на новом посту в политику не лез, а занялся делом — в частности, выправляя многочисленные 'ляпы' Поливанова. Но… ведь тот был другом общественности! И соответственно, Шуваев сразу стал для нее 'врагом'. Родзянко в своих мемуарах писал: 'Стоило появиться на высоком государственном посту талантливому и честному деятелю, как сейчас же из распутинских сфер начинались на него гонения, и он бывал удаляем со стремительной быстротой и без объяснения причин'. Что ж, все верно — но только если внести поправку. О том, что 'видящий соломицу в оке ближнего в своем глазу не видит бревна'. Поскольку гонения куда чаще начинались не из 'распутинских сфер', а со стороны либералов. И сам же Родзянко не без гордости указывает, что с весны в Особом Совещании развернулась ожесточенная 'борьба с председателем, министром Шуваевым'. Что ж тут еще добавить?

51. Чарторыйск и Стрыпа

На русском фронте так же, как и на Западе, устанавливалась позиционная война. Но там, где еще не возникло сплошных линий укреплений, порой еще вспыхивали жаркие схватки. Так было, например, в Полесье. Там между флангами 8-й армии Юго-Западного и 3-й армии Западного фронтов, как и противостоящих им вражеских войск остался промежуток в 60 км. И в октябре немцы, державшие позиции в районе местечка Колки на север от Луцка, решили продвинуться еще севернее вдоль р. Стырь и заняли городок Чарторыйск, что создало опасность выхода во фланг Брусилову. У него в это время был сформирован новый 40-й корпус ген. Воронина, в который вошли 2-я стрелковая дивизия Белозора и 4-я Деникина. И командующий решил нанести противнику встречный удар. Причем предлагал осуществить крупномасштабную операцию — сокрушить фланговым маневром противостоящую ему группировку и взять Ковель, что создало бы угрозу охвата всему австро-германскому фронту на Волыни и вынудило бы его отступать. Однако Иванов в успех не верил. Он все еще думал, как отстоять Киев и затеял строительство грандиозных оборонительных полос для его прикрытия. И не от фронта, отступая в глубину — а от Днепра, постепенно приближаясь к фронту (до передовой так и не дошли). Строил уже и мосты через Днепр — на случай отступления с Правобережной Украины. И дополнительных сил Брусилов не получил.

Поэтому задачу войскам он поставил более скромную — группировке из 30-го, 40-го и конного корпусов взять Колки и Чарторыйск, улучшить свои позиции, а противника выбить из населенных пунктов и понастроенных им капитальных блиндажей, затруднив ему условия зимовки. 16.10 наступление началось. 30-й корпус Зайончковского, которому была придана и большая часть артиллерии, атаковал в направлении на Колки. Но здесь происходили сильные бои еще с конца сентября, немцы успели как следует укрепиться. И после мощной артподготовки их удалось лишь потеснить к западу, взять передовые позиции, а прорвать фронт не получилось. На Чарторыйском участке дело пошло лучше. Тут противник еще не успел создать долговременную оборону, а выдвижение 40-го корпуса к северу, через леса и болота, было произведено скрытно, и удар стал для немцев совершенно внезапным. Дивизии Воронина форсировали Стырь и опрокинули врага. К 19.10 здесь обозначился прорыв в 18 км по фронту и 20 км в глубину. Одна колонна 4-й Железной дивизии развернула наступление на Чарторыйск в лоб, вторая вышла с тыла, и город был взят. При этом была наголову разгромлена 14-я германская дивизия, а 1-й Гренадерский Кронпринца полк был уничтожен полностью — частично погиб, частично сдался. Захватили и тяжелую гаубичную батарею. Поражение немцев было настолько полным и неожиданным, что германское командование не сразу о нем узнало, и еще двое суток в Чарторыйск приходили обозы, транспорты с боеприпасами и почта для уже не существующих частей. А 4-я стрелковая, углубляя прорыв, двинулась во вражеские тылы.

Однако вскоре противник опомнился. Резервов у австро-германцев поблизости не оказалось, и они стали спешно перебрасывать сюда надерганные отовсюду отдельные полки и сборные команды. Но и у Брусилова резервов не было, развить успех оказалось нечем. Он смог прислать сюда лишь одну 105-ю дивизию из ополченцев, которая не устояла и побежала при контратаках врага. В результате Деникин попал в тяжелую ситуацию. Против одной его дивизии было стянуто 15 австрийских полков. Причем части 4-й Железной в ходе наступления оторвались друг от дружки, а неприятель, тоже отдельными частями, вошел в промежутки и теперь тоже атаковал, оттесняя русских в леса. Образовалась полная мешанина. И командир 13-го полка Марков кричал по телефону: 'Очень оригинальное положение. Веду бой на все четыре стороны. Так трудно, что даже весело!' Потом и телефонная связь прервалась. И Деникин понимал, что стоит многократно превосходящему противнику сорганизоваться, как дивизии придет конец. Тогда он додумался использовать музыку. Чтобы собрать воедино свои полки, разбросанные по здешней глухомани, а заодно ошеломить врага, приказал дивизионному оркестру играть марш, и музыканты возглавили атаку.

Задумка удалась. Присутствовавший при этом полковник Сергеевский описывал: 'Неприятным было пробуждение австрийцев, заночевавших в злополучных хуторах. Только начало светать, как леса кругом них ожили. И ожили каким-то невероятным для войны ХХ века образом. С севера гремел, надвигаясь все ближе и ближе, русский военный оркестр. На западе и юге ему вторили полковые трубачи. И когда на опушку с трех сторон одновременно стали выходить русские колонны, австрийская бригада стояла в строю впереди деревенских домишек, подняв вверх руки. Стрелковый оркестр прошел, продолжая играть, вдоль фронта врага, поворачивая на восток, по дороге на Чарторыйск. Галопом наскочил на австрийское начальство полковник С.Л. Марков. 'Церемоньялмарш! — скомандовал он австрийцам. — Нах Чарторыйск!' Вражеские части дисциплинированно повернулись и… зашагали в плен. Чарторыйск остался за русскими. Немцы и австрийцы 2 недели контратаковали, пытаясь вернуть его, но только понесли дополнительные потери. А 9.11, уловив момент, когда они были уже на пределе, войска 40-го корпуса перешли в общую атаку и нанесли им поражение. Фронт здесь стабилизировался.

Но попытки обойти фланги друг дружки продолжались, и обе стороны все дальше углублялись в леса и болота. Сперва небольшими подразделениями, потом выдвигались более крупные контингенты. И австро-германцы, и русские поняли, что воевать можно и в болотах, особенно когда они стали подмерзать. Или как-то приспосабливались. Строили мосты, настилали гати. И противник делал то же самое. Сталкивались, сражались и зарывались в землю. Точнее, зарываться было невозможно из-за грунтовых вод, но окопы и траншеи сооружали над поверхностью — наваливали бревна, засыпая их землей. Придумывали сами способы болотной фортификации или перенимали опыт у противника. Так с юга продвигался в Полесье фланг 8-й армии, а с севера 3-я. Пока они не сомкнулись у села Кухотская Воля (на севере нынешней Ровенской обл.). К концу ноября фронт стал сплошным, и на нем наступило затишье.

Активно велись боевые действия и на Балтике. Умело используя шхеры, русские корабли проникали в Ботнический залив, нарушали перевозки германских грузов из Швеции. Ставили мины у германских берегов и захваченных портов, действовали подводными лодками. При этом помощь русским оказывали и англичане, направившие несколько субмарин на Балтику. И 23.10 их подлодка Е-8 потопила у Либавы германский броненосный крейсер 'Принц Адальберт'. Немцы для защиты своих морских сил и транспортов вынуждены были совершенствовать противолодочную оборону, стали применять новые способы борьбы — вспомогательные корабли, авиацию. И русский флот тоже нес потери. Так, в ноябре подводная лодка 'Акула' успешно поставила мины в Данцигской бухте. Но ее командиру лейтенанту Гудиму этого показалось мало, и он (не подумав, что тем демаскирует собственную работу) решил вдобавок обстрелять береговые сооружения из своей малокалиберной пушчонки. 'Акула' всплыла, была обнаружена гидросамолетом и потоплена.

А.В. Колчак был назначен командующим всеми морскими силами Рижского залива. Он приложил немало усилий к подготовке подчиненных, совершенствованию методов и техники постановки мин, даже сам изобретал мины. И лично водил корабли на операции. По разработанному им плану были выставлены заграждения у порта Виндава (Вентспилс), который облюбовал для стоянки большой отряд германских кораблей. В результате враг потерял крейсер и несколько миноносцев. То же самое Колчак попытался проделать у Либавы и Мемеля, однако в пути один из его миноносцев подорвался на немецкой мине, и его пришлось тащить на буксире обратно в свою гавань. Операция сорвалась, но корабль спасли. Отряды Колчака выходили в море и для сторожевой службы, обстрелов вражеских береговых позиций, для 'охоты' за неприятельскими кораблями. Уничтожили германский сторожевик, несколько грузовых судов. К концу 1915 г. на Балтике потери германского флота превышали русские по числу боевых кораблей в 3,4 раза, по транспортам — в 5,2 раза.

Российская армия быстро выходила из кризиса. Военная промышленность набирала обороты, и в войска все в больших количествах поступали боеприпасы и вооружение. Правда, трудности еще сохранялись — при численном составе вооруженных сил 4,5 млн. винтовок на фронте было только 1,2 млн., так что большая часть солдат бездействовала в запасных частях или была занята на тыловых работах. Но уже лежали в портах или готовились к отправке 850 тыс. ружей, купленных за рубежом. А русские заводы подняли производство до 70 тыс. ружей в месяц и продолжали наращивать выпуск. Обучались пополнения, и дивизии, уменьшившиеся в ходе 'великого отступления', снова выросли до 18 — 20 тыс. бойцов. Благодаря усилиям Алексеева фронт чрезвычайно упрочился в инженерном отношении. В принципе оборону русские умели строить и прежде, но не всегда реализовывали это умение — порой солдаты просто ленились махать лопатами, так что все зависело от настойчивости их начальников. Теперь же, наученные летним горьким опытом, и сами нижние чины старались на совесть. И на всем протяжении от Балтики до Румынии были оборудованы весьма серьезные позиции из 2 — 3 укрепленных полос, каждая полоса — из 3 — 4 траншей полного профиля с пулеметными гнездами, блиндажами, укрытиями, проволочными заграждениями. По случаю Нового Года царь издал обращение : 'Доблестные войска мои, шлю вам накануне 1916 года мои поздравления. Сердцем и помышлениями я с вами, в боях и окопах… Помните — наша возобладает. Россия не может утвердить своей независимости и своих прав без решительной победы над врагом. Проникнитесь мыслью, что не может быть мира без победы. Каких бы усилий и жертв эта победа нам не стоила, мы должны ее дать нашей Родине'.

Хотя рассчитывать на победы было еще рано. И как раз накануне Нового Года началась тяжелейшая операция на р. Стрыпе. Уже после того, как западные союзники приняли решение об эвакуации Дарданелл и заблокировали план совместных ударов по Австро-Венгрии, их представители в России стали навязывать царю совершенно бредовый вариант — сформированную под Одессой 'Армию особого назначения' все же бросить десантом прямо в Болгарию, а то и на Босфор. Разумеется, такую авантюру русское командование отвергло. И Щербачев предложил другой вариант — передать его свежую армию на Юго-Западный фронт, чтобы так же, как немцы в Горлицком прорыве, получить на одном участке резкий перевес сил, проломить оборону противника, а затем к наступлению подключится весь фронт. И австрийцы, как в 14-м, вынуждены будут оставить в покое еще державшуюся Черногорию и отступающих сербов и гнать все свои войска в Галицию и Буковину. Щербачева поддержал Алексеев, и армия, которой вместо 'особого назначения' вернули 7-й номер, стала перебрасываться в Подольскую губернию и вводиться между 9-й армией Лечицкого и 11-й Сахарова. Но главнокомандующий фронтом Иванов был заведомо настроен пессимистически, объявил планы нереальными, а его штаб во главе с Саввичем, вмешавшись в разработку операции, изрядно подпортил все замыслы. В ударную группировку включались две армии — 7-я и 9-я. Но фронтовых резервов (а их было аж 2 корпуса), им не дали. А то вдруг противник, отразив наступление, контратакует и прорвет фронт? 11-й и 8-й армиям было приказано активных действий не предпринимать, пока 7-я не добьется успеха (если добьется). А чтобы препятствовать переброскам неприятеля с неатакованных участков, Сахарову и Брусилову предписывалось производить 'демонстрации артиллерией' и 'поиски разведчиков', причем тут же строго оговаривалось, что при этом необходимо беречь снаряды.

Брусилов доказывал, что в таком случае о серьезных демонстрациях говорить не приходится, и предлагал устроить настоящую демонстрацию наступления — создать в своей армии ударную группу, наметить подходящий участок и после хорошей артподготовки атаковать. Ему это было запрещено. А между тем перегруппировку 7-й армии Щербачев действительно сумел произвести скрытно от противника. И подготовку удара провел безупречно. Австрийцы, готовившиеся со всеми возможными на фронте удобствами перезимовать в понастроенных блиндажах и землянках, никакой активности от побежденных русских, да еще и в такое время года, не ожидали. И была предпринята последняя решительная попытка выручить черногорцев и сербов. Когда вражеские офицеры и солдаты расслабились, предвкушая празднование Нового Года, на них обрушился мощный огонь умело организованной артподготовки. А затем дивизии Щербачева и Лечицкого перешли в атаки. В течение трех дней разбили противостоящие части 3-й и 7-й австрийских армий, взяли ряд господствующих высот, захватили более 20 тыс. пленных, овладели тремя укрепленными позициями. И фактически прорвали фронт. 7-я продвинулась на 20 — 25 км, выйдя на рубеж р. Стрыпа, 9-я западнее Хотина углубилась на 15 км, достигнув линии Доброновце — Боян. Пользуясь успехом соседей, продвинулся вперед и левый фланг 11-й армии. Иностранные наблюдатели отмечали, что 'русские войска в Галиции на подъеме'.

Но дальше наступление застопорилось. Замели сильные метели, завалив снегом все дорожки. Орудия замолчали — к ним не получалось сквозь заносы подвезти снаряды. Да и сами пушки, застревающие в сугробах, невозможно было перетащить вперед, на новые рубежи. Солдаты выбивались из сил, наступая по пояс в снегу. А вспотев от таких нагрузок, прохватывались ночью морозом и заболевали. Уже 6.11 очередной приказ на атаку командование 7-й армии вынуждено было изменить на 'усиленную разведку', предоставив войскам передышку. Но этой передышкой воспользовался и неприятель. Еще в самом начале наступления воздушная разведка доложила Брусилову, что австрийцы снимают войска с его участка, грузят в эшелоны и отправляют к месту прорыва. Он снова докладывал Иванову, предлагал атаковать, и снова получил подтверждение приказов об 'артиллерийских демонстрациях'. Которые, конечно же, обмануть вражеское командование не могли.

А австрийцы и немцы, стянув дополнительные соединения против ударной группировки русских, повели ожесточенные контратаки. Ключевые высоты по несколько раз переходили из рук в руки. Впрочем, контратакующие испытывали из-за морозов и снегов те же проблемы, тоже несли огромные потери, и пленный германский офицер, поляк по национальности, заявил князю Радзивиллу 'Немцам пришел конец! Держитесь! Да здравствует Польша!' Запоздало спохватился и Иванов. Прорыва вражеского фронта он не ожидал, а теперь получалось, что верная победа сходит на нет по его вине. И требовал от Щербачева возобновить атаки. Послал ему резервы, наконец-то приказал активизироваться и Брусилову. Но было уже поздно. 8-я армия произвела ряд частных атак у Чарторыйска, неподготовленных и позволивших лишь улучшить позиции в отдельных пунктах. А против 7-й и 9-й уже были собраны значительные силы, построены новые укрепленные рубежи, а фактор внезапности утерян и артиллерийские боекомплекты расстреляны.

И наступление выдохлось. Русские потери составили около 50 тыс. убитых, раненых, обмороженных и пленных. Противник потерял примерно столько же. Иванов и Саввич обвиняли в неудаче Щербачева, он обвинял их. Впрочем, тут стоит сделать оговорку… Неудачным сочло наступление русское командование. И таким оно и было по русским меркам. Но стоит отметить и то, что где-нибудь во Франции подобные результаты сочли бы просто фантастическим успехом! Поскольку еще ни разу с начала позиционной войны Жоффру или Френчу не удавалось прорвать несколько неприятельских позиций и добиться глубины продвижения в 15 — 20 км. Пока что их достижения ограничивались цифрами в 3 — 5 км при потерях в 2 — 3 раза больших, чем русские… Но как бы то ни было, фронт замер на достигнутых рубежах. Не была достигнута и главная цель операции — помочь сербам. Австрийцы смогли локализовать прорыв, не трогая своей группировки на Балканах.

А 22.1 немцы предприняли частное наступление под Двинском и Ригой, стремясь овладеть этим городом. Кстати, обратите внимание на дату — операция была четко приурочена к 'кровавому воскресенью', то бишь к первой попытке Первуса начать революцию в Петрограде. Но армии Северного фронта под командованием Плеве блестяще отразили все атаки. На некоторых участках сами ответили контрударами, заняв германские позиции и поставив врага в трудное положение — зима стояла очень холодная, и выбитым из теплых землянок немцам пришлось туго. Да и долбить мерзлую землю для строительства новых позиций под огнем русских было не просто. К сожалению, это была последняя победа Плеве. В отличие от Рузского он никогда отпусков по состоянию здоровья не брал, тащил свой груз до конца — и 'сломался' сразу. В феврале тяжело заболел, а вскоре его не стало. Главнокомандующим Северным фронтом был назначен генерал от инфантерии Куропаткин.

Пребывая в отставке и опале, он с началом войны подал рапорт о возвращении в армию в любой должности. Получил корпус, затем командовал 5-й армией, причем довольно успешно. И стоит отметить, что опять быстро сумел завоевать огромную любовь среди солдат — заботу о них он и теперь ставил на первое место. Умел наладить быт, лично обходил землянки и траншеи, добиваясь, чтобы бойцы ни в чем не терпели недостатка. Не брезговал заглядывать в ротные котлы, заниматься устройством казарм, бань, лазаретов. А в условиях позиционной войны его опыт строительства укреплений в Маньчжурии оказался очень кстати. Оборона под Двинском считалась образцовой. Хотя для должности главнокомандующего фронтом выбор все же был не совсем удачным. Куропаткин 9 лет провел вне армии, отстав от того нового, что успело появиться за это время. Ему было уже 70, да пережитая травля сделала свое дело — он давно уже не был таким полководцем, каким начинал Японскую. И когда посещал Ставку, то по воспоминаниям современников, это был 'маленький, старый генерал, усердно кланявшийся всем, даже молодым полковникам'.

Поскольку враг вступил в пределы Российской империи, то по образцу 1812 г. была предпринята и попытка развернуть во вражеских тылах партизанское движение. Идея, собственно, носилась в воздухе, поэтому родилась почти одновременно в нескольких местах. В октябре 1915 при Ставке был создан штаб походного атамана казачьих войск — предполагалось, что, как и во времена Наполеона, основу отрядов составят казаки. Походным атаманом стал великий князь Борис Владимирович, начальником штаба полковник Богаевский (впоследствии атаман Войска Донского). Разрабатывалось наставление для партизанских отрядов, им предписывались смелые действия в тылу, нападения на вражеские сообщения, мобилизация на борьбу с захватчиками местного населения. Аналогичные действия на своем фронте предпринимал и Иванов, отдав приказ о формировании партизанских отрядов при каждой кавалерийской и казачьей дивизии. Шла инициатива и снизу — например, доклад о перспективе действий в тылах противника представил по команде есаул Шкуро. Всего на разных фронтах было сформировано 50 отрядов численностью от 65 до 200 чел.

И действовали они, особенно осенью и в начале зимы, довольно успешно. На Двине партизанские группы из добровольцев-'охотников' ночью или под покровом метели уходили по льду за реку, уничтожали немецкие дозоры, снимали часовых, забрасывали гранатами блиндажи и уходили назад с трофеями и пленными. В Минской губернии лихо оперировал 'Кубанский конный отряд особого назначения', созданный Шкуро. При первом налете на противника он перебил 70 немцев, взял 30 пленных и 2 пулемета, потеряв со своей стороны двоих. В Полесье три партизанских группы из Оренбургской казачьей дивизии, объединившись, пробрались ночью через болото в германский тыл и внезапной атакой захватили поселок Нобель, разгромив располагавшийся там штаб германской дивизии, захватив в плен ее командира и нескольких офицеров (командира не довели, он от такого позора сумел покончить с собой). Но настоящая партизанская война зимой 1915/1916 г. так и не началась.

И не могла начаться. К примеру, Брусилов вообще относился к этой идее скептически. Дескать, война уже стала не та и со старыми шаблонами к ней подходить нельзя. Но как показали дальнейшие события ХХ в. характер войны и развитие техники было тут ни при чем. Просто организаторы отрядов не учли важную закономерность. И в Северную войну, и в 1812 г., а потом и в Великую Отечественную партизанская война была эффективной из-за того, что велась в глубоком тылу, на коммуникациях. А в 1915 г. враг захватил только приграничные районы и они оставались прифронтовой полосой, густо насыщенной войсками. Местное население в таких условиях подключиться к борьбе не могло. И отряды, созданные из казаков и солдат, стали по сути не партизанами, а прообразом будущих 'коммандос' — но действующими без единого плана, не по выявленным важнейшим целям, а куда придется и как получится. И соответственно, их удары для противника оказывались 'булавочными уколами'. После первых удачных вылазок враг повысил бдительность, проникнуть в глубину его расположения уже не получалось, и дело ограничивалось стычками на аванпостах. А те небольшие группы, которым все же удавалось просочиться поглубже, в условиях сплошного фронта долго скрываться не могли, обнаруживались и уничтожались. Так что весной большинство партизанских отрядов были расформированы. Но составлявшие их 'охотники' вошли во вкус дерзких вылазок и продолжали их, уже не называясь партизанами. Скажем, на Двине даже весной и летом группы смельчаков ходили за реку на лодках, ночью все так же во вражеских траншеях рвались вдруг гранаты или поутру не могли найти исчезнувших часовых.

52. Эрзерум

Не было крепче крепости, обороны — отчаянней, чем Измаил, только раз в жизни можно пускаться на такой штурм.

А. В. Суворов



Крепость Эрзерум русским войскам довелось штурмовать трижды. В 1829 г. под командованием Паскевича (именно этот поход описал А.С. Пушкин), в 1878 г. под командованием Лорис-Меликова, и в 1916 г. Причина этой 'повторяемости' уже называлась — важнейший путь из российского Закавказья во внутренние области Турции (и обратно) вел через Александрополь, Карс и Эрзерум. Он был 'воротами', запиравшими Пассинскую долину и перекрывавшими дорогу на запад, в долину Евфрата. Кроме того, здесь же сходились другие важные пути, по долине Чороха — на Батум, по долине Ольты-чай — на Ольты и Ардаган, от Евфрата шли дороги на север — к Трапезунду и Ризе, и на юг — к Мушу и Битлису. Поэтому в Первую мировую Эрзерум связывал воедино турецкий фронт на Кавказе, позволял манипулировать силами и резервами, здесь находилась главная тыловая база и центр управления 3-й армии. Разумеется, столь важный пункт и защищен был соответствующим образом. Он и раньше предстаавлял собой мощную твердыню, а сразу после прибытия в Стамбул германской военной миссии фон Сандерс направил сюда целую команду инструкторов во главе с ген. Поссельтом. Модернизировались старые фортификации, возводились новые, добавлялись пулеметы и артиллерия. И к концу 1915 г. Эрзерум представлял собой огромный крепостной район. Чтобы попасть в саму Пассинскую долину, требовалось взять сильные Кеприкейские позиции, которые турки дооборудовали в течение года. За ними дорогу в узком месте между горами перекрывала крепость Гасан-кала. А с севера на дальних подступах Эрзерум ограждали укрепленные населенные пункты Тортум, Вейчихас, Шакляры, Кызыл-Килиса, Кош.

В течение всего 1915 г. для наступления на столь внушительный узел у Юденича не хватало ни сил, ни средств. Лишь к зиме стали поступать снаряды, вооруженные пополнения, от операций в Зачорохском крае освободился 2-й Туркестанский корпус, упрочилось положение на флангах. И командующий начал подготовку к штурму. За что, кстати, заслужил немало упреков от 'общественности' — что это, мол, за глупая игра в 'суворовские чудо-богатыри' с форсированием ледяных круч чуть ли не ради пустой славы для полководцев? Зачем эти демонстрации героизма, если можно было просто весны подождать? Что ж, поясним. Юденич — талантливейший военачальник, не проигравший в этой войне ни одного сражения, никогда повышенным честолюбием не страдал. И никогда не рисковал понапрасну. Служивший в разведке его штаба подполковник Б.А. Штейфон писал: 'В действительности каждый смелый маневр генерала Юденича являлся следствием глубоко продуманной и совершенно точно угаданной обстановки. И главным образом, духовной обстановки. Риск генерала Юденича — это смелость творческой фантазии, та смелость, которая присуща только большим полководцам'.

И как раз в это время наложились новые факторы. Разгром Сербии и эвакуация Дарданелл. Теперь турки получали от немцев оружие и боеприпасы, а высвободившиеся дивизии наверняка бросили бы на Кавказ. Дожидаться весны — значило упустить инициативу и самим попасть под удары многократно превосходящих сил врага. А значит, Эрзерум надо было брать немедленно, пока противостоящая группировка не получила значительного усиления. Ощутимого численного преимущества у русских и так не было. Кавказская армия насчитывала 111 батальонов пехоты, 208 сотен конницы, 21 инженерную роту, 8 ополченских дружин и резервные запасные части. Всего — 154 тыс. штыков и 27,5 тыс. сабель при 373 орудиях и 450 пулеметах. У турок в составе 3-й армии было 123 батальона, 40 кавалерийских эскадронов и 10 тыс. курдской конницы, 134 тыс. штыков и сабель при 122 орудиях. Но эти цифры учитывают только полевую артиллерию — а на Эрзерумском направлении она у турок дополнялась сотнями стволов крепостных пушек.

Подготовку к операции Юденич начал еще в ноябре. И тщательность этой подготовки сама по себе впечатляла. Батальоны были доведены до 800 — 1000 чел. Учитывая опыт зимних действий в горах, каждому солдату выдавались валенки, полушубок, ватные шаровары, папаха с назатыльником. А частям, которым предстояло наступать по высокогорью — еще и защитные очки, чтобы не слепнуть на снегу от яркого солнца. Заготавливались белые маскировочные халаты, такие же чехлы на шапки. Беспрецедентные по тем временам меры были приняты по обеспечению секретности. Перегруппировки войск обязательно легендировались 'учениями' или 'выводом на зимние квартиры'. Проводились специальные мероприятия по дезинформации противника — днем части снимались с позиций и отходили в тыл, 'на отдых', а ночью возвращались обратно. Пополнения, подтягивающиеся из тылов, должны были переходить через участки, просматриваемые с вражеской стороны, только в темноте и с соблюдением строжайшей светомаскировки. А учитывая наличие в тылу вражеской агентуры, со 2.1 было вдруг вообще прервано сообщение между фронтом и тылом. Все дороги внезапно, по четкому плану, перекрыли заставы и патрули, письма и телеграммы из района сосредоточения задерживались с отправкой до особого разрешения, а выезд кого бы то ни было допускался только по пропускам штаба армии.

Турки зимнего наступления русских вообще не ожидали. Рассчитывали, что на Кавказском фронте наступила неизбежная в это время года пауза. Поэтому и сняли корпус Халил-бея в Ирак. Туда же стали отправлять первые эшелоны войск, освободившихся в Дарданеллах. Планировалось к весне закончить операции в Месопотамии, а потом собранной там группировкой начать наступление через Иран — на российское Закавказье. А когда потеплеет и улучшатся дороги, усилить контингенты под Эрзерумом. Русские должны будут отражать вторжение из Ирана, перебросят туда часть сил — и тогда-то последует удар центральной группировки на Сарыкамыш и Карс. Скрытность подготовки дала свои результаты, и до последнего момента турецкое командование и германские советники оставались в блаженном убеждении, что на их фронте перемен пока не предвидится.

На главном направлении 2-му Туркестанскому и 1-му Кавказскому корпусам противостояли 9-й, 10-й и 11-й турецкие, успевшие пополниться и переформироваться после прошлых поражений. Фактически здесь было сосредоточено две трети сил каждой из сторон. Но чтобы дезорганизовать противника и не позволить ему манипулировать резервами, Юденич приказал начать наступление по всему фронту — 4-й Кавказский корпус Де Витта наносил вспомогательный удар на Хныс и Муш, Приморская группа Ляхова — на побережье, Батумский отряд кораблей должен был сорвать турецкие перевозки через Трапезунд. А под Эрзерумом 7.1 удар был нанесен на правом фланге — 2-м Туркестанским корпусом ген. Пржевальского. Ему предписывалось наступать через горы Гай-даг и Коджух, выйти в тылы вражеского 11-го корпуса, вбить клин между турецкими частями, действующими на Соганлукском и Ольтинском направлениях, внести расстройство и создать с севера угрозу обхода Кеприкейских позиций.

После сильной артподготовки дивизии Пржевальского перешли в атаку и взяли передовую линию вражеских окопов на горах Гай-дага. И тем самым оттянули на себя резервы, поэтому в последующие два дня ему пришлось отражать контратаки. Но турецкое командование бросало в бой свои части поспешно и разрозненно, и Туркестанский корпус, отбивая встречные удары, продолжал постепенно продвигаться вперед, выйдя к позициям укрепрайона Верхний Тарходжа и 'Орлиное гнездо' южнее г. Ид. Здесь приостановился, подтягивая тылы и артиллерию, а 12.1 началось общее наступление обоих русских корпусов. Закипело ожесточенное сражение по всей линии обороны. За двое суток непрерывных схваток туркестанцами был взят Верхний Тарходжа, а 1-й Кавказский ген. Калитина овладел турецкими позициями у озера Эхиз-гель, укрепленными селениями Илима, Кизлярская, Алакилисы, Хорасан. Турки дрались отчаянно, о их упорстве и стойкости говорит хотя бы тот факт, что за эти дни было взято всего 300 пленных и 4 орудия.

14.1 войска Калитина взяли еще одну укрепленную линию — по Азапкейским высотам, захватив еще 420 пленных, 6 трофейных орудий и 8 пулеметов. И только сейчас оба русских корпуса наконец-то вышли к собственно самой Кеприкейской позиции противника. Начались тяжелые, кровопролитные атаки и встречные сражения за овладение этими укреплениями. Командующий 3-й турецкой армии Камиль-паша, чтобы сдержать натиск русских, ввел в бой все свои силы. И уловив по напряжению битвы этот момент, Юденич тоже бросил на чашу весов резервы. Но теперь на левый, южный фланг, откуда турки оттянулись севернее и черпали пополнения для контратак. 18.1 под напором частей, атакующих с фронта и сумевших вклиниться на нескольких направлениях в расположение турецких войск, под угрозой фланговых охватов, оборона врага дрогнула и стала ломаться. Пошло отступление — сперва постепенное, потом все более беспорядочное. Было взято более 2 тыс. пленных, и войска Юденича ринулись в преследование. Командующий направил в прорыв из своего резерва Сибирскую казачью бригаду ген. Раддаца, и она стремительным броском 19.1 с ходу ворвалась в крепость Гасан-кала, не позволив отступающим туркам занять в ней оборону. Перемешавшиеся части противника откатывались в Эрзерум.

Но и это была еще не победа. А наоборот, только начало. Потому что все взятые позиции были лишь 'цветочками' по сравнению с главной системой Эрзерумских укреплений, умело дополняющей мощными фортификационными сооружениями естественные препятствия. Для наглядности можно представить, что очертания горных хребтов у Эрзерума имеют в некоем приближении форму буквы 'Z' (север 'сверху'). Верхняя черта — хребет Гяур-даг (Собачьи горы), нижняя — хребет Палантекен. А косая черта — горы Деве-Бойну, преграждающие путь к самому городу и его цитадели, лежащему в 10 км западнее, за 'нижним углом' буквы. А 'верхний правый угол' прикрывался нагорьем Карга-Базар, и между ним и хребтом Гяур-дага имелся проход Гурджи-Богаз. Горы были серьезные, высота их достигала 2400 м, и укрепили их на совесть. С севера была построена полевая оборона, а дорога через Гурджи-Богаз запиралась двумя фортами. Хребет Деве-Бойну был вообще превращен в единую фортификационную позицию — на нем в 2 линии были возведены 11 фортов, каменных многоярусных башен с бойницами для орудий, приспособленных для круговой обороны. С юга, со стороны хребта Палантекен — еще 2 форта. Подступы к фортам защищались валами, системами рвов, между ними устанавливались промежуточные батареи и пулеметные гнезда, способные перекрестным огнем простреливать всю местность. Общая протяженность оборонительных позиций составляла 40 км.

И захватить такие укрепления с ходу, как стены Гасан-калы, было нереально. Юденич приостановил наступление и начал фактически новую подготовку и перегруппировку. Он лично руководил работой своего авиаотряда, ставя задачи на детальную разведку. Восполнялись и увеличивались боезапасы артиллерии. Солдаты обучались предстоящим действиям на высотах в своем тылу. Продумывалось и отрабатывалось четкое взаимодействие разных родов войск. Для этого командующий применил новшество, создавая штурмовые отряды — на важнейших направлениях полкам пехоты придавались орудия, дополнительные пулеметы и саперные подразделения, чтобы разрушать долговременные укрепления врага. Всего для непосредственного участия в штурме выделялось 60 тыс. чел., 166 полевых орудий, 29 гаубиц и тяжелый дивизион из 16 мортир калибра 152 мм. На подготовку отводилось 3 недели. Когда она уже завершалась, командующий выехал в Тифлис для доклада великому князю Николаю Николаевичу. Выехал сам — опять же для сохранения планов в полной тайне. Ко всему прочему, вышестоящее командование, зная, что представляют собой твердыни Эрзерума, в успехе зимнего штурма сомневалось и санкции на начало операции не давало. Однако Юденич, продемонстрировав великому князю четко продуманный план атаки, убедил его в реальности победы и получил разрешение действовать.

Если вернуться к схеме буквы 'Z', то замысел командующего состоял в том, чтобы концентрическими ударами срезать у нее 'верхний правый угол'. И двинуть на Эрзерум с западной, внутренней стороны хребта Деве-Бойну, обходя самые мощные позиции. Чтобы враг не мог усиливать одни участки за счет других, атаковать его предстояло одновременно по всему обводу укреплений, десятью колоннами. И без передышек, круглосуточно. Но свои силы Юденич распределил неравномерно, и эти колонны были неравнозначны. Удары наносились как бы со 'ступенчатым' наращиванием и взаимным усилением в сторону правого крыла. С северной стороны должен был наступать 2-й Туркестанский корпус, а с восточной, двумя группировками, 1-й Кавказский.

У Пржевальского правая колонна, 4-я Туркестанская стрелковая дивизия ген. Азарьева, выполняла вспомогательную задачу, должна была атаковать позиции на хребте Гяур-даг, сковывая обороняющие его 30-ю и 32-ю дивизии турок. А левая, ударная колонна ген. Чаплыгина (5-я Туркестанская дивизия с приданными частями), штурмовала проход Гурджи-богаз и запирающий его форт Кара-Гюбек, высившийся на конусообразной горе посреди узкого ущелья. С востока, от 1-го Кавказского, тоже на Кара-Гюбек, должна была выйти Донская пластунская бригада Волошина-Петриченко. Еще 3 колонны правофланговой группировки 1-го Кавказского корпуса — полки 4-й Кавказской стрелковой дивизии Воробьева, которому придавалась и батарея тяжелых орудий полковника Вачиадзе, — наступая через нагорье Карга-Базар, должны были взять форт Тафта — который также держал под огнем выход из Гурджи-богазского ущелья. Участок этих двух фортов прикрывался 31-й турецкой дивизией.

Во второй группировке 1-го Кавказского корпуса из четырех колонн главной была тоже правая — 39-я пехотная дивизия ген. Рябинкина, которой придавались тяжелая батарея Арджеванидзе. Она наступала на форты Далан-гез и Чобан-деде, прикрываемые 29-й турецкой дивизией, поддерживая и усиливая удар правого крыла. Другие колонны, Буткевича и Докучаева, были небольшими — 4 — 6 батальонов. На них возлагались больше демонстративные задачи — атаковать в лоб самый сильный участок вражеских укреплений, где было сконцентрировано большинство фортов и стояли 17-я, 33-я и 28-я турецкие дивизии. На демонстрацию были рассчитаны и действия левофланговой колонны Чиковани, состоявшей из 7 грузинских ополченских дружин. Она наступала в Палантекенских горах, в 'левом нижнем' сочленении 'Z' — на расположенные там форты Восточный и Западный, обороняемые 34-й турецкой дивизией, и изображала попытку обойти с юга фортификационные обводы Эрзерума. Резерв Юденича составляли Сибирская и 2-я Оренбургская казачьи бригады.

В горах в эти дни стояли 20-градусные морозы, а ночью доходили до 30. Ветер поднимал на вершинах и в ущельях метель. Но командующий отдал приказ на штурм. Начать его предписывалось 11.2, причем не на рассвете, как делалось обычно, а днем и вечером. Артподготовку открыть в 14.00, атаковать — в 23.00. Ночной бой вообще считается вершиной военного искусства, а тем более в столь сложной местности и при такой погоде. Юденич полагал, что его войска достаточно подготовлены для выполнения подобной задачи. Однако подчиненные ему командиры засомневались. Вспоминали различные свои недочеты, и со всех сторон к командарму посыпались просьбы перенести атаку. Он ответил: 'Хорошо, согласен дать вам отсрочку: вместо 23 часов штурм начнем в 23 часа 5 минут'. И это тоже подействовало — его уверенность в победе вольно или невольно передалась офицерам и генералам. Впрочем, он знал, что делал, планируя ночную операцию — темнота и вьюга становились союзниками русских, невидимых врагу в своих маскхалатах. И когда после артподготовки, подавившей часть огневых точек врага и разметавшей проволочные заграждения, колонны со всех сторон ринулись на штурм, противник не мог определить ни направления главных ударов, ни сил, введенных в том или ином месте. И вынужден был палить вслепую, наугад, вместо того, чтобы сотнями своих орудий и пулеметов прицельно скосить атакующих, карабкающихся на обледенелые склоны и увязающих в сугробах.

Не все пошло гладко. Стрелковой дивизии Азарьева пришлось вести тяжелые лобовые бои с превосходящими силами турок по хребту Гяур-даг — чтобы они не ударили во фланг Туркестанского корпуса. Схватки шли на вершинах, в снегах. И оттуда как на санях спукали на палаточных полотнищах раненых, больных, обмороженных. Донцы Волошина-Петриченко и полки 4-й стрелковой дивизии Воробьева — собственно, вся правофланговая ударная группа корпуса Калитина — застряла, встретив очень глубокий снег в горах Карга-Базар и долине речушки Кечк-су, и продвигалась вперед с исключительными трудностями. Один из батальонов пластунов за ночь потерял 500 чел. замерзшими и обмороженными.

Но части ударной колонны Чаплыгина и без встречного удара пластунов к утру овладели позициями у входа в ущелье Гуржди-богаз, а саперы сумели подобраться и взорвать стену форта Кара-Гюбек. В 14 часов он был взят, русские захватили 9 орудий. Сюда сразу была направлена конница — 5-я казачья дивизия. Но бросать ее в прорыв было рано — не пускал форт Тафта — одна из самых сильных турецких позиций, усиленная редутами, кольцевыми окопами и проволочными заграждениями. И русские части остановились у устья ущелья. Успеха добилась и колонна Рябинкина. 156-й Елисаветпольский полк во главе со своим командиром Фененко захватил кольцевой окоп у горы Казкей, а штурмовой отряд подполковника Пирумова на базе 153-го Бакинского полка овладел фортом Долан-гез. Колонны Буткевича и Докучаева, преодолев предполье, приблизились к главным укреплениям позиции Деве-Бойну, а Чиковани — к Палантекенским фортам, хотя взять их, конечно, не могли.

Однако отставание Волошина-Петриченко и Воробьева сказалось на положении соседей. Турки стали собирать все, что можно, на участки наметившегося прорыва, выдвинули из своего резерва 18-ю дивизию. Они попытались создать дополнительные рубежи обороны перед Гурджи-богазским ущельем, но тут господствующие высоты были у русских, и к вечеру, когда метель улеглась и развиднелось, хватило одной батареи капитана Кирсанова, чтобы прицельным огнем разметать направлявшуюся сюда турецкую пехоту. После чего батарея стала бить во фланг ближайшим оборонительным позициям, заставив убраться их защитников, и части Чаплыгина продвинулись вдоль хребта Деве-Бойну. Но отряду И.Н. Пирумова в форте Долан-гез пришлось тяжело. На нем сосредоточили перекрестный огонь соседние форты и батареи, пресекая пути сообщения со своим тылом. И аскеры полезли на приступ. Пять атак было отражено огнем из винтовок и пулеметов. Когда кончились патроны, еще три атаки отбивали штыками. Вместе со здоровыми сражались уже и раненые, способные держать оружие. Лишь в темноте к защитникам форта сумел пробраться смельчак и привел несколько осликов, нагруженных боеприпасами — и утром новую атаку турок снова встретил убийственный огонь. Из 1400 чел., сражавшихся в Долан-гез, уцелело всего 300, остальные были убиты или ранены.

Но 13.2 войска Воробьева и Волошина-Петриченко все же сумели пробиться через преграждавшие им путь снежные горы и начали постепенно, подразделениями, выходить в долину. Точнее, выходить — не то слово. Очевидец описывал, как измученные донцы даже не съезжали, а 'сползали на заднем месте' с белых круч. А спустившись, атаковали и прорвались в предполье форта Тафта, захватив село и 10 орудий. Стрелки Воробьева, пользуясь тем, что силы турок были оттянуты к форту Долан-гез, взобрались на отвесные скалы и захватили господствующие высоты. Противник обнаружил их из форта Чобан-деде и открыл огонь уже тогда, когда они вышли на подступы к его укреплениям. Сумел остановить, но, в свою очередь, они своим появлением облегчили положение контратакуемых частей Рябинкина. 14.2 в ходе сражения наступил перелом. Донские пластуны и туркестанцы взяли форт Тафта. А Рябинкин, чтобы поддержать поредевшие батальоны Бакинского и Елисаветпольского полков, ввел в бой свой резерв — 154-й Дербентский полк полковника Нижерадзе. Убийственным многослойным огнем турок он был остановлен, солдаты залегли, зарываясь в снег и не в силах поднять голову. И тогда поднялся полковой священник о. Павел (Смирнов) с крестом в руке — и повел дербентцев в атаку, как со знаменем. Воодушевленные офицеры и солдаты ринулись за ним и ворвались на позиции врага. С ними соединились отбивающиеся на захваченных высотах бойцы Елисаветпольского полка и ночным штурмом взяли форт Чобан-деде.

Отчет штаба Кавказской армии сообщал: '2 февраля был последним днем для Эрзерумской крепости. Туркестанцы, донцы и части колонны Воробьева наступали со стороны Тафты. 1-й Кавказский корпус с вечера 1 февраля повел решительную атаку всех фортов первой линии. Штурмовые колонны взбирались местами на почти отвесные оледенелые склоны фортов и батарей, прорывая ряды колючей проволоки, осыпаемые свинцом. Дербентцы и елисаветпольцы к рассвету взяли штурмом форт Чобан-деде, а затем весь массив с 8 промежуточными батареями, захватив 42 орудия'. Весь северный фланг турецкой системы укреплений был взломан. И дальнейшим поочередным разгрызанием фортов Юденич заниматься не стал. Он приказал корпусу Пржевальского изменить направление, двигаться не на Эрзерум, а повернуть за запад, на Аш-калу. В прорыв была введена конница — Сибирская бригада и полки 5-й казачьей дивизии. Одновременно корпус Калитина возобновил атаки с фронта, и турки заметались — русские выходили им в глубокий тыл, грозя перерезать пути отхода. Еще державшиеся форты превращались в ловушки.

И противник начал спешно оставлять эти форты — Узун-Ахмет, Кабурга, Ортаюнов, Сивишик, да и цитадель самого Эрзерума оборонять уже не стал. Турецкое и немецкое командование и их части устремились в бегство. В 5 часов утра 16.2 части Юденича вошли в город. А Сибирская бригада Раддаца вскоре взяла Аш-кашу, захватив в плен целый батальон и перерезав отступающим туркам дорогу на запад. И остатки 9 дивизий противника беспорядочными толпами, бросая обозы и оружие, принялись выбираться окольными тропами, погибая и сдаваясь преследующим их русским, во множестве замерзая на зимних горных дорогах. Взятие Эрзерума имело огромный резонанс. Алексеев писал, что войска Юденича 'овладели единственным укрепленным районом Турции в Малой Азии, приоткрыли ворота через недалекий Эрзинджан в Анатолию и центральные провинции Османской империи. Этот успех приобрел на Ближневосточном театре особую значимость на фоне неудач в ходе Дарданелльской операции и наступления англичан в Месопотамии'.

Столь значительная победа — первая после полосы отступлений и неудач — заставила прикусить языки даже оппозицию, и либералы теперь рассыпались в поздравлениях. Жоффр и Китченер признали проведенную операцию 'блестящей', и сразу же повысился пошатнувшийся рейтинг России на международной арене. А армянский епископ Месроп писал великому князю Николаю Николаевичу: 'Отныне Армения освобождается от страшнейшего турецкого ига, и народ армянский, благословляя Ваше имя как святое, передает своим грядущим поколениям'. Наместник ответил: 'Да поможет Господь для всеобщего блага закрепить навсегда Эрзерум как часть единого Российского государства и тем положить конец вековым страданиям христиан, находящихся под турецким гнетом'. А турки и немцы находились в величайшем шоке. Результаты победы в Дарданеллах пошли насмарку. Вместо того чтобы получить подкрепления из Османской империи, Германия сама теперь вынуждена была поддерживать Порту. И значительные силы, высвободившиеся под Константинополем, вместо того, чтобы послать на Салоникский фронт и в новую экспедицию на Суэц, срочно нужно было перенацеливать на ликвидацию прорыва. Приостановилась и отправка войск в Месопотамию против осажденного корпуса Таунсенда, и в Иран — для намеченного окольного прорвыва в Закавказье.

А успехи русских одним Эрзерумом не ограничились. Ведь одновременно развивались и вспомогательные удары на флангах. 4-й Кавказский корпус перешел в наступление 22.1. 2-я казачья дивизия Абациева со 2-й армянский дружиной и 12 орудиями сбила заслоны курдов и 'гамидие' и начала углубляться на территорию противника. 26.1 серьезный бой произошел у с. Кара-Кепри, куда турки стянули все наличные части — несколько батальонов пехоты, эскадрон конницы, около тысячи курдов, 300 бандитов из 'тешкилят-и-махсуссе'. Все эти сборные команды были разгромлены, и казаки 1-го Лабинского полка полковника Рафаловича ворвались в г. Хнус, порубив там 327 аскеров и захватив большие артиллерийские склады. В этом бою отличился сотник Бабиев — будущий знаменитый белый генерал, которого называли 'бешеным осетином'. Подкрепить этот фланг при начавшемся наступлении на главном направлении турецкие командование не могло, и операции Де Витта успешно развивались и дальше. 16.2, одновременно с Эрзерумом, стрелковая дивизия Назарбекова вместе с тем же Лабинским полком взяла Муш. А 2.3 части ген. Абациева и Чернозубова после ожесточенного боя, доходившего до рукопашных схваток, овладели Битлисом — первой в город ворвалась дружина Андраника, проложив себе путь по трупам врагов штыковым ударом.

Крупная победа была одержана и на причерноморском фланге. Здесь пластуны 3-й Кубанской бригады ген. Геймана во взаимодействии с кораблями Батумского отряда 8.3 взяли турецкий порт Ризе. В меморандуме мартовской межсоюзной конференции стран Антанты в Париже отмечалось: 'Русская армия на Кавказе (7 дивизий пехоты и 5 дивизий кавалерии) одержала крупные успехи над турецкой армией. Она взяла Эрзерум, заняла Битлис, пересекла дорогу из Трапезунда и продолжает свои успехи, гоня перед собою турецкие силы, которые, по-видимому, совершенно расстроены.'. Войска Юденича заняли территорию глубиной 150 км. Турецкая 3-я армия была разгромлена полностью. Она потеряла больше половины своего состава — 66 тыс. чел. Убитыми, замерзшими, умершими от болезней, ранеными. 13 тыс. попало в плен. Было взято также 9 знамен и 323 орудия. Русской армии победа тоже далась не дешево. Она потеряла 14796 солдат и офицеров, из них 2339 убитыми, более 6 тыс. обмороженными, остальные — ранеными. За проявленный героизм более 100 солдат и казаков были награждены Георгиевскими крестами. А Юденич был удостоен ордена Св. Георгия II степени — став третьим (и последним) кавалером этой высочайшей награды за всю войну (кавалеров ордена Св. Георгия I степени в это время в Российской армии не было вообще). Когда для вручения наград в поверженный Эрзерум прибыл великий князь Николай Николаевич и увидел, какие укрепления сокрушила и преодолела Кавказская армия, он вышел на площадь перед построенными солдатами и снял перед ними папаху. А потом повернулся к Юденичу и низко поклонился ему…

53. Верден и Нарочь

Франция с Англией сумели хорошо использовать передышку, которую дал им противник. И хотя без толку положили много народу и израсходовали массу ресурсов в частных операциях, имели теперь на Западном фронте значительное преимущество, их армии достигали 4,5 млн. чел. (активных штыков 2,3 млн.). В это время они достигли успехов в Африке. В январе окружили и вынудили сдаться немецкие отряды в Камеруне. А в Восточной Африке 38-тысячные контингенты британцев и бельгийцев сумели наладить взаимодействие между собой и стали оттеснять вдвое меньшие силы германского ополчения к южной границе. Но вот на главных театрах до согласованности и взаимодействия странам Антанты было далеко. Каждый тянул в свою сторону и, как писал ген. Вильсон, получалось, что каждый 'ведет войну против общего врага более-менее отдельно'. Достичь координации действий не удавалось никак. При разработке планов на 1916 г. Алексеев предложил очень дельный проект экономического и стратегического 'сжатия' враждебной коалиции путем разгрома слабейших ее звеньев. Турции — ударами с Кавказа и Ирана, и навстречу — из Сирии и от Персидского залива. И Австро-Венгрии с Болгарией — совместным наступлением Салоникского, Итальянского и русского Юго-Западного фронтов.

Эти предложения были однозначно отвергнуты. Франция боялась ослаблять свой фронт. Опять возникли традиционные опасения, что подобные действия приведут к усиление русских на Балканах и Ближнем Востоке. И после очередных совещаний 14 — 15.2 французы и англичане представили меморандум, признающий необходимым удары снова не против слабых, а против самого сильного звена — Германии. Свое наступление они предполагали начать в июле на р. Сомме. И указывалось, что для России и Италии 'было бы полезным' начать на 2 недели раньше, оттянув на себя вражеские резервы. Русская Ставка высказалась решительно против оттяжки операций до середины лета, что заведомо отдавало инициативу противнику. Однако все возражения союзники отмели — дескать, раньше не получится. Они, кстати, полагали, что немцы снова сосредоточат усилия против России, поэтому утратой инициативы не очень впечатлялись — пусть враг поглубже увязнет на Востоке. Алексеев же, когда были согласованы окончательные сроки — союзники наступают 1.7, русские — 15.6, лишь пожал плечами и сказал, что исполнить эти планы противник все равно не даст.

Он был прав. Ведь и неприятельское командование строило собственные планы. К началу 1916 г. потери немцев достигли 2,9 млн. чел. (Примерно столько же, как у России, но убитыми вдвое больше — 678 тыс.) Тем не менее германская армия все еще представляла грозную силу — 4,2 млн штыков и сабель, 7 тыс. полевых и 4,2 тыс. тяжелых орудий, 1,4 тыс. минометов, 804 самолета. И еще в декабре Фалькенгайн представил кайзеру доклад, где отмечались трудности Центральных Держав — говорилось, что ближайшая или следующая зима может принести продовольственный кризис, который вызовет кризис социальный и политический. А значит, нужен немедленный успех — вывести из войны хоть одну из держав Антанты и развалить коалицию. Но говорилось, что 'боевая мощь России не вполне надломлена, хотя наступательная сила утрачена'. Что для вторжения на Украину не хватит ресурсов, удар на Петроград, который 'при более счастливом ходе' прошлой операции должен был бы осуществиться, теперь не сулит успеха, а 'движение на Москву ведет нас в область безбрежного'. В качестве объекта удара отпадала и Англия — поскольку даже разгром во Фландрии вряд ли вывел бы ее из войны. Оставалась Франция, которая, по ошибочному мнению Фалькенгайна, была 'в военном и хозяйственном отношении ослаблена до предела'.

Предлагалось выбрать важный объект, ради которого 'французское командование будет вынуждено пожертвовать последним человеком. Но если оно это сделает, то Франция истечет кровью, так как иного исхода нет, и притом одинаково, достигнем мы самой цели или нет'. Таким объектом был намечен Верден, обеспечивавший всю систему обороны на восточном фланге французов. В случае успеха удар открывал дорогу на Париж, а если это не получится, планировалось перемолоть тут живую силу противника. Что с военной точки зрения, надо сказать, выглядело странно, ведь наступающая сторона несет большие потери, чем обороняющаяся. Но план приняли. Решили против России ограничиться обороной и делать ставку на ее разложение изнутри, чтобы вызвать революцию, которая подтолкнет царя к уступкам. А против англичан наметили инициировать восстание в Ирландии и все-таки развернуть неограниченную подводную войну. Поскольку под Верденом силы Австро-Венгрии оставались незадействованными, она строила собственные планы. Тоже почему-то сочла, что на масштабные наступательные операции русские больше не способны, и Конрад решил продолжить удачную практику вышибания по одному самых слабых противников. После Сербии с Черногорией повторить то же с Италией.

В общем, получилось так, что пока русское и французское командование спорили о сроках наступления, германские дивизии уже сосредоточивались под Верденом. Это была первоклассная крепость, заложенная еще в XVI в. выдающимся инженером де Вобаном. В течение столетий она перестраивалась и совершенствовалась. К 1914 г. укрепления представляли собой 12 мощных фортов с 30 промежуточными опорными пунктами, расположенными 2 поясами и разделенными р. Маас на два сектора — восточный на правом берегу и западный на левом. Линия обводов достигала 45 км, а общие размеры укрепрайона — 112 км по фронту и 15 в глубину. Немцы при выборе Вердена учли много факторов. Например, что железная дорога с германской стороны подходила на 20 км к фронту, позволяя быстро подвозить подкрепления, а французам до ближайшей станции было 65 км. Учитывался большой опыт взятия крепостей с помощью сверхтяжелой артиллерии. Как и то, что к февралю 1916 г. крепости Верден уже и не было. Ведь и французы видели, как легко пали Льеж, Намюр, Мобеж, Новогеоргиевск. И в августе 15-го пришли к выводу, что долговременные фортификации отжили свой век. По декрету правительства крепости упразднялись, а их артиллерия передавалась полевым войскам. Под Верденом вместо крепости намечалось устроить полевые позиции — одну в 5 — 7 км впереди линии фортов и еще три в глубине. Старые фортификации не включались в эту систему даже в качестве опорных пунктов. Форты восточного сектора вообще готовились взорвать, большинство разоружили. А в самом сильном из них, Дуомоне, оставалось всего 58 чел для обслуживания 2 броневых башен с еще не снятыми орудиями. Но ломая старое, французы еще не успели создать нового. Была готова лишь первая полоса обороны с сетью проволочных заграждений. Вторая только строилась, а третья и четвертая едва были начаты.

Взятие Вердена возлагалось на 5-ю армию кронпринца Вильгельма, для чего сосредотачивались 6 корпусов (17 дивизий), 1225 орудий — из них 654 тяжелых и 29 сверхтяжелых (305, 380 и 420 мм), 168 самолетов, 14 аэростатов, 4 дирижабля. Впервые намечалось применить новое оружие — огнеметы. Армии придавалось 8 огнеметных рот. Завезли огромное количество снарядов, в том числе химических. Причем сосредоточение всей группировки осуществлялось опять очень скрытно. И быстро — чтобы противник, даже обнаружив подготовку, не успел отреагировать. Для достижения внезапности немцы отказались от оборудования исходных позиций для атак. А чтобы отвлечь французов, другие армии должны были предпринять частные атаки на своих участках. Однако германские планы спутала природа. Удар намечался на 12.2, а накануне хлынул ливень. А после дождей начались снежные бури, и операция откладывалась. В результате французы засекли усиление противника под Верденом и стали перебрасывать сюда дополнительные войска. Если до 12.2 этот участок считали спокойным, и позиции держала всего 1 дивизия, то к 20.2 их стало уже 8 и 3 в резерве. Добавилось и артиллерии.

И все же Жоффр по каким-то причинам полагал, что у Вердена будет только отвлекающий маневр. А германское наступление, если вообще состоится, то западнее, в Шампани, где фронт ближе подходил к Парижу. Поэтому в определенной мере внезапности немцам достичь все же удалось. Погода стала улучшаться, и они решили начать. Планировалось сокрушить французов поэтапно — сперва на правом берегу Мааса, потом на левом. 5-й резервный корпус, занимавший фронт от Мааса до села Гремили скрытно вывели на другой участок, а на его место выдвинулась ударная группировка из 18-го, 3-го и 7-го резервного корпусов. Здесь немцы имели троекратное превосходство в живой силе и пятикратное в артиллерии — было собрано до 77, а в отдельных пунктах до 110 стволов на километр. Прорыв намечался на участке 8,5 км, но чтобы скрыть его точное место, артподготовка должна была вестись на фронте в 40 км. Вспомогательные удары наносились восточнее главной группировки, 5-м резервным и 15-м корпусами, и западнее — 6-м резервным.

21.2 в 7.15 утра загрохотали орудия. Огонь велся путем последовательной концентрации массы артиллерии по квадратам — утюжили один, потом следующий. По четкому плану французские позиции засыпали обычными снарядами, химическими, подключились и минометы. А эскадрильи аэропланов бомбардировали объекты в глубине обороны. Артподготовка длилась по меркам того времени 'недолго' — 9 часов. Но нанесла огромные разрушения, перепахав 2 первых позиции. В 16.15 огонь перенесли в глубину, и двинулась пехота. Штурм тоже продумали до мелочей. Он велся методом 'ускоренной атаки' — артиллерия последовательно сокрушает укрепления, а пехота занимает. Немцы переняли французскую тактику наступления 'волнами цепей', но усовершенствовали ее. Впереди шли специальные патрули по 50 чел — вели разведку, все ли укрепления разрушены. За ними — пехотные цепи. В первой волне гренадеры с ручными гранатами и саперы — резать проволоку, где она уцелела. Во второй волне — огнеметы. Но педантичное следование принятому плану оказалось весьма пагубным. К концу дня немцы заняли первую позицию. И остановились, имея приказ двигаться только после разведки и новой артподготовки — хотя оборона французов уже была разрушена, уцелевшие защитники деморализованы, и вполне можно было осуществить полный прорыв.

Ночью снова грянула артиллерия — за эти сутки она выпустила 2 млн. снарядов. Многие селения исчезли с лица земли. Вместо лесов остались нагромождения бревен, окопы были перемешаны с землей. 22.2 немцы перешли уже в 'общее' наступление. Причем пехота получала орудия непосредственной поддержки, двигавшиеся в атакующих цепях, ей придавались минометы и огнеметы. И только теперь солдаты получили приказ двигаться, не останавливаясь, как можно дальше. Однако момент был упущен. Повторный шквал огня и штурм уже не были для французов ошеломляющими, как в начале. Они успели выйти из шока, командование подтягивало резервы. И немцев встретили огонь и контратаки частей 30-го корпуса. К тому же узкий участок прорыва был несомненной ошибкой — французская артиллерия уцелела на флангах и вела убийственный огонь по атакующим, особенно с батарей и фортов левого берега. А разворотив ливнем снарядов траншеи и блиндажи, сами же немцы создали французам новые укрепления: все пространство покрывали воронки, завалы кирпича и деревьев. И группы уцелевших солдат, укрываясь в воронках и развалинах блиндажей, иногда с пулеметом, продолжали драться. Сами по себе эти 'узелки' обороны были слабыми, но многочисленными и расстреливали вдруг наступающих с непредсказуемых направлений, то с флангов, то с тыла. А если к ним подходило подкрепление, на основе воронок быстро возникали новые линии окопов.

Германское командование отреагировало довольно быстро, и вскоре тоже стало применять 'групповую' тактику — создавались штурмовые отряды из 1 — 3 отделений пехоты с минометом, пулеметом или огнеметами. Но все равно планы спутались. За 4 дня боев немцы захватили лишь 2 оборонительных позиции. А французское командование уже перебрасывало сюда свежие силы. К 24.2 прибыл 20-й корпус, развертываясь в районе важнейшего форта Дуомон. Но тут же немцы одержали победу — их штурмовые отряды внезапным броском в ночь на 25.2 взяли Дуомон. Без единого выстрела, только из-за беспечности французов — те самые полсотни артиллеристов, измученные боями, крепко спали, а сменить или подкрепить их начальство не догадалось. Правда, на этом германские успехи и кончились. Французы спешно подводили резервы, из Лотарингии под Верден снималось 4 корпуса. Войска, сосредотачиваемые тут, объединялись в новую 2-ю армию под командованием ген. Петэна. Того самого, который в 1940 г. сдаст Францию гитлеровцам. Но в 16-м он был настроен куда более решительно и выдвинул лозунг 'они не пройдут'. Обе стороны несли колоссальные потери, измолачивая друг дружку. Вводились новые соединения. Немцы, рассчитав возможности железных дорог, опять не учли очень развитого у французов автотранспорта — а как раз он сыграл главную роль. Сюда собрали 3900 машин, и ими до 7.3 было переброшено 190 тыс. чел. и 22 тыс. тонн боеприпасов. Повторялись артиллерийские удары, атаки, но германское продвижение с начала операции составило лишь 5 — 6 км.

Что же касается другого германского плана, 'неограниченной подводной войны', то она заглохла в самом начале. Сперва намечалось открыть ее с 1.2. Но когда дошло до дела, кайзер с подачи Бетмана-Гольвега и МИДа, опасавшихся новых международных скандалов, отложил до 1.3. Пока же на море продолжались обычные крейсерские операции, и не совсем удачно для немцев — при попытке прорыва на океанские коммуникации 29.2 английская эскадра потопила в проливе Скагеррак вспомогательный крейсер 'Грейф'. Но и 1.3 кайзер 'неограниченную войну' не начал. Морское и армейское командование отчаянно доказывали, что это единственный шанс сломить Англию, отвлечь ее, чтобы не направляла под Верден свою артиллерию. У немцев имелось 68 субмарин, а с марта вводилось в строй еще по 10 ежемесячно. 6.3 после очередной тщетной попытки убедить кайзера, что при дальнейшем промедлении Британия сумеет принять меры противодействия, ушел в отставку гросс-адмирал Тирпиц.

Правда, командиры субмарин при попустительстве непосредственных начальников уже вели такую войну 'неофициально'. Несли потери и сами — так, у берегов Ирландии судно-ловушка 'Фарнборо' уничтожило подлодку U-68. Но в целом подводная война оказалась очень эффективной. Перевозки в Англию и Францию велись интенсивные, и каждый рейд германской субмарины обходился Антанте в среднем в 17 тыс. тонн водоизмещения потопленных судов. Однако вскоре подлодка UB-29 торпедировала в Ла-Манше французский пароход 'Суссекс' — перевозивший войска, но по реестру пассажирский. Погибло 50 чел., в том числе иностранцы. Германский МИД струхнул и поспешил объявить, будто 'Суссекс' подорвался на мине. Но вышло еще хуже — пароход сумели отбуксировать в Булонь, где обнаружили осколки торпеды. А через несколько дней французы захватили севшую на мель подлодку UB-26 и нашли там документы, что 'Суссекс' атаковала UB-29. Разразился скандал пуще прежних — немцев поймали на обмане. США угрожали разрывом дипломатических отношений. Командир UB-29 вины за собой не признал — судно было окрашено как военный корабль, на палубе толпились солдаты в форме. Но все равно кайзер наложил на него взыскание. Капитаны субмарин оскорбились — рисковать головой, получая за это нахлобучку, показалось обидным. И подводная война сошла на нет.

Итальянцы в марте предприняли пятое наступление на Изонцо. Опять безуспешное. Салоникский фронт, имея 18 французских, английских, сербских и итальянских дивизий против 16 болгарских, германских и австрийских, проявлял полную пассивность. А между тем битва под Верденом продолжалась. Увязнув в кровопролитных фронтальных боях, германское командование решило изменить направление удара. Перенести центр тяжести на левый берег Мааса, прорваться в обход главных укреплений в тылы Вердена и перерезать единственную коммуникацию, подпитывающую защитников, — шоссе из Бар-ле-Дюка (которое французские солдаты уже успели назвать 'дорогой в рай'). И 5.3 после перегруппировки на окопы 7-го французского корпуса, занимавшего западный сектор, обрушился ураганный огонь. Ключевое положение на этом участке занимали две высоты — 304 и Морт-Ом, преграждавшие немцам путь в глубину французской обороны. За них и завязалась основная борьба. В результате жесточайших двухнедельных боев, прогрызаясь метр за метром, германские войска смогли занять подступы к высотам, но выдохлись. И стали готовить новый, решающий удар… Однако все это было перечеркнуто новым обстоятельством. Телеграф вдруг принес совершенно неожиданную для немцев весть — русские перешли в широкомасштабное наступление.

Впрочем, об этом Жоффр просил уже давно, вспомнив даже решения декабрьской конференции в Шантильи (принятые по настоянию России при его собственном прохладном отношении) — о том, что союзники обязаны помогать друг другу в беде. Французский посол Палеолог, прервав игрища с либералами, околачивался теперь в царской приемной, вымаливая помощь. Но Николай только разводил руками — выпали обильные снега, и наступление нельзя было начать раньше, чем через 5 — 6 недель. Однако когда французам пришлось совсем туго, Ставка пришла к выводу, что все же придется их выручать. И несмотря ни на какие погодные трудности, было решено перейти в наступление силами Северного и Западного фронтов. Войска Куропаткина наносили удары с Якобштадтского и Двинского плацдармов, а у Эверта ударная группировка под командованием ген. Плешкова создавалась во 2-й армии и должна была наступать юго-западнее озера Нарочь. Операция организовывалась наспех, ее подготовка была явно недостаточной.

Но 18.3, еще до окончательного сосредоточения всех сил, после мощной артподготовки наши дивизии атаковали. Собственного опыта прорыва сильной позиционной обороны еще не было, использовался французский и германский (по приказу Ставки был переведен на русский язык немецкий учебник 'Прорыв линии фронта противника'). Но данный опыт сам по себе был не безупречен, и русские войска повторили чужие ошибки — наступление 'волнами цепей' с небольшими интервалами, прорыв на простреливаемых узких участках, а некоторые соединения еще только подтягивались к месту прорыва, их вводили в бой по мере подхода по этим простреливаемым коридорам, и они несли лишние потери. Но любопытно отметить, что западные источники 1916-го давали оценку: 'Русские имели успех'. Точно такой же, как любое наступление англичан и французов, — войска под Якобштадтом и Нарочью продвинулись на 2 — 3 км, захватив первую линию вражеской обороны. К 20.3 заставили противника оставить ряд населенных пунктов, и немцы признавали, что атаки отражались с большим трудом, положение считалось критическим. Как вспоминал Людендорф: 'Всеми овладело напряженное беспокойство о дальнейшем'.

Операция показала полную ошибочность германских расчетов, что русские уже обречены на пассивность. И остановили их даже не оборона и контратаки немцев, а внезапная оттепель — снега сразу 'поплыли', окопы залило водой, поля превратились в моря грязи, артиллерию стало невозможно выдвинуть к новым рубежам. И 30.3 по приказу Ставки наступление было прекращено. Потери наших войск составили 70 тыс. чел., германских — 20 тыс. И в исторической литературе это наступление обычно охаивается как неудачное. С чем позволительно не согласиться. Данную операцию нельзя рассматривать в отдельности, независимо от Вердена. Она была вызвана положением под Верденом и цели преследовала сугубо ограниченные — отвлечь противника на себя. И эта цель была достигнута. Немцы, правда, не дошли до того, чтобы снимать войска из Франции, ограничившись перебросками с австрийского участка. Однако сочли, что вот-вот может понадобиться помощь и с Запада. И в самый критический момент атаки Вердена были прекращены. На целую неделю. А этого хватило, чтобы Верден был спасен. За неделю французы подтянули туда значительное количество войск, усовершенствовали оборону. И к 1.4, когда германцы возобновили атаки, французы уже превосходили их по численности солдат, уступая пока лишь в артиллерии. Начали наносить ответные контрудары. Под Верденом пошла борьба на взаимное истощение…

54. Трапезунд

Разгром под Эрзерумом стал для Турции не только военным поражением, но и психологическим ударом. Настроение народа надломилось. Все жертвы, лишения, затягивание поясов оказывались напрасными. Ведь уже и исторически внедрилось представление — если Эрзерум пал, война проиграна. Росло число антигерманских высказываний и выходок. Популярность Энвера падала. Была попытка покушения на Талаата. Снова усилился конфликт между 'младотурками' и 'старотурками'. Оппозиционеров арестовывали, казнили, но дошло до того, что в главной стамбульской мечети Айя-Софии муллы прокляли немцев и иттихадистов. В армии росло число дезертиров. И они находили прекрасное убежище в тех же самых бандах, которые власти сами организовали для армянских погромов. Теперь 'работы' для этих убийц и мародеров не стало, но они, развращенные вседозволенностью и добычей, уже не хотели ни погибать в окопах, ни трудиться в своих деревнях. И превращались в обычных разбойников, продолжая жить грабежом, так что и по дорогам стало ни пройти ни проехать. Окончательно стал ясен провал 'джихада' — мусульмане в Африке, Индии или России выступать по призывам турок отнюдь не спешили. Правда, армия все еще была внушительной — 53 дивизии, 680 тыс. штыков и сабель. Но чтобы восполнить огромные потери в боях, от истребления солдат-армян, от болезней и дезертирства, мобилизовывали уже 50-летних, а на строительство оборонительных сооружений брали мужчин 55 — 60 лет. Начали набирать полки из болгар-мусульман. И из пленных, находившихся в немецких лагерях, — тунисцев, марокканцев, алжирцев. Но их, чтобы не разбежались, посылали не на Салоникский фронт, а подальше, в Месопотамию и Иран.

Активизировались сторонники мира. Впрочем, сейчас уже сепаратного мира искали сами турецкие правители. Теневой лидер, министр финансов Джавид-бей еще весной 1915 г. через европейских финансистов попытался навести контакты с правительством Франции. И в Швейцарии была организована тайная встреча представителей двух государств. Однако случилась накладка. Приглашение попало не к тому, кому надо, и от Франции на встречу прибыли не правительственные эмиссары, а депутаты парламента из либеральной оппозиции во главе с Ж. Буссно. Которые принялись перед турками хаять собственное правительство и искали в этом поддержку противника. А переговоры свели к разным глупостям, вроде интересов в Турции банков, с которыми сами были связаны, или просьб 'приоткрыть' проливы для импорта хлеба из России. Потом информация об этих контактах просочилась в Берлин, и там поспешили укрепить дружбу с турками дополнительными субсидиями.

Но после Эрзерума спохватились и другие лидеры 'Иттихада'. Министр внутренних дел Талаат-бей стал зондировать почву для сепаратного мира и в Лондоне, и в Париже, и в Петрограде, причем изображал из себя при этом главу 'партии мира' и оппозиции Энверу. Он тоже отправил уполномоченных в Швецию и Швейцарию, чтобы вызвать на переговоры представителей Антанты. Любопытно, что и Энвер изображал себя 'партией мира', оппозиционной Талаату, и возлагал надежды на посредничество США. Через министра иностранных дел Швеции Валленберга посол в Стокгольме Джанбулат-бей вступил в контакты с японским послом, договариваясь о посредничестве. Джанбулат пытался использовать и свое старое знакомство с русским морским атташе Щегловым. А по странам Западной Европы отправилась миссия Шериф-паши из окружения Талаата. В качестве условий для сепаратного мира предлагалось восстановление в правах египетского хедива, эвакуация англичан из Месопотамии, а русских из Турецкой Армении — хотя Талаат теперь соглашался на предоставление ей автономии под русским протекторатом и намекал, что 'торг уместен' и в ходе переговоров возможны и другие уступки.

Но сказывался фактор геноцида. Возможно, кто-то из политиков и не прочь был бы поторговаться — только он при этом сразу же стал бы мишенью для конкурентов за то, что согласится сесть за стол переговоров с убийцами. И миссия Шерифа встретила очень прохладное отношение. Министр иностранных дел Франции Бриан отговорился тем, что конфликт с Турцией в большей степени касается России — вот, мол, с ней и разговаривайте. Примерно в том же духе выразился Грей. Хотя тут господа министры, конечно, лукавили. Как раз в это время 'турецкий вопрос' был в центре обсуждения дипломатии Антанты. Западные державы склонились к расчленению Османской империи и между ними было подписано так называемое соглашение Сайкса — Пико о ее разделе. Причем стоит обратить внимание, что сперва переговоры велись вообще без участия русских — после прошлогодних поражений их даже 'забыли' поставить в известность насчет обсуждения данного вопроса. В Петербурге о соглашении узнали случайно — все же русские дипломаты на Западе тоже ворон не считали. Но лишь после Эрзерума французы и англичане согласились допустить к переговорам Сазонова и учесть пожелания России, внеся в соглашение Сайкса — Пико соответствующие поправки.

В итоге зоной интересов Англии признавались Ирак, Аравия, Хайфа и Акка. Франции отдавались Сирия, Киликия, Ливан, часть Курдистана, области Диарбекира, Харпута и Сиваса. Палестина попадала под международный контроль. А к России отходили области Трапезунда, Эрзерума, Вана, Битлиса и часть Курдистана. За что царь обещал поддержать притязания союзников на левом берегу Рейна, на Адриатике, в Трансильвании и Персии. Кстати, о проливах в этом соглашении речь вообще уже не шла. Русские о данной проблеме больше не вспоминали, считая ее не актуальной. И союзники, разумеется, тоже им не напоминали. Мало того, французский посол в Петрограде Палеолог вдруг с удивлением узнал, что большинство влиятельных русских деятелей — и военных, во главе с Алексеевым, и в правительстве, во главе с Сазоновым, — вообще против аннексии проливов, полагая, что обладание таким 'конфликтным' районом принесет массу новых проблем при ничтожной практической пользе. И был даже встревожен своим открытием — дескать, если русские откажутся от проливов, то какими же посулами склонять их к действиям, выгодным Западу?

Но разумеется, все подобные 'дележки' в 1916 г. могли носить лишь чисто теоретический характер. Правда, Алексеев считал, что Турцию можно вывести из войны относительно просто, для этого англичанам и французам стоит лишь приложить усилия, адекватные усилиям русских. Он предлагал высадить все тот же десант в районе Александретты, англичанам активизироваться в Месопотамии и Персии, оказав содействие Баратову и Юденичу — и для полного краха уже расшатанной Порты этого будет достаточно. Но обжегшись на Дарданеллах и под Багдадом, союзники об активизации на Востоке и слышать не хотели. Французы, напуганные Верденом, не желали отвлекать войска на второстепенные фронты. Англичане тряслись за Суэц. А что касается десантов, то после Галлиполи западная военная наука ничтоже сумняшеся пришла к глубокомысленному выводу, что… они вообще отжили свой век. Поскольку, мол, 'современное развитие средств вооруженной борьбы не позволяет производить высадку крупных масс войск на обороняемое побережье'.

А между тем фронт 'трех Николаев Николаевичей' — великого князя, Юденича и Баратова — продолжал одерживать успехи. Баратов в Хамадане дождался сосредоточения всего своего корпуса — к его 1-й Кавказской казачьей дивизии и Сводной кубанской бригаде постепенно подтягивались перевозимые через Каспий полки пограничников, Кавказская кавдивизия Шарпантье. После чего началось наступление на Западный Иран, где закрепились турецкие регулярные силы и марионеточное 'национальное правительство' Персии. Разбив передовые части врага, корпус взял г. Бехистун и вышел на подступы к сильным оборонительным позициям неприятельской группировки, закрепившейся в г. Керманшах. И Баратов бросил свои части на штурм. Организован он был весьма грамотно. В лоб двинулись пехотинцы 2-го пограничного полка — перебежками, каждая рота (у пограничников их называли 'сотнями') двумя цепями. Одна делает бросок к новому рубежу, другая прикрывает огнем. Атаку непрерывно поддерживали две горных батареи. А с флангов пошли в обход полки Кавказской кавалерийской дивизии и кубанские казаки. В результате напряженного боя к вечеру 26.2 русские части ворвались в Керманшах. Турки и их иранские приспешники, оставив город, начали поспешно отступать на юго-запад. В этом сражении получил боевое крещение будущий маршал Иван Баграмян. Он по окончании Тифлисского технического училища имел броню от призыва в армию, но пошел добровольцем и после обучения был зачислен рядовым во 2-й пограничный полк.

Кавказская армия в это время готовила очередную наступательную операцию. Великий князь Николай Николаевич, вернувшись из Ставки, привез Юденичу персональную глубокую благодарность от царя за Эрзерум. И передал пожелание Верховного Главнокомандующего — попытаться взять Трапезунд (ныне Трабзон). Очевидно, это было связано как раз с соглашением Сайкса — Пико. Зная о спорах и закулисных играх вокруг данного соглашения, царь хотел гарантированно занять своими войсками те регионы, на которые претендовала Россия. Однако и стратегическое значение Трапезунда было огромным. Это был важнейший порт на малоазиатском побережье Черного моря. Из него шли хорошие дороги на юг, в Эрзерум и Эрзинджан. А прямой дороги Стамбул — Анкара — Эрзерум еще не существовало. И как раз через Трапезунд шло основное снабжение 3-й турецкой армии, ее подпитка пополнениями. Так, уже начали прибывать свежие части с Галлиполийского полуострова. Если же лишить врага порта, этим дивизиям пришлось бы тащиться пешком через всю Турцию, ослабляясь в пути и неся небоевые потери — да и когда еще доберутся. С другой стороны, и для русских Трапезунд мог стать отличным коммуникационным узлом, обеспечить снабжение морем вместо того, чтобы доставлять его караванами и машинами через Карс, по плохим дорогам и перевалам.

К Трапезунду русские выходили с двух направлений. С южного — расширяя занятую территорию после предыдущей победы, они заняли Байбурт, на полпути между Эрзерумом и этим портом. И с восточного, где был взят Ризе в 70 км от Трапезунда. Приморская группа Ляхова, действовавшая тут, была небольшой — 2 бригады и 2 полка, которые, к тому же, должны были прикрывать и собственное побережье. Но тут и местность была очень неудобной для наступления — узкая полоса между берегом и Понтийскими горами, перерезанная многочисленными стекающими с них речками, каждая из которых могла стать хорошим оборонительным рубежом. До сих пор военные операции здесь носили вспомогательный характер, и турки тоже держали на берегу ограниченные силы. Разумеется, они понимали огромное значение Трапезунда. Но сочли, что русские наступать будут с юга, от Байбурта, где могла развернуться для удара главная группировка Юденича. И соответственно, части 3-й турецкой армии организовывали на этом направлении оборону, перекрыв дорогу на Байбурт и перевалы Понтийских гор.

Однако Юденич не стал действовать так, как от него ждал противник. И несмотря на выводы о десантах западных военных теоретиков решил брать Трапезунд именно с моря. После Эрзерума рейтинг Кавказского фронта значительно повысился, его уже перестали считать 'второсортным', сюда направлялись дополнительные орудия, пулеметы, эшелоны боеприпасов, подкрепления. В частности, 5-й Кавказский корпус, действовавший на Западном фронте, был расформирован, и входившие в его состав 1-я и 2-я Кубанские пластунские бригады возвращались Юденичу. Передавали ему и две новых ополченских дивизии, 123-ю и 127-ю. Их он и намеревался использовать для операции. Кроме Батумского отряда кораблей, для обеспечения десанта привлекались главные силы флота. Естественно, командарм, находясь в Эрзеруме, непосредственно руководить всеми этими разнородными контингентами, разбросанными на огромном пространстве, не мог. Поэтому в Трапезундской операции огромную роль сыграл штаб самого наместника во главе с оплеванными общественностью Янушкевичем и Даниловым. Но штаб этот был опытным и со своей задачей справился безукоризненно.

В период подготовки Юденич провел и частную операцию по овладению г. Мамахатун. Как раз там обозначились войска, подвезенные из Галлиполи, и надо сказать, турецкое командоваание действовало далеко не лучшим образом. Едва получив первые подкрепления, тут же бросило их в атаки, силясь вернуть хоть какие-нибудь маловажные деревни. И Юденич решил разбить их, пока враг не накопил там достаточно сил, а заодно отвлечь неприятеля от Трапезунда. Сюда были направлены 5-я Кавказская казачья дивизия ген. Томашевского, 39-я пехотная дивизия Рябинкина. В напряженных боях, разыгравшихся на р. Тузла-чай противника разбили, захватили 1 тыс. пленных и 2 орудия и пошли в преследование. Жестокое столкновение произошло между авангардом 1-го Кавказского полка и турецким арьергардом. Две сотни казаков и неприятельская рота заметили друг друга, находясь на голом поле — но их разделяла каменная гряда. И кинулись навстречу, понимая — в этих условиях уцелеет тот, кто первым займет гребень. Первыми успели казаки. Они потеряли 3 чел., а турецкую роту перестреляли полностью. Пехота и конница с двух сторон ударили на Мамахатун. Тут имелись очень сильные позиции — гора Губах-даг представляла собой кольцевой кратер древнего потухшего вулкана, края которого являлись настоящей естественной крепостью. Но укрепиться там турки не успели. Поставили лишь одну батарею, и налет казаков она отразила. Однако в это время с другого направления атаковала пехота, и Мамахатун был взят. Захватили 800 пленных, обозы, враг отошел за р. Кара-су.

А между тем вовсю шли приготовления к десанту. Опять огромное значение придавалось секретности. Чтобы не насторожить противника, ополченские дивизии сосредотачивались даже не в черноморских портах, а в далеком Мариуполе. Вроде как для перевозки на Юго-Западный фронт. Части 2-го Туркестанского начали демонстрировать атаки под Байбуртом. А Приморская группа 26.3 начала наступление у Ризе. Комбинированным ударом с суши и с моря, откуда вели огонь двенадцатидюймовки 'Императрицы Марии', четыре эсминца и канонерки Батумского отряда, очередной рубеж вражеской обороны был прорван. А первый эшелон десанта, пластуны, погрузившись на транспорты в Новороссийске, появился вдруг у неприятельских берегов и начал высадку. 1-я бригада Гулыги — со 'всеми удобствами', в Ризе, включившись в удар группы Ляхова, а 2-я Краснопевцева у Сюрмене — рядом с Трапезундом. Причем и тут пластуны отличились. Сочли, что боты с транспортов выгружать слишком долго, и ринулись вплавь. В апреле. И лошадей повели вплавь — хотя пластуны были пехотой, и лошади у них были не верховые, а обозные 'старушки'. Но утонула лишь одна, а казаки добрались до берега все. Всего в сжатые сроки было перевезено 10 тыс. пластунов, 300 лошадей и 12 орудий.

Командование противника, спохватившись, попыталось воспрепятствовать перевозкам. К Новороссийску был срочно отправлен крейсер 'Бреслау', начавший обстреливать город. Но подошли броненосцы Черноморского флота, и он вынужден был убраться. У русских было хорошо налаженным и авиационное наблюдение. И германскую подводную лодку, тоже сунувшуюся было к Новороссийску, обнаружили с самолетов и сразу отогнали. А больше морское неприятельское командование не смогло предпринять ничего, поскольку Босфор блокировали русские субмарины. Собственно, ничего не сумело предпринять и сухопутное командование. Вся соль Трапезундской операции была в ее стремительности. Турецкие войска, сбитые с предшествующих рубежей, откатились на последнюю перед Трапезундом реку Кара-дере. Но закрепиться здесь им не дали, 15.4 при артиллерийской поддержке флота пластуны форсировали Кара-дере. Враг побежал. Попытался зацепиться на городских окраинах, но атаки не выдержал. 18.4 Трапезунд был взят. В качестве трофеев наступающим досталось 23 орудия — из них 8 береговых, 14 тяжелых шестидюймовок и 1 полевое. Штаб фронта докладывал в Ставку: 'Победа эта была одержана при содействии Черноморского флота, искусные действия которого дали возможность блестяще осуществить огневую поддержку сухопутным войскам. Победе способствовала также дружная поддержка, оказанная войсками, действующими на прочих направлениях Малой Азии и своими подвигами облегчившими задачу Приморского отряда'.

Однако сражение на этом не закончилось. Турецкое командование поняло, что проморгало, и из Стамбула поступил приказ 3-й армии во что бы то ни стало вернуть Трапезунд. Турки все еще занимали его окрестности, контролировали район между Трапезундом и Байбуртом. И, перебрасывая подкрепления с других участков, повели на захваченный город атаки с юга и запада. Закипели ожесточенные бои, переходящие в штыковые схватки. Но теперь порт был в руках русских. И сюда стали прибывать части 123-й и 127-й пехотных дивизий, на базе которых был восстановлен 5-й Кавказский корпус, который возглавил ген. Яблочкин. Натиск противника удалось отразить, и русские войска сами перешли в наступление. Оно проходило в тяжелейших условиях, в горах, покрытых сплошными зарослями кустарника и лесами, по прорезающим их ущельям, перегороженным неприятельскими позициями. Лишь постепенно, шаг за шагом, к 30.5 части 5-го Кавказского корпуса вышли на рубеж р.Самсун-Дараси в 25 км западнее Трапезунда и расширили свой участок до 20 км на юг. А 3-я пластунская бригада ген. Камянистого, наступая от Байбурта в составе 2-го Туркестанского корпуса, сумела войти в связь с 1-й бригадой Гулыги. Приморская группировка соединилась с главными силами армии. Трапезунд стал отличной тыловой и коммуникационной базой фронта. А для его защиты от новых ударов неприятеля Юденич распорядился начать строительство укрепрайона на отвоеванном вокруг Трапезунда плацдарме

Одновременно с битвой за Трапезунд развернулась широкомасштабная операция и на другом фланге Кавказского фронта. Британский корпус Таунсенда изнемогал в осаде, и союзников надо было выручать. Великий князь Николай Николаевич задумал нанести два удара — Азербайджанским отрядом Чернозубова на Мосул и корпусом Баратова на Багдад. В принципе, если бы поддержали англичане, направив в Ирак дополнительные силы, возможен был важный стратегический выигрыш. Деблокировать Таунсенда, соединиться с союзниками, разбить врага в Месопотамии и ударить на Диарбекир, в обход фланга 3-й турецкой армии. Однако переговоры на этот счет снова увязали в бесконечных оговорках, согласованиях, британцы ссылались на неготовность — в общем, 'обжегшись на молоке, дули на воду'.

Русским войскам тоже потребовалась основательная подготовка. Организовать тылы, перегруппироваться, дать отдых лошадям перед дальним рейдом. Чтобы предохранить солдат от солнечных ударов, заготовили специальные матерчатые козырьки на шнурках, крепящиеся к фуражке и прикрывающие лоб и затылок. Даже всех коней снабдили налобниками из белой ткани. И в конце марта наступление началось. Сбив противостоящие отряды противника, части Баратова взяли Керинд и Касри-Ширин, выходя к границам Ирака. А войска Чернозубова развернули продвижение двумя колоннами. Из Урмии выступил отряд ген. Левандовского из 3-й Забайкальской и 4-й пластунской бригад, а из Соудж-булага — отряд ген. Рыбальченко из двух полков 4-й казачьей дивизии, пограничного полка и 4-й армянской дружины.

Встревоженные турки сразу прекратили атаки Кут-эль-Амары, сняли оттуда свой 13-й корпус и бросили навстречу Баратову. Так что англичане получили отличную возможность вызволить Таунсенда и ударить на Багдад. Да и сами осажденные могли вырваться — против них остались лишь заслоны. Но ни главное британское командование, ни Таунсенд этим шансом не воспользовались. Его корпус был деморализован потерями, ослаблен болезнями, недоеданием, плохим климатом. И, по признанию немецких офицеров 'окруженный лишь слабыми турецкими силами', 29.4 капитулировал после 148 дней осады. От корпуса к этому времени осталось 9 тыс. чел. Турецкая и германская пропаганда раструбили об этом как об очередной величайшей победе, заодно стараясь сгладить шок от катастроф Эрзерума и Трапезунда. Правда, автор победы фельдмаршал фон дер Гольц до нее не дожил. Тиф и дизентерия косили осаждавших так же, как осажденных, и он скончался за неделю до сдачи англичан.

Собственно, главный смысл русской операции исчез. Но она, уже начавшись, по инерции продолжалась. Части Левандовского и Рыбальченко в жестоком бою взяли г. Ревандуз. При этом погиб командир 4-й армянской дружины Кери. Создалась угроза г. Мосулу — русские были в 100 км от него. Но встретив сильное сопротивление, дальше продвигаться не стали и закрепились на достигнутых рубежах. А Баратов решил продолжить путь на Багдад — хотя бы в качестве рейда. Его войска, разгоняя отряды курдов, заняли пограничный город Ханэкин. Действия проходили в очень тяжелых условиях, по страшной жаре, при недостатке питьевой воды — ее привозили в бурдюках на верблюдах. Но дальше навстречу стали выдвигаться превосходящие силы турок. Вступать с ними в сражение Баратов не стал и приказал отходить назад к Керманшаху.

В этой операции снова отличился вахмистр Семен Буденный. От дивизии Шарпантье были высланы вперед разъезды, чтобы разведать г. Бекубэ, уже совсем рядом с Багдадом. Взвод драгун 18-го Северского полка под командованием Буденного вошел в этот городишко, противника не обнаружил, послал донесение командиру и отправился дальше. Но вдруг его нагнали посыльные и сообщили, что на обратной дороге нарвались на колонну турок. Взвод начал выбираться по вражеским тылам. Подойдя к Ханэкину, увидели караваны верблюдов — обозы всей вражеской группировки. Горстка драгун неожиданно атаковала их, наведя панику, в суматохе отбила два каравана, груженных мешками риса, сухофруктов и других продуктов. Взяли и пленных, от которых узнали, что вся местность занята большими силами неприятеля. Питаясь трофеями, поехали кружными проселками на Хирван. Потом внезапно с тыла атаковали турок, порубив и захватив в плен их заставу, и вышли к своим. Взвод был уже исключен из списков части как погибший — он путешествовал по территории противника 22 дня. Буденный за этот рейд был награжден Георгиевским крестом II степени.

Дальше