Содержание
«Военная Литература»
Исследования

45. Луцк и Рига

Осуществляя операцию по ликвидации Свенцянского прорыва, Алексеев обратил внимание и на обращения Брусилова, просившего Ставку выделить ему дополнительные силы — он доказывал, что может нанести удар по левому флангу австрийцев и лишить их условий для новых наступательных операций, взяв Луцк и закрепившись на рубеже р. Стырь. Но Алексеев увидел и другое — что поражение австрийцев опять заставит немцев спасать их и отвлекать войска с главного, белорусского направления. И в тяжелые дни, когда на счету был каждый полк, Брусилов получил свежий 30-й корпус ген. Зайончковского с задачей использовать его для наступления. Фронт в это время проходил по р. Горынь и ее притоку Стубель. Корпус Зайончковского, придав ему 7-ю кавдивизию, командарм расположил на крайнем северном участке, у села Степань (недалеко от г. Сарны), приказав ему наступать на Рожище и Луцк и при этом стараться охватывать австрийский фланг. Южнее, в лоб, действовал 39-й корпус Стельницкого, которому предстояло сковывать противника фронтальными атаками, в центре наступала 4-я Железная дивизия, а на левом фланге — 8-й корпус Драгомирова. Иванов в успех не верил и предлагал вместо крупной армейской операции ограничиться частными демонстрациями. Однако Брусилов настоял на своем — тем более, имея поддержку в Ставке.

Удар был нанесен 16.9, хотя развивался не совсем так, как предполагалось. 4-я австрийская армия была уже ослаблена предшествующими боями, и в первые же два дня полки Станкевича и Маркова 4-й Железной прорвали неприятельские позиции. А обходной маневр 30-го корпуса австрийцы обнаружили, и это вынудило их к ускоренному отступлению. Русские войска погнали врага. 18.9 дивизия Деникина вышла к Луцку с юга и пошла на штурм. Однако с этой стороны город был сильно укреплен — отчасти еще до войны самими русскими. И защитников хватало — как раз тут командование противника решило остановить наступление Брусилова, и против железных стрелков оказалось 2,5 дивизии, отошедшие с других участков.

В беспрерывных боях, продолжавшихся и ночью, полки Деникина сумели взять 2 линии вражеских укреплений, но дальше продвинуться не могли, и атаки захлебывались. В это время и 30-й корпус вышел к Стыри по соседству, взяв г. Рожище, и Брусилов приказал ему штурмовать Луцк с севера, помочь Деникину. Зайончковский был человеком своеобразным, любил красивые позы (что, впрочем, не помешало ему впоследствии стать хорошим военным историком и создать одну из лучших работ о мировой войне). И издал приказ по своим частям — дескать, даже Железная дивизия не смогла взять Луцк, и вот теперь эта почетная задача возлагается на них. А поскольку на следующий день был праздник Рождества Богородицы, то влепил и такое: 'Порадуем Матушку Царицу небесную! Бутылка откупорена! Что предстоит нам пить из нее, вино иль яд, покажет завтрашний день!' Однако завтрашний день ничего не показал, поскольку и у него наступление застопорилось. Австрийцы оборонялись отчаянно, собрали большое количество артиллерии. И Зайончковский запросил помощи от железных стрелков. Брусилов приказал Деникину передать ему один полк, но и следующая атака тоже не удалась. Командир 30-го корпуса жаловался, что его подавляет сильнейший артобстрел. И Брусилов опять распорядился помочь — всеми батареями, имеющимися у Деникина, вести огонь в течение ночи. Тот выполнил. Австрийцы ответили шквалом снарядов. Одна из гранат попала даже в очаг хаты, где размещался штаб дивизии, но к счастью, не взорвалась. И было понятно, что это еще 'цветочки' — в темноте враг бил по площадям, а утром, раз уж русские батареи обнаружили себя и израсходовали боезапас, дивизию проутюжат так, что мало не покажется. Деникин собрал командиров трех оставшихся у него полков и объявил: 'Наше положение пиковое. Ничего не остается, как атаковать'. И те согласились — в 4-й Железной научились в этом смысле понимать друг друга с полуслова.

На рассвете дивизия ринулась на штурм. Австрийцы, зная о ее ослаблении, такого не ожидали, оттянули часть войск для отражения атак с севера. А стрелки в мощном порыве достигли вражеских укреплений, закидали гранатами пулеметы и ударили в штыки. Вместе со своими солдатами Деникин и сам влетел в город на открытом автомобиле и отправил оттуда телеграмму Брусилову — Луцк взят. Австрийские части, оборонявшие северную окраину, узнав о прорыве, тоже дрогнули и побежали, и в город вошли войска Зайончковского. И он также послал донесение, что захватил Луцк. Брусилов на полях его телеграммы иронично приписал: 'И взял там в плен генерала Деникина'. В целом же победа была значительной. Только одна 4-я стрелковая пленила 158 австрийских офицеров и 9800 солдат — примерно столько же, сколько было в самой в дивизии. Некоторые вражеские части очутились в кольце, зажатые между прорвавшимися к Луцку клиньями Деникина и Зайончковского и наступавшим с фронта корпусом Стельницкого. И тоже сдавались или добивались. 4-я австрийская армия — ударная, специально в свое время усиленная для действий в группе Макензена — была разгромлена.

И произошло то, на что рассчитывал Алексеев. Конрад принялся умолять немцев, чтобы выручили его разрушенный фланг, опасаясь развития прорыва. А такой прорыв угрожал и смежному флангу германских войск, поэтому Фалькенгайн отреагировал немедленно и направил на помощь австрийцам один корпус, сняв его из Белоруссии и ослабив давление на Западный фронт. Уже вскоре после выхода на Стырь авиаразведка доложила — немецкие колонны, около 2 дивизий, идут с северо-запада, нацеливаясь на местечко Колки севернее Луцка. Брусилов выдвинул на это направление 30-й корпус, 4-ю Железную и 7-ю кавалерийские дивизии. И считал, что этого вполне достаточно для отражения удара. Однако все испортила дилетантская выходка начштаба Юго-Западного фронта Саввича. Вдохновленный успехом под Луцком, он вообразил себя гениальным стратегом и изобрел 'хитроумную' ловушку для противника, внушив и Иванову, что это великолепный шанс переломить ситуацию в свою пользу и тем самым спасти Украину.

Частям 8-й армии предписывалось оставить Луцк и отойти обратно на р. Стубель. А 30-му корпусу с приданными частями спрятаться в лесах возле Колков. А когда вражеский корпус пройдет мимо, преследуя отступающих, тут-то и выскочить, ударив ему в тыл. А отходящим повернуться и нажать с фронта. И немцам конец. Брусилов пробовал возражать, но получил указание выполнять план немедленно и безоговорочно. Разумеется, из этого ничего не вышло. Отвод частей от Луцка сразу же обнаружили. И остатки австрийской армии, воодушевившись, ринулись за ними, так что отступать им пришлось с боем. А массу из 4 дивизий 'спрятать' в лесу было никак невозможно. Немцы не были слепыми, чтобы проглядеть такое сосредоточение. Развернулись в направлении этой группировки и атаковали ее. Произошло жесточайшее встречное сражение, лоб в лоб. Обе стороны переходили в атаки и контратаки, измотали и повыбили друг друга. Так, 4-я стрелковая дивизия потеряла 4 тыс. чел убитыми и ранеными. Немцам досталось не меньше. И, обессиленные, те и другие стали зарываться в землю, возводя завалы из срубленных деревьев. Луцк снова был потерян, но фронт стабилизировался.

Еще одну частную наступательную операцию немцы затеяли в Латвии — использовали корпуса, так и не пригодившиеся для развития Свенцянского прорыва, чтобы бросить их против Северного фронта. Русские войска постепенно оттеснялись к Западной Двине. Бои шли жестокие, но очаговые — вдоль дорог, в дефиле озер и рек. Уссурийская дивизия Крымова совершила еще 4 дерзких рейда по тылам противника. В последнем из них, снова на р. Виндава, ему придали и 4-ю Донскую дивизию. Но линия фронта уже уплотнялась, на Таурогенском шоссе части встретили превосходящие силы немцев, и единственным результатом стал уничтоженный вражеский батальон, неосторожно попытавшийся преградить казакам обратный путь. Очень сильное сопротивление противник встретил у Фридрихштадта (Яунелгава), где удалось подготовить хорошо укрепленные позиции, и немецкие атаки долгое время отражались. Но враг собрал большое количество тяжелой артиллерии и буквально засыпал оборону снарядами, вынудив защитников отойти за Двину. На других участках войска 12-й и 5-й армий также отступили за эту реку, но удержали за собой три плацдарма на левом берегу — у Риги, Якобштадта (Екабпилс) и Двинска (Даугавпилс) — и в этих местах никакие атаки и бомбардировки 'сковырнуть' русских не помогли.

Германскому командованию хотелось завершить кампанию на Востоке хотя бы какой-нибудь особенно эффектной 'точкой'. И под занавес оно решило провести операцию по захвату Риги. Здесь оборонялась 12-я армия Радко-Дмитриева, а командование минной дивизией Балтфлота, выдвинутой в Рижский залив, в сентябре принял Колчак. Получив сведения об активизации противника, флотский и сухопутный начальники встретились и выработали совместный план по отражению удара. Сделано это было вовремя. Чтобы избежать мин, немцы провели по мелководью легкие суда и высадили крупный десант на южном побережье залива. А одновременно развернули наступление с юга, от Митавы. Атаками десанта и с суши сломили оборону правого фланга 12-й армии, соединились и стали продвигаться вдоль моря, захватив Кеммерн (Кемери — ныне в черте Юрмалы). Создалась прямая угроза падения Риги.

Но тут со своими силами к южному берегу залива подошел Колчак. Значительную роль сыграл и провал предыдущей 'Рижской экспедиции' немцев — теперь их линкоры и крейсера возвращаться сюда остерегались. Поэтому с моря сухопутные войска прикрывались лишь тральщиками, сторожевиками и другими мелкими кораблями, которые Колчак быстро разогнал. А дальше, обрушивая на врага залпы своих эсминцев, координируя огонь флотских береговых батарей, он полностью подавил германскую артиллерию и заставил противника покинуть береговую полосу — чем тотчас воспользовались войска 12-й армии, продвигаясь тут и охватывая вражеский фланг. А русские корабли высадили десант в тылу вражеской группировки, нанесший удар навстречу контратакующим частям Радко-Дмитриева. Немцы, понеся большие потери, были выбиты из Кеммерна и отброшены от Риги. Операция по ее взятию сорвалась. Участник событий Н.Г. Фомин вспоминал: 'Вечером флот оставался на якоре, когда из Ставки Верховного Главнокоманования была мною принята телефонограмма приблизительно такого содержания: 'Передайте по повелению Государя Императора: капитану I ранга Колчаку. Мне было приятно узнать из донесений командарма-12 о блестящей поддержке, оказанной армии кораблями под вашим командованием, приведшей к победе наших войск и захвату важных позиций неприятеля. Я давно был осведомлен о доблестной вашей службе и многих подвигах… награждаю вас орденом Св. Георгия IV степени. Николай. Представьте достойных к награде'. Ночью, когда Александр Васильевич заснул, мы взяли его тужурку и пальто и нашили ему георгиевские ленточки…'

Противник на всех фронтах выдохся. Его измученные и поредевшие части утратили способность к атакам. И даже получая приказы на частные наступления для улучшения позиций, ограничивались артналетами и быстро угасающими демонстрациями. 'Великое отступление' кончилось. Фронт замер по линии Рига — Западная Двина — оз. Нарочь — Барановичи — Пинск — р. Стырь — р. Стрыпа — Черновцы. Россия в ходе этих сражений вынуждена была отойти на 300 — 500 км, оставить большую часть Галиции, потеряла Польшу, Литву, Западную Белоруссию и юг Латвии. Ее армии понесли колоссальные потери — 1,3 млн бойцов. Из них чуть больше 100 тыс. убитыми, а основную часть — пленными. Тут были и сдавшиеся, и огромное число раненых, при отступлении оставшихся на территории противника. Но немцам не удалось окружить и уничтожить ни одной русской армии, ни одного корпуса. И внутрь страны, в ее главные промышленные и сельскохозяйственные регионы, врага так и не пустили. А успехи дались ему очень большой кровью. Германия в ходе наступления потеряла, по различным данным, 600 — 700 тыс. чел. убитыми и ранеными. Французская разведка сообщала, что немецкие Гвардейский и 10-й корпус вернулись на Запад 'в плачевном состоянии'. А русский Юго-Западный фронт, даже отступая, в контратаках захватил в плен более 200 тыс. австрийцев.

И если либеральствующая интеллигенция все еще возмущалась вступлением царя в должность Верховного Главнокомандующего, если злые языки и агитаторы всех мастей распускали слухи, что Николай — неудачник и добром это не кончится, то ведь было и другое. Укрепление в солдатской массе веры в царя. Разве не наглядно получилось — государь встал во главе своих армий, и все беды вроде оказались позади. Наверняка это укрепило и веру самого Николая в свое предначертание и свою связь с народом. И когда осенью 15-го, во время поездки на позиции армий, расположенных на Украине, Георгиевская Дума Юго-Западного фронта выступила с ходатайством к царю возложить на себя орден Св. Георгия IV степени, это зачастую трактуется как лесть со стороны Иванова. Но разве подобное было не справедливо? Во все века и во всех странах принято награждать главнокомандующих, одержавших успехи. Здесь же успех был налицо — противника остановили и сами устояли. А что касается его личного вклада, то ведь дело Верховного Главнокомандующего — подобрать толковых специалистов, координировать их работу и принимать важнейшие решения по их рекомендациям. Что царь и делал. И еще отметим очень существенный момент — орденом его наградила Георгиевская Дума. А вот сам себя он никогда и ничем не награждал.

46. На Западном фронте без перемен

Три месяца, пока Россия выдерживала мощнейшие удары, англичане и французы занимались 'накоплением сил'. И вели реорганизацию. Против 7 германских армий и 3 армейских групп (от 91 до 94,5 дивизий — 1,9 млн. бойцов) французы имели 9 армий и Лотарингскую группу (83 дивизии — но у французов дивизии были по 4 полка, а у немцев — по 3). Англичане разворачивали 2 армии (31 дивизия). Плюс 6 дивизий бельгийских. В сумме — около 3 млн. штыков и сабель. В июне из-за трудностей управления Франция наконец-то догадалась тоже создать нечто наподобие фронтов — Северную группу под командованием Фоша, Центральную — Кастельно и Восточную — Дюбайля. Промышленность уже перестроилась на военные нужды, и армии усиленно оснащались тяжелой артиллерией, накапливались снаряды.

Серьезные бои летом гремели летом только в Дарданеллах. Под Галлиполи действовали два 'фронта' — Южный, на самом кончике полуострова, и Северный — у Арибурну, где союзники держали берег с западной стороны, но так и не смогли прорваться через полуостров к проливу. Количество войск наращивалось и достигло 13 английских и французских дивизий, а противостояли им 17 турецких. 13 — 14.7 началось последнее крупное наступление на южном участке. Снова корабли громили позиции турок, их артиллерию в значительной мере удалось подавить, и пехота ринулась вперед. Обороняющимся пришлось довольно туго. Из-за молчания многих батарей отбивались пулеметами и штыковыми контрударами. И все же турецкие солдаты еще раз продемонстрировали высокую стойкость и штурм отбили. В августе ген. Гамильтон наметил новый удар на Северном участке. Сочтя, что существующие позиции прорвать трудно, он решил высадить новый десант по соседству, у села Сувалы, чтобы расширить здесь фронт и опрокинуть турок фланговым ударом. 7.8 англичане обрушили шквальный огонь корабельной артиллерии как на турецкие окопы, так и на форты у входа в пролив, чтобы дезориентировать противника и заставить его распылить силы. Рядом с имеющимся плацдармом высадился новый десант и начал продвижение в глубь полуострова. Момент для турок был критическим. И опять положение спас полковник Мустафа Кемаль-бей, сумевший остановить наступающих в 6 — 8 км от берега, произведенный за это в генералы.

На этом активные действия почти прекратились. Турки под руководством немецких инструкторов вели минные операции, прорывая ходы к траншеям противника и подрывая их. Войска Антанты занялись тем же. Причем, по воспоминаниям германских саперов, англичане при этом вели себя 'как истинные джентльмены' — мобилизовывали или нанимали для опасных работ крестьян с ближайших островов, а сами лишь осуществляли надзор. Используя преимущество в корабельной артиллерии, вели обстрелы — турецкая артиллерия не отвечала, поскольку берегла снаряды. И поняв это, британцы настолько обнаглели, что на Южном фронте вообще решили устроить себе курортную жизнь и гоняли на берегу в футбол. Но на Северном участке было не до развлечений. Тут десантники попали в малярийную местность, где вдобавок отсутствовала питьевая вода. Люди пытались употреблять воду из луж и болот, что вызвало сильнейшую эпидемию (общее количество заболевших перевалило за 100 тыс.). А эвакуации заболевших и снабжению плацдарма мешали германские подводные лодки — 19.8 отправили на дно большой транспорт с продовольствием, водой и боеприпасами. В общем, единственным, но очень важным для России результатом Дарданелльской операции стало то, что в тяжелое лето 15-го значительные силы турок были оттянуты с Кавказского фронта и не могли нажать там одновременно с немцами и австрийцами.

На море Германия все еще не могла определиться насчет статуса подводной войны. Субмарина U-27 в Ла-Манше атаковала британский пароход 'Никосиан' — пассажирский, но перевозивший войска. Однако судно дотянуло до Бристоля, где было представлено газетчикам и дипломатам. И США вновь разразились нотами протеста о нападениях на пассажирские пароходы. И от кайзера посыпались указания флоту такого не допускать. В целом же борьба шла с переменным успехом. Германские субмарины потопили в 1915 г. суда общим тоннажем 1 млн. 300 тыс. тонн, а вспомогательные крейсера уничтожили или захватили транспорты с грузом на сумму 6,7 млн. фунтов. Хотя для экономической блокады этого было далеко не достаточно (ущерб от германского крейсерства составил 0,66 % от общей стоимости перевезенных грузов).

Но и 'охотники' несли потери. 20.7 британская субмарина С-27 потопила в бою немецкую U-23. 6.8 британская эскадра адм. Тирвита перехватила у скандинавских берегов и отправила на дно вспомогательный крейсер 'Метеор'. 19.8 германские субмарины в Северном море одержали крупные успехи — уничтожили английский крейсер и миноносец. Но в этот же день подлодка U-24 капитана Шнейдера потопила британский пассажирский пароход 'Эребик', что вызвало новый скандал. Президент Вильсон пригрозил Германии разрывом дипломатических отношений. Вильгельм струхнул, наказал Шнейдера арестом на гауптвахте, снял начальника морского Генштаба Бахмана и отдал распоряжение об 'ограничении' подводной войны и атаках при условии 'предварительного осмотра каждого торгового судна, прежде чем подвергнуть его возможному потоплению'. Что в принципе было нереально. Потому что тут-то субмарины и уничтожались. Так, английское судно-ловушка 'Баралонг' 19.8 потопила у о. Сили подлодку U-27, а пытавшийся спастись экипаж был перебит из пулеметов (в отместку за 'Никосиан'). А 24.9 тот же 'Баралонг' отправил на дно субмарину U-41.

Столь же малоэффективными оказывались попытки немцев наносить воздушные удары. Ведь в то время как Россия строила тяжелые бомбардировщики, Германия все еще упрямо делала ставку на дирижабли, считая, что по радиусу действия и бомбовой нагрузке они способны превзойти аэропланы — и, по мнению кайзеровского командования, могли воздействовать на глубокие тылы противника, деморализовать население и вызвать панику. Но они легко сбивались наземной артиллерией — из 8 цеппелинов, построенных в конце 1914 — начале 1915 г. уже к июлю 6 было уничтожено, а 1 пришел в негодность из-за аварии. Тем не менее, летом и осенью было введено в строй еще 10. (Кстати, одним из дирижаблей командовал лейтенант Вейдлинг — тот самый, что уже в 45-м, будучи генералом и последним комендантом Берлина, сдал его советским войскам). И налеты на британские и французские города раз за разом повторялись. 19.8 эскадра дирижаблей бомбила Лондон, в сентябре был новый налет. Летали ночью, бомбили по скоплениям огней — понятия светомаскировки тогда еще не знали. Но и средства противодействия развивались. Появлялись зенитные орудия, пулеметы. Специально для борьбы с дирижаблями на некоторых самолетах стали устанавливаться пушки — еще не скорострельные, но для подобных махин и обычных было достаточно. И когда отряд из 3 цеппелинов совершил рейд на Париж, один сбили, а другой из-за поломки мотора дотянул только до Компьена и был захвачен.

Что же касается обещанного наступления во Франции, то оно все откладывалось. Союзное командование от него не отказывалось, но с переходом к практическим действиям тянуло. А оружие и боеприпасы, несмотря на отчаянное положение России, выделить отказывалось, поскольку они были нужны для этого самого будущего наступления. Впрочем, со стороны русской Ставки с августа просьбы насчет снабжения отошли на второй план — оно все равно уже не успело бы попасть в войска. Просили о наступлении, способном оттянуть германские силы. И военачальники Антанты уже и сами приходили к мнению, что пора бы его начать. Китченер 18.8 говорил ген. Хейгу, что 'с русскими обошлись жестоко' и им надо помочь. А Жоффр 23.8 писал военному министру: 'Для нас выгоднее начать это наступление возможно скорее, так как немцы, разбив русские армии, могут обратиться против нас'. О скорейшей и 'адекватной' помощи России заговорил и Ллойд Джордж. А посол в Петрограде Бьюкенен сообщал — в России 'негативные чувства против нас и французов распространились столь широко, что мы не имеем права терять время, мы должны представить доказательства того, что не бездействуем в ситуации, когда немцы переводят свои войска с Западного на Восточный фронт'.

Но имели место и другие настроения. Тот же Китченер направил министру иностранных дел Грею для пересылки в Петроград пространный меморандум, где подробно перечислялись все британские благодеяния по отношению к России и проводилась мысль, что Англия в общем-то и не брала на себя обязательств помогать союзнице, а значит русские должны быть безмерно благодарны и за те крохи, которые получили. Британский Генштаб во главе с Мерреем полагал, что глубокое вторжение немцев на Востоке до рубежа Двины будет выгодным западным странам, поскольку немцы увязнут там на долгое время. Часть английских политиков начала вынашивать идею 'Балканской конфедерации' из Румынии, Сербии, Греции, Болгарии — которая (конечно, под эгидой Лондона) заменит в Антанте разгромленную Россию. А генералы Френч, Петэн и другие просто ссылались на неготовность. И в итоге наступление с августа было перенесено на сентябрь, а потом — на вторую половину сентября… Дальше медлить было уже нельзя из-за боязни, что Россия, брошенная союзниками, оскорбится и выйдет из игры.

Снова готовились. И снова на тех же флангах Нуайонского выступа, где уже несколько раз разбивали себе лбы о германские позиции. Предполагалось нанести удары по сходящимся направлениям, силами 2-й и 4-й французских армий в Шампани — командование здесь возлагалось на Кастельно, а 10-й французской и 1-й британской в Артуа — под общим руководством Фоша. Кроме того, в готовности поддержать наступление находились 12-я французская и бельгийская армии. Сосредотачивалось огромное количество материальных средств — если в России, например, на весь Юго-Западный фронт имелось 155 тяжелых орудий, то только на участках прорыва их было собрано 2 тыс. И еще 3 тыс. полевых пушек. Было подвезено 6,3 млн. снарядов, из них 300 тыс. химических и 100 тыс. зажигательных. Совершенствовалась и методика предстоящих боев. Жоффр издавал очередные инструкции и наставления, которые отрабатывались в войсках. Так, 14.9.15 он указывал, что наступление должно быть общим и 'состоять из нескольких больших и одновременных наступлений'. И задачей пехоты является не только взятие передовых окопов, но и методичное, днем и ночью, прогрызание вперед. Именно 'методичность' Жоффр считал залогом успеха, хотя и признавал, что при этом неизбежны большие потери. Чтобы снизить их, оборудовались штурмовые площадки — с целью подойти к противнику поближе. Солдат стали снабжать касками.

А вместо одной густой цепи вводилось наступление 'в виде последовательного ряда набегающих волн цепей'. Несколько цепей составляли 'волну', за ней двигалась вторая 'волна'. Но при этом цепи оставались сплошными — расстояние между солдатами устанавливалось в 1 — 2 шага, а между цепями — в 50 шагов. Таким образом, боевые порядки не разрежались, а уплотнялись, просто приобретали большую глубину. И фронт атакующей дивизии составлял 1,5 км. Но считалось, что дорогу пехоте проложит артиллерия, а если первые цепи все же окажутся повыбиты, то их заменят задние и нанесут не ослабевший, а полноценный удар. Третья и последующие 'волны' должны были передвигаться в узких колоннах, чтобы удобнее было преодолевать бреши в проволочных заграждениях. А разворачиваться им предстояло при подкреплении идущих впереди или при штурме второй полосы обороны.

Операция началась 19 — 22.9, когда на Востоке германское наступление уже было остановлено. И, как писал Фалькенгайн: 'Отвлекающая попытка уже не могла принести помощи русским'. Мало того, теперь немцы могли перебрасывать хотя бы и потрепанные войска на Запад. А оборону на участках предполагаемого прорыва наращивали уже давно — затянувшиеся сроки подготовки предоставили более чем достаточно времени. Но и армии Антанты были уверены, что собранной массой войск сумеют проломить вражеские позиции. Между Ла Бассе и Лансом, на участке 25 км готовились к атаке 13 английских дивизий, поддерживаемых 900 орудиями (из них 300 тяжелых), рядом, у Арраса должны были наступать на участке в 20 км французы Фоша — 17 пехотных и 7 кавалерийских дивизий при 1080 орудиях (380 тяжелых). А в Шампани на фронте в 30 км изготовились к броску 34 пехотных и 7 кавалерийских дивизий Кастельно при поддержке 2500 орудий (1100 тяжелых).

Артподготовка всеми калибрами продолжалась на разных участках от 3 до 7 дней, одни орудия били на разрушение вражеских опорных пунктов, другие — на подавление артиллерии противника, третьи по тылам. При этом выпустили 3 млн. снарядов. Плотность артогня вычислялась по количеству тонн металла на каждый метр фронта. И большую часть этих тонн разумеется, выбросили впустую. Тем более, что со всеми отсрочками англичане и французы ухитрились дотянуть до обычного осеннего ухудшения погоды. И корректировка с самолетов и аэростатов, на которую рассчитывали, из-за низкой облачности и дождей оказалась невозможной. Так что лупили наугад, по ранее выявленным (и раздолбанным первыми же залпами) целям. Напоследок англичане у Лоос применили газы. И впервые в истории поставили дымовую завесу, под прикрытием которой следовало продвигаться пехоте. Что также не дало ожидаемого эффекта — ветер часто менял направление и часть газовой волны охватила свои окопы, заставив бежать выдвинутые сюда британские войска, у немцев же было отравлено лишь 600 чел. А дымовая завеса рассеялась, пока английские солдаты вернулись на позиции и смогли начать действия. Да и прикрыть смогла лишь выход из траншей, но не дальнейшее продвижение.

Французы в Шампани тоже вели обстрел химическими снарядами. И тоже применили новинку — зажигательные снаряды. А затем волны пехоты полезли на штурм. За два дня дивизии Кастельно продвинулись на 2 — 4 км, захватив первую, перепаханную полосу обороны, взяли 25 тыс. пленных и 150 орудий. Но затем уткнулись во вторую полосу, устроенную по лесам, на обратных скатах высот, и оказавшуюся для французов совершенно неожиданным препятствием. Наступление превратилось в побоище. Пресловутые 'волны цепей' застревали перед проволочными заграждениями, задние налезали на передние, сбивались в одну сплошную массу — и расстреливались пулеметами. То же получилось в Артуа. Германский офицер Форстнер писал: 'Никогда еще пулеметам не приходилось делать столь прямолинейную работу… жерла пулеметов раскалились и плавали в машинном масле, они двигались вслед за людскими массами: на каждый из пулеметов пришлось в эти послеобеденные часы по 12,5 тысяч выстрелов. Эффект был сокрушительным. Солдаты противника падали буквально сотнями, но продолжали идти стройным порядком и без перерыва вплоть до проволоки второй линии позиций. Лишь достигнув этого непреодолимого препятствия, выжившие поворачивали вспять и начинали отступать'. Потом немецкие солдаты блевали, глядя на поле, устланное побитыми.

Для прорыва второй линии надо было подтаскивать орудия и повторять артподготовку. Но полили осенние дожди. И местность, сплошь изрытая воронками, стала непролазной. Кое-как пушки все же переместили на новые позиции, и 6.10 загрохотал новый артиллерийский шквал. Но результат атаки был еще более плачевным. Теперь орудия так и не смогли до конца подавить вражеские огневые точки, а волны атакующих снова сбивались в толпы — у пробитых снарядами проходов, а то и увязая в грязи. И расстреливались. А свои минометы и станковые пулеметы оставлялись сзади, на исходных позициях. Не существовало и непосредственного сопровождения пехоты артиллерией, хотя оно практиковалось уже и в русской, и в немецкой армиях. И в результате сохранить боеспособность смогли только те подразделения, которые по собственной инициативе стали передвигаться перебежками. Наступление захлебнулось — в Артуа 13.10, в Шампани попытки атаковать продолжались до 20.10. В ходе сражения армии союзников понесли колоссальные потери — 266 тыс. убитых и раненых (192 тыс. у французов, 74 тыс. у англичан). Противник потерял 141 тыс. чел. Были бесцельно израсходованы и огромные ресурсы, копившиеся в течение лета — одних только снарядов армии Антанты истратили 5,3 млн.

И Жоффр решил на ближайшее время вообще воздержаться от широких задач. 22.10 последовала его директива, где войскам предписывалось на всем фронте принять 'положение ожидания' — готовиться к грядущим наступательным операциям, которые последуют, когда 'выпадет возможность'. На передовой оставлялся минимум частей, другие отводились в тыл для обучения и отдыха. Предусматривался значительный объем инженерных работ — оборудование вторых позиций, строительство путей сообщения. Опыт боев в Шампани и Артуа был отражен в очередных наставлениях и инструкциях. Наконец-то французское командование обратило внимание на необходимость обучать солдат атаке перебежками, выдвижению пулеметов в атакующие цепи. Обращалось внимание на ширину участков прорыва. Но одновременно Жоффр упрямо отстаивал 'методичность' — атаковать и атаковать, пока враг не выдохнется, перемалывая его (и свои) части.

Столь явный провал наступления, о котором так много говорилось, имел еще одно важное последствие. Наконец-то сдвинулся с мертвой точки вопрос о помощи России снабжением. Собственными усилиями одолеть противника не получилось. А значит, и в дальнейшем нужны были русские — хотя бы чтобы продержались. И в конце сентября — октябре (!) были достигнуты договоренности о кредитах, поставках оружия и боеприпасов. Но и тут Запад был далек от какого бы то ни было бескорыстия, и тон задавали англичане. В это время они сочли себя хозяевами положения и делали откровенные попытки выдвинуться на главную роль в Антанте. Так, Черчилль еще летом представил меморандум, в котором указывалось, что раз Британия владеет морями и 'в ее руках находится кошелек коалиции', то она должна и диктовать свои условия. И при переговорах российского министра финансов Барка с британским коллегой Маккеной тот принялся доказывать, будто Англия 'прилагает более мощные национальные усилия', чем русские, поскольку на службу общему делу поставила свои финансы, накопленные вековыми стараниями. 30.9 было заключено соглашение, по которому дальнейшие кредиты России выделялись, но опять под золотое обеспечение. (Всего за время войны в Англию было вывезено золота на 640 млн. руб.) Причем цены на золото устанавливались заниженные — не те, которые реально возникли на мировом рынке в результате военного скачка. Заем сопровождался еще целым рядом требований. Россия должна была купить обесценившиеся облигации Английского банка, не использовать кредитов в биржевых операциях, а закупки по этим кредитов должны были осуществляться комиссией в Лондоне — то бишь англичане сами и решали, на что русские должны тратить предоставленные им деньги. И Барк вынужден был соглашаться из-за безотлагательных потребностей страны.

Пытались выдрючиваться и французы. Например, Пуанкаре заявил Барку: 'Я хотел бы вам напомнить, что ни текст, ни дух нашего союза не позволяли предположить, что Россия будет просить у нас новые кредиты'. И Барку в ответ тоже пришлось выразиться жестко — не будет кредитов, вести войну будет не на что. Французский президент тут же сдал назад, поскольку Франция была заинтересована в русской боеспособности побольше англичан — иначе германские дивизии обрушатся именно на нее. Накладывался и другой фактор — Россия уже должна была французам значительную сумму. А при французской системе акционирования внешних займов среди населения на этом кормились и банки, и биржевики, и зависимая от них пресса. И при дальнейшем ухудшении положения России, а значит и падении курса облигаций российских займов у французских рантье, могло полететь правительство. Поэтому с Францией удалось достичь более приемлемых условий. По протоколу от 4.10 она предоставляла беспроцентные авансы по 125 млн. франков в месяц, которые предстояло возместить 'через год по окончании войны путем нового займа у Франции'. И с 'диктатором тыла' Тома была заключена конвенция: 'Французское правительство обязуется соблюдать интересы русского правительства как свои собственные, обеспечивая выполнение всех заказов… в кратчайшие сроки и при наиболее выгодных условиях'. (Между прочим, это те самые 'долги царского правительства', о которых французские кредиторы помнят даже после своего спасения в двух мировых войнах, доходя до угрозы ареста парусника 'Седов'.)

Впрочем, даже осенью 'равноправие' в снабжении с западными союзниками установилось лишь на словах. Тем, что уже есть, делиться они не собирались. Только тем, что еще предстояло изготовить, и с оговорками. Британский замминистра вооружений Аддисон писал: 'Бессмысленно утверждать, что оборудование русских армий обладает той же степенью приоритетности для нас, что и вооружение наших и французских частей'. Только в сентябре Англия и Франция согласились 'не конкурировать с русскими закупками в Америке'. Но в США вся промышленность уже работала на них, и поставки в Россию могла осуществить только в случае, если западные державы сократят свои заказы, — чего они делать не собирались. И реализация русских заказов откладывалась на 1916 г. Или, скажем, согласились выделить 300 тыс. винтовок — но не своих и не американских, а просто пообещали провести переговоры на этот счет с Италией и Японией, Китченер решил еще 'поискать' в Китае. Словом, как говорят на Украине, 'на тоби, небоже, шо нам негоже'. А когда Россия определила свои потребности в тяжелой артиллерии — 1400 орудий калибра 122 мм и 54 (всего пятьдесят четыре!) гаубицы калибра 350 мм, западные союзники были поражены 'масштабами русских запросов' и пообещали предоставить штук 200 — 300… в будущем году. И еще раз подчеркнем, все это не по 'лендлизу', а по очень высоким ценам.

А поскольку и транспортировка производилась иностранными пароходами, то за это требовали отдельную плату — в обратные рейсы суда отправлять не порожняком, а грузить русским зерном, маслом, лесом, спиртом, стратегическим сырьем. Ко всему прочему, навигация в Белом море закончилась, и для поставок оставался один путь — через Владивосток и Транссибирскую магистраль. Пока еще доедет! Во взаимоотношениях нашей страны и Запада стали просматриваться и новые неприглядные черты. Если в начале войны англичане и французы, постоянно нуждаясь в помощи, были крайне вежливы, рассыпались в наилучших обещаниях и заверениях, то во второй половине 1915 г. их тон изменился. Русскую армию после ее неудач они сочли уже не способной для решения крупных задач и отводили ей чисто пассивную роль в начавшейся 'войне на истощение'. Серьезной поддержки от восточной союзницы они больше не ждали, зато ее финансовая и военно-техническая зависимость от Англии и Франции стала ощутимой. И иностранные политики, дипломаты, военачальники стали делать все более откровенные попытки диктовать свои требования, навязывать условия, а то и шантажировать. В общем, начали наглеть.

47. Оккупанты 1915-го

Несмотря на фронтовые успехи, внутреннее положение Германии и Австро-Венгрии было довольно тяжелым. Их сырьевые, людские, продовольственные ресурсы были куда более ограниченными, чем у стран Антанты, а на затяжную войну Центральные Державы, как и их противники, не рассчитывали. И уже в 1915 г. запасы, приготовленные на время конфликта, стали иссякать. Военная промышленность все в большей степени переходила на импортное сырье, закупаемое через Швецию, Данию, Голландию, Швейцарию. Распределение этого сырья было строго централизованным и строго лимитированным — все шло через 'Военно-сырьевой отдел' и 'Военный комитет немецкой промышленности'. В связи с призывами в армию и огромными потерями ощущался острый дефицит рабочих рук, особенно в сельском хозяйстве. Почтальонами, кондукторами и даже полицейскими стали работать женщины. Дефицит трудовых ресурсов пытались восполнить угонами людей с оккупированных территорий. А Гинденбург и Людендорф в приказах войскам особо требовали: 'Берите пленных!' Специально для использования на полях и на заводах.

Ухудшалось положение с продовольствием. Германия первой из воюющих держав, уже в феврале 1915 г., ввела хлебные карточки, по которым полагалось 225 г муки в день на взрослого человека, а детям старше года — 100 г. Причем хлеб выпекали суррогатный, смешивая с картофелем. Яйца стали предметом роскоши. А газеты по правительственным подсказкам писали о вреде сливок и расхваливали 'тощий сыр', изготовленный из снятого молока. Отовсюду шли призывы об экономии. Например, пресса рекомендовала не чистить картошку, поскольку при этом теряется 15% веса. Граждан уговаривали не крахмалить воротнички и манжеты, отложить до победы переклеивание обоев — на клейстер тоже расходовался столь питательный крахмал. Советовали не стирать часто белье — на изготовление мыла нужны жиры. А лаборатория профессора Эльцбахера публиковала результаты своих исследований, что резервы еще можно изыскать — дескать, каждый немец ежедневно выбрасывает в отходы до 20 г жиров при мойке посуды. Продовольствие тоже импортировали — из Болгарии, Румынии. Но ведь за это нужно было платить, а война и без того требовала немалых средств. Вот и выбирай, что и в каких количествах покупать, шведское железо или румынскую кукурузу?

Поэтому сепаратный мир на Востоке представлялся многим германским политикам и военачальникам идеальным решением. Использовать огромные сырьевые и продовольственные ресурсы России, высвободить войска для победы на Западе. Хотя на этот счет существовали различные мнения. Рейхсканцлер Бетман-Гольвег предпочел бы наоборот, мир на Западе и войну на Востоке. В этом его поддерживали многие банкиры, дипломаты, левые либералы, социал-демократы. Одни считали, что лучше договориться с 'демократической' Англией и разделаться с 'реакционной' Россией. Другие опирались на более прагматичные критерии и полагали, что с англичанами будет договориться проще и выгоднее. Вынашивались даже проекты уступить им владычество над морями. Адмирал Поль писал Тирпицу, что 'господин рейхсканцлер неоднократно говорил ему, что для нас совершенно необходимо сохранять флот невредимым до заключения мира'. В качестве разменной монеты — чтобы ценой собственного флота купить у британцев мир. Что, кстати, было на самом деле нереальным. Потому что в ответ на это Германия хотела получить свободу действий на континенте. А англичане не были такими тупыми, чтобы не понимать — при господстве немцев в Европе они запросто смогут диктовать Британии условия и без мощного флота, одной лишь угрозой десанта или блокады подводными лодками, которые можно наклепать быстро и в больших количествах.

Но в начале лета 1915-го, после Горлицкого прорыва, Бетман и другие политики стали соглашаться, что наступил и впрямь благоприятный момент договориться с русскими. А австрийский начальник Генштаба Конрад полагал даже, что с Петроградом надо заключить не просто мир, а вовлечь его в союз с Берлином и Веной — видать, крепко зауважал русских после полученных ударов. И в этом направлении предпринимались усилия по разным направлениям. Удочки закидывались через судовладельца Баллина, посла в Стокгольме Люциуса, промышленников Стиннеса и Андерсена, банкира Варбурга. На роль посредника склонили японского после в Швеции Усида (похоже, действовавшего без благословения своего правительства и впоследствии дезавуированного). А посол в Константинополе Вангенгейм по поручению канцлера вел переговоры с турками, чтобы вынудить их к обещанию открыть проливы для русских. Лидеры Порты соглашались очень неохотно, со многими оговорками и в обтекаемых формулировках, фактически оставляющих окончательное решение открытым. Но для немцев на данном этапе и этого было достаточно. И они по разным каналам стремились передать в Петроград самые 'заманчивые' перспективы. Дескать, России оставят довоенные границы, в том числе и Польшу, за исключением 'исправления стратегической границы', гарантируют ей свободный проход через Босфор и Дарданеллы, чего нынешние союзники, англичане и французы, обеспечить не в состоянии. Директор 'Дойче Банка' Монкевиц подкатывался к послу в Швеции Неклюдову с проектом сделать проливы совместной русско-германской территорией при срытых укреплениях.

Однако русская сторона на подобные посулы не склонялась и от каких бы то ни было контактов с противником отказывалась. Почему? Тирпиц, например, приходил к выводу, что имелись две серьезных причины. Союз немцев с Турцией и 'невыполнение гинденбурговского плана кампании 1915 г.'. Действительно, Порта до того замарала себя бесчеловечными преступлениями, что переговоры с ее друзьями претили порядочным политикам. И разгромить Россию действительно не удалось. Хотя можно назвать и другие препятствия к реализации германских 'миротворческих' планов. Например, то, что авторы этих планов совершенно не представляли себе психологии русских. Ну могла ли рыцарская натура Николая II допустить саму мысль об измене союзникам за какие-то подачки со стороны врага? И он как никто хорошо знал, что Россия со своей стороны ведет войну справедливую. И весь народ это знал. Стоит подчеркнуть, что лозунги 'Долой войну' стали появляться гораздо позже, при Временном правительстве, когда страна закувыркалась в хаос и политический раздрай. А в 1915-м подобные лозунги не имели ни малейшего шанса на успех. И даже антиправительственная борьба велась под сугубо патриотическими флагами — с обвинениями 'верхов' в предательстве или в неспособности победоносно вести боевые действия. Сами же русские побежденными себя отнюдь не считали, утратив лишь несколько окраинных губерний. Так с чего же тут мириться?

Делались и попытки 'закулисного' воздействия на царя, вплоть до использования цепочки Варбург — Гинзбург — Симанович для обработки Распутина. Которого смогли убедить в необходимости 'замириться'. Но для изменения позиции государя и императрицы даже 'старец' не смог ничего сделать. Из чего, кстати, видно, что его влияние на Николая и Александру Федоровну было все же далеко не безгранично.

А затем наложился еще один фактор, по сути положивший конец всем попыткам прийти к соглашению с русскими. В августе немцы сами опьянели от своих побед (преувеличенных своей же собственной пропагандой). И идея более-менее почетного мира на Востоке их уже больше не устраивала. И когда в рамках последней попытки договориться (или скажем так, последней настоящей попытки) кайзер и правительство издали манифест, что 'Германия не ведет захватнической войны', возмущенный вой дружным хором подняли все — и военные, и парламентарии, и политические партии, как правые, так и левые. Потому что сами теории пангерманизма, пропитавшие мозги нескольких поколений, сама подготовка к будущему столкновению, ради которого немцы столько лет 'затягивали пояса', предусматривали войну именно захватническую. А иначе зачем ее было начинать? И теперь, когда захваты наконец-то начали превращаться в реальность, отказаться от них? Бетман потом вспоминал, что 'большая часть германского общества требовала сокрушительной победы и отвергала идею компромисса'. А Эйнштейн, проживавший в Швейцарии, писал: 'Победы в России оживили германское высокомерие и аппетит. Наилучшим образом немцев характеризует слово 'жадные'. Их почитание силы, их восхищение и вера в силу, их твердая решимость победить и аннексировать новые территории очевидна'.

Гинденбург, например, требовал обязательно больших аннексий в Прибалтике. И обосновывал: 'Мне они нужны для маневрирования моего левого фланга в следующей войне'. Откуда видно, кстати, что сепаратный мир мог дать России разве что недолгую передышку — после победы на Западе немцы все равно намеревались возобновить боевые действия против нее. Но и сам Бетман, склонившийся было к мысли о поисках компромисса и еще в июле вытягивавший у турок обещания для царя, тоже 'передумал'. И мириться соглашался лишь на условиях фактической капитуляции. 11.8 он представил Вильгельму доклад, где говорилось: 'Если развитие военных операций и события в России сделают возможным отбрасывание Московской империи на восток и лишение ее западных провинций, тогда наше освобождение от этого восточного кошмара будет целью, достойной усилий, великих жертв и исключительного напряжения этой войны'.

Ему вторил министр иностранных дел фон Ягов, представивший 2.9 меморандум о 'восточной угрозе': 'До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой как кошмар. Несмотря на влияние западной цивилизации, открытое для нее Петром Великим и германской династией, которая последовала за ним, ее фундаментальная византийско-восточная культура отделяет ее от латинской культуры Запада. Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной германо-латинским народам Запада…' Как видим, терминология уже очень и очень смахивает на грядущие труды доктора Геббельса… Но у кайзера и у самого успехи вскружили голову. Завоевания на Востоке, впечатляющее отражение англо-французского наступления на Западе… он уже считал себя победителем! И если летом по поводу подводной войны косноязычно оправдывался перед американцами, будто нашкодивший мальчишка, то осенью вдруг ошарашил посла США Джерарда высокомерным заявлением: 'Я не потерплю никаких глупостей от Америки после окончания этой войны'. А относительно возможности договориться с Петроградом резюмировал: 'Теперь я не согласен на мир. Слишком много германской крови пролито, чтобы все вернуть назад, даже если есть возможность заключить мир с Россией'.

А его подручные уже вовсю перекраивали мировые карты! 13 — 15.10 Бетман-Гольвег и Фалькенгайн утрясли прежние разногласия и пришли к соглашению, что пора начинать создание пресловутой 'Срединной Европы', федеративного надгосударственного образования, куда войдут Германия, Австро-Венгрия и Турция, будут включены территория Бельгии, Польши, Прибалтики и прочих земель, отвоеванных у России. Указывалось, что 'следует высвободить балканские государства от русского влияния' и превратить их в зону германского влияния. Предполагалось, что в этот федеративный союз должны войти также дружественные к немцам Голландия и страны Скандинавии, но рейхсканцлер предостерег — мол, пока делать этого не стоит, поскольку для Германии сейчас важнее их нейтралитет, позволяющий вести через них внешнюю торговлю. А 11.11 к проекту присоединилась и Австро-Венгрия в ходе переговоров своего министра иностранных дел Буриана с Бетман-Гольвегом.

Не желали упустить своего и турки. У них успехи были гораздо скромнее, но немцев они уже считали без пяти минут победителями и выпрашивали заготовки для собственного 'Великого Турана'. Уговаривали при грядущей дележке добычи передать им Среднюю Азию, Казахстан, воссоздать Крымское ханство, а Поволжье превратить в Казанское ханство (разумеется, зависимые от Порты). Правда, насчет таких запросов им отвечали уклончиво. Но планы освоения западных российских окраин немцы разворачивали вовсю. Ягов 30.10 писал: 'В ходе столкновения германского и славянского миров панславянские тенденции в России будет укрепляться, и традиционные династические связи между нами и Петербургом будут окончательно похоронены, а Россия останется нашим врагом и в будущем. Следует решить вопрос, не диктует ли необходимость выдворения полуазиатской Московской империи за Буг рассматривать как императивно необходимую, поскольку нынешний поворот истории обязывает нас, как представителей западной культуры, отбросить славян за Эльбу, Одер и Вислу'. Польшу, 'славянское государство без монгольского элемента' (и оттесненное 'за Вислу') он предлагал сделать 'буферной зоной', подконтрольной Германии. И указывал: 'Теперь, когда мы отбрасываем русский кошмар на Восток, по меньшей мере линия Митава — Буг должна рассматриваться как желательная военная цель'. Свои проекты предлагали и другие деятели. Видный идеолог Шиман утверждал, что 'русское государство не является продуктом естественного развития, а конгломератом народов, удерживаемых вместе искусственно монархией, которая дегенерировала в деспотию'. Поэтому рекомендовал отделить российские национальные окраины и создать из них марионеточные государства, управляемые Германией 'на римский манер'. Его предложения поддерживал целый ряд таких столпов пангерманизма, как Рорбах, Хадлер, Клас, Лезиус. Вторая группа идеологов — Майнеке, Дельбрюк, Шефер — выступала за прямую колонизацию.

Чтобы выработать общую концепцию, фон Ягов в сентябре-октябре направил в инспекционную поездку по захваченным территориям высокопоставленного сотрудника МИДа тайного советника М. Серинга, доклад которого и послужил основой для выработки главных принципов оккупационной политики. В этом докладе предлагалось провести будущую границу с Россией по линии 'озеро Пейпус (Чудское) — Двина — Ровно — река Збруч'. Главными целями германского 'освоения' должны были стать Литва и Курляндия. Отмечалось, что в Курляндии 10% немецкого населения, уже имевшихся там, 'будет достаточно для германизации крестьян, рабочих и интеллигенции. Экономические меры и германские средние школы сделают свое дело'. А туда, где немецкое влияние окажется недостаточным, надо направлять переселенцев из Германии и расселять 'на землях русской короны, в имениях крупных русских землевладельцев, на землях русской церкви'. Предлагалась и репатриация в завоеванные регионы 2 млн. немцев из внутренней России — роль этих 'фолькиш' считалась для колонизации очень важной, их выделяли как 'этническую группу с самым высоким уровнем рождаемости в Европе'. И, как утверждал Серинг, 'через 2-3 поколения Курляндия станет полностью германской'. В Литве он видел задачу более сложную — тут для германизации следовало соблазнить экономическими выгодами и сделать 'немцами' наиболее производительных крестьян. А поляков из Литвы следовало 'депортировать'. Куда — не сказано. Но обращает внимание, что это писалось уже после турецкого 'опыта' с 'депортацией' армян, к которому, кстати, германское министерство иностранных дел имело непосредственное касательство. Так что читается жутковато…

На базе этих проектов в Берлине с 1915 г. прошло несколько конференций по колонизации и германизации захваченных областей. А практическая реализация этих планов была временно возложена на командование Обер-Ост во главе с Гинденбургом и Людендорфом. И вот что вспоминал впоследствии Людендорф: 'Я был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия. Население, представляющее собой такую смесь рас, не может создать собственную культуру, оно подвергнется польскому доминированию'. Поэтому он соглашался, что Литву и Курляндию следует германизировать, а 'Польша должна признать германское главенство'. По воспоминаниям современников, Людендорф в своем штабе, размещенном в Ковно, теперь 'изучал демографическую статистику как боевые сводки'. А для проведения в жизнь приказов по административному управлению был назначен генерал-интендант окупированных земель Эрнст фон Айзенхарт-Роте. В чем же выражалась 'цивилизаторская работа' людей, гордо называвших сами себя 'представителями западной культуры'? Нет, до депортаций в 15-м дело не дошло. Видимо, все же предпочли отложить до мирного времени. Но первое, с чего началось внедрение 'культуры', было установление на занятых территориях судов военного трибунала. С расстрелами за малейшую провинность, взятием заложников.

Еще одним актом 'цивилизаторской работы' стало разрушение системы образования. Согласно приказам германского командования, отныне учителями могли быть только немцы, а преподавание разрешалось только на немецком языке. Все учебные заведения, не соответствующие этому требованию, закрывались — и русские гимназии, семинарии, реальные училища, церковно-приходские школы, и национальные — польские, литовские, латышские. Которые в 'реакционной' России все же существовали (скажем, польский университет в Вильно, учрежденный еще Александром I), но вот для 'высококультурных' германских властей оказались нетерпимыми. Немецкий язык был объявлен и единственным официальным языком в оккупированных областях — на нем должны были писаться все вывески, говорить в местных административных и хозяйственных учреждениях. Соответственно, и руководящие посты могли занимать только немцы или лица, свободно владеющие этим языком. Стоит ли удивляться, что по наблюдениям Тирпица, посетившего Либаву, местные жители там были настроены откровенно антигермански?

В сельской местности, в районах расквартирования войск шли повальные реквизиции, выливавшиеся в обычные грабежи. А частенько и без всяких реквизиций германские солдаты дополняли свой паек в ближайших деревнях. Даже Людендорф признавал, что 'у населения отбирали лошадей, скот, продовольствие, брали все, что придется'. Все это сопровождалось издевательствами, изнасилованиями. Пытающихся защитить свое добро убивали — или 'официально' расстреливали по приказам германских офицеров. Задокументированы и факты, когда наступающие немцы использовали мирных жителей в качестве 'живого щита'. Бесчинства на оккупированных территориях, кстати, продолжались и на Западе. Все так же казнили заложников — разве что масштабы этих расправ снизились, вошли в 'упорядоченное' русло. Но военные трибуналы действовали на полную катушку. Например, по всем западным газетам нашумел расстрел бельгийской патриотки сестры милосердия Эдит Кавелль. Ну а германские соединения, отводимые в тыл для отдыха, оттягивались так круто, что превращали любой город в большой импровизированный бордель. Солдатня безобразничала, била стекла и витрины, а всех французских или польских женщин считала бесплатным 'персоналом заведения', предоставленным в их полное распоряжение. Хватали первых попавшихся дам и девушек на улицах, врывались в дома. Как говорил начальник французской разведки ген. Нюдан, демонстрируя ген. Ингатьеву донесения агентуры об этих оргиях: 'Без пьянства и разврата немцы не могут воевать'. (Любопытно, что одним из первых распоряжений военных властей после занятия Варшавы стало указание о возобновлении работы здешних знаменитых публичных домов, считавшихся чуть ли не лучшими в Европе).

От немцев не отставали и австрийцы. Они и на собственной территории вели себя как завоеватели. В большинстве 'освобожденных' сел болталось по несколько повешенных — для острастки русин. Зафиксировано несколько случаев, когда 'за связь с врагом' вешали всю семью, включая детей. А те львовские дамы и господа, которые кричали 'ура' и махали цветами царю, угодили в жуткий концлагерь Телергоф, специально созданный для 'русофильской' славянской интеллинегции, туда слали и по доносам, и за неосторожное слово, а в результате отправили почти всю галицийскую интеллигенцию — за исключением, конечно, немцев, социалистов, националистов-'мазепинцев', евреев и униатов (кто и писал доносы). Нет, газовых камер в лагере еще не было. Но голод, побои, болезни, тяжелая и грязная работа уже были. Были поверки, когда тысячи мужчин и женщин часами стояли на 'аппельплаце' под зноем, дождем, на холоде. А за какую-нибудь провинность могли поставить и на сутки — причем в одном белье. Был очень быстрый суд, выносивший смертные приговоры за 'бунт' (в том числе и неповиновение). Были карцеры с кандалами, порками, подвешиванием за руки и ноги в горизонтальном положении, бастонадой по пяткам. Были садисты-надзиратели, забивавшие людей насмерть, доводившие до самоубийства. Словом, только техника еще 'отставала' — но из Телергофа мало кто возвращался.

И между прочим, эта кампания тоже была сродни грандиозной этнической чистке. Без поголовного истребления — но в результате целенаправленного массированного удара по интеллигенции, уничтожения православных священников и прочих подобных мер уже через несколько десятилетий исчез… целый народ. Православные прикарпатские русины, говорившие на одном из наречий русского языка, изменились до неузнаваемости, превратившись в 'западэньцев' — ревностных униатов, ненавидящих 'москалей' и считающих 'ридной мовой' смесь украинского и польского, внедрявшуюся учителями-'мазепинцами'.

Едва утвердившись в Луцке, австрийцы ознаменовали свое господство весьма символично — возвели в красивом городском саду напротив здания уездного суда целую шеренгу виселиц. Добротных, профессионально сколоченных саперами. И по свидетельствам очевидцев, не пустовали они никогда, а бывали дни, когда за разные прегрешения казнили по 40 чел.. На Юго-Западном фронте к своим удалось пробраться нескольким пленным — рассказывали, что их с товарищами пригнали на строительство укреплений. Пленные отказывались помогать врагу — тогда их держали по несколько дней без еды. Если и это не помогало, начинали расстреливать небольшими партиями. Причем осуществляли это не солдаты, а кадеты из военных училищ, будущие офицеры. И со второй-третьей расправы, видя, как на расстрел ставят земляков, обычно не выдерживали, соглашались работать. Российское правительство образовало чрезвычайную следственную комиссию по расследованию зверств оккупантов, и в 1916 г. она выпустила обзор собранных материалов, где приводились многочисленные факты убийств и истязаний гражданских лиц и пленных.

Но пожалуй, тут стоит еще раз вернуться к теме 'сепаратного мира'. В принципе, можно бы и не возвращаться, но уж слишком часто эта тема муссируется в литературе, причем с различных точек зрения. Кто обвиняет царя и царицу в попытках 'предательства', кто наоборот, сетует по поводу упущенных возможностей выйти из войны. Дело в том, что по этому поводу немцы продолжали подъезжать и в конце 15-го. Министру двора Фредериксу было прислано письмо из Берлина от его знакомого Эйленбурга. Другим каналом стала фрейлина М.А. Васильчикова, застрявшая в войну в своем австрийском поместье. Через нее австро-германские предложения о мире рассылались министрам, Родзянко, членам царской семьи, а в декабре отправили в Россию и саму Васильчикову, вручив ей письма для царя и Сазонова от принца Гессенского (брата императрицы), от Франца-Иосифа и передав устные 'приветы' от Вильгельма. Во всех посланиях гарантировались самые легкие и выгодные условия мира и следовали призывы 'положить конец недоразумению' между Россией и Центральными Державами. Ответ царя был однозначным. В письме Эйленбурга, зачитанном ему Фредериксом, он подчеркнул слова о 'старой дружбе' и написал на полях 'Эта дружба умерла и похоронена', а Васильчикову за согласие взять на себя посредническую миссию выслал в поместье под Черниговом. Все письма были оставлены вообще без ответа, чтобы даже 'нет' нельзя было истолковать как завязку диалога.

Но суть-то даже не в этом — для правильной оценки подобных шагов немецкой дипломатии достаточно сопоставить даты. Потому что германское правительство идею компромиссного мира с Россией отбросило еще в августе и больше к ней не возвращалось, напротив — активизировало планы по отчленению и германизации российских территорий. А значит, вся декабрьская возня с письмом Эйленбурга и Васильчиковой была обычной провокацией — чтобы вбить клин между державами Антанты и в самой России посеять недоверие к правительству. Впрочем, посудите сами, каким образом засылаются в страну 'тайные эмиссары'? Попасть в Россию, не привлекая внимания, можно было через Швецию, Румынию, но Васильчикову переправили демонстративно… через фронт! С белыми флагами и парламентерами! Чтобы и солдаты видели, и офицеры, и разговоры пошли. И пусть царь на германские предложения реагировал отрицательно, это было и не важно — зато расползались слухи, что переговоры о сепаратном мире ведутся…

48. Кут-эль-Амара, Хамадан, Кум

31.8. 1915 г. Талаат-паша, посетив германское посольство в Стамбуле, открытым текстом заявил: 'Армянского вопроса больше не существует'. Что и было добросовестно запротоколировано сотрудником посольства Кеппертом, а 4.9 включено в донесение поверенного в делах Лангенбурга рейхсканцлеру. Хотя надо отметить, тут Талаат прихвастнул. На самом деле 'армянский вопрос' еще существовал и порождал массу новых проблем. Программа геноцида еще не была была завершена. К середине лета иттихадисты уничтожили основную массу христианского населения в восточных районах страны. Дальше там начались различного рода 'зачистки'.

Так, 1.7 шифровка министерства внутренних дел внесла ясность по поводу разночтений о переходе христиан в мусульманскую веру: 'Некоторые армяне индивидуально и группами принимают ислам, чтобы не покидать своей родины. Их тоже следует депортировать'. Уцелело значительное количество девушек и женщин, взятых убийцами в наложницы. И опять же вышел приказ, запрещающий сохранять жизнь таким способом. И попавший в русский плен врач-сириец из 36-й дивизии свидетельствовал, что у него на глазах была устроена резня 'трофейных' армянок. Впрочем, те, кто уже попал в турецкие гаремы или в курдские деревни, оставались живыми — с чего бы хозяину уничтожать свое имущество? С остатками повстанцев, скрывающихся в горах Сасуна, покончили в конце сентября. Власти объявили об амнистии. И люди хоть не верили, но выходили — выгоняли голод и осенние холода. Сперва их действительно не трогали, ждали, пока придут остальные. Потом объявили, что амнистия амнистией, но веру придется сменить. И стали партиями отправлять якобы в Муш, 'для перехода в ислам'. Спаслась одна. Рассказала: 'Нас увели 20 жандармов и доставили на берег реки Мурад; уже вечерело, когда нас остановили и начали обыскивать. Отняли все, что нашли. Затем, заставив отойти назад, стали в нас стрелять…' Сама она бросилась в реку и выплыла.

С середины лета, после 'очистки' восточных вилайетов, план геноцида был введен в следующих по очереди регионах — центральной Турции и Сирии. Но и тут не обошлось без 'осложнений'. 13.7 в Суэдии, на Средиземноморском побережье, в 7 больших селениях были расклеены объявления, требующие через 8 дней быть готовыми к депортации. Жители решили не подчиняться и ушли на гору Муса-даг, организовав самооборону. Всего здесь собралось 4300 чел, из них 600 боеспособных мужчин, у которых было 150 винтовок и охотничьи ружья. Турки стянули войска, пробовали атаковать, но на труднодоступных кручах потеряли 200 солдат убитыми. Мало того, армяне сделали вылазку и отбили у врагов 2 пушки. Тогда их решили взять измором. Они продержались 7 недель, но у них кончились продукты, начались болезни, и все кончилось бы так же, как в Сасуне, но на их счастье 12.9 в здешние воды случайно зашел французский крейсер 'Гишен' и заметил сигналы бедствия, поданные с Муса-дага. К нему вплавь отправили посыльных с просьбой о помощи. По радиограмме с 'Гишена' подошла французская эскадра во главе с линкором 'Жанна д`Арк', и с берега было снято 4058 чел., оставшихся в живых к этому моменту. Они были доставлены в Порт-Саид, где и обосновались, создав армянскую колонию.

Но в целом в центральных и западных вилайетах истребление шло легче, чем в восточных. Здесь армяне уже не составляли большинства населения, жили отдельными вкраплениями среди турецких деревень или в городах. Из причерноморских городов отправлять их куда-то в Сирию было далеко, и всех уничтожали там же. Свидетельница этих ужасов А. Торикян из Самсуна, спасшаяся из-за того, что была продана мусульманину, рассказывала, что в ее городе и в соседних Орду и Гиресуне людей топили, резали, и бойня сопровождалась разнузданными оргиями палачей. Так что мужчины-армяне иногда сами убивали своих сестер, жен и матерей, чтобы они избежали такой участи. В глубинных районах материковой Турции тоже, по сути, никаких депортаций не было. Жителей Йозгатского санждака уничтожили в два этапа. Одних вырезали в июле, хотя при этом давался выбор — смерть или принятие ислама. Но позже произошла повторная кампания для переменивших религию — мужчин выводили в уединенные места и забивали дубинами, многих женщин и детей закопали живыми. Хотя в принципе с августа стала проводиться и официальная 'исламизация'. Но под нее попадали только малолетние дети, которые теоретически могли забыть о своем происхождении. Их брали в специальные сиротские дома, давали новые, турецкие имена, придумывали родителей, якобы погибших в борьбе с 'неверными' и воспитывали в духе политики 'Иттихада' — короче, пытались повторить опыт с янычарами, набиравшимися из детей христианских народов.

В августе-сентябре дошла очередь до Западной Анатолии — была объявлена депортация из Измида, Бурсы, Кастамону, Ангоры (Анкары). И повторились те же кошмары. В Ангоре армяне составляли в то время 80 % населения. Сперва увели мужчин — в 40 км от города, в ущелье их ждала толпа 'четников' с дубинами, топорами, косами и даже пилами, при помощи которых начали истреблять несчастных. Потом взялись за остальных горожан. По донесению генконсульства США, 'турецкие возчики, отвозившие армян к месту резни, сами говорили… что всех армян убивали дубиной или расстреливали из револьвера, как только возчики выезжали за город. Самые закаленные люди не могли без содрогания видеть эту ужасную картину. Двое из турецких возчиков, не в силах перенести этих ужасов, умерли. Женщины и дети были отданы другой группе мучителей, в руках которых они страдали больше, чем их отцы, братья и мужья. Перед смертью женщины и девушки были обесчещены этими человекоподобными зверьми'. В Биледжике тюрьмы наполнялись в течение дня, а за ночь пустели — всех задержанных уводили на убой. В с. Тель-Армен 3 тыс. жителей вырезали, потом мертвых вместе с еще живыми побросали в колодцы. Немец М.С., проезжавший 5.10 между Тель-Абиадом и Культепе, увидел на дороге 'множество трупов женщин и детей с перерезанным горлом, задушенных, с изуродованными ногами, с кляпом во рту. Женщины, за исключением одной, были совсем нагие и многие из них, судя по выражению их лиц, являлись жертвами насилий. Все мертвые дети были в одежде'.

Большие города — Константинополь, Смирну (Измир), Алеппо — весной и летом не трогали. И многие состоятельные армянские торговцы, банкиры принимали ислам, соревнуясь в лояльности властям. И их отнюдь не разубеждали, что таким способом можно спастись. Но 14.9 вышел еще один указ о конфискации в пользу государства армянских поместий и имущества — имеющий в виду как раз эту категорию людей. И их тоже начали депортировать. Причем 9.9 Талаат направил вали Алеппо весьма красноречивый приказ: 'Право армян жить и трудиться на турецкой земле полностью отменено'. Имелись там и такие указания: 'Вместо косвенных мер, применяемых в других местах, как, например, строгость, поспешность высылки, трудности перемещений и разные невзгоды — можно без риска прибегать к непосредственным мерам'. А в октябре, заключительным аккордом, произошли истребления и депортации во Фракии. Как вспоминал очевидец, 'часть высланных семей была продана за смехотворно малую цену, главным образом евреям'. 1600 армян из Адрианополя (Эдирне), доведя до побережья, посадили на лодки, якобы для перевозки на азиатский берег, и выбросили в море.

Однако несмотря на 'косвенные' и 'непосредственные' меры сотни тысяч армян все же добрались до мест депортации. Добрались те, кому довелось преодолеть относительно недалекий путь — из Киликии, Сирии. Добрались высланные из Константинополя и других мест, лежавших вдоль Анатолийской железной дороги. Их гнали не пешком, а перевозили — в вагонах для скота, раскаленных под солнцем и забитых до отказа, по несколько суток без пищи и воды. Многие умирали, но они были избавлены от издевательств конвоиров, нападений убийц. И значительная часть прибывала в пункты назначения еще живыми. Но и их участь была плачевной, поскольку попадали они в концлагеря — причем на замечания иностранцев турки не без ехидства отмечали, что идею концлагерей переняли у англичан, из опыта бурской войны. Таких лагерей для армян была создана целая сеть: в Конье, Султание, Хаме, Хоске, Дамаске, Гарме, Килисе, Алеппо, Мааре, Бабе, Рас-ул-Айне, а главным из них стал Дейр-эз-Зор, точнее — большая система лагерей по берегу Евфрата между Дейр-эз-Зором и Мескеной.

Здесь людей размещали в палатках, шалашах, всяких заброшенных строениях, или просто под открытым небом, на солнцепеке или осенних дождях. Снабжения не было никакого. А местные власти и здесь пытались наживаться на несчастных, вымогая деньги даже за разрешение хоронить умерших. Были предложения дорезать уцелевших, но Абделлахад Нури-бей, уполномоченный 'Главного комитета по делам высылки' в Сирии, заведовавший значительной частью лагерей, пришел к более 'рациональному' решению — дескать, 'нужда и зима сами убьют'. Что представляли собой места высылки, сохранилось множество свидетельств. Учиталь немецкой школы в Алеппо М.Нипаге писал в сентябре 15-го: 'В разваливающихся караван-сараях я обнаружил груды разложившихся тел и среди них еще живые существа, находящиеся в состоянии агонии. В других местах я нашел массу больных и голодных людей, на которых никто не обращал внимания. Вокруг нашей школы было четыре таких караван-сарая… Единственной пищей этих людей служит горсть муки, которую ссыпают им в руки, и они проглатывают ее только для того, чтобы отсрочить свою смерть… Большинство их болеет тифом или дизентерией. Когда входишь во двор, тебе кажется, что это сумасшедший дом. Когда им приносят еду, то видно, что они разучились есть. Желудок их, уменьшенный многомесячным голоданием, не принимает больше пищи. Когда им дают хлеб, они с безразличием швыряют его в сторону; они спокойно ждут своей смерти'. Вот еще одно свидетельство о тех же караван-сараях возле Алеппо. 'Трупы так сильно разложились, что кожа одного из них прилипла к руке носильщика. Среди покойников под жгучим солнцем лежали и умирающие; их было около тысячи человек… Случалось, что на кладбище уносили с покойниками людей, подававших еще признаки жизни'. Другой очевидец вспоминал: 'Я видел иногда женщин и детей, ищущих в кучах нечистот объедки, которые они немедленно съедали. Я видел детей, грызущих кости…' Свидетели, посетившие лагеря в районе Дейр-эз-Зора, писали о 'призраках людей', которые 'изредка получают кусок хлеба'. При этих раздачах женщины и старики бросались толпами и 'выли от голода'.

Иностранцы, в том числе и многие немцы, пробовали как-то облегчить участь сосланных. Покупали продукты, медикаменты, нанимали носильщиков, чтобы хоть похоронить умерших. Собирали недобитых во время резни. И германский колонист из Киликии вспоминал: 'В одной американской школе в Мараше я видел более ста искалеченных самым невероятным образом женщин и детей (без рук, без ног) и среди них детей 1 — 2 лет'. Однако даже такая помощь получалась лишь там, где местное начальство смотрело на это сквозь пальцы. А когда американцы и нейтралы попытались наладить централизованную поддержку, это было запрещено. Разъяснили, что иначе сведется к нулю весь смысл кампании 'проучить' армян, и те опять будут надеяться на иностранное вмешательство. Поэтому собирать средства, конечно, можно — но их расходование должно идти через государственных чиновников. И ясное дело, в чьих карманах эти средства остались бы. Благотворительные организации через посла США предлагали и другой вариант — раз уж иттихадисты хотят избавиться от армян, то пусть разрешат подать пароходы и вывезти уцелевших в Америку. В этом тоже было отказано.

До нас дошло множество фотографий этих жертв. И если не знать, где и в каком году они сделаны, то легко ошибиться — ассоциации сразу связывают их с узниками Бухенвальда и Равенсбрюкка… Такие же обтянутые кожей грудные клетки, запавшие щеки, ввалившиеся до позвоночника животы, ссохшиеся, лишенные плоти мослы вместо рук и ног. Разве что волосы не острижены наголо и нет татуированных номеров. Тут их не учитывали и не считали. Младотурки о таких фотографиях, снятых кем-то в качестве свидетельства, кем-то просто из любопытства, тоже знали и пытались с этим бороться. Приказ командующего 4-й армией Джемаля-паши от 13.9.15 гласил: 'Все фотографические снимки с колонн высланных армян, сделанные инженерами и другими служащими компании, строящей Багдадскую железную дорогу, должны быть сданы в течение 48 часов военному комиссариату Багдадской железной дороги в Алеппо. Не выполнившие этот приказ будут отвечать перед военным трибуналом'. А Талаат 29.12 указывал вали Алеппо: 'Нам стало известно, что многие иностранные офицеры видели на дорогах трупы вышеупомянутых людей и фотографировали их. Необходимо, чтобы эти трупы сразу же были зарыты, а не выставлены напоказ'.

Лагеря депортированных стали и эпицентрами заразных заболеваний. Эпидемия тифа вспыхнула в Алеппо и стала распространяться на сирийское побережье, Месопотамию. И национальности болезнь не разбирала, охватив и мусульманское население. Но когда секретарь комитета по делам депортации в Алеппо Наим-бей указал на эту опасность своему начальнику Нури-бею, тот нравоучительно ответил: 'Мой мальчик, таким образом мы сразу избавимся от двух опасных элементов. Вместе с армянами ведь умирают арабы. Разве это плохо? Ведь расчищается дорога для туркизма'. Однако геноцид ответным эхом ударил и по самим туркам. Ведь сотнями тысяч трупов были усеяны дороги, ущелья, заражены реки и ручьи, и по Османской империи стали расползаться тиф, холера, дизентерия. И войска тоже перемещались по этим зараженным дорогам, пили зараженную воду, и от болезней несли огромные небоевые потери, еще не добравшись до театра сражений.

Между тем война шла своим чередом. На русский Кавказский фронт прибыл новый главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Он хорошо знал и высоко ценил талант Юденича, поэтому разграничение полномочий осталось почти прежним. В оперативные вопросы и руководство войсками великий князь вмешиваться не стал, целиком доверяя это командарму и его штабу. Но если Воронцов-Дашков в большей степени оставался гражданским правителем края, то Николай Николаевич стал делать упор на организацию фронтового тыла, снабжения, подготовку пополнений, что пошло Кавказской армии на пользу. Она оставалась очень небольшой, и все так же отсюда брали пополнения для других фронтов — так, во время прорыва на Волыни отправили туда Кавказскую кавдивизию Шарпантье. Но за счет новых формирований это кое-как удавалось компенсировать. Так, на базе Закаспийской бригады была развернута 5-я Кавказская казачья дивизия.

В сентябре, когда 4-й Кавказский корпус, который к этому времени возглавил ген. Де Витт, пополнился и восстановил силы после Алашкертского сражения, Юденич приказал ему вернуть позиции, утраченные в ходе августовских боев и таким образом надежно обеспечить фланг Сарыкамышской группировки. 2-я и 5-я казачьи дивизии, сосредоточившись у Дутаха, нанесли удар на Мелязгерт, а 4-я казачья Чернозубова на Баш-калу и Ван. Успеху способствовало и то, что турки после провала операции Керим-паши основные силы с этого участка забрали, часть вернули под Эрзерум, часть перебросили в Иран и Ирак. Заслоны 36-й дивизии, курдского ополчения и убийц-'гамидие', коих тоже попытались использовать в качестве солдат, были сбиты. Лабинский, Таманский и Кавказский казачьи полки взяли Мелязгерт и продвинулись на запад до рубежей, достигнутых в июле. Отряд Чернозубова вошел в Баш-калу, и от него, как и навстречу, от Мелязгерта, были направлены части на Ван. Подошли к нему с двух сторон, но… остановились возле города и не смогли в него войти из-за трупного смрада. Донесение Чернозубова гласило: 'Город Ван весь в развалинах. Лучшие постройки сожжены, а глинобитные разрушены. Улицы и дворы усеяны трупами армян и животных. Имущество разграблено и растаскано'. А казаки Таманского полка рассказывали: 'Ужасно там… Словно никогда и не существовало этого цветущего города с 200-тысячным населением, со своим добром, со своими роскошными садами'. По оценкам русского командования в Ване и его окрестностях было уничтожено около 55 тыс. чел.

Огромное влияние и авторитет великого князя существенно помогли операциям на другом фланге, в Аджарии. Благодаря его поддержке из Черноморского флота было выделено специальное соединение, Батумский отряд под командованием капитана I ранга Римского-Корсакова, который был подчинен сухопутному командованию. Что, кстати, являлось исключительным случаем в тогдашней мировой практике. Во всех странах флот и армия действовали сами по себе и объединяли усилия только в отдельных совместных операциях, моряки обычно держались за свою исключительность и о подчинении их пехоте нигде и речи не могло быть. Но создание Батумского отряда сразу сказалось на общей обстановке — он пресек доставку оружия и продовольствия турецким отрядам, действовавшим в этом районе, поддерживал огнем операции на побережье, осуществлял перевозки наших войск и высаживал тактические десанты. Положение турок и банд 'четников', оттесненных в горы, страдающих от голода и холодов, стало плачевным, и осенью Приморский отряд Ляхова и части 2-го Туркестанского полностью очистили от противника Зачорохский край.

Бывшему Верховному Главнокомандующему на новом посту сразу же пришлось принимать и важные политические решения. Под влиянием германо-австрийских успехов снова обострилась обстановка в Иране. Местные племена и знать резко шатнулись в сторону Центральных Держав, что подогревалось не жалеющей денег германо-турецкой агентурой. Пользуясь этими настроениями, турки ввели на персидскую территорию свои части, и уже не только в приграничные районы, а стали продвигаться в центральные области страны. Подпитываясь отрядами курдов, они заняли Керманшах, а потом и Хамадан — в 350 км от Тегерана. Их приближение и поражения русских активизировали протурецкую партию в столице. Меджлис Ирана выступил за вступление в войну на стороне Центральных Держав, к этому же склонялось правительство, на сторону турок открыто перешел маршал Низам-эс-Султан, обещая немцам сформировать большую армию для наступления на русских. А слабовольный шах колебался, опасаясь прогадать. Сами по себе персидские войска были сбродом оборванцев и серьезной опасности не представляли. Но присоединение Ирана к туркам открыло бы дороги для вторжения разных банд с его территории и в Азербайджан, и в Среднюю Азию, заставило бы русских распылять силы, чтобы прикрыть новый фронт в тысячу километров — чего, собственно, враг и добивался.

Великий князь Николай Николаевич считал, что пожар надо тушить, не давая ему разгореться, и для этого предложил англичанам нанести удары с двух сторон. Однако взаимопонимания не нашел. Снова наложились интересы 'большой политики'. В Иране британцы даже во время войны считали русских конкурентами и не хотели способствовать усилению их позиций. Юлили и выдвигали вместо этого другой план — чтобы русские помогли их удару на Багдад. Поскольку на Ирак они претендовали сами при грядущем разделе Османской империи. Николай Николаевич счел такой вариант авантюрой. Наступать на Месопотамию зимой, через высокогорный район Муша и Битлиса, опустошенный и разоренный, с необходимостью осуществлять снабжение за сотни километров и оставив на фланге мощную Эрзерумскую группировку, значило лишь погубить войска за сомнительные чужие интересы. Впрочем, русский главнокомандующий предостерегал и англичан, указывая, что Турция еще сильна, и их глубокое, недостаточно обеспеченное вторжение в Ирак может обернуться катастрофой. Но союзники его аргументами пренебрегли, и в итоге вместо одной совместной операции начались две.

Великий князь начал формировать для действий в Персии экспедиционный корпус под командованием ген. Баратова. В него вошли 1-я Кавказская казачья дивизия, 2-я бригада Сводно-Кубанской дивизии, а из пехоты — 2-й и 4-й Кавказский пограничные полки. Когда стабилизировалась обстановка на Украине, Николай Николаевич добился и возвращения оттуда кавдивизии Шарпантье, тоже предназначавшейся Баратову. Корпус выводился из состава армии Юденича, подчиняясь непосредственно главнокомандующему, и образовался Кавказский фронт из двух войсковых объединения. Баратов тоже прекрасно понимал важность фактора времени в возложенной на него задаче, поэтому дожидаться сосредоточения всех сил не стал. В конце октября он со штабом и передовым отрядом на судах переправился через Каспий, высадился в порту Энзели, занял Решт и начал сразу продвигаться в глубь страны.

А англичане в Иране ограничились прикрытием района нефтепромыслов, сосредоточив основные усилия в Ираке. Они все еще гнались за 'рейтинговыми' победами — каковой стало бы взятие Багдада. Существовал даже проект сделать этот древний центр халифата 'альтернативным центром' исламского мира, подконтрольным англичанам, чтобы перетянуть на свою сторону арабов и другие мусульманские народы Османской империи. И уроки Дарданелл британцев еще не научили — считалось, что там главную роль сыграли укрепления, артиллерия, а в полевых сражениях таких 'второсортных' противников, как турки, разбить будет несложно. И сперва казалось, что так оно и есть. Британский корпус, состоявший в основном из индийских войск под командованием ген. Таунсенда, разметал пограничные части и отряды атабского ополчения, взял Басру и двинулся на Багдад. Но турки отреагировали быстро и начали создавать в Ираке новую, 6-ю армию, для чего сюда перебрасывались 13-й корпус из Сирии и Сводный корпус Халил-бея с Кавказа. Возглавил армию фельдмаршал фон дер Гольц. Численного преимущества у турок не было — половина частей 6-й армии только подтягивались на новый театр боевых действий. И тем не менее англичане встретили вдруг сильное сопротивление и вынуждены были остановиться. А затем турки сами обрушились на них атаками. В битве у развалин древнего Ктезифона, не дойдя до Багдада всего 35 км, корпус Таунсенда был разбит наголову. Он начал отступать, но турки бросились в преследование, бросали наперерез конницу, перехватывая пути отхода. И откатившись на 170 км, измученные и обессиленные боями британцы застряли в городишке Кут-эль-Амара, где и были окружены. Укрепились кое-как и начали отбиваться в осаде.

Операция Баратова развивалась куда более успешно. Стремительным броском заняв г. Казвин, он дождался подхода бригады ген. Фесенко — Запорожского и Уманского полков 1-й Кавказской казачьей дивизии, которой долго командовал сам и прекрасно знал ее боевые качества, и устремился на Хамадан. Преодолев 400 км, с ходу атаковал город и 3.12 разгромил турецкие отряды и примкнувшие к ним банды. Причем и сам, как Багратион, 'по-багратионовски', всегда был в гуще боя, но каким-то чудом оставался без единой царапины, а вот его адъютант Альхави, находившийся рядом с генералом, был убит разрывом снаряда.

Видя, что удача все же на стороне русских, шах распустил меджлис и отправил в отставку правительство, настроившееся воевать. Часть депутатов и министров вместе с германским и турецким послами выехали из Тегерана в г. Кум, где объявили о создании 'Временного национального правительства'. Развернуть мятеж этому 'правительству' Баратов не позволил. К нему уже подоспела 2-я бригада 1-й дивизии, и ее он бросил на Кум. Узнав о приближении русских, оппозиционеры разбежались. А тех, кто пробовал организовать оборону, Кубинский и Горно-Моздокский полки под командованием ген. Колесникова легко разбили, 20.12 взяли Кум и, разгоняя отряды сторонников мятежа, прошлись еще 200 км рейдом на Кашан и до самого Исфахана. А бежавшие политики собрались в окупированном турками Керманшахе, где занялись попытками реанимировать свое 'Национальное правительство'. Опасность выступления Ирана на стороне Центральных Держав была предотвращена.

В это время новому наместнику на Кавказе приходилось заниматься еще одной серьезной проблемой — армянскими беженцами. Кроме тех, что пришли в Россию в период отступления, продолжали прибывать все новые. Пробирались через фронт горными тропами, присоединялись к разведчикам во вражеских тылах, выходили из убежищ при возвращении русских войск. И в течение осени в российское Закавказье вышло еще 60 тыс. чел. Впрочем, точное их количество установить было трудно. Они оседали в разных местах, где получится приткнуться. Но многие и умирали, уже избежав опасности, — сказывались душевные травмы, истощение, тяготы пути. Приходили больными, и в беженских лагерях начались эпидемии тифа и холеры, пожиная среди измученных людей обильную жатву — до конца 1915 г. на российской территории умерло до 30 тыс. этих несчастных.

Власти делели все, что было в их силах. Строились лагеря для размещения беженцев, открывались питательные пункты и лазареты. Но для такой массы людей этого оказывалось недостаточно. Остро не хватало, особенно на первых порах, жилья, медикаментов, врачей, продовольствия. Помогала общественность, как армянская, так и русская, организовывая сбор средств, закупки и доставку самого необходимого. Подключались и зарубежные благотворительные организации. В целом число спасшихся и выживших армянских беженцев в России определяется в 240 тыс. чел. Много среди них было детей, потерявших всех своих близких. Так, 'Сиротский город', созданный американской организацией 'Нэа Ист Релиф' в Александрополе, насчитывал 30 тыс. маленьких обитателей. Приюты для детей-сирот были организованы и в Эривани, Эчмиадзине, Тифлисе. Хотя вряд ли мальчиков и девочек, переживших такой кошмар, можно было в полном смысле называть 'детьми'. Писателю Анри Барбюсу, посетившему их, одна девочка рассказывала: 'Когда убили у меня на руках моего малютку-братика, я онемела. Я еще могла кричать, когда убивали маму, но больше никогда…'

49. Трагедия Сербии

Не достигнув своей главной цели на Востоке — вывести Россию из войны, германо-австрийское командование решило осуществить более скромный план, вывести из войны Сербию. Это, по идее, не только выбивало из рядов Антанты одну из стран — Сербия перекрывала пути по Дунаю и железные дороги, ведущие из Австро-Венгрии в Турцию. А территориальными прирезками за счет сербов можно было привлечь и Болгарию. И создавалась сплошная полоса союзных держав от Северного моря до Персии, туркам можно было помочь оружием и боеприпасами и получить с Ближнего Востока продовольствие, сырье, подпитку людскими ресурсами, в общем, все, что необходимо для затяжной войны. План этот стал вызревать еще летом, но тогда сочли невозможным отвлекать силы с главных фронтов. А осенью условия создались вроде подходящие. Со стороны России ожидать крупных ударов не приходилось, со стороны Франции удалось отбиться. Болгария, как и Италия, торговалась с обеими сторонами, претендуя и на турецкие территории, и на земли, отнятые во Второй Балканской войне сербами, греками и румынами. Лондон и Париж даже делали попытки давить на Белград, чтобы уступил болгарам Македонию, но там отказались. Однако летом 15-го в Софии сочли, что победа клонится на сторону немцев, и определились окончательно. Германия надавила на Порту, заставив ее в качестве задатка уступить болгарам небольшую часть Фракии возле г. Адрианополя, на левом берегу Марицы. А на будущее немцы согласились отдать Болгарии все требуемые территории из состава Сербии, а если на стороне Антанты выступят греки и румыны, то удовлетворить и их землями. И 3.9 был заключен соответствующий договор, а 6.9 — военный союз, пока сохранявшийся в тайне.

Армия Болгарии была лучшей на Балканах — 12 дивизий, 500 тыс. бойцов, причем прекрасно экипированных, обученных и опытных, уже прошедших две войны. А ко всему прочему — обозленная на сербов, нанесших ей удар в 1913 г. Ну а немцы с австрийцами сконцентрировали свою группировку — 18 дивизий, из них часть германских, возглавил которую ген. Макензен. Общее количество войск, участвовавших в операции, достигало 1,5 млн. чел. А противостояли им сербская армия в 250 тыс. бойцов и черногорская — 50 тыс. И к тому же положение самой Сербии оказалось в этот момент чрезвычайно тяжелым. В ее войсках остро не хватало вооружения, снарядов и патронов. Население голодало. Свирепствовал тиф, от которого уже умерло более 130 тыс. чел. А поступление снабжения от союзников по Антанте было затруднено. Еще при вступлении в войну Италии немцы направили Австро-Венгрии несколько своих подводных лодок, базы для них были построены в Пуле и Катарро. И если австрийский флот был блокирован в Адриатике, то внутри Адриатики он блокировал балканское побережье.

5.10 группировка Макензена, сосредоточенная вдоль северных границ Сербии, по Дунаю и Саве, начала массированную артподготовку, на которую сербам нечем было отвечать. А после двухдневной бомбардировки началось наступление. Несколько австрийских пароходов и паромов подорвались на минах, поставленных русскими моряками Дунайской флотилии, несколько было повреждено налетевшим ураганом, но затем противник все же форсировал Дунай. Двое суток продолжались ожесточенные уличные бои в Белграде, в ходе которых погибло 5 тыс. сербов — и защитников города, и мирных жителей. А 9.10 поредевшие части сербской армии оставили свою столицу. В этот же день австрийцы нанесли вспомогательный удар — из Боснии по Черногории, сковав ее войска. Но довершил дело еще один 'сюрприз'. 11.10, когда все сербские силы оттянулись на север, в битву вдруг вмешалась Болгария. И три ее армии начали вторжение через оголившуюся восточную границу. Вторжение, выдержанное в 'лучших традициях' германской военщины — даже без объявления войны.

Декларацию о войне болгарский царь Фердинанд обнародовал лишь 14.10. И учитывая традиционные симпатии своих подданных к русским, ловко уклонился от обвинений России в целом, а сослался на Распутина, якобы подчинившего темному влиянию Николая II, из-за чего подневольный русский народ и оказался в стане врагов Болгарии. И 'распутинская' аргументация преподносилась в столь оскорбительном смысле, что Николаю даже постыдились показать полный текст декларации. Сам же русский царь, когда ему принесли проект манифеста о войне против нового противника, грустно усмехнулся: 'Если бы кто-нибудь мне сказал, что придет день, когда я подпишу объявление войны Болгарии, я счел бы такого человека безумцем, и вот, однако, этот день настал. Болгарский король обманул своих подданных, но верю: сознание славянского единства рано или поздно обратит болгарский народ против обманщика'.

Западные державы оценили всю опасность положения, когда операция противника уже началась. И меры, которыми они попытались выправить ситуацию, оказались запоздалыми. 15.10 по согласованию с Грецией 2 французских дивизии высадились в Салониках (хотя какое уж тут согласование, если греческое правительство и король были настроены прогермански — просто пригрозили и заставили дать согласие). Потом здесь добавились и другие англо-французские соединения. Они начали выдвигаться вдоль р. Вардар к ее верховьям, в Македонию, и установили контакт с отступающей сербской армией. Но возможность поддержки с этого направления была пресечена моментально. Левофланговая группировка болгарских войск, энергично продвинувшись на запад, вошла в Косовский край и захватила железнодорожную станцию Вране, перерезав сообщение Сербии с Салониками. Французы и англичане предприняли несколько атак, чтобы вернуть станцию, но действовали довольно неуверенно. Были отброшены и отошли обратно к Салоникам. Реальную возможность облегчить положение Сербии имела Италия. И она попробовала это сделать, ее 38 дивизий в октябре в третий раз перешли в наступление на р. Изонцо. Однако противник такую угрозу учитывал, и к осени против Италии было сосредоточено 22 австро-венгерских дивизии и германский альпийский корпус (в составе которого, кстати, воевал лейтенант Паулюс, будущий фельдмаршал, которому через 27 лет предстояло сдаться под Сталинградом). Итальянские войска добились лишь местных успехов на Горицком направлении, понесли большие потери и были остановлены. В ноябре они предприняли четвертое наступление на Изонцо, и тоже безрезультатное, в том числе и для Сербии — ни одного батальона оттуда Макензену и Конраду снимать не пришлось.

Боевые действия шли и на Средиземном море, здесь 7.11 разыгрался очередной скандальный инцидент из серии 'неограниченной войны' — немецкая субмарина U-38 капитана Валентинера потопила итальянский пароход 'Анкона', а когда пассажиры и экипаж садились в шлюпки, обстреляла их артогнем. Германия предпочла не вступать в новые дипломатические конфликты по этому поводу, и поскольку лодка действовала под австро-венгерским флагом, уговорила Вену взять ответственность на себя. И стоит отметить, что протесты США и других нейтралов в данном случае оказались куда более сдержанными, чем обычно. То ли давить на австрийцев им показалось менее интересно, чем на немцев, то ли на гребне побед Центральных Держав они сбавили тон. Но в принципе планы подводной войны, о невыполнении которых впоследствии так сожалели германские флотоводцы, в 1915 г. оставались нереальными. У Германии тогда еще не хватило бы подлодок для ее эффективного ведения. Да и те, что имелись, несли большие потери — так, 4.11 у берегов Ютландии села на мель и погибла субмарина U-20, потопившая 'Лузитанию' (а всего в 1915 г. немцы потеряли 19 подлодок).

Ну а положение сербской армии было катастрофическим. С севера, тесня и сминая ее, надвигались австро-германские войска, с востока — болгарские, грозя окружением и полным уничтожением. И воевода Путник принял единственное оставшееся решение — отступать через Черногорию и Албанию к Адриатике. Где можно будет удержаться на горных перевалах и на побережье, получить помощь союзников, восстановить силы. Однако и организованного отступления уже не получалось. Сербская полупартизанская армия храбро дралась, но назад покатилась в беспорядке. А после предыдущего австрийского вторжения с массовыми расправами вместе с армией уходило и гражданское население. Сперва покинули свои дома жители Белграда, потом к ним присоединялись люди из других мест. Начался трагический исход Сербии. Под осенними дождями, увязая в грязи разбитых дорог шагали около 250 тыс. беженцев — крестьяне, чиновники, учителя, торговцы, домохозяйки, школьники. Участник событий Д. Лапчевич писал: 'Сейчас, когда неприятель наступает со всех сторон, бегство происходит днем и ночью, на лошадях, по железным дорогам, пешком. Многочисленные беженцы не имеют кровли над головой, никто не получает даже краюхи хлеба. Детишки, полуголые и босые, пропадают в холодные ночи. Все трактиры и погреба переполнены…'. Премьер Пашич распорядился открыть двери тюрем — с освобождаемых брали слово, что они будут помогать на дорогах, подбирать выбившихся из сил и умирающих. Отряды солдат вскоре перемешались с таборами беженцев, обозы с крестьянскими телегами, превратившись в единую полумиллионную массу. Всякое управление было фактически утеряно, оставалось только направление движения, подпитываемое надеждами и слухами — дескать, там-то должны быть склады продовольствия (которых уже не было), там-то можно рассчитывать на помощь…

В этой массе шагал старый король Петр Карагеоргиевич с посохом в руке, в крестьянских лаптях-опанках и солдатской шинели. Несли на носилках больного главнокомандующего Путника. Людей косил тиф, бомбили и обстреливали вражеские самолеты. Они умирали от простудных заболеваний, питались чем попало — отпиливали куски мяса от трупов павших лошадей, от сдохшей без корма скотины, выискивали остатки муки или зерна в брошенных домах. Обессилевшие впадали в прострацию, ложились на землю и ждали смерти. Кто-то предпочитал смерть в бою — вступал в последние схватки и погибал. Но немцев и болгар сдерживало в общем-то даже не сопротивление войск — а та же непролазная грязь, пробки из брошенных телег и возов. И они не могли уже предпринять никаких маневров, не могли отчленить и окружить остатки сербской армии, поскольку все дороги были забиты беженцами. Поэтому враги просто двигались следом за ними. И добивали отстающих.

Особыми зверствами отличались немцы Макензена — они методично уничтожали всех, кто попадался на пути. Болгары вели себя более гуманно, гражданских не трогали — хотя часто это означало лишь то, что их оставляли умирать своей смертью. Германский корреспондент, присутствовавший при этой трагедии, восторженно просвещал своих читателей: 'Кровь эрцгерцога Франца Фердинанда, мученически погибшего, будет смыта потоками сербской крови. Мы присутствуем при торжественном акте исторического возмездия… в канавах, вдоль дорог и на пустырях — всюду мы видим трупы, распростертые на земле в одеждах крестьян или солдат. Здесь же лежат скорченные фигуры женщин и детей. Были ли они убиты или сами погибли от голода и тифа? Наверное, они лежат здесь не первый день, так как их лица уже обезображены укусами диких хищников, а глаза давно выклеваны воронами…' В течение ноября почти вся территорию Сербии была оккупирована.

Россия, сама еще не оправившаяся от поражений, предпринимала отчаянные усилия чем-то помочь. На базе 7-й армии, охранявшей Черноморское побережье, с октября стала создаваться 'Армия особого назначения'. Ее командующим был назначен ген. Щербачев (11-ю вместо него принял Сахаров). Предполагалось, что англичане и французы нанесут удар из Салоник, освобождая Сербию, а армия Щербачева с севера, через Румынию, вторгнется в Болгарию. Дальше обе группировки будут развивать наступление на Венгрию, а заодно оттянут на себя вражеские силы, что позволит Италии ударить на Вену. Но утрясти столь смелый план с союзниками было непросто. Лишь 22.11 он после долгих обсуждений был согласован с британским представителеми при русской Ставке Вильсоном. Но так и остался на бумаге. В сложившихся условиях Румыния выступать на стороне Антанты или пропускать через свою территорию русские войска однозначно не собиралась.

Да и у англичан возобладали совсем другие настроения. Ведь через Белград и Болгарию немцы уже установили прямую связь с Турцией. Туда пошли снаряды для молчавших батарей у Галлиполи. Вскоре турки могли перепахать огнем пятачки плацдармов и сбросить десанты в море. И в тот же день 22.11, когда Вильсон в Могилеве подписывал соглашение о совместных действиях, в Лондоне было принято противоположное решение — эвакуировать Дарданеллы. Мало того, запаниковавшие британские военачальники стали прикидывать, что после их ухода с Галлиполийского полуострова высвободится 20 турецких дивизий, которые могут быть брошены на Суэц. И требовали эвакуации и из Салоник, чтобы сосредоточить все силы для защиты собственных 'зон интересов'. Правда, еще продолжались споры насчет последствий таких действий. Лорд Керзон, например, утверждал, что уход с Дарданелл 'произведет самое неблагоприятное впечатление на русскую армию и народ, у которых и без того возникают подозрения в отношении нашей честности'. И действительно, против проектов эвакуации протестовал Алексеев, поскольку освободившиеся войска турки могли использовать и на Кавказе. А 2.12 российский посол в Лондоне Бенкендорф представил Грею ноту, в которой указывалось на опасность поочередного попадания балканских стран в орбиту Германии.

Но в этот период с Россией почти перестали считаться. 5.12 в Шантильи состоялась вторая конференция главнокомандующих, где Жоффр откровенно хамил. Когда ген. Жилинский, представлявший русских, снова заговорил о плане совместных ударов по Австро-Венгрии, Жоффр грубо оборвал его — мол, надо 'разгромить главного врага', а 'об австрийцах поговорим, когда вы будете в Берлине'. В результате конференция прошла впустую, запротоколировав лишь азбучные истины, вроде того, что 'решительные результаты могут быть достигнуты только в том случае, если наступления союзных армий будут предприняты в достаточно близкие между собой сроки с тем, чтобы противник не мог перебросить резервы с одного фронта на другой'. Что же касается 'не основных' фронтов, то констатировалось: 'Члены совещания единогласно признают, что на второстепенных театрах нужно иметь только необходимый минимум сил и что войска, находящиеся уже на востоке, в совокупности представляются достаточными для удовлетворения всех потребностей'. И решение было принято компромиссное — Галлиполи эвакуировать, но корпус в Салониках оставить. Однако англичан и это не удовлетворяло. Они организовали еще одну конференцию, в Кале, куда русских вообще не пригласили, и настояли на том, чтобы вообще уйти с Балкан. Но Россия снова выразила протест, царь послал премьеру Асквиту личную телеграмму, высказав однозначную позицию в данном вопросе, и тот пошел на попятную. Решение об эвакуации Салоник было отменено для восстановления 'добрых чувств между союзниками'…

А трагедия сербов все это время углублялась. Толпы солдат и беженцев, бросая последнее имущество, сталкивая в пропасти пушки, брели по перевалам Черногории и Албании. Зима в горах была морозная и очень снежная, бушевали снегопады. И враг в связи с этим остановил преследование. Но уже и без того было худо. Тысячи людей замерзали, погибали под снежными заносами, умирали от голода, устилая телами тропы и ущелья. Местные жители не пускали их даже обогреться, опасаясь тифа. Но и тем, кто добирался до заветного побережья Адриатики, до спасения было далеко. Поодиночке или группами кое-как приходили в Скутари (Шкодра), Бара и другие портовые города — а там не было ни продовольствия, которое ожидалось от союзников, ни медикаментов, ни какой-либо другой помощи. Очевидец Ф. Дейга писал: 'Скутари и весь албанский берег — обширный госпиталь, где умирали тысячи, истощившие себя отступлением. Улицы Скутари завалены трупами, немецкие аэропланы бросают бомбы на этих несчастных, а у них нет даже сил, чтобы поднять винтовку…'

История в общем-то получалась некрасивой. В Бриндизи стояли итальянские суда, нагруженные всем необходимым, но не выходили в море, опасаясь австрийских дредноутов и германских подлодок. Требовали кораблей для прикрытия — и шли утомительные переговоры, кто их будет выделять. Франция, правда, согласилась предоставить 12 эсминцев, но англичане, чья база размещалась 'по соседству', на Мальте, пытались торговаться — дескать, корабли-то дать можно, но… при условии, что сербские войска будут направлены для защиты Суэцкого канала. Шли споры и о том, куда же девать гражданских беженцев. Италия их принимать отказывалась, опасаясь эпидемии. Предлагался Крит, Кипр, Африка — но туда их еще нужно было перевезти. И вопрос снова упирался в корабли. А люди, скопившиеся под открытым небом на берегу Адриатики, продолжали умирать.

Впрочем, англичанам в это время суда были действительно нужны в другом месте — для эвакуации Галлиполи. И прикрывать их тоже требовалось. Германо-турецкий флот в Мраморном море 'ожил', стал делать попытки вылазок. Правда, их удалось пресечь. 13.12 британская подлодка В-11 потопила турецкий броненосец 'Мессудие', намеревавшийся выйти из Дарданелл. А 'Гебен', едва устранивший повреждения от русских мин, попробовал совершить рейд к о. Имброс и опять подорвался — на английской мине. И снова был вынужден встать на ремонт. А на Галлиполийском полуострове командование Антанты в ночь с 19 на 20.12 оттянуло с фронта и начало грузить на суда войска на Северном плацдарме, а с 8 на 9.1. 1916 г. — на Южном. Причем для успеха эвакуации оказался немаловажным именно тот фактор, что по настоянию России были преодолены панические настроения и сохранен плацдарм в Северной Греции — войска из Дарданелл перебрасывали в Салоники, и перевозочные средства могли быстро оборачиваться туда и обратно. Турки, в общем-то, не мешали эвакуации,, предоставляя десантам убираться восвояси. Но англичане и французы очень спешили, опасаясь атаки во время посадки на пароходы. Брали только людей, бросив все завезенное сюда имущество, артиллерию, большую часть пулеметов, средства связи, припасы. В общем, наделавшая так много шума Дарданелльская операция закончилась провалом. За время ее проведения армии Антанты потеряли убитыми, ранеными и больными 266,5 тыс. чел. Турецкие потери составили 186 тыс.

Ожидавшейся 'революции' в Стамбуле так и не произошло. Обещавшие ее 'старотурки' давно уже были под колпаком, но из каких-то соображений их не трогали. А после эвакуации Галлиполи арестовали и казнили. И их ставленник, наследник престола Юсуф Изетдин, 2.2.16 скончался при странных обстоятельствах. Немцы заявляли, что 'англичане подвели русских'. А у турок победа праздновалась с величайшим триумфом. В Стамбуле проходили торжества, благодарственные службы в мечетях, устраивались угощения и развлечения для простонародья. Фон Сандерса, возглавлявшего оборону Дарданелл, пресса окрестила 'Гинденбургом Востока'. А впавшему в маразм султану младотурецкое правительство присвоило титул 'Гази' — 'Победоносный', как великим османским завоевателям. Он, обычно не вылезавший из своих покоев, страшно возгордился, нацепил саблю и дважды проехал верхом по Стамбулу. Но был очень удивлен и разочарован, что народ почему-то не падал ниц при его приближении. А скорее всего, и не узнавал.

А австро-германские и болгарские войска в Сербии переждали неблагоприятную погоду, перегруппировались и 8.1 начали новое наступление. На Черногорию. С ней покончили в несколько дней. 11.1 пала ее столица Цетинье, а 18.1 король Никола подписал акт о капитуляции. Остатки армии или сдались или отступили на побережье. Но этот акт драмы подтолкнул и страны Антанты к активным действиям. Возникли опасения, что и правительство вымирающих в Скутари сербов капитулирует, что официально утвердило бы на Балканах позиции Центральных Держав. Италия, претендовавшая на Албанию, забеспокоилась, что ее займут австрийцы. А там, глядишь, и Греция выступит на стороне немцев. И Франция с Россией совместными усилиями добились решения, чтобы сербскую армию эвакуировать на о. Корфу, а оттуда, реорганизовав и восстановив ее боеспособность, направлять на Салоникский фронт.

Только Италия все же настояла, чтобы порты для обслуживания сербских беженцев определить поюжнее — подальше от баз австрийского флота и поближе к зоне 'итальянских интересов', чтобы сербы прикрыли ее хотя бы временно. И измученные, солдаты и беженцы зашагали еще дальше, на юг. Тех, кто дошел, спасение ожидало в гавани Сан-Джиованно ди Медуа. Сюда прибыли пароходы с продовольствием — люди ели муку горстями, некоторые тут же умирали. Отсюда началась и эвакуация уцелевших. Большинство вывозили на Корфу, часть в Бизерту (Тунис). Всего, по разным источникам, было эвакуировано 120 — 150 тыс., оставшихся от сербской и черногорской армий. Сколько гражданских лиц, данные отсутствуют (детей-сирот набралось свыше 10 тыс.). Но и на Корфу больные и надорвавшие силы изгнанники в первое время умирали во множестве. Кладбищ не хватало, и их хоронили в море… А в Албании высадились 3 итальянских дивизии, заняв Валону и укрепившись в албанской столице Дураццо. Англо-французская группировка из Салоник под общим командованием ген. Саррайля, усилившись за счет частей, эвакуированных с Галлиполи, снова начала продвигаться на запад, в Македонию. Сомкнулась с итальянцами, и образовался новый сплошной фронт, протянувшийся от Эгейского моря до Адриатического. Сюда же стали посылать и сербов по мере выздоровления бойцов и переформирования частей.

В целом же по итогам кампании 1915 г. западные лидеры очень повесили носы. Надежды на русский 'паровой каток' испарились, в Дарданеллах и Ираке — поражения, во Франции и Италии — бесплодные потери, Сербия и Черногория вышли из игры, а противник усилился болгарской армией. Сохранилось много высказываний британских и французских политиков и военачальников, свидетельствующих о весьма мрачных настроениях этого периода. Хотя на самом деле, как это ни парадоксально, но несмотря на столь 'очевидные' победы Центральных Держав, кампания завершилась… в пользу Антанты. В ее пользу работало время — при неравенстве ресурсов обеих сторон. И то, что значительную долю этих ресурсов противники израсходовали, так и не добившись ни одной из стратегических целей. Не сокрушили Россию. Вместо Сербского фронта получили Салоникский — где и увязла свежая болгарская армия. И даже пробитый коридор к Турции принес пользу лишь туркам, но не Германии и Австро-Венгрии. Сырья, пополнений и продовольствия они с Востока получить не смогли. Вообще. Поскольку кампанией геноцида христиан, которую столь неосмотрительно поощрял Берлин, Турция сама вогнала себя в глубочайший кризис.

С уничтожением армян была подорвана торговля, остановились фабрики — они были, в основном, армянскими. Остановилась добыча полезных ископаемых — их некому стало добывать. Армянами была значительная часть технического персонала, квалифицированных рабочих, ремесленников. Было разрушено высокопродуктивное хозяйство армянских сел — за счет которых в прошлом как раз и шел экспорт продовольствия. А турецкие, курдские и арабские деревеньки жили натуральным хозяйством и не могли обеспечить даже потребности самой Турции — к тому же одни крестьяне были в армии, других косили болезни, третьи, забросив летом поля, предпочли грабить и резать христиан. По идее иттихадистов, предполагалось, что в экономике армян заменят турки — избавятся от конкурентов и получат возможность богатеть и развиваться. Но получилось другое — начали 'новую чингизиаду' с собственной страны, и она действительно выглядела как после нашествия кочевников. Многие села и города лежали в руинах, поля в запустении. Инфляция взвинчивалась чудовищными темпами. На базарах уже отказывались брать бумажные деньги, требовали золото и серебро. К расползающимся от концлагерей и трупных рек эпидемиям добавилось нашествие саранчи. В еще недавно изобильной Османской империи, богатые ресурсы которой немцы считали панацеей от всех бед, началась разруха. И голод.

Дальше