Содержание
«Военная Литература»
Исследования

40. Сасун и Алашкерт

К лету значительно укрепилось положение русских на Черном море. Со стапелей судостроительного завода в Николаеве сошел первый из заложенных здесь мощных дредноутов — 'Императрица Мария' (строились еще 'Императрица Екатерина Великая', 'Император Александр III' и 'Император Николай I'). Корабль имел гораздо более сильное вооружение и лучшие тактико-технические характеристики, чем 'Гебен', теперь Черноморский флот получал серьезное превосходство над противником. Чтобы не допустить каких-либо диверсий неприятеля, когда дредноут, еще недостаточно освоенный экипажем, будет переходить из Николаева в Севастополь, командующий флотом приказал бригаде подводных лодок капитана 1-го ранга Клочковского блокировать Босфор. Этот поход стал боевым крещением для первого в мире подводного минного заградителя 'Краб', тоже недавно построенного и вышедшего наряду с обычными субмаринами 'Морж', 'Нерпа' и 'Тюлень'. Плавание происходило в трудных условиях, 'Краб' имел ряд конструктивных недоработок, и на ходу пришлось устранять неисправности. Но команда под руководством лейтенанта Феншоу с задачей справилась блестяще и 25.6 выставила у Босфора 60 мин. В ближайшие дни при попытке выйти в Черное море на русских минах поглибла турецкая канонерка 'Иса-Рейс', а крейсер 'Бреслау' подорвался, получил повреждения и был отбуксирован для ремонта.

Продолжались частные операции по очистке Аджарии и долины Чороха, где все еще держалась группировка турецких войск и 'четников' общей численностью 15 тыс. чел. После ухода 5-го Кавказского корпуса на это направление пришлось перенацелить войска 2-го Туркестанского. Наступление на Эрзерум Юденич вынужден был отложить — на главном направлении у него остался лишь 1-й Кавказский корпус. После успешного майского наступления на Ван почти все резервы командующий направил на левый фланг, чтобы закрепить занятую территорию и усилить малочисленный 4-й корпус Огановского. Сюда были выделены 4-я Кубанская пластунская бригада ген. Мудрого, Донская пластунская Волошина-Петриченко. Неспокойно было и в Персии. Едва русские части, преследуя врага, ушли из Иранского Азербайджана в Турцию, в тылу у них снова активизировались курдские банды, появились эмиссары 'Иттихада'. Поэтому Кавказской кавалерийской дивизии ген. Шарпантье и 3-й Забайкальской казачьей бригаде Стояновского, тоже направленным к Огановскому, Юденич приказал следовать к Вану кружным путем, через Иран.

Они совершили рейд в 800 км — через Тавриз, вокруг Урмийского озера, на Соудж-Булаг и Дильман. Разогнали банды, произвели нужное впечатление — сам вид кавалерийской массы из 6 полков с 22 орудиями подействовал на курдов и персов отрезвляюще и заставил утихомириться. 19.6 соединения Шарпантье и Стояновского прибыли в Ван. Между тем, турки в этом районе оправились от поражения, привели в порядок отступившие части, подтянули резервы и стали оказывать серьезное сопротивление. Первая попытка продвинуться по южному берегу оз. Ван, предпринятая небольшими силами, была отражена. Но Огановский, получив подкрепления, возобновил наступление. По долине р. Мурат (Восточный Евфрат) продвигались части 66-й пехотной дивизии и 2-й казачьей под общим командованием Абациева. Вдоль северного берега оз. Ван наступала 2-я стрелковая дивизия Назарбекова, сюда же направили части Шарпантье и 3-й Забайкальской бригады. С боями были взяты Арчавах, Ахлат. В одной из этих схваток снова отличился Семен Буденный. Отправленный в разведку с отделением драгун 18-го Северского полка, он пробрался в тыл противника, а возвращаясь, обнаружил турецкую батарею из 3 орудий. Выждал момент, когда русские начали атаку с фронта, налетел на позиции и захватил пушки, порубив прислугу. За что был награжден очередным Георгиевским крестом.

Чтобы установить живую связь между различными группировками, был предпринят и рейд через озеро. Плот, на котором разместилась полусотня казаков 1-го Кавказского полка с орудием и 2 пулеметами, буксируемый моторной лодкой, отправился из г. Ван, пересек водное пространство с востока на запад и достиг Ахлата, встретившись там с казаками 1-го Лабинского полка. Командовавший полусотней подъесаул Ламанов за это смелое плавание был удостоен ордена Св. Станислава II степени с мечами, а все участвовавшие казаки — Георгиевских крестов. По южному берегу озера в это время наступал отряд ген. Трухина из 2-й Забайкальской бригады, четырех армянских дружин и батальонов пограничников. Штурмом взяли г. Вастан, 30.6 после двухдневных атак и контратак овладели Зеваном, вышли к г. Сорб. Но дальнейшее продвижение уткнулось в сплошную систему турецкой обороны, построенной с севера на юг, в промежутках между полноводными реками и озерами — одна линия тянулась от берега Евфрата до оз. Казан-гель, другая — от Казан-гель до Назык-гель, третья — от Назык-гель до северо-западной оконечности оз. Ван. А перед отрядом Трухина оказались сильные позиции по высотам гор, окружавших озеро Ван, — у населенных пунктов Анд и Уртаб.

Турки к лету смогли собрать и сосредоточить на Кавказском фронте вдвое превосходящие силы и как раз на участке Огановского стали готовить массированный контрудар. Здесь были собраны 3-я и 5-я второочередные, 5-я сводная, 37-я и 36-я пехотные, 2-я и 3-я кавалерийские дивизии, 6 тыс. курдской конницы. А дополнительно из состава Эрзерумской группировки перебрасывались 17-я, 18-я, 28-я и 29-я пехотные дивизии. Общее командование операцией возлагалось на командира 11-го корпуса Абдул Керим-пашу. Но получилось так, что значительную часть войск противнику пришлось отвлечь на карательные акции. Ведь в Турецкой Армении вовсю шла компания геноцида, и в тылу сосредотачиваемой группировки оказали сопротивление палачам г. Муш и прилегающий к нему Сасунский район. В городе насчитывалось около 25 тыс. жителей-христиан, в округе — 300 больших сел в сотни домов. Приказ о депортации тут был оглашен в конце мая. Но люди уже знали о резне в Битлисе, в окрестностях Вана и Эрзерума и отказались повиноваться, организовали самооборону, которую возглавил Тер-Минасян.

Власти дважды пробовали напасть отрядами 'милиции' и убийц из 'тешкилят махсуссе', и оба раза получили отпор. Армяне укрепляли свои кварталы, в горах строили позиции на высотах. И турки пошли на переговоры с 'мятежниками', выдвинувшими требования не разоружать их, прекратить массовые избиения, отказаться от депортаций, не трогать Сасун. Местное начальство сделало вид, что эти требования принимает, а само обратилось за помощью к военному командованию, приславшему регулярные войска и курдские части. С 25.6 Муш был взят в осаду. А по селам понеслись отряды всадников, некоторых резали на месте, но для большинства применили более 'эффективный метод' — крестьян методично выгоняли из разбросанных по горам деревушек и вели в большие равнинные села. А там набивали по несколько сот человек в амбары и гумна с соломой и поджигали. Всего таким образом было уничтожено 105 населенных пунктов, погибло около 75 тыс. чел. Остальные бежали в горы или успели уйти в Муш. Вместе с крестьянами там набралось 12 тыс. боеспособных мужчин, и все турецкие атаки были отбиты.

Командование противника снова пробовало хитрить, обещало амнистию, но только требовало уйти из 'прифронтовой' местности и переселиться в Урфу или Диарбекир. Армяне не верили, хорошо понимая, что их хотят лишь выманить из родного города, где 'и стены помогают'. И на все подобные предложения отвечали отказом. Русские были близко, и надежда на спасение подпитывала силы. Однако и турецкое командование осознавало опасность очага восстания вблизи фронта — вот-вот могла повториться такая же история, как с Ваном. И за счет группировки, готовившейся к наступлению, выделило свежие крупные силы. К Мушу были стянуты дивизия Бекир-Сами и части Кязим-бея общей численностью 20 — 25 тыс. штыков и сабель при 11 орудиях. 10.7 началась бомбардировка, а затем озверелые солдаты пошли на штурм. 4 дня продолжались уличные бои. Туркам удалось поджечь жилые кварталы, и их союзниками стали огонь и дым, выкуривающие людей из домов. 13.7 остатки отрядов Тер-Минасяна вырвались из окружения и ушли в горы. А победители учинили погром.

Расправа шла под руководством высокопоставленных иттихадистов, присланных сверху. Приказ гласил, что каждый мусульманин, который попытается укрыть армянина, 'сам будет считаться армянином' и поплатится головой, а жителям-христианам давалось 3 дня на сборы, чтобы отправиться в изгнание. Но это лишь для того, чтобы люди сами собрали наиболее ценные вещи — в Муше никакой депортации не было. Уничтожали сразу и всех. Через несколько месяцев, когда сюда пришли русские, командование 2-й Кавказской стрелковой дивизии назначило расследование по факту резни. И производивший его ротмистр Крым Шамхалч (кстати, мусульманин) в своем рапорте подчеркивал, что для установления объективной истины брались только те факты, свидетельства о которых сходились как со стороны армян, так и со стороны турок. 'Обыкновенно делалось так: вырывалась большая яма, к ее краям сгонялись женщины с детьми, и матерей заставляли сталкивать в эту яму детей, после этого яма засыпалась немного землей, далее на глазах связанных мужчин-армян насиловались женщины и убивались, после всего этого убивались наконец мужчины, трупы заполняли яму почти доверху. Часть христиан сгонялась к реке и сбрасывалась с мостов в воду, причем выплывавшие ловились и сбрасывались вторично'.

'Работы' было слишком много, солдат требовали обратно на фронт, а добровольцы не справлялись. И мутесариф Муша поставил бойню на конвейер, наняв профессиональных мясников, которым платили по 1 турецкому фунту в день. Эти не возились, не мешкали, не отвлекались, а деловито резали глотки сотням построенных на колени женщин, девушек, детей. Муш был сожжен дотла. Сумевшие бежать горожане и жители деревень Сасуна ушли на гору Андок (45 тыс.) и в Ханасар (15 тыс.), где заняли оборону и поклялись держаться до последнего. Но сразу покончить с ними турки не смогли. Огановский тоже получал сведения о восстании и счел момент подходящим для перехода в общее наступление. Силы противника он недооценивал. Разведка докладывала о выдвижении к фронту отдельных турецких дивизий и иррегулярных частей, а на самом деле на этом участке неприятель сосредотачивал больше половины своих войск на Кавказе и лишь трудности перегруппировки по горным дорогам и отвлечение сил в Муш задерживали начало операции Керим-паши.

Огановский наметил участок прорыва между Восточным Евфратом и оз. Казан-гель. Здесь части 66-й дивизии ген. Воропанова и пластуны Мудрого наносили удар по турецким позициям у г. Коп. Правый фланг прикрывала 2-я казачья дивизия Абациева, расположенная севернее, за Евфратом, и конный отряд Исраилова, который должен был продвигаться вдоль этой реки, а в резерве оставались отряд Амассинского, 1-й Хоперский полк Потто и донские пластуны. Южнее наносила вспомогательный удар стрелковая дивизия Назарбекова. Ей предписывалось прорвать оборону турок между озерами Казан-гель и Назык-гель, выходя во фланг и тыл Копской позиции врага. Еще южнее, между озерами Назык-гель и Ван, наступала дивизия Шарпантье, нацеливая вспомогательные удары на северо-запад — содействуя Назарбекову, и на юго-запад — на соединение с отрядом Трухина, действующим с южного берега Вана. Предполагалось разгромить противника, проложить дорогу к восставшему Сасуну. И перед русскими войсками открылся бы путь в Месопотамию, а заодно и выход в тылы главной, Эрзерумской группировки врага.

Правда, части 4-го Кавказского корпуса были разъединены друг от друга теми же реками и озерами, растянуты на фронте в 80 км. А ведь обширный район, занятый войсками Огановского, требовалось прикрывать и с юга, чтобы в тылы через горы не прошли курдские и турецкие отряды. Поэтому далеко на востоке, в Баш-кале, была оставлена 4-я казачья дивизия Чернозубова, а в Ване — Закаспийская бригада Николаева. Чтобы перераспределить наличные силы, снова создавались импровизированные 'отряды' — так, в кавдивизии Шарпантье осталось всего 2 полка, Тверской драгунский и Хоперский изъяли в резерв. Но ведь считалось, что противостоит русским все тот же один потрепанный корпус Халил-бея… И 16.7 наступление началось. На Копских позициях оно было встречено неожиданно сильным сопротивлением — именно здесь турки и сами готовили удар. Атакующие части потеряли 200 чел. убитыми и 2 тыс. ранеными, и лишь умелыми действиями пехотинцев и пластунов, метким огнем артиллерии и прорывами конницы на флангах удалось сломить оборону, турки начали откатываться к г. Коп.

Успешно началась операция и на других участках. Отряд Назарбекова преодолел сопротивление сражавшихся против него частей 5-й сводной дивизии, занял Карабашир и Тортон. Кавалеристы Шарпантье, прорвали оборону 3-й сводной дивизии, отряд Трухина смелыми атаками овладел городками Татван, Уртабой, Анд. 18.7 Огановский уточнил всем командирам задачу на преследование неприятеля. Русские части продолжали с боями продвигаться на запад. И на каждом шагу натыкались на следы недавних злодеяний. Очевидец вспоминал: 'Прошли уже много. Кругом ни души. Вдруг лай собаки. Село. На рысях вскакиваем в него. По трупам вырезанных женщин и детей определяем, что село армянское. Трупы еще не разложились. Значит, резня была недавно. Кроме двух-трех худых собак — никого…' В Лизе русские врачи освидетельствовали и оказывали помощь нескольким девочкам, у которых в результате надругательств прямая кишка была вывернута наизнанку. И когда пленных аскеров спрашивали, не стыдно ли им так поступать с детьми, те пожимали плечами и отвечали: 'Таков приказ султана'. Или даже — 'Вильгельма'…

К 21.7 войска 4-го корпуса на правом фланге значительно продвинулись вдоль Евфрата, на левом — достигли селений Вартенис и Мкрагом, находящихся в 20 — 25 км от позиций сасунских повстанцев, которые через посыльных установили связь с передовыми русскими частями. А Андранику Огановский придал 500 казаков с 2 пушками и 2 пулеметами, чтобы идти по тылам врага и внезапной атакой захватить Битлис. Но турки наращивали сопротивление. Они решили временно ограничиться блокадой армян, окруженных в горах, оставив против них около 10 тыс. жандармов и 'милиции'. А регулярные части, освободившиеся после уничтожения Муша, спешно возвращались на передовую. Наступающие войска были утомлены боями и переходами, артиллерия расстреляла боезапас — и пополнить его было негде. Плохо было и со снабжением продуктами, фуражом — кругом лежала выжженная земля, и все нужно было подвозить издалека. И на линии Лиз — хребет Бейляджан — Вартенис — Анд операция выдохлась.

Повстанцы какого-либо содействия ударами с тыла оказать не могли — хотя в горах спаслось около 60 тыс. чел, но это были просто гражданские беженцы, а все их 'вооруженные силы' насчитывали 2 тыс. чел. с охотничьими ружьями и немногими винтовками. Они сделали несколько попыток прорвать блокаду изнутри — лишь для того, чтобы вывести людей на территорию, контролируемую русскими, но все дороги были перекрыты вражескими заставами, и вылазки отражались. А между тем, для планов Керим-паши условия сложились — лучше не придумаешь. Основная русская группировка продвигалась вдоль южного берега Евфрата на 25 — 30 км, и ее правый фланг, оторвавшись от соседнего отряда ген. Абациева, оказался прикрыт только рекой. А на левом фланге отряд Назарбекова уперся в горы хребта Бейляждан и продвинулся всего на 5 — 10 км. Так что и этот фланг образовавшейся дуги оказался неприкрытым. К тому же, если в начале операции соединениям Огановского пришлось прорывать позиции в промежутках между несколькими озерами, то и сами эти озера прикрывали часть русского фронта. А стоило фронту сдвинуться западнее, как в нем образовались прорехи. Одно лишь оз. Ван занимало 30 км. Чтобы закрыть эту 'дыру' на суше, частям Шарпантье и забайкальским казакам пришлось сдвигаться южнее. А Огановскому, соответственно, усиливать южное крыло перебросками с севера…

Турки всем этим воспользовались. Численное превосходство у них было подавляющее — 9 пехотных, 2 кавалерийских дивизии и курдская конница против 2,5 пехотных и 4 кавалерийских дивизий у Огановского (считая и 1,5 далеко в тылу). Противник скрытно выдвинул свою группировку по северному берегу Евфрата на открытый фланг наших войск, 22.7 форсировал реку и нанес внезапный удар. Другая группировка врага врезалась в стык между главными силами и отрядом Назарбекова. Операция имела далеко идущие стратегические цели. Предполагалось окружить и уничтожить 4-й Кавказский корпус и развивать наступление на г. Алашкерт. Оттуда, с юга, через Кагызман, прорваться в тылы войскам Юденича, стоящим под Сарыкамышем, разгромить их, а дальше — столь желанное вторжение в Закавказье…

Для русских наступление стало неожиданным. Противник навалился на правое, ударное крыло корпуса, сминая фланги и грозя ему окружением. Отчаянно отбиваясь, части 66-й дивизии и пластуны Мудрого стали откатываться назад. Чтобы выправить положение, Огановский направил из резерва Донскую пластунскую бригаду. Но она создавалась в качестве эксперимента — в связи с успехами кубанских пластунов. А донские казаки традиционно воевать в пехоте не готовились, это был первый бой бригады, и турецкие превосходящие силы сразу же ее опрокинули и отбросили. А кубанские пластуны еще раз подтвердили свою славу. 23.7, когда уже все соседи отступили, их 22-й батальон целый день сражался в одиночку, в окружении, страшно поредел, но держался, отходил постепенно, и к вечеру пробился к Мелязгерту.

Огановский для отражения натиска ввел в бой все резервы, даже конвой своего штаба. На северном фланге, у г. Нуреддин, создал конный отряд Афросимова, чтобы, в свою очередь, охватить фланг вражеской группировки, прорывающейся оттуда. Попытался из района Мелязгерта организовать контратаку отступивших сюда частей — кубанских и донских пластунов, 5-го Кавказского стрелкового полка. Но все было тщетно. Силы противника были слишком велики, а отряды 4-го корпуса разобщены. У Афросимова для обходного маневра войск было мало, они сдерживались курдской конницей и не представляли серьезной угрозы для нескольких дивизий, проломивших фронт в долине Евфрата. 24.7 Огановский писал: '14-дневный бой сильно утомил войска корпуса. Противник вводит в бой все новые силы. Под давлением противника отряд Амассинского сегодня очистил Копские позиции, вследствие чего, несмотря на переход в наступление из Мелязгерта отряда Воропанова и угрозу тылу турок у Нуреддин со стороны конного отряда Афросимова, пришлось остальные отряды тоже оттянуть назад… с продовольствием корпуса весьма затруднительно'.

А южнее отряды Назарбекова и Шарпантье оказались отрезанными от главных сил корпуса, потеряли связь с командованием и под угрозой окружения начали отступать самостоятельно. Причем Шарпантье с Северским и Нижегородским драгунскими полками сперва вышел к Мелязгерту, где шел сильный бой, и имел возможность нанести врагу чувствительный удар с тыла. Но не разобрался в обстановке, решил зря не рисковать и приказал повернуть назад. Фронт был прорван. 26 — 27.7 дивизии Абдул Керим-паши взяли Мелязгерт и устремились в преследование. Части Огановского, потеряв в боях около 2 тыс. чел., отступали на Дутах. Командир корпуса фактически сохранил управление только войсками, которые были с ним, и остальные соединения стали действовать самостоятельно. Отряд Назарбекова соединился с полками Шарпантье, они выходили из 'мешка' южнее и восточнее, отделенные от главных сил корпуса продвигающимися турецкими авангардами.

А отряд Трухина на южном фланге после крушения фронта и отхода Шарпантье остался вообще в изоляции. Против него турки наступали относительно небольшими силами, но он был отрезан от своих и вынужден был выбираться кружным путем по южному берегу Ванского озера — на г. Ван, где во вполне мирной еще обстановке стояла Закаспийская бригада. Но и ей теперь приходилось отступать. Уходило с войсками и христианское население, спасаясь от резни. И что казалось особенно обидным, жестоким, а порой и непонятным рядовым солдатам и местным жителям, часто требовалось уходить даже без видимого нажима со стороны противника. Ведь главный турецкий прорыв произошел западнее оз. Ван и развивался там же, вдоль Евфрата. А в результате оказались почти уже во вражеском тылу обширные и густонаселенные районы, лежащие далеко южнее и восточнее эпицентра сражения. И оставшиеся здесь русские части были уже в полуокружении и тоже должны были выбираться, пока им не перекрыли последние дороги на север. Сюда еще и не доносился гром пушек — и вдруг уходить…

Многие офицеры недоумевали и возмущались. Андраник предлагал драться, указывая, что против них врагов не так уж и много. А получив приказ отступать, в отчаянии даже сорвал с себя и бросил на пол полученный недавно Георгиевский крест, не желая больше числить себя в русской армии, беспричинно бросающей цветущий край на разорение (впрочем, позже остыл и продолжал так же самоотверженно командовать дружиной). Была ли альтернатива этому? Была, хотя и трудная. Собрать вместе все раскиданные соединения левого крыла для флангового контрудара. Но время для этого было уже упущено. Правда, оставалась еще одна альтернатива — сесть в осаду в Ване и, опираясь на его ресурсы, отбиваться. Однако части Трухина и Николаева в этом случае заведомо отрезались от основных сил, от тылов, и исход осады был проблематичен — большой город мог на какое-то время обеспечить защитников продовольствием, фуражом, но не боеприпасами. А с другой стороны, на восточном фланге Кавказской армии во фронте возникла бы 'дыра', и перед турками лежала открытая дорога через освободившийся от снегов Тапаризский перевал в еще не вырезанные Баязетскую, Диадинскую долины, а оттуда и в Алашкертскую, во фланг отступающим частям Огановского.

Закаспийская и 2-я Забайкальская бригады получили приказ отступать к Баязету — причем предписывалось как можно скорее проскочить Бегри-калинское ущелье, пока его не перехватил враг. Что было жестоким решением, но все же, наверное, логичным. Хорунжий Елисеев вспоминал: 'И лишь выйдя из города, мы поняли, что на фронте произошло что-то страшное, так как, насколько хватало глаз по дороге на север и по сторонам, все усеяно армянскими беженцами, сплошь идущими пешком, с узлами на плечах, редко на арбах, на буйволах, на коровах верхом… И каких только ужасов, каких сцен, каких всевозможных трагедий, слез, плача, горестных рыданий мы не повидали тогда там! Жуткий и незабываемый ужас и сострадание чужому горю, которого мы тогда не знали, мы ощутили только потом на себе, после революции. Беженцы все шли и шли, не останавливаясь и ночью, к русской спасительной границе'. То же самое творилось на других дорогах отступления. Войска 4-го Кавказского корпуса не удержались и в Дутахе, откатываясь на перевал Клыч-Гядук. Очевидец событий Н.Г. Корсун, впоследствии советский генерал и военный историк, писал: 'Части, несколько дезорганизованные при отступлении, смешались с массой армянских беженцев, направляющихся беспорядочными толпами с громадными стадами скота, повозками, женщинами и детьми. В панике отступая, эти беженцы, никем не направляемые и подгоняемые звуками выстрелов, повторяющихся в горах многократным эхом, вклинялись в войска и вносили в их ряды невероятный хаос. Часто пехота и конница попросту обращались в прикрытие этих кричащих и плачущих людей, опасавшихся наскока курдов, которые вырезали и насиловали оставшихся и кастрировали русских пленных'.

Да, русские солдаты и казаки стали таким прикрытием, обеспечившим спасение массы беженцев. Наседающего врага сдерживали жесточайшими арьергардными боями. В результате этих боев, например, в 19-м, 20-м и 21-м батальонах 4-й пластунской бригады ген. Мудрого осталось по 200 казаков — пятая часть. Турки и курды шли следом, безжалостно уничтожая всех армян и русских, попавших к ним в руки. Делали попытки отколоть от колонн беженцев партии людей для грабежа и уничтожения. Большую группу жителей Вана, оказавшихся в подобной ловушке и обреченных на смерть, выручила самоотверженная атака 2-й армянской дружины Дро и примкнувших к ней русских частей, оказавшихся поблизости. Но участь тех, кто отстал и отбился от основной массы и отступающих войск, была ужасной.

После того, как соединения из Вана все же успели раньше противника войти в Бегри-калинское ущелье и миновали его, хорунжий Елисеев был послан с разъездом назад, понаблюдать за врагом. Он описывает: 'С высоких скалистых берегов глубокого ущелья, насколько хватало глаз на юг и на север, по нему частыми пятнами лежали трупы людей. Разъезд спустился вниз. Картина еще более страшная, чем представлялось сверху. Женщины и дети одиночно и маленькими группами, видимо, семьями, устлали весь путь по ущелью. Изредка попадались мужчины-армяне у своих арб, без буйволов и разграбленных. Все взрослые — с перерезанными горлами, мужчины — со связанными назад руками, дети убиты в голову острыми молотками. Все трупы подожжены. Молодые армянки изнасилованы и застыли, умерли в позорных позах с разведенными ногами и скрюченными коленями, с оголенными от юбок телами до самого пояса… Насилуя женщину всякий, видимо, одновременно перерезал своей жертве горло. Картина была страшная и стыдная. В ущелье было тихо-тихо. Молчали и казаки…'

Причем стоит отметить, что 28.7 в связи с взятием Мелязгерта турецкое правительство не постеснялось издать официальное пропагандистское сообщение о … 'зверствах русских' на оккупированных ими территориях. 'Наши войска нашли отнятые нами города в ужаснейшем состоянии. Эти города буквально превращены русскими в пустыни. В Баш-кале число оставшихся в живых ограничивается тремя старыми женщинами… В Мелязгерте найдено множество трупов детей и местных жителей, которые были убиты русскими войсками, а равно и трупы наших солдат с выколотыми глазами'. Ну разумеется, ведь Баш-калу Джевдет-бей полностью вырезал еще весной. А в Мелязгерте, уцелевшем благодаря русскому наступлению, турецкие войска теперь 'наверстали упущенное' и уничтожили всех армян, кто по тем или иным причинам не бежал с частями Огановского. То же самое произошло и в Ване — 'Армянская Москва' перестала существовать. С русскими ушло и спаслось около 200 тыс. чел. Однако этот же сплошной поток людей и повозок, растворивший в себе, перемешавший и влекущий за собой русские подразделения, не позволил войскам 4-го корпуса закрепиться и организовать оборону на Клыч-Гядукском перевале. 2.8 они отошли в Алашкертскую долину…

В это же время турки покончили и с восставшим Сасуном. Угрозы со стороны русских отрядов теперь не было, осаждавшие, воодушевленные победой своих войск, действовали более уверенно. А у блокированных армян дух был подорван, рассеялась надежда на столь, казалось уже, близкое спасение. Турецкие и курдские отряды под командованием Кямиль-эфенди некоторое время в атаки не лезли, однако и осада делала свое. У армян кончались боеприпасы, продовольствие, начался голод, а скученность в таборах под открытым небом вызывала болезни. И наконец, решив, что 'мятежники' ослаблены, 10-тысячные банды пошли на штурм. 1.8 Кямиль захватил Ханасар, а 2.8 пали позиции на горах Кепин и Андок. Чудом спасшийся очевидец писал: 'Когда турецкие войска начали свой последний штурм, у защитников Сасуна уже не было патронов, иссякли запасы пороха. По существу, турецкие банды ворвались не в лагерь, а в огромное кладбище и больницу…' Большинство армян попыталось укрыться в селении Инкузек, многие спрятались в большом овраге — наутро их обнаружили, и резня шла 2 часа. А место назвали 'оврагом смерти' — к нему стали приводить партиями и умерщвлять остальных пойманных. Заполнив овраг, стали рядом копать ямы. Непрерывная бойня продолжалась до 5.8…

Между тем, группировка Керим-паши развивала наступление. За 2 недели она продвинулась в северном направлении на 100 км и в восточном — на 70 км. Вслед за русскими и беженцами турки перехлестнули через Клыч-Гядук в Алашкертскую долину, взяли Палантекен, Каракилису, Зейдекан, подошли к Алашкерту, Диадину. Но окружить и уничтожить разъединенные русские отряды так и не смогли. Группа Огановского, окончательно потерявшего связь с соединениями, оперирующими в других местах, пятилась к пограничному хребту Агри-даг, на Ахтинский перевал. Группа Назарбекова и Шарпантье кружными дорогами, с востока, выходила к Диадину. Группа Трухина и Николаева остановилась у Бегри-калы, перекрыв врагу путь на Тапаризский перевал и Баязет.

А Юденич уже предпринимал энергичные меры по спасению положения. Он усиливал инженерную оборону на Эрзерумском направлении — на случай, если турки и тут нанесут удар, но одновременно снимал отсюда часть войск и спешно формировал в районе г. Даяр, на фланге прорыва, группировку ген. Баратова. Кроме 1-й Кавказской казачьей дивизии, которой командовал Баратов, ему придали пехотные части, артиллерию — всего собралось 30 батальонов пехоты и 24 конных сотни при 36 орудиях, почти треть всех сил Кавказской армии. Командира для контрудара Юденич выбрал вполне подходящего. Генерал от кавалерии Николай Николаевич Баратов всегда действовал смело и стремительно. Он вообще считал примером для подражания Багратиона — и надо сказать, это у него получалось. Одновременно и Огановскому, несмотря ни на какое расстроенное состояние его войск, командующий армией приказал перейти в наступление всеми наличными силами.

Все решала скорость. Центральную, Сарыкамышскую группировку русских и Алашкертскую долину связывал между собой узкий и длинный Даярский проход. Если бы турки его успели закупорить, выбить их было бы очень непросто. Не успели. Сосредоточение и подготовку контрудара Юденич и Баратов сумели произвести в удивительно сжатые сроки, и 4.8 казачьи полки, проскочив Даярский проход, обрушились на выдвигаемые к нему фланговые турецкие части, а следом форсированным маршем в Алашкертскую долину спешила пехота. Дивизии Керим-паши увлеклись преследованием и зарвались, растянули коммуникации, тылы и артиллерия отстали. Мощный удар во фланг стал для них полной неожиданностью, и войска Баратова, громя их, стали углубляться в боевые порядки врага. Пожалуй, еще большей неожиданностью стало то, что преследуемые части Огановского, уже сброшенные со счетов, которые, казалось, остается лишь гнать и добивать, вовсе не утратили боеспособности. 2-я казачья дивизия Абациева, пехота, пластуны без перегруппировки, без пауз вдруг развернулись и котнратаковали в лоб движущиеся за ними корпуса Халил-бея и Хамди.

Баратов же 5.8 повернул не на северо-восток, где была основная масса турецких войск, а на юго-восток, углубляясь им в тылы и перехватывая пути сообщения. Свои силы он двинул тремя колоннами. Три казачьих полка под командованием ген. Рыбальченко ринулись на Дутах, пехота под командованием ген. Воробьева устремилась к перевалу Клыч-Гядук, а севернее прикрывала ее колонна Федюшкина из 1-го Кубинского казачьего полка с приданными батальонами. Турки пытались их остановить, бросая наперерез резервы и снимая части с наступления. Ожесточенные бои разыгрались у перевала Мергемир. Но атакующие русские громили вражеские полки по очереди, по мере выдвижения, и углублялись дальше. 7.8 пехота взяла и прочно оседлала Клыч-Гядук, а конница, прорвавшись еще южнее, захватила г. Дутах.

Турецкие коммуникации по долине Евфрата были перерезаны, прорыв был таким неожиданным, что в Дутахе захватили турецкие тыловые обозы, часть отставшей артиллерии, отбили все обозы, потерянные 4-м корпусом. Даже взяли 300 лейтенантов, только что выпушенных из Стамбульского училища и направлявшихся в действующую армию. Перед турками вместо победы замаячила реальная перспектива окружения и полного разгрома. К 8.8 они откатились назад на 30 — 35 км, к Палантекену, пытаясь закрепиться и организовать оборону. Но были уже отрезаны от своих тылов и заметались, поспешно выбираясь из Алашкертской долины окольными путями и горными тропами. Керим-паше все же удалось избежать окружения — но только ценой быстрого отступления. К тому же, как уже отмечалось, у Огановского не было связи с дивизиями Шарпантье и Назарбекова, и они получили приказ о контрударе с запоздением. Но все равно разгром был впечатляющий. Турки бросали повозки, имущество, потеряли несколько тысяч убитых и раненых, 10 тыс. попало в плен. Широкомасштабное летнее наступление противника было сорвано.

Развивать дальнейшее преследование Юденич не стал. Ведь выделение сил Баратову произошло за счет ослабления центральной группировки, удаляться им было рискованно, а снабжать войска в разоренном краю затруднительно. А части 4-го корпуса были крайне утомлены непрерывными боями, стокилометровыми маршами, недоеданием, тыловое хозяйство находилось в полном расстройстве, боеприпасы израсходовали. И на рубеже Дутаха операция была прекращена. За эту победу — единственную в трагическое лето 15-го — главнокомандующий Кавказской армией Воронцов-Дашков и ее командующий Юденич были удостоены ордена Св. Георгия III степени. Впрочем, некоторых результатов турецкие стратеги все же достигли. Армия Юденича израсходовала драгоценные накопленные боеприпасы, использовала подготовленные резервы — и удар на Эрзерум снова приходилось откладывать.

41. 'Великое отступление'

Данные о потерях русских войск в разных источниках приводятся различные, и чаще всего — огромные. Столько-то миллионов убитых, раненых, пленных. Иногда цифры берутся из высказываний тех или иных общественных деятелей, строивших какие-то собственные предположительные оценки, а западная литература пользуется германскими данными, согласно которым все русские вооруженные силы были уничтожены даже не один, а несколько раз. Но вот только почему-то очень редко можно встретить настоящие данные учета потерь, который велся в российской армии. Хотя время-то было еще не советское, и учет этот был весьма скрупулезным. Погибших и выбывших из строя по другим причинам считали поименно, с точностью до каждого человека. Конечно, в войну эти цифры были строжайше засекречены. Но потом-то открылись. И тем не менее пользуются ими единицы, а большинство авторов продолжает по инерции переписывать сомнительные данные из вековых наслоений всевозможных частных мнений и прочих 'общепризнанных' источников.

Но мы подобным методикам следовать не будем и приведем реальные цифры. Так вот, на 1.7.1915 г. русские армии на всех фронтах потеряли 1 650 942 человека. Из них убитыми — 192 763. Ранеными и больными — 894 653. И пропавшими без вести (по большей части — очутившимися в плену) — 563 526 чел. Да, цифры огромные. Но все же куда скромнее 'общепринятых'. И учтем, что это — все вместе, и Восточная Пруссия, и Галиция, и сражения в Польше, и Сарыкамыш, и Августовские леса, и Карпаты, и Горлицкий прорыв. Приведем и сравнение — Германия за тот же срок потеряла около 500 тыс. убитыми и свыше 1 млн. ранеными. Причем цифры тоже не пропагандистские — их привел в своих дневниках гросс-адмирал Тирпиц, работавший в Ставке кайзера, и надо думать, вряд ли он стал бы завышать собственные потери. Хотя в принципе, все логично — немцы чаще наступали, а значит и урон несли более значительный. Правда, данные Тирпица включают и Западный фронт, но на русском следует добавить и австрийцев, и турок. Сводных данных по их армиям на этот момент времени автору найти не удалось, однако очевидно, что и у них потери были очень весомыми.

Как видим, несмотря на тяжелые утраты, ни о каком одностороннем избиении, как это порой представляет псевдоисторическая литература, речи не было. Наоборот, противнику на Востоке доставалось куда больше, особенно в начальный период войны, когда не наложился кризис боеприпасов и вооружения. На всех театрах войны летом 1915 г. действовали 342 дивизии Антанты против 272 (по другим данным — 293) дивизий Центральных Держав. Правда, надо учесть, что 36 итальянских дивизий играли весьма незначительную роль, а из 78 британских некоторые еще формировались или были разбросаны по колониям. Что же касается главных фронтов, то на Западном против 150 дивизий французов, англичан и бельгийцев немцы оставили 90 пехотных и 1 кавалерийскую дивизии. А на Восточном против 112 русских было сосредоточено 107 пехотных (63 германских и 44 австрийских) и 24 кавалерийских дивизии.

С обеих сторон здесь действовали по две большие группировки. У русских — Северо-Западный и Юго-Западный фронты, у противника — Обер-Ост (Восточный фронт) под командованием Гинденбурга и Людендорфа, и германо-австрийский Галицийский фронт под командованием Конрада, но через Макензена управляемый и Фалькенгайном. Общая линия противоборства протянулась на 1400 км. 5-я русская армия, а против нее германская Неманская армия, занимали позиции в Прибалтике от устья р. Венты, и с севера на юг, до среднего течения Немана. Дальше, тоже примерно с севера на юг, от Немана до Вислы, шли участки 10-й, 12-й и 1-й русских армий. Которым противостояли, соответственно, германские 10-я, 8-я и 12-я. За Вислой, на левом ее берегу, фронт поворачивал на юго-восток. Тут стояли 2-я и 4-я русские, а против них — 9-я немецкая, 1-я австрийская и группа Войрша. От устья Сана до Днестра располагались 3-я русская армия и 8-я. Против них действовала группировка из 11-й германской, 4-й, 3-й и 2-й австрийских армий. А дальше, по Днестру и Пруту, держались 11-я и 9-я русские, противостоявшие Южной германской и 7-й австрийской армиям.

В конце июня германское верховное командование решило прекратить атаки в Галиции и изменить план действий. Как писал Фалькенгайн, возникали опасения, что 'операции против русских могли затянуться до бесконечности'. А в это время стали поступать сообщения, что французы начинают готовить новое наступление. И срок его немцы угадали довольно точно — сентябрь. Значит, осенью могли потребоваться переброски войск обратно во Францию. И Фалькенгайн рассуждал: 'До сих пор главный нажим направлялся с запада на восток. Оставаясь на этом направлении, вполне было возможно отобрать у противника дальнейшую территорию. Но нанести ему действительный вред на широких равнинах Волыни за время, имевшееся в нашем распоряжении, едва ли было достижимо'. Зато успехи в Галиции сделали возможным другой вариант. После продвижения Макензена к Бугу линия фронта приобрела форму дуги, выгнутой на запад, и в основании достигавшей 300 км. Фалькенгайн предложил, чтобы Макензен теперь изменил направление — наступал не на запад, а на север, между Бугом и Вислой. А навстречу будет нанесен удар с Нарева силами группировки ген. Гальвица. Таким образом, армии русских в Польше попадут в 'клещи' и будут уничтожены.

Гинденбург и Людендорф возражали. Предлагали главный удар наносить не на Нареве, а гораздо севернее, с плацдарма, который у них получился в Прибалтике. Совершить охват более глубокий, чтобы русским было труднее вырваться. Войсками Неманской армии наступать с запада на восток, обойти с севера крепость Ковно (Каунас), взять Вильно (Вильнюс), а затем развивать удар на Минск. Прижать русские армии к болотам Полесья и здесь разгромить. Фалькенгайн же считал такой грандиозный охват нереальным. Указывал, что удар левым крылом, как и прошлые подобные попытки, приведет лишь к местным тактическим успехам. А нужен был крупный стратегический выигрыш — такой, чтобы вывел Россию из войны. Что при окружении нескольких армий в Польше полагалось вполне достижимым. Предложение Гинденбурга было отклонено, ему предписывалось все резервы передать в 12-ю армию Гальвица, а другие операции приостановить. Командование Обер-Вест директиву выполнило наполовину. Начало готовить наступление Гальвица, но было убеждено, что оно сможет решить лишь второстепенные задачи, и стало одновременно подготовлять бросок Неманской армии — сил у нее хватало.

Ну а Макензен 26.6 стал разворачиваться на север и двинулся вдоль Буга, рассчитывая с ходу разгромить отступившую 3-ю армию Леша, уже измочаленную в предыдущих боях. Завязалось упорное сражение у Томашова. Но этот удар Алексеев сумел парировать, сформировав из резервов и войск, переброшенных с других участков группу ген. Олохова, нанесшую контрудар по правому флангу наступающих немцев и австрийцев, взяв значительное количество пленных. И к 29 — 30.6, в четырехдневных упорных схватках противника здесь остановили. Макензен попытался перенести тяжесть удара со своего правого фланга на левый, произвел перегруппировку, и 1.7 атаковал у Красника, на стыке 3-й и 4-й армий. Русским войскам пришлось тяжело. Их батареи вообще молчали — больше не было снарядов. И немцы, пользуясь этим, стали выводить свои батареи на открытые позиции, вести огонь прямой наводкой с 1 — 2 км. Леш на это отвечал, чем мог, — в его частях стали создаваться группы пулеметов, которые выдвигались вперед и били вражеских артиллеристов. Однако и германские части постепенно выдыхались, атаковали все менее интенсивно, и на этом участке их тоже удалось задержать. А на Юго-Западном фронте в это время 11-я армия Щербачева нанесла вдруг на Днестре у г. Журавно неожиданный контрудар. Опрокинула зарвавшиеся в преследовании дивизии Южной армии Линзингена и отбросила назад, взяв 20 тыс. пленных. Австро-германское командование сразу занервничало, опасаясь более крупного наступления русских. А Макензен 8.7 приостановил операцию у Красника, чтобы подготовить удар более тщательно.

Русское командование правильно оценило поворот ударной группировки в Галиции. Конечно, знало оно и о накоплении вражеских сил на северном фланге дуги. План 'клещей' был очевиден. Ставка и Алексеев отдавали себе отчет и в том, что без снарядов и при остром дефиците вооружения остановить немцев будет нереально, а контрудары окажутся неэффективными. Поэтому Алексеев еще 5.7 получил разрешение оставить Польшу. Но требовалось выиграть время, чтобы эвакуировать хотя бы самое ценное. Да и не столь уж это простое дело — отступить. Вот что пишет, например, такой военный специалист, как маршал И.Х. Баграмян: 'Недостаточно искушенному в военном деле человеку отступление кажется более простым делом, чем наступление. Но это далеко не так... Отход угнетает солдата: нет ничего горше сознания, что враг на этот раз оказался сильнее тебя, и вот уже топчет родную твою землю, а ты пока не можешь положить конец этому… С военной точки зрения отступление — сложнейший маневр. Надо суметь перехитрить противника, из-под самого его носа вывести войска с минимальными потерями. И все это в условиях, когда инициатива находится в руках врага, когда трудно определить, где он готовит очередной удар, где собирается устроить тебе ловушку'.

Ну а в условиях июля 1915 г. отступать, оставив хорошо укрепленные позиции и имея за спиной две мощных, изготовившихся к удару неприятельских группировки, было равносильно самоубийству. Немцы ринулись бы в преследование, легко прорвали порядки откатывающихся войск, и как раз и смогли бы осуществить свой план окружения. Поэтому Алексеев решил отступление вести поэтапно, и лишь после того, как удастся затормозить противника и сбить его первоначальный порыв. 13.7 в районе Прасныша перешла в наступление армия Гальвица. Она насчитывала 10,5 полнокровных дивизий (180 тыс. штыков и сабель) и 1264 орудия. Противостояла ей 1-я армия — 7 дивизий неполного состава при 317 орудиях. Причем у русских оставалось по 40 снарядов на ствол, у немцев же их было в избытке. И для организации артподготовки сюда был направлен лучший кайзеровский артиллерист ген. Брухмюллер. На русские позиции обрушился шквал огня и металла. Однако соединения 1-й армии упорно сопротивлялись, часто переходили в контратаки. Германская артиллерия сравнивала с землей окопы — но наши солдаты занимали оборону в воронках от тех же германских снарядов. Каждое селение, каждый дом превращались в опорный пункт, и немцам приходилось штурмовать их, неся большие потери. За 2 дня сражения Гальвицу удалось пробиться лишь ко второй позиции русских.

В то же время 8-я германская армия в очередной раз попыталась взять Осовец. Крепость опять долбили орудия всех калибров, по ней было выпущено 200 тыс. снарядов. А она держалась. И атаки после бомбардировок встречала точными залпами своих батарей. Немцы применяли здесь и газы. Но и они не давали решающего эффекта. Отравляющими веществами можно было воздействовать лишь на передовые позиции, после чего газ сползал в долину р.Бобра и скапливался там, растекаясь по низинам. В окрестных лесах и болотах погибло все живое. Деревья стояли расщепленные и обугленные, как в кошмарном сне. А крепость жила. Врага, рассчитывающего взять перепаханные и протравленные передовые траншеи, опять накрывали артогнем и тех, кто после этого уцелел, выбивали контратаками. Пробовали достать защитников и с дальних дистанций химическими снарядами. И снова не получалось. Люди приспособились спасаться от близких выбросов отравы в пузырях воздуха, образующихся в бронеколпаках орудий и под сводами казематов. И пережидали, пока газ стечет — форты располагались на возвышенностях, а хлор тяжелее воздуха, оседает вниз.

15.7 перешла в наступление и группировка Макензена на южном фланге дуги. Теперь она насчитывала 4 армии. Сюда прибывали все новые подкрепления, и из состава разросшейся 11-й была выделена еще одна, Бугская армия. А кроме 4-й австрийской Макензену придали и 1-ю, перебрасывая ее сюда из-за Вислы. Она развертывалась в районе Сокаля для обеспечения правого фланга группировки — чтобы не повторилось истории с контрударом, как под Томашовом. И должна была наступать в стык между Северо-Западным и Юго-Западным фронтами. Но и у Макензена продвижение пошло куда медленнее, чем ожидалось, завязались упорные бои под Красноставом. Тирпиц отмечал в дневнике, что 'на Востоке… гвардейская пехота опять понесла тяжелые потери'. А 19.7 пришел к выводу: 'Мы здорово увязли на Востоке'. Если южной группировке, преодолевая сопротивление, все же удавалось теснить русских, то на северном фланге армия Гальвица фактически застряла. Несмотря на численное и материально-техническое превосходство, русские войска в течение 6 дней сумели сдерживать ее атаки, немцам здесь удалось продвинуться всего на 7 — 8 км.

Зато переброска 1-й австрийской армии на помощь Макензену создала подходящие условия для начала планомерного отступления Северо-Западного фронта. Ведь она стояла против 4-й русской. А чтобы прикрыть брешь, немцы должны были растянуть на юг фронт своей 9-й армии — стоявшей против 2-й русской. Давление противника на всем центральном участке ослабло, и Алексеев 19.7 отдал приказ об отходе 2-й и 4-й армий за Вислу, что можно было теперь сделать без особого риска. А 22.7, когда этот маневр был выполнен, стал оттягивать назад и войска на флангах. По его директиве 1-я и 12-я армии отступали на рубеж р. Нарева, а 3-я и 13-я (образованная из группы Олохова) — на линию Люблин — Холм — Владимир-Волынский.

Однако серьезно осложнило положение то самое 'самостийное' наступление в Прибалтике, которое все же начал Гинденбург вопреки планам Фалькенгайна. Для русского командования оно стало неожиданным, в схему 'клещей' никак не вписывалось, все наличные резервы были привлечены к Польше, и эта операция стала развиваться успешнее, чем у Гальвица. 20.7 после шквальной четырехчасовой артподготовки Неманская армия атаковала русские позиции на р. Дубиссе, нацеливая удар в стык между 5-й и 10-й русскими армиями, прикрытый кавалерийскими корпусами Казакова и Тюлина. Три атаки были отбиты, но к вечеру обороняющимся конникам пришлось оставить позиции — да их уже и не было, позиций, все перепахали снарядами. В специфических условиях Литвы и Латвии Людендорф применил новую тактику, выработанную по опыту прошлой операции. По сути ту же, что использовало потом германское командование в 1941 г. — но только еще без танков. При отсутствии сплошного фронта, когда русские части перекрывали редкие дороги в лесах и дефиле в озерах и болотах, немцы стягивали к какому-либо узлу сопротивления, отделенному этими лесами от соседей, значительное количество артиллерии, выбивали 'пробку', после чего по открывшемуся пути бросали вперед сильные подвижные соединения — кавалерию, велосипедистов, пехоту на телегах. И наши войска, защищающие соседние дороги и проходы, тоже должны были далеко отходить, поскольку враг прорывался в их тылы.

Силы Неманской армии в ходе продвижения разделились на две группировки. Северная пыталась охватить левый фланг 5-й армии и заставляла его отступать. Южная стремилась прорваться на восток, во фланг 10-й армии. Русское командование, маневрируя имеющимися силами, наносило контрудары, и населенные пункты порой по несколько раз переходили из рук в руки. Развернулось сражение под Шавли (Шауляем). 10 дней шли бои за Митаву (Елгава). С большим трудом немцам удалось взять оба города, но на этом их наступление выдохлось, прорывы были локализованы, и намеченной цели — выхода в глубокий тыл Северо-Западного фронта — Гинденбургу достичь на удалось. Зато удалось другое — вместо узкой приморской полосы в Прибалтике образовался значительный плацдарм, достаточный для развертывания крупных объединений. И кайзеровская Ставка, учитывая затруднения на Нареве, согласилась перенести главные усилия сюда. На август начали готовиться новые удары. Один — на Ригу, во взаимодействии с силами флота. Другой — на Ковно и Вильно.

На всем протяжении Северо-Западного фронта кипели жаркие схватки. Противник засыпал русские позиции тяжелыми снарядами, применял газы. Противогазов еще не было. По опыту англичан вышла инструкция, рекомендующая использовать ватно-марлевые повязки, но они оказывались недостаточно эффективными. И русские солдаты и офицеры придумывали свои способы защиты — наваливали на бруствер хворост, а когда газовое облако приближалось, поджигали, держась поближе к кострам. И восходящий поток горячего воздуха приподнимал облако, оно перетекало над головами людей. Кстати, и немцы применили 'новшество'. Перед газовой атакой солдатам выдавали специальные дубинки, чтобы не тратить патронов и добивать отравленных. А часто, чтобы воздействовать на психику, пугали обычным дымом, поджигая кучи торфа или тряпок. Однако прорывов с выходом на оперативный простор у врага не получалось. Шло медленное 'прогрызание' обороны, а наши части отходили и занимали позиции на новых рубежах.

В Литве, когда германская конница с пехотным полком с налета захватила станцию Трошкуны (Трошкунай), против нее был брошен 5-й Каргопольский драгунский полк. Разгромив 3 эскадрона противника, взял станцию и атаковал местечко Трошкуны, но был отбит. Между станцией и местечком осталось несколько километров нейтральной земли, на которой немцы разместили полевой караул и корректировщиков огня. Уничтожить их вызвались пятеро 'охотников' (добровольцев) — старые опытные унтера Мешков и Чернов, ефрейторы Фирсов и Петров и рядовой Рокоссовский. Ночью подползли и перебили отделение германцев. И заняли оборону во вражеских окопах. Утром противник попытался вернуть позицию — его встретили огнем винтовок и трофейного пулемета. Немцы предприняли несколько атак, стали обстреливать захваченную высотку тяжелой артиллерией. Но пятеро смельчаков держались до вечера и лишь под покровом темноты отошли к своим — причем без потерь. За этот подвиг Рокоссовский был награжден Георгиевской медалью IV степени.

А в боях, разыгравшихся под Таржимехи, отчаянно дрался 3-й Хоперский полк. Казаки встретили атаку врага своей контратакой в пешем строю, а начальник пулеметной команды сотник Шкуро со своими 'максимами' под обстрелом вылетели на конях впереди наступающих хоперцев, лихо развернулись на фланге немецких цепей и стали поливать их очередями. В этой схватке Шкуро был ранен в живот, и от смерти его спас кинжал на поясе черкески — пуля попала в него и отклонилась, лишь вспоров брюшину. Героически держался Осовец. Армия Гальвица, потеряв около 60 тыс. чел., треть своего состава, к началу августа заняла переправы через Нарев, но на этом и остановилась, не в силах продвинуться дальше. На участке 2-й армии, под Горалем на Висле, стоял насмерть Гренадерский корпус — без снарядов, отбиваясь штыковыми. 3-я и 13-я армии отражали ожесточенные атаки Макензена на линии Люблин — Холм, прикрывая войска, находящиеся под Варшавой и не давая противнику замкнуть кольцо. Командование противника начало перераспределять силы и смещать направление ударов.

Германская Бугская армия обрушилась на русских у Холма, сумела сокрушить и отбросить части, оборонявшиеся между р.Вепрж и Буг, и углубиться на север, захватив г. Влодава (южнее Бреста). Здесь немцы навели мосты и попытались форсировать Буг, чтобы выйти в тылы русского фронта. Алексеев этот успех парировал, стянув к месту переправы пехотные части и бросив их в контратаки. А молчание нашей артиллерии тут по мере сил компенсировала авиация. Многие самолеты в боях вышли из строя из-за аварий, отсутствия запчастей, были сбиты. И в 3-й армии из трех авиаотрядов к этому времени остался один — 31-й, в котором было 5 аэропланов. Но они сделали невозможное. Содействуя атакам своей пехоты, только за один день 1.8 произвели по 6 вылетов, бомбили мосты, расстреливали из пулеметов переправляющихся немцев. То же повторилось 2.8. Приземлившись на своем аэродроме, заправившись горючим и приняв боезапас, летчики тут же взлетали снова. И за 2 дня сбросили на переправы 250 пудов бомб (4 тонны), израсходовали 3 тыс. патронов. Немцы так и не смогли перебросить через реку значительные силы, и было выиграно время, позволившее подтянуть резервы и организовать прочную оборону. Форсировать Буг неприятелю не удалось.

Но положение стало еще более угрожающим. Основание дуги при глубине 190 км уменьшились теперь до 200 км — от Осовца до Влодавы. С севера враг в районе Ломжи находился в 30 км от ключевой железной дороги Варшава — Вильно, с юга в нескольких местах опасно приблизился к другой магистрали, ведущей на восток, Варшава — Минск. И 5.8 Алексеев приказал оставить Варшаву. По ее улицам провели несколько лучших сибирских дивизий, введя в заблуждение вражескую разведку. Германское командование сочло, что Варшаву будут отстаивать до последнего. А те же дивизии скрытно грузились в эшелоны и отправлялись на восток. 6.8 в польскую столицу вступили немцы — неуверенно, с оглядкой, ожидая подвоха. Как вспоминал Тирпиц, в германской Ставке радость по поводу взятия Варшавы получилась 'неполная', поскольку 'заняли только западную часть, а русская армия смогла в основном выйти из окружения'. А Алексеев, предвидя, что очередной удар готовится в Прибалтике, решал теперь двойную задачу. Выводил войска из Польши и сосредотачивал их на своем правом фланге. Прежняя 12-я армия расформировывалась, и часть соединений направлялась к Риге, где создавалась новая 12-я под командованием Радко-Дмитриева. Еще одну сильную армейскую группу Алексеев сосредотачивал у Вильно, чтобы отразить германское наступление на этом участке и нанести фланговый контрудар под основание всей группировке врага в Прибалтике.

Фронт приблизился к линии приграничных русских крепостей. Но здесь надо сделать некоторые пояснения. По доктринам XIX в. крепости как основу долговременной обороны строили все европейские страны. Но по мере развития военной техники уже становилось ясно, что они морально устаревают. А перестройка и переоборудование подобных 'сухопутных линкоров' оказывалась делом чрезвычайно дорогим. И в начале ХХ в. — тоже во всех странах — начали модернизировать лишь важнейшие из них, а остальные упразднять. В России упразднялись и разоружались крепости Варшава, Ивангород, а оставлялись и подлежали усилению Ковно, Гродно, Осовец, Брест-Литовск и Новогеоргиевск. А в ходе армейской реформы 1906 г. были расформированы специальные крепостные полки, составлявшие их гарнизоны. Было решено, что при необходимости оборону займут полевые войска или ополченцы. А переоборудование крепостей требовало огромных вложений и шло очень медленно. Так, Новогеоргиевск считался самой сильной крепостью, имел железобетонные казематы и перекрытия. И как раз поэтому его дополнительно укреплять не стали, хотя возводились фортификации давно, и были рассчитаны по максимуму на попадания шестидюймовых снарядов (152 мм). Успели основательно доработать Осовец и Ковно, в Гродно к началу войны работы еще не были закончены, а в Бресте и не начинались, тут укрепления были еще не бетонными, а кирпичными (и таковыми оставались в 1941 г.).

Первая мировая показала, что это, собственно, было и бесполезно. Вполне современные крепости на Западе не могли долго держаться под огнем 350- и 420-мм махин. Но был и обратный пример — Осовец, где долговременные укрепления удачно сочетались с полевой обороной. И при планировании отступления Алексеев не стал пытаться удерживать старые упраздненные крепости, Варшаву и Ивангород. Но Новогеоргиевск (Модлин), расположенный в 30 км от Варшавы, при слиянии Вислы и Буга, и очутившийся на самой вершине фронтовой дуги (а после сдачи польской столицы — на острие узкого выступа), получил приказ обороняться. Кто принял это решение, трудно сказать. В одних источниках называется Алексеев, в других — Верховный Главнокомандующий. Неизвестны и причины, по которым оно было принято. Может быть, надеялись на повторение сценария Осовца — Новогеоргиевск был куда более крупной крепостью, имел около 300 орудий, значительный запас снарядов (которые, к сожалению, нельзя было отдать армии — на фортах стояли стационарные морские орудия других калибров). Впрочем, можно высказать еще одно предположение. Что, как это ни горько, Новогеоргиевском русскому командованию пришлось пожертвовать вполне сознательно. Чтобы задержать немцев и выиграть время для отступления остальной армии. Позволить отойти соединениям, обороняющимся на Нареве и оставшимся на левом берегу Буга.

Фактически крепость был обречена. В отличие от Свешникова, опиравшегося на стойкий и хорошо обученный гарнизон, у коменданта Новогеоргиевска генерал-лейтенанта Де Витта имелось лишь несколько ополченских дружин и потрепанная дивизия в 8 тыс. штыков. С последними прорвавшимися эшелонами сумели подбросить подкрепления — 6 тыс. ополченцев и 100 прапорщиков, даже не разобранных по подразделениям. Де Витту пришлось формировать из них сборные команды и посылать на позиции, когда немцы уже атаковали. При первом же натиске полевая оборона на флангах была прорвана, и 12.8 враг взял крепость в кольцо. А дальше подвезли 'Толстые Берты', для руководства осадой прислали ген. Безелера, бравшего Антверпен. И пошло. По очереди, систематически. Перекрытия, не рассчитанные на такие калибры, прошибались и крушились. Один из фортов рухнул с первого, хорошо рассчитанного залпа… И тем не менее крепость держалась неделю. Целую неделю. И неделю поистине драгоценную. Ведь у немцев уже не было излишков сил, чтобы оставить корпус-другой для блокады и маршировать дальше. Эти самые корпуса, скованные под Новогеоргиевском, ослабили группировку, необходимую для преследования русских войск, и за неделю те успели отойти далеко на восток.

В это время, 11.8, немцы перешли в наступление и в Литве. Форсировали р. Невяж (Нявежис), правый приток Немана, и завязали бои у г. Вилькомира (Укмерге). К такому развитию событий Алексеев был готов. И армейская группа у Вильно, усиливающаяся за счет частей, выходящих из Польши, разворачивалась для ответных действий. Но хорошо задуманный контрманевр был сорван катастрофой с крепостью Ковно. Вот здесь-то как раз имелись все условия такой же прочной обороны, как в Осовце. И система рек, прикрывающих крепость, — с одной стороны Неман, с другой — р. Швянтойи. Ковно не было изолировано и окружено, рядом держали фронт полевые войска. Но сказался 'человеческий фактор'. Когда немцы подвезли осадную артиллерию и начали бомбардировку, комендант крепости престарелый ген. Григорьев настолько ошалел от страха, что уже не контролировал собственных действий и попросту сбежал, его несколько дней не могли найти. О бегстве коменданта стало известно гарнизону, что совершенно деморализовало солдат. И помощники у такого командира оказались соответствующие. Растерялись, и вместо того, чтобы организовать отпор врагу, искали коменданта и запрашивали указаний. А немцы времени не теряли, полезли на штурм и проникли в крепость. 18.8 Ковно пало. Но ведь 'крепость' — это не средневековый прямоугольник стен с башнями, ее форты и орудия прикрывали участок в десятки километров. Сломалась вся система обороны в Литве — во фронте оказалась брешь, куда хлынул противник. А Григорьева жандармы обнаружили в 100 км от фронта, в Вильно, где он, совершенно потеряв голову, сидел безвылазно в номере гостиницы 'Бристоль'. Получил 15 лет за дезертирство.

А на следующий день сдались остатки защитников Новогеоргиевска. Германская пропаганда громко трубила об этой победе. Писали о 90 тыс. пленных, в том числе 30 генералах, о 700 взятых орудиях. Что было, разумеется, чрезмерным преувеличением. Такого количества войск у Де Витта, по должности — начальника дивизии, никогда не было. И уж тем более не могло быть стольких генералов, когда у него и офицеров-то не хватало. К тому же, по словам участников событий, из тех, кто действительно защищался в крепости, после недели непрерывного сражения уцелели немногие… Видимо, немцам очень уж хотелось изобразить взятие Новогеоргиевска адекватным реваншем за Перемышль, и к гарнизону приплюсовали всех пленных, взятых в западной оконечности выступа, да захваченных в Варшаве генералов-отставников или не успевших выбраться административных начальников. А среди пушек посчитали и допотопное старье, сваленное в крепостных арсеналах в ожидании переплавки.

Однако в противоположность Ковно, Новогеоргиевск сделал свое дело. За то время, пока он сковывал немцев, главные силы русских армий вышли из польского 'мешка'. Вышли систематически, организованно. Оставил свои полуразрушенные укрепления и гарнизон Осовца, до последнего момента удерживавший правый фланг выступа. Дальнейшая оборона крепости становилась бессмысленной — неприятельские части уже приближались к ней с тыла. Тем не менее и 'взятие' Осовца (пустого) немцы не преминули объявить 'феноменальным триумфом' Гальвица. Хотя в данном случае дело обстояло наоборот. Маленькая крепость, несмотря на все бомбардировки и количество положенных в атаках на нее германских солдат, продержалась 6,5 месяцев! И осталась непобежденной, гарнизон ушел по приказу. (Генералу М.С. Свешникову суждено было пережить все смуты, впоследствии он преподавал в академии им. Фрунзе).

Но отступление само по себе очень тяжело сказывалось на состоянии войск. Солдаты топали, не зная куда, отмеряя ногами десятки километров. Подрывал дух безответный и безнаказанный огонь германской артиллерии. Были далеко не единичные факты деморализации, сдачи в плен целыми ротами, особенно там, где командиры оказались не на высоте или выбиты. А каково было тем, кого бросали в контратаки, чтобы спасти положение на каком-то соседнем участке? Солдатам же не объяснишь, что деревня, на которую предстоит наступать, на самом деле вовсе и не нужна. Наоборот, приходилось внушать, что нужна. И ее берут, потеряв половину личного состава. А потом получают приказ отступать. Потому что дело сделано, противник оттянул сюда резервы, что позволило выбраться из беды соседям. Но ведь те, кто атаковал, этого не знают. Они знают лишь, что одержали победу, — и вот тебе, из-за чьей-то глупости наверху все насмарку…

Или, скажем, 10-я армия, отразив в мае вражеские удары, занимала в Августовских лесах очень сильные позиции, построенные профессионалами-саперами, оборона была в несколько полос, месяц ее наращивали и совершенствовали. И вдруг, безо всяких атак неприятеля, — отступать (когда пало Ковно). И рождались слухи — 'измена'! Или — 'глупость'… Что опять-таки вызывало неуверенность, оборачивалось случаями паники и сдачи в плен. И тыловая 'общественность' была недовольна, обвиняла Алексеева в 'мании отхода', в том, что он 'сохраняет живую силу, но топит дух'. Однако прорыв под Ковно потребовал еще более глубокого отступления, чем предполагалось изначально. Ставка покинула Барановичи и перебазировалась на 300 км восточнее, в Могилев. А Алексеев 28.8, когда немцы вышли примерно на линию современной польско-белорусской границы, приказал без боя эвакуировать крепости Гродно и Брест-Литовск, устаревшие и способные стать лишь ловушками для гарнизонов. Причем в Бресте пришлось бросить большие склады войскового имущества, вывезти их уже не смогли, а уничтожить не успели.

30.8 Алексеев издал директиву об отводе фронта на рубежи Гродно — Пружаны — верховье р. Ясельда (приток Припяти). И зная, насколько непопулярны в стране подобные его решения, отдав этот приказ, обратился к Верховному Главнокомандующему с просьбой об отставке. Которая не была принята. Ведь в Ставке хорошо понимали, что Михаил Васильевич сделал невероятное. В жутких условиях снарядного, винтовочного голода, без подкреплений, спас фронт от полной катастрофы, и несмотря на большие потери, сумел не только вывести армии из-под ударов, но и сохранить их боеспособность. Если на маршах, во время отходов, части порой заражались пессимизмом, оказывались легко подвержены панике, то стоило им встать на позиции, почувствовать плечо соседей, восстановить управление, связь и тыловое обеспечение, как они снова были готовы сражаться. И лучше всего об этом свидетельствуют сами немцы — в мемуарах их военачальников то и дело упоминаются 'упорство', 'воля', 'отчаянная решимость' русских войск. Описывается и 'парадокс' — вместо того, чтобы сломив сопротивление обороняющихся, гнать их чем дальше, тем легче, германские дивизии по мере своего продвижения встречали 'все более сильное' сопротивление. Хотя в принципе подобное явление вполне объяснимо — ведь 'прорывов' как таковых было мало, соединения отводились планомерно, на заранее выбранные рубежи, линия фронта сокращалась и уплотнялась. А наступающие выдыхались, тоже несли значительный урон, отрывались от тыловых баз и им все труднее было поддерживать свое главное преимущество — в артиллерии.

И на рубежах белорусских речек противника наконец-то остановили. Причем сами русские не считали себя побежденными. Когда британский представитель ген. Нокс решил поинтересоваться их настроениями и спросил выбранного наугад солдата, что он думеет насчет дальнейших действий после такого поражения, тот отшутился: 'А чего? Если надо, будем отступать до Урала. Но и от преследующих армий тогда останется один немец и один австриец. Австрийца, как водится, возьмем в плен, а немца убьем'. Несмотря на прославленный 'английский юмор', русского юмора Нокс, похоже, не понял. И в ужасе доложил своему командованию, что союзники готовы отступать хоть до Урала. Что же касается германских военачальников, то Фалькенгайн округло писал: 'Выполненные операции не достигли вполне своей цели'. А Гинденбург (поскольку провалилась идея не его, а Фалькенгайна) подвел более определенный итог: 'Русские вырвались из клещей и добились фронтального отхода в желательном для них направлении'.

42. Балтика и Волынь

Русские моряки прекрасно понимали, что захватив такую базу, как Либава, германский флот рано или поздно попытается нанести удар по Риге, а то и по Петрограду, и тщательно готовились к этому. Усиливалась оборона Финского залива — здесь начала создаваться вторая, передовая минно-артиллерийская позиция. Предпринимались и меры по защите Рижского залива. В течение лета осуществлялись и другие операции, обе стороны несли потери. 4.6 немецкая субмарина U-26 лейтенанта Беркгейма, уже имеющего на своем счету крейсер 'Паллада', потопила минный заградитель 'Енисей'. А 2.7 произошел бой у о. Готланд. Талантливый начальник связи Балтфлота контр-адмирал Непенин был энтузиастом разработки и внедрения различных технических новинок и впервые применил радионаведение. В районе действия наших крейсеров был обнаружен отряд вражеских кораблей, за ними установили наблюдение и навели на них свои превосходящие силы. В итоге германские крейсера, получив различные повреждения, ретировались с поля боя, а немецкий минный заградитель 'Альбатрос' был выведен из строя.

В августе обстановка обострилась. Как и предполагалось, одновременно с наступлением в Польше и Литве немцы попытались захватить Ригу. Планировалось взять ее примерно так же, как Либаву — подвести крупные силы флота, бомбардировать взморье, высадить десанты, легкими кораблями проникнуть в устье Двины (Даугавы), и тогда с суши можно будет направить относительно небольшую подвижную группировку, не отвлекая войск с главных направлений, чтобы одним броском овладеть городом. Однако на входе в Рижский залив германский флот встретил многочисленные минные заграждения, понаставленные Колчаком. Пришлось долго и упорно их тралить, а наши моряки всячески препятствовали этому, обстреливали тральщики, бомбили с гидропланов, действовали подводными лодками. И добавляли новые мины, в том числе и под носом у врага, на уже очищенных местах. Немцы потеряли несколько миноносцев, транспортов и тральщиков, ряд их крейсеров в результате подрывов получил серьезные повреждения.

Корабли Балтфлота, несмотря на подавляющее неравенство сил, дерзко вступали в схватки с прорывающимся противником. Так, 16.8 старенький броненосец 'Слава' начал артиллерийскую дуэль с двумя германскими линкорами. Они имели огромное преимущество в количестве орудий, но решили вообще не рисковать и использовать другое преимущество — в дальности огня. Расстрелять русский корабль, оставаясь вне досягаемости его пушек. И тогда команда 'Славы' затопила отсеки одного борта. Броненосец накренился, угол подъема орудий увеличился, и снаряды стали ложиться рядом с немцами. После нескольких точных попаданий линкоры предпочли убраться. А 17.8 эсминец 'Новик' вступил в бой с двумя новейшими германскими эсминцами, V-99 и V-100. Причем одного загнал на минное поле, тот подорвался и затонул, а другому нанес сильные повреждения.

Немецкой эскадре все же удалось протралить фарватеры и войти в Рижский залив. Но было выиграно время. Русское командование успело сосредоточить на этом участке дополнительные войска. С 17.8 они были выделены в новый фронт, Северный, главнокомандующим которого стал ген. Рузский. В составе фронта было 3 армии (28 дивизий). 6-я прикрывала побережье, 12-я — Ригу, а 5-я оборонялась восточнее до стыка с войсками соседнего фронта, который стал называться Западным. Успели и организовать береговую оборону хотя бы на важнейших направлениях. А германский флот, не в силах добиться никаких дальнейших результатов, почувствовал себя в ограниченной акватории залива как в ловушке. Негде было укрыться от русских субмарин, а отряд Колчака продолжал ставить мины в самых неожиданных местах. Наверх сыпались доклады, что 'в Рижском заливе… велика опасность от русских мин и подводных лодок'. Немцы несли новые потери. В числе прочих погибла на минах и самая знаменитая на Балтике субмарина U-26. Огромная вражеская эскадра по сути 'потопталась на месте' и 22.8 во избежание более крупного урона покинула Рижский залив. Тирпиц резюмировал: 'Насчет Рижской экспедиции я не совсем доволен; она была осуществлена несмотря на мой телеграфный протест, и мы и вправду потерпели фиаско и понесли чувствительные потери без всякой пользы для себя'. А кайзер выразился более откровенно: 'Мы совершили прыжок в воздух, а русские одержали большую морскую победу'. Ну а уход флота, в свою очередь, сорвал и сухопутное наступление.

В это же время ожесточенное сражение разыгралось и на другом фланге русских фронтов — на Украине. В течение июля положение тут оставалось стабильным. 8-я, 11-я и 9-я армии Юго-Западного фронта стояли на прежних рубежах, по Зап. Бугу, Стрыпе и Днестру. Успели привести себя в порядок и пополниться. Так, в 8-й армии удалось довести состав дивизий с 3 — 4 до 5 — 7 тыс. штыков. Однако количество войск здесь уменьшалось по другой причине — то одно, то другое соединение забирали на Северо-Западный фронт, чтобы поддержать поредевшие отступающие войска и организовать оборону на новых рубежах. И Иванов был настроен пессимистично, считая свои армии слишком малочисленными, чтобы противостоять врагу, и не надеясь остановить его.

В августе между германским и австрийским командованием возникли разногласия. Как уже отмечалось, немцы стали склоняться к варианту Гинденбурга и переносу главных усилий в Прибалтику, а на южном фланге перейти к позиционной войне. Конрад возражал и настаивал на продолжении действий на своем участке — предлагал вернуть районы Галиции, все еще остающиеся у русских, а заодно захватить Волынь. К общему мнению стороны так и не пришли, поругались, и Германия вывела войска Макензена из подчинения австрийскому командованию, перебрасывая их на направления, которые считала более важными, — ведь в ходе польской операции немецкие армии тоже были серьезно измочалены, и для реализации новых замыслов приходилось собирать все, что можно. Ну а Конрад решил осуществить свое наступление самостоятельно, только австро-венгерскими частями.

У русских же ситуация создалась сложная. По мере отступления Западного фронта, между ним и Юго-Западным оказалось Полесье — огромная, заросшая лесами и заплывшая болотами долина Припяти. Которая по всем военным наставлениям того времени считалась непригодной для ведения масштабных боевых действий. И действительно, отходящим соединениям 3-й армии (13-я была расформирована и слилась с ней), чтобы сохранить единство своих сил, никак нельзя было влезать в болота и распыляться по узким, малопроходимым дорогам. Поэтому она, обтекая Полесье, откатывалась на северо-запад. И между ней и правым флангом 8-й армии образовался разрыв в 70 км, прикрытый лишь кавалерией. К тому же, имея этот открытый фланг, Юго-Западный фронт остался выдвинутым вперед по отношению к Западному. А разведка докладывала, что противник готовится к наступлению. И Иванов решил выправить положение, сократив линию фронта и уравняв ее с соседями.

Армии Брусилова он приказал войти в пределы России на рубеж р. Стырь и правым флангом опереться на г. Луцк — севернее, как считалось, уже начинались непроходимые болота. Соответственно отводились и 11-я армия, на Серет, чтобы сомкнуться с обороной по Стыри, а южнее к ней пристраивалась 9-я. Но как раз этим отходом Конрад и попытался воспользоваться — случай представился превосходный, его дивизии как раз изготовились, и он бросил их вперед, чтобы ударить на отступающих русских, разгромить и на их плечах захватить значительную территорию. Иванов, узнав о начавшемся наступлении, вообще впал в прострацию. Считал уже потерянной всю Правобережную Украину, писал в Ставку рапорты о необходимости эвакуации Киева (до которого оставалось 300 км) и даже Одессы — поскольку, по каким-то его соображениям, враг должен был нанести удар именно туда, чтобы вовлечь в войну Румынию. Ну и тогда вообще конец… А чтобы остановить противника, он выдвигал фантастический проект — выселить и выжечь всю прифронтовую полосу на 100 км в глубину, чтобы неприятель застрял там без продовольствия. Такого ему, конечно, не разрешили, но прогнозы главнокомандующего получали известность, да и без того сам факт очередного вражеского наступления после предыдущих поражений создал на Украине атмосферу крайне нервозную. В Киеве возникла паника, началась эвакуация. Крестьяне, собираясь уходить с насиженных мест, задерживались с посевом озимых. В Подольской губернии (Хмельницкая обл.) жители по распоряжению местных властей, а то и по собственной инициативе копали окопы для войск и ожидали команды для эвакуации.

Однако опасения не оправдались. Все командармы Юго-Западного фронта были отличными военачальниками и отход организовали четко, с закреплением на промежуточных рубежах. А когда австрийцы ринулись в преследование, то сами крепко получили. Армия Лечицкого нанесла им чувствительный удар на Хотинском шоссе, погнав назад чуть ли не до самых Черновиц, откуда начиналось отступление. А армия Щербачева организовала встречный контрудар под Тернополем, учинив врагу настоящий разгром и взяв 35 тыс. пленных. Кстати, чтобы подбодрить тыловое население, этих пленных отправили в Москву, и по ее улицам провели 'парад завоевателей' (Сталин впоследствии перенял и повторил данную идею).

Но на участке 8-й армии положение сложилось действительно угрожающее. Она была значительно ослаблена, половину ее дивизий забрали на север, в Белоруссию. А у австрийцев после расформирования группы Макензена освободилось 2 армии — 1-я и 4-я. Их он и направил сюда. 1-я атаковала с фронта, а 4-ю Конрад бросил как раз в открытый полесский фланг. Опрокинув кавалерийские заслоны, она взяла Ковель и двинулась в глубь российской территории — даже не пытаясь развернуть в здешних болотах боевые порядки, а компактной массой, по шоссе. Войска Брусилова отступали, жестоко отбиваясь. Командиру 13-го полка Железной дивизии Маркову было приказано прикрывать переправу через Стырь, пока не пройдут свои части, а потом взорвать мост. Но за войсками шли многотысячные обозы беженцев, уже наслышанных о зверствах и насилиях оккупантов. И Марков с одним полком еще целые сутки отбивал атаки многократно превосходящего врага, ожидая, пока не переправится последняя беженская подвода, и лишь после этого счел возможным отступить и уничтожить мост, за что был награжден орденом Св. Георгия IV степени. Отважными кавалерийскими атаками, отбрасывавшими врага, прославился и Белорусский гусарский полк.

Но части отходили с запада на восток, а в это время с северо-востока, наперерез им, шла 4-я австрийская армия. Брусилов и Иванов от воздушной разведки и кавалерийских частей узнали, что огромные вражеские колонны движутся от Ковеля на Луцк, явно опережая отступающие войска 8-й армии. И Брусилов получил приказ во что бы то ни стало сдержать здесь австрийцев, хотя бы на 3 дня, для чего ему выделили единственный резерв фронта — слабый, только что сформированный из ополченцев 39-й корпус. Причем он тоже опаздывал, к Брусилову прибыл только командир, ген. Стельницкий, предусмотрительно выехавший вперед с 2 — 3 батальонами. И командарм послал его в Луцк, придав все, чем располагал сам, — Оренбургскую казачью дивизию. Город имел довольно сильные укрепления, но только с юга, со стороны австрийской границы. А противник подходил с севера. И Стельницкий пошел на хитрость — стал создавать видимость обороны, всеми способами демонстрируя, будто в Луцке много войск. Австрийские авангарды остановились, стали ждать, пока подтянутся собственные крупные силы и тяжелая артиллерию. Но затем все же разобрались, что русских перед ними всего ничего, и ворвались в город. Стельницкий начал отступать и первые эшелоны своего корпуса встретил на станции Клевань, в 17 км от Ровно, где располагался и штаб 8-й армии. И здесь Брусилов решил все же остановить врага, вызвав свою 'пожарную команду' — 4-ю Железную дивизию Деникина. А Стельницкому приказал занять оборону по речушке Стубель. Прибывающие солдаты 39-го корпуса прямо из вагонов бросались в бой. Но австрийцы, имея огромное превосходство, громили их по частям.

21.8, в самый напряженный момент, совершив за ночь 20-километровый марш-бросок, подошла 4-я Железная. И успела вовремя. Фронта фактически не было. От Луцка катились около 2 корпусов австрийцев, сминая ополченцев и спешенную кавалерию. Дорога на Ровно была открыта. Дивизия развернулась по обе стороны от шоссе и с ходу вступила в битву. А Деникин сумел связаться по телефону с Брусиловым. Тот сообщил: 'Положение серьезное. Штаб, возможно, эвакуируется в Ровно. Ополченские дружины, которые вы видите, формируются в новый армейский корпус. Но они впервые в бою и не представляют из себя никакой боевой силы. Все же надеюсь, фронт получится довольно устойчивым, опираясь на Железную дивизию. Надо задержать врага'. Австрийцы попытались обойти этот импровизированный фронт и ворваться в Ровно с севера. Их разъезд занял село Александрия, в 15 км от города, за ним шла кавалерийская дивизия. И Брусилов перебросил туда Оренбургскую казачью, 3 роты ополченцев, даже свой конвойный эскадрон. Атаками они отразили обход.

Но у Клевани положение оставалось напряженным. Железные стрелки заняли оборону в центре, на флангах — 100-я и 105-я дивизии Стельницкого. Однако они были неустойчивы, и Деникину приходилось поддерживать их своими частями. А австрийцы подтягивали свежие силы, причем стремились обойти правый фланг, чтобы сомкнуться со своей конницей, дерущейся на северном направлении. В результате Железная дивизия растянула фронт на 15 км и вот-вот его могли прорвать. Деникин решил: 'Обороняться при таких условиях невозможно. Только наступать!' И двинул полки в атаку. Потом во вторую. И третью… Сковал таким образом 3 австрийских дивизии и так и не позволил им совершить обход. Лишь используя свое преимущество в артиллерии, враг после ожесточенных боев 8 — 11.9 смог оттеснить его стрелков за р. Горынь. Но за это время Брусилов успел подтянуть другие части, подошли 7-я и 11-я кавдивизии. И Ровно неприятель так и не взял. Прорыв был закрыт, и фронт стабилизировался.

В 1943 г., когда в эти края пришло с Черниговщины партизанское соединение ген. А.Ф. Федорова, под Клеванью бойцы обнаружили обширное запущенное кладбище русских солдат Первой мировой. И первое, что сделало соединение на новом месте базирования, это привело в порядок могилы, поправило и обновило сгнившие кресты и отдало захоронениям воинские почести в знак преемственности поколений, сражавшихся здесь с теми же захватчиками. Кстати, партизаны этим сразу же завоевали и симпатии окрестных жителей.

43. Атака на власть

Проблемы, вставшие перед Россией, царь попытался решить не затягиванием административных гаек, а наоборот, более широкой опорой на общественность. Да ведь вроде она поддерживала и сама услуги предлагала. В мае состоялся съезд промышленников, на котором председатель Думы Родзянко выдвинул лозунг: 'Все для войны'. А в июне было созвано Особой Совещание по обороне из представителей банков, промышленников, общественных деятелей, руководителей военного ведомства. Был организован и Центральный военно-промышленный комитет под председательством депутата Думы А.И. Гучкова, координировавший работу 220 местных военно-промышленных комитетов и объединивший таким образом в общую структуру все заводы и фабрики, работавшие на оборону. А чуть позже возникли Особые Совещания при министрах путей сообщения, топлива и промышленности, земледелия, внутренних дел.

Чтобы упрочить отношения с общественностью, царь пошел навстречу думцам в политических вопросах и снял ряд министров, вызывавших наибольшее раздражение в общественных кругах — военного министра Сухомлинова (вместо которого был назначен популярный ген. Поливанов), обер-прокурора Синода Саблера, обвинявшегося в связях с Распутиным (его место занял безукоризненно честный Самарин), но расстались с портфелями и лица, которые были вполне на своем месте, всего лищь из-за того, что по самой своей должности вызывали нападки — министры внутренних дел Маклаков и юстиции Щегловитов. По поводу Сухомлинова позже была назначена следственная комиссия под председательством члена Госсовета Петрова. И вскрылись факты многочисленных злоупотреблений, взяточничества, поразительной беспечности генерала — несколько изобличенных шпионов сумели стать его доверенными лицами и бывали у него как дома. Сухомлинов был обвинен в лихоимстве и измене, по окончании следствия предан суду. Измена осталась недоказанной, и министр был осужден за халатность и злоупотребления. Но царь пожалел старика, попавшего в переплет по легкомыслию, и вскоре без особого шума выпустил.

В принципе поворот к широкому привлечению общественности дал быстрые и неплохие результаты. Уже за первый месяц работы Особого Совещания выпуск снарядов в России увеличился вдвое — только лишь за счет организации и повышения дисциплины поставок. Дальнейшее развитие получила деятельность Земгора. К проблемам снабжения армии он привлек 1300 мелких и средних предприятий, десятки тысяч кустарных мастерских, открывал в войсках питательные пункты, бани, парикмахерские. Создавалось 120 новых заводов под эгидой военно-промышленных комитетов. Однако стоит помнить, что делалось все это отнюдь не бескорыстно. Дельцы, дорвавшиеся до таких кормушек, как ВПК и Земгор, получали колоссальные прибыли и на производстве, и на посредничестве. Скажем, 3-дюймовая пушка, произведенная на казенных заводах, обходилась государству в 7 тыс. руб., а через ВПК — 12 тыс. Но ведь размещение заказов и распределение сырья зависело теперь от тех же ВПК, и они направлялись в частный, а не в государственный сектор. Барыши русских промышленников на поставках достигали порой 300%, а бывало, что и 1000%.

Изначально капитал Земгора составлял 600 тыс. руб., собранных по подписке — теперь он довел свой бюджет до 600 млн., и уже не частных, а казенных денег, требуя их у государства. И выступая, по сути, тоже посредником, имел на этом солидный куш. Оклады земских чиновников были в 3 — 4 раза выше государственных, а протекающие через них огромные средства расходовались совершенно бесконтрольно, вызывая массу злоупотреблений. Впрочем, это было общей болезнью всех воюющих государств. Сверхприбыли не стеснялись грести предприниматели и во Франции, и в Германии, и в Англии. Так, французские фирмы по производству стали за год увеличили барыши вчетверо. А когда во Франции решили ввести дополнительный налог на сверхприбыли, то прикинули, что увеличение дохода фирм на 20 — 30% по сравнению с довоенным надо считать не 'сверх', а 'нормальным'. И взяточничество там было вполне легальным — чиновнику, ведавшему распределением заказов, предлагали 'войти в долю', по французским законам это не возбранялось, и парижские бизнесмены даже удивлялись, почему русские военные представители с гневом отвергают подобные предложения.

Но в России была и своя, присущая лишь ей специфика. Если на Западе широкое привлечение предпринимателей и общественности не нарушало строгой военной централизации — само собой подразумевалось подчинение любых частных инициатив правительству вплоть до 'диктатуры тыла', — то российские либералы любое вмешательство сверху и попытки контроля расценивали как оскорбление, все ВПК и Земгоры превращались в 'государства в государстве'. И вместо централизации пошла децентрализация хозяйства. Наконец, если какому-нибудь Рено давали возможность заработать на поставках, ему и в голову не пришло бы быть чем-то недовольным и желать чего-то еще. Русским же промышленникам и обретающейся возле них общественности этого показалось мало. Наоборот, они вошли во вкус 'рулить' государственными процессами, и головы закружились. Теперь им захотелось еще и власти. Так что опора на общественность привела не к единению страны, а к нарушению этого единения. Впрочем, уже условного. Милюков перед майским промышленным съездом призывал не оказывать никакой поддержки царскому правительству, но победила другая точка зрения: 'Снабдим фронт, отобрав эти функции у правительства'. Покажем, мол, на что мы способны, и 'тот, кто умеет работать, тот и будет хозяин страны'. Но доказывать это только работой было слишком долго и утомительно. Тем более, катастрофу на фронте восприняли как лучшее доказательство, что царская администрация работать не умеет. И в разгар военных поражений началась первая массированная атака на власть.

В этот момент обострились и другие проблемы — скажем, проблема беженцев. В литературе можно встретить утверждения, будто русские армии при отступлении угоняли население и использовали 'тактику выжженной земли', как в 1812 г. Основываются такие данные исключительно на германской пропаганде и действительности не соответствуют. На самом деле существовало распоряжение Ставки об эвакуации населения из прифронтовой полосы, но действовало оно лишь первые 9 месяцев войны. Когда же началось масштабное отступление, в Ставке не могли не понять, во что выльется такая эвакуация. Как раз в мае 1915 г. после Горлицкого прорыва это распоряжение было отменено. И в связи с этим генерал-губернатор Галиции Бобринский отдал приказ: 'Не должно быть допускаемо уничтожения сельских построек, не мешающих действию войск, также строго карать грабежи и насилия. В виду отмены принудительного выселения объявлять жителям, что неприятель непременно соберет в свои ряды всех мужчин в возрасте от 18 до 50 лет, и потому желательно добровольное своевременное выселение'. Как видим, речь шла лишь о том, чтобы лишить врага пополнений на отбитых территориях, да и то, в отличие от немцев, на добровольной основе.

Но население уходило с русскими само, зная о бесчинствах противника. Уходили даже австрийские подданные, православные русины, наслышанные о расправах с 'изменниками'. Уходили и жители наших западных губерний, целыми таборами, запрудив все дороги. Ген. Гурко писал: 'Люди, воевавшие в нескольких войнах и участвовавшие во многих кровавых битвах, говорили мне, что никакой ужас битвы не может сравниться с ужасным зрелищем бесконечного исхода населения, не знающего ни цели своего движения, ни места, где они могут отдохнуть, найти еду и жилище… Только Бог знает, какие страдания претерпели они, сколько слез пролито, сколько человеческих жизней было принесено ненасытному Молоху войны…' С беженцами распространялись эпидемии. И панические слухи. Их надо было где-то размещать, кормить, лечить. Особенно страдал транспорт, и без того перегруженный военными перевозками. Только под жилье беженцев было занято 120 тыс. товарных вагонов, многие запасные пути превратились в жилые городки на колесах. Тяжелые бои обострили и проблему раненых — при эвакуации госпиталей из западных районов число коек сократилось на 30 тыс. Царь повелел отдать под лечебные учреждения высочайшие дворцы, монастырские здания. Организовывались частные и городские госпитали.

Недостатка продовольствия и предметов первой необходимости еще не было. Но в связи с транспортными проблемами в разных местах начались 'недохваты' — там одного, там другого, что приводило к подорожанию. И очень быстро торговцы научились создавать 'недохваты' искусственно, чтобы взвинтить цены. Власть пыталась бороться с этим созданием резервных запасов, введением твердых такс. Но тогда товары просто прятались и продавались из-под полы, что вело к дальнейшему росту дороговизны. Все это раздражало народ. И накладывалось на раздражение 'болельщиков' по случаю поражений. Кстати, сравнивая сейчас официальные сообщения тех лет о положении на фронтах с реальной ситуацией, можно отметить, что информация давалась весьма объективная — куда более полная, чем в 1941 — 1945 гг. Но когда ж это российская интеллигенция верила официальной информации! В ходу были только слухи, многократно гиперболизирующие действительные поражения.

Источниками их становились иностранные ('правдивые'!) газеты — хотя, например, шведы, датчане швейцарцы огульно перепечатывали германские пропагандистские байки. Вносили свою лепту и гастролеры из земских деятелей и офицеров тыловых ведомств, на недельку заскочившие на фронт и видевшие разве что эвакуируемые обозы — заражаясь от них паническими домыслами. Добавлялись и рассказы раненых — это, кстати, отмечалось психологами в разных войнах, что раненые всегда склонны видеть ситуацию хуже, чем на самом деле, для них она усугубляется собственными страданиями, перенесенным шоком, им невольно хочется вызвать сочувствие. И растекались истории, как 'немец прет, ничем не остановишь', как вражеская артиллерия сметает целые полки, как 'драпаем без оглядки, даже не видя противника'. Что ж, случаи гибели полков были. Но всего несколько за войну. А чаще подобные оценки были чисто эмоциональными или взятыми из непроверенных сообщений — при отступлении подразделения нередко отбивались от своих частей, присоединялись к другим или шли самостоятельно. Потом 'находились', когда их считали погибшими. А что касается очень многочисленных рассказов о 'драпе' не видя противника, то ведь это свидетельствует как раз об искусстве, с каким проводилось отступление. Когда главное в том и заключается, чтобы оторваться от врага — а вот отходить, когда он преследует и долбит сзади, это и есть полная катастрофа. Но о таких 'мелочах', конечно, никто не задумывался, ахали и хватались за головы, и подобные известия перетекали в донесения иностранцев, густо украшали потом воспоминания общественных деятелей.

Покатились и слухи о 'заговоре', о предательстве 'немки-царицы'. Кстати, она фактически немкой и не была. Хотя и родилась в Гессене, но германские князья были весьма космополитичны, поставляя монархов и невест для всей Европы. Точно такими же немцами являлась британская династия, и королева Виктория была бабушкой Алисы. В шестилетнем возрасте забрала внучку к себе, и та росла и воспитывалась в Виндзорском дворце, где и познакомилась с Николаем. Своей настоящей родиной она считала Англию, а родным языком — английский, сама о себе говорила 'я англичанка, а не немка'. И хотя до конца жизни говорила с акцентом, но тоже с английским. От бабушки Виктории она переняла неприязнь к Германии (которая к моменту ее рождения только-только образовалась). Вильгельма же царица ненавидела — поскольку он всех представителей немецких княжеских родов представлял чуть ли не своими подданными. А самого его по личным впечатлениям считала хамом и тупицей. Но толпе не укажешь, и Алису упорно честили 'немкой', продающей Россию через Распутина. К чему приложили руку и либералы, и социалисты, и германская агентура. Ей-то было без разницы, под каким соусом подрывать доверие народа к властям.

В июне произошел печально-известный 'немецкий погром' в Москве. Начавшийся вроде с патриотических выступлений, но после того как толпа дорвалась до винных складов и перепилась, разнесла 732 'немецких' магазина и представительства фирм, разбушевавшиеся погромщики требовали пострижения царицы, смерти Распутина, а то и отречения царя и передачи власти великому князю Николаю Николаевичу. Погромы дополнились грабежами и поджогами, по Москве было 70 пожаров. Пострадало свыше 500 чел., несколько десятков погибло — большей частью 'своих' же, русских, от перепоя и в пьяных драках. Пришлось усмирять беспорядки военной силой, стрелять по разошедшейся толпе — 12 чел. было убито, 30 ранено. Кстати, фирмы, по-настоящему связанные с Германией, не пострадали — они давно уже были внешне 'русифицированы'. По мере неудач на фронте начались и волнения рабочих. И тоже с патриотическими лозунгами, криками об 'измене'. И власти оказывались в затруднении — ну как будешь разгонять манифестации, буянящие из 'лучших чувств'? Однако лучшие чувства быстро отошли на задний план. Рабочие входили во вкус и принимались бастовать уже чисто из шкурных интересов. Были волнения на Коломенском заводе. В августе, в разгар кризиса на фронте, крупнейшие оборонные заводы, Путиловский и Металлический, бастовали, требуя повышения зарплаты на 20%. А когда арестовывали агитаторов и подстрекателей, это подливало масла в огонь. Так случилось в Иваново-Вознесенске — вспыхнули беспорядки, погромы, пришлось вводить войска. В ходе подавления 16 чел. было убито, 30 ранено.

Добавился к проблемам и финансовый кризис. До войны у России было два основных источника бюджета — экспорт зерна и винная монополия. Но экспорт шел через южные порты, а путь через Босфор закрылся. И доходы от винной монополии исчезли со введением сухого закона. А финансовый вопрос оказался вдруг тесно увязан с 'еврейским вопросом'. Вопрос этот в России действительно существовал, был весьма болезненным, хотя западной и отечественной либеральной пропагандой обычно раздувался куда больше настоящих размеров и изображался в искаженном виде. Скажем, еврейские погромы в 1905 — 1907 гг., конечно же, были не следствием 'антисемитской политики' царского правительства, а наоборот — ослабления власти в период революции, в результате чего на местах и выплескивались межнациональные противоречия, обострявшиеся стихийной реакцией толпы на очередные теракты революционеров, среди которых было много евреев. Сохранялась и пресловутая 'черта оседлости', хотя она во многом была уже номинальной и на деле означала лишь запрет строить синагоги за этой чертой. Она не распространялась на студентов, на всех лиц с высшим образованием, ремесленников широкого ряда профессий. Тех, кто сменил вероисповедание, вообще считали 'русскими' (скажем, крещеным евреем был герой Сарыкамыша ген. Букретов). А 'временно' (практически — на неограниченное время) черту мог пересекать любой еврей. Делегаты-евреи составляли в Думе собственную группу. Но из них состояла и элита многих других политических партий.

Однако формальное неравноправие существовало. И с войной 'еврейский вопрос' резко обострился. На нем сразу стали играть немцы, но и без того евреи в прифронтовой полосе больше сочувствовали Германии и Австро-Венгрии, предпочитая их подданство. По возможности подыгрывали, были факты шпионажа. А при возвращении немцев и австрийцев в занятые русскими селения они обычно от евреев узнавали, кто из русинов и поляков проявил симпатии к России — что оборачивалось для тех арестами и казнями. И руские военные власти принимали ответные меры. Шли приказы о выселении евреев из прифронтовой полосы, о назначении из их числа заложников, отвечающих за лояльность сограждан. Впрочем, в данном случае термин 'заложники' не совсем точен. Их никто не сажал и не казнил. Брали лишь подписку о невыезде, а аресту они подлежали в случае каких-либо враждебных акций.

Существовали и другие аспекты. Так, многие евреи, призванные в армию, будучи людьми со связями, а то и со средствами, оседали в тылах писарями, работниками складов, санитарами. И помогали устроиться соплеменникам. Были случаи, когда таких тыловиков ловили на революционной агитации. Конечно, ловили не только евреев, но, по инерции мышления военной администрации, на них обращали внимание в первую очередь. И шли приказы, запрещающие оставлять евреев в тылах, требующие отправлять их на передовую. Все подобные меры вызывали бурю возмущения. При Думе была создана 'Коллегия еврейских общественных деятелей', организовалось 'информационное бюро', собиравшее все антисемитские факты и ухитрявшееся доставать даже секретные приказы. Причем 'до кучи' собиралось все — скажем, к 'Документам о преследовании евреев в России' было причислено даже распоряжение командира пехотной дружины покупать для солдат только качественные конфеты известных фирм, а суррогаты местечковых производителей не брать как вредные для здоровья. Справедливости ради отметим, что в огромной подборке таких документов, собранной 'информационным бюро' и опубликованной позже И.В. Гессеном в 'Архиве русской революции', нет ни одного упоминания о фактах действительных расправ, казней заложников и погромов.

Но для шума и этого хватало. Причем сообщения о русском антисемитизме широко тиражировались и в странах Антанты, и в США. Упоминавшееся выселение из прифронтовой полосы преподносилось почти на уровне депортации армян, хотя велось оно отнюдь не куда-то в пустыню или Сибирь, а на Левобережье Днепра, в Могилевскую, Полтавскую, Гомельскую губернии. И уже в мае 15-го, опять в связи с отступлением и потоками беженцев, все приказы о выселении были отменены, а выселенным ранее разрешалось вернуться обратно — даже за линию фронта. Как считаете, уменьшило это нападки? Да отмены антисемитских распоряжений даже, вроде, и не заметили, продолжая раздувать тему 'преследований'! И в июле, в разгар сражений, правительство вынуждено было рассматривать 'еврейский вопрос'. Потому что, как признавал министр финансов Барк, пока этот вопрос не будет решен, 'западный рынок закрыт, и мы не получим ни копейки'. И даже Китченер настаивал, что 'для успеха войны одним из важных условий' является 'смягчение режима для евреев в России'. (Как будто это было на самом деле 'режимом'!).17.8 на заседании Совета министров был поставлен вопрос о 'быстрых и демонстративных' уступках. И в итоге черта оседлости была отменена.

Кстати, навалившиеся проблемы усугублялись и составом самого правительства. В нем, правда, присутствовали такие специалисты своего дела, как министр иностранных дел Сазонов, юстиции — А.А. Хвостов, финансов — Барк, земледелия — Кривошеин, путей сообщения — Рухлов. Но мог ли энергично руководить его деятельностью в столь тяжкой ситуации премьер Н.Л. Горемыкин, тоже опытный администратор — но в возрасте 86 лет? И перестановки, произведенные царем, ничего хорошего не дали. Министр внутренних дел Щербатов тут же стал для 'общества' очередным врагом в силу своей должности. А с другой стороны, мог ли он эффективно бороться с подрывными течениями и руководить работой губернаторов, только приняв дела и еще толком не разобравшись в них? Особенно сомнительной 'находкой' оказался военный министр Поливанов — назначенный именно в угоду общественности. Да, это был человек энергичный, быстро добился успехов благодаря тесным связям с ВПК и Особым Совещанием (и пожал плоды того, что хоть и медленно, уже начало осуществляться весной Сухомлиновым и начальником артиллерийского ведомства великим князем Сергеем Михайловичем). Но вдобавок Поливанов проявил себя интриганом, балаболкой и паникером. На заседаниях правительства взахлеб распространялся, что на фронте полная катастрофа, армия бежит или сдается. А 'немцы наседают, не встречая почти никакого сопротивления', идут на Петроград, Москву и Киев, даже не пускают в бой пехоту, а гонят одной артиллерией, истребляя русских тысячами. Указывал, что 'надо думать не о победах, а о том, как бы спасти жизненные центры России'. В то время как Ставка и Алексеев чрезвычайными усилиями выводили войска из окружений, Поливанов громогласно обзывал это 'тактикой заманивания'.

А чего стоит заявление на заседании 17.8: 'Уповаю на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси!' Или 19.8: 'По состоянию наших сил нет надежды добиться хотя бы частичных успехов, а тем более трудно надеяться на приостановку победного шествия немцев'. Как вы считаете, вправе ли военный министр после подобных высказываний оставаться на своем посту или он морально обязан подать в отставку? Поливанов не подавал. А высказывался и в Думе, и в ВПК. Хотя цель у него была вполне определенная. Он надеялся таким образом свалить начальника штаба Ставки Янушкевича и самому занять его пост. А будучи завзятым карьеристом, решил, что ветер уже устойчиво дует в паруса 'общественности' и себя поставил на роль чуть ли не думского представителя в правительстве, создав там 'оппозицию' против Горемыкина и Щербатова.

И вот в такой обстановке развернулась атака на власть со стороны либералов. Прежде всего она выразилась в ожесточенной информационной войне. Кривошеин говорил: 'Наша печать переходит все границы не только дозволенного, но и простых приличий. До сих пор отличались только московские газеты, а за последние дни и петроградские будто с цепи сорвались. Они заняли такую позицию, которая не только в монархии — в любой республиканской стране не была бы допущена, особенно в военное время. Сплошная брань, голословное осуждение, возбуждение общественного мнения против власти, распускание сенсационных известий — все это день за днем действует на психику 180-миллионного населения'. А Горемыкин указывал: 'Наши газеты совсем взбесились. Даже в 1905 г. они не позволяли себе таких безобразных выходок, как теперь… Надо покончить с газетным враньем. Не время теперь для разнузданности печати. Это не свобода слова, а черт знает что такое…'

Но выяснялось, что правительство даже с собственной прессой сделать ничего не может. Политической цензуры в стране давно не существовало, а военная действовала в соответствии с законом и утвержденными циркулярами, освобождающими 'военных цензоров от просмотра печатных произведений в гражданском отношении'. Да и сами цензоры были прапорщиками военного времени из студентов, адвокатов и т. п. и в своей массе симпатизировали либералам. Компетенция МВД не распространялась на 'театр военных действий', в том числе и Петроград. А если где-то в Москве министерство могло наложить штрафы на газеты, это служило поводом для возмущения и думских запросов. Раскачка шла по всем направлениям. Абы за что зацепиться — точно так же, как действуют нынешние 'прогрессивные' СМИ. Скажем, в июне разразились протесты… по поводу военных неудач? Нет. Возмущались 'преследованиями' галицийских униатов — когда русофоба Шептицкого выслали из Львова в Киев. Так и эдак поднимали 'польский вопрос', 'еврейский вопрос', раздражались 'недоверием общественной помощи' — попытками контролировать земцев и мешать их агитации среди нижних чинов армии. 24.7 открылся съезд Земгора. Насчет недостатков снабжения? Вот уж нет! О дороговизне! То бишь по вопросу, болезненному для всех обывателей.

А 29.7 открылась очередная сессия Думы, и подобные нападки приняли лавинообразный характер. И протоколы заседаний Совета министров отмечают у Думы полное 'отсутствие охоты нести текущую работу над рассмотрением внесенных правительством законопроектов, хотя они и вызваны потребностями обороны, а напротив, склонность к потрясающим речам и запросам'. Темы опять оказывались произвольными. Неудачи на фронте — значит насчет неудач. Но на Кавказе операции развивались успешно — так вроде радоваться нужно? Но нет, доморощенные стратеги доказывали, что как раз там победы не нужны. А им вторил 'авторитетный' Поливанов, восклицая 'как бы не было катастрофы' или мудро изрекая: 'В самом деле, куда мы там, с позволения сказать, прем?' Кстати, особое возмущение по поводу операций в Закавказье высказывала социалистическая фракция Думы, в коей тогда лидировали… грузинские меньшевики — Чхеидзе, Церетели и пр. Чхеидзе вопил, что это 'чересчур опасно' и обвинял власть в 'пристрастности к армянским домогательствам'. Дескать, Кавказской армией командует не Воронцов-Дашков, а его супруга, 'опутанная армянскими сетями'. И руководит мужем для создания в угоду своим друзьям 'Великой Армении' (отметим, что эти обвинения высказывали именно те люди, которые позже, под эгидой немцев, попытались создать 'Великую Грузию').

Ну а в целом получалось, что кризис на фронте и в тылу дополнился общим кризисом власти. И военной, и гражданской. С разных сторон шли нападки на Ставку. Против великого князя Николая Николаевича выступала царица, недолюбливавшая его. И его враги из придворных, умело внушавшие царю и царице, что Верховный приобрел слишком большую власть и 'как бы чего не вышло'. И Распутин. На Ставку обрушивалось и правительство, недовольное 'двоевластием' и возникающими отсюда трениями. Возмущалась и общественность — отступлениями и поражениями. Но она популярного Николая Николаевича старалась не задевать, сосредоточив гнев против Янушкевича и Данилова и объявив их абсолютными бездарностями. Хотя как раз летом 15-го при выводе армий из 'котлов' они проявили себя с самой лучшей стороны. А что касается 'бездарности' — то попробуй-ка повоюй без оружия и боеприпасов!

А одновременно объектом натиска со стороны общественности стало правительство. И уже не персональный состав, а сам принцип его формирования. В августе по инициативе думской фракции прогрессистов, влиятельных промышленников А.И. Коновалова и И.И. Ефимова, был сформирован 'прогрессивный блок', куда вошли от Думы 'прогрессивные националисты', 'группа центра', 'земцы-октябристы', 'левые октябристы', кадеты, а от Госсовета — 'академическая группа', 'центр', 'группа беспартийного объединения'. Блок выработал единую программу — в нее напихали все, что можно: обновление местной администрации, прекращение дел по политическим преступлениям, освобождение политзаключенных и восстановление в правах, вплоть до права быть избранным, возвращение ссыльных, решение 'польского', 'еврейского', 'финского', 'украинского' вопросов, прекращение преследований по принадлежности к нелегальным партиям, наделение большими полномочиями земств и т.п. Когда представитель правительства госконтролер Харитонов попытался вести с прогрессистами переговоры, он потом разводил руками, придя к выводу — они сами не знают, чего хотят. Мол, со всеми доводами соглашаются — что нельзя скопом амнистировать всех 'политических', что нельзя национальные вопросы решать с бухты-барахты, что в реформах нужна постепенность…

Но они хорошо знали, чего хотели. Власти. И все перечисленные пункты были лишь довесками к главному, на чем блок стоял твердо. Нужно, мол, 'правительство общественного доверия'. Подотчетное Думе и состоящее из 'народных избранников'. Читай — из них самих. Да ведь и сами были уверены, что раз они лучше царской администрации справились с проблемами снабжения, то и государством сумеют править не хуже. Прогрессисты провозглашали: 'Только сильная, твердая и деятельная власть может привести отечество к победе'. А таковою может быть лишь власть, 'опирающаяся на народное доверие' и 'способная организовать сотрудничество всех граждан'. В резолюциях указывалось на 'неспособность правительственного элемента организовать страну для победы'. Главным рупором блока стала Дума. Причем шел откровенный шантаж. Дескать, если последует указ о роспуске Думы, то внесут запрос о Распутине. Угрожали и забастовками рабочих.

И требования 'правительства общественного доверия' (оно же 'ответственное министерство' — ответственное перед Думой) посыпались со всех сторон. Председатель Московского военно-промышленного комитета Рябушинский писал в газетах, что для сохранения 'великой России' необходима 'замена существующего режима правления конституционным', что обеспечит 'мощную поддержку буржуазии либеральному правительству'. О том же Гучков направил письмо Горемыкину. Львов на заседании Земгора восклицал: 'Отечество живет не только восстановлением мирной жизни, но и реорганизацией ее'. Дошло до того, что 'Утро России', газета финансовых и промышленных магнатов, требуя отставки правительства, 26.8 запустила 'пробный шар', опубликовав желательный список нового кабинета во главе со Львовым. Похожие друг на дружку резолюции насчет 'ответственного министерства' покатились от прогрессивной фракции Госудмы, от Мосгордумы, Биржевого общества, Старообрядческого съезда, Московского ВПК, Яхтклуба, Объединенного Дворянства… Впрочем, люди-то за этими названиями стояли одни и те же. Гучков, Рябушинский, Коновалов, Львов, Челноков, Терещенко и еще десяток-другой. Которые выступали то в статусе депутатов, то лидеров перечисленных организаций — чтобы создать иллюзию 'массового напора'. (И насколько они были способны стать 'сильной, твердой и деятельной властью', показал Февраль 17-го, когда как раз эти лица составили костяк Временного правительства, мгновенно развалившего государство).

Царь в ответ на эту вакханалию издал высочайшее повеление, ставящее на место зарвавшихся купцов и заводчиков. Те взвились на дыбы. Лидер самого решительного крыла, Рябушинский, открытым текстом призвывал 'путем давления на центральную власть добиться участия общественных сил в управлении страною… нам нечего бояться, нам пойдут навстречу в силу необходимости, ибо армии наши бегут перед неприятелем'. И предлагал 'объявить ультиматум о немедленном принятии правительством программ прогрессивного блока и в случае отказа — приостановить деятельность всех общественных учреждений, обслуживающих армию'. Но на такое у большинства духу не хватило. Выглядело слишком уж некрасиво — угрозой удара в спину. Против была умеренная часть думцев, решительным противником выступил и Львов, сочтя такие демарши достойными лишь 'праздных болтунов'. И ограничились тем, что попросили аудиенции у царя — вручить ему обращение, где говорилось: 'После тяжелых военных поражений все пришли теперь к выводу, что так продолжаться не может, что для достижения нашей победы необходима скорейшая смена существующей власти'.

Правительство же оказалось в совсем затруднительном положении. Отовсюду ему кричали 'долой'. Общественность фактически перестала с ним считаться, уже сбросив со счетов. Поддержки сверху тоже не чувствовалось — Николай не хотел портить отношения с общественностью. И министры подали коллективное прошение об отставке. Разрубил 'гордиев узел' сам царь. Ту часть проблем, которая касалась критики Ставки, он разрешил тем, что принял пост Верховного Главнокомандующего на себя. И тут уже запаниковала общественность. Государя отговаривали все, кому не лень, приводя зачастую диаметрально противоположные доводы. Но он твердо стоял на своем, заявив: 'В такой критический момент верховный вождь армии должен стать во главе ее'. Наместнику на Кавказе намекнули, что желательно подать в отставку — он и не возражал, находясь в преклонных летах и часто болея. А на его место перевели великого князя Николая Николаевича, пожелавшего забрать с собой и Янушкевича с Даниловым, с которыми хорошо сработался.

В армии смену Верховного Главнокомандующего восприняли спокойно. Солдаты и без того считали царя своим высшим начальником. Офицеры же понимали, что его руководство будет в значительной мере номинальным, и больше интересовались, кто станет начальником штаба. И успокоились, узнав, что Алексеев. Главнокомандующим Западным фронтом стал Эверт, сумевший при отступлении отвести свои войска более организованно и с меньшими потерями, чем другие командармы. Прошение министров об отставке Николай отверг. В аудиенции прогрессистам отказал. И 15.9 подписал указ о роспуске Думы. И никакой гром не грянул. Никаких предрекаемых волнений не случилось (отсюда, кстати, видно, какой на самом деле 'всенародной поддержкой' пользовалась оппозиция). И разошедшиеся либералы сразу прикусили языки. Первая атака на власть захлебнулась.

44. Свенцянский прорыв

Каждая война, в которых России приходилось участвовать в разные эпохи, выдвигала не только храбрых солдат и офицеров, но и замечательных военачальников. Не стала исключением и Первая мировая. В ее сражениях ярко проявила себя целая плеяда талантливых полководцев и флотоводцев — Юденич, Брусилов, Плеве, Лечицкий, Щербачев, Эссен, Колчак, Деникин, Корнилов. Однако первое место в этом ряду по праву должно принадлежать Михаилу Васильевичу Алексееву. Хотя в отличие от Кутузова или Скобелева признания он так и не удостоился, а фактически разделил судьбу той войны, которую вел, — заслужив отчасти забвение, а отчасти — потоки грязи и клеветы. Причем со всех сторон. Либералы объявляли его реакционером — за то, что не шел у них на поводу и уклонялся от участия в их интригах. Правые налепили ему ярлык либерала и договорились до того, что посмертно причислили к масонам (глубоко верующего, православного человека). Ну а большевики не жалели черных красок, поскольку он стал одним из организаторов Белого Движения. Впрочем, любопытно отметить, что последующее переосмысление этой фигуры допустила как раз советская литература. Во время Великой Отечественной. Тогда его все же стали кое-где упоминать в военных учебниках, частично признавать заслуги и даже пояснять, что он был выходцем из простонародья, а это по коммунистическим канонам давало право на 'положительность'.

Но современники ценили его очень высоко. Скажем, маршал Фош считал Алексеева одним из самых выдающихся военачальников своего времени и ставил его полководческие способности наравне с Гинденбургом и Людендорфом (что в понимании Фоша означало 'наивысший балл'). И назначение Михаила Васильевича начальником штаба Верховного Главнокомандующего было воспринято в русской и зарубежной военной среде с большим удовлетворением. Хотя среди дилетантов из 'общественности' отношение к нему оставалось довольно прохладным. Ведь его имя связывалось с отступлением. Да и что же это за полководец, если он не выдумывает новых 'канн', не воодушевляет войска с саблей на коне и не произносит эффектных фраз для будущих школьников? А просто кропотливо руководит огромным фронтовым механизмом… Вроде ремесленник, да и только.

Однако тут стоит напомнить, что само содержание деятельности военачальника к ХХ в. сильно изменилось, и нарисовать красивую стрелу на карте, а в критический момент самому повести в штыки резерв для полководца стало отнюдь не достаточно. В полной мере стали сказываться такие факторы, как массовость армий и размах фронтов, качественные изменения вооружения — и все это надо оптимальным образом разместить, распределить, обеспечить необходимыми ресурсами, оценить местность и пути сообщения, чтобы части и соединения могли разворачиваться, передвигаться в нужном направлении, снабжаться, взаимодействовать друг с другом, предусмотреть реакцию на вероятные действия противника и рассчитать, чем и в какое время можно будет отреагировать… Наполеон сравнивал полководца с математиком, который должен решить задачу со многими неизвестными. Подобное сравнение и впрямь наглядно. Например, талант Ганнибала в классической битве при Каннах можно сопоставить с оригинальным доказательством теоремы Пифагора. Талант самого Наполеона — уже с областью высшей математики, с выкладками Даламбера или Фурье. А талант, скажем, маршала Жукова при подготовке Сталинградской операции будет тогда сродни решению современных задач математического моделирования, где должны учитываться сотни взаимосвязанных параметров и случайных величин. Что при взгляде со стороны оказывается далеко не так понятно и 'изящно', как у Пифагора, но для конечного результата совершенно необходимо.

А вот Брусилов приводил другое сравнение. Сопоставлял деятельность военачальника с профессией режиссера — но имеющего огромную, в сотни тысяч человек, 'труппу'. Режиссера, который хочет добиться воплощения своего замысла и для этого должен правильно распределить роли, обеспечить их понимание и знание исполнителями, подготовить их и научить действовать слаженно и без ошибок. А вдобавок осуществить заготовку огромного количества 'реквизита', строительство нужных 'декораций', держать под контролем 'работников сцены', подающих все это исполнителям, и т.п. Тоже довольно образно, правда? Только если еще добавить, что полководец должен быть не только 'режиссером', но и 'драматургом', готовящим сценарий своей премьеры. И 'дирижером', регулирующим единую работу всего коллектива. К тому же не имеющим готовых нот, а лишь предварительные заготовки, каждую минуту корректируя их в зависимости от складывающейся ситуации.

Алексеев такими талантами обладал. И умел ими пользоваться. А по своим человеческим качествам, даже вознесенный на второй по рангу пост в военной иерархии, оставался очень скромным, простым в обхождении и доступным для подчиненных. Аккредитованный при Ставке военный корреспондент Лемке писал: 'Если вы видите генерала, внимательно, вдумчиво и до конца спокойно выслушивающего мнение офицера, — это Алексеев. Если вы видите перед собой строгого, начальственно оглядывающего вас генерала, на лице которого написано величие его служебного положения, — это не Алексеев'. А ген. Гурко отмечает 'необычайную скромность, доступность и простоту одаренного, умного командира'.

Однако на новом посту в гораздо большей степени сказывался и недостаток Алексеева — привычка всю работу везти самому. Аппарат Ставки вообще был очень маленьким — всего 86 чел., из них 7 генералов и 63 офицера. Но и из них большинство оказывались, по словам того же Лемке, 'либо клерками, либо частью мебели'. Оперативной частью в штабах ведал генерал-квартирмейстер, являвшийся первым заместителем начштаба. Алексеев настоял, чтобы на эту должность назначили Пустовойтенко, прежде служившего у него в штабе Северо-Западного фронта. Генерала, никаких способностей не имевшего, на уровне чисто технического исполнителя. Но Алексееву именно такой и был нужен. Чтобы не лез со своими предложениями, а делал только то, что поручат. А все планы и приказы составлял лично. Обладая феноменальным трудолюбием и трудоспособностью, не менее 6 часов в день работал только над телеграммами с различных участков и при этом мог запомнить и свести воедино огромное количество самых, казалось бы, незначительных деталей. И даже важные телеграммы на места часто писал сам и не гнушался сам отнести в кабинет какого-нибудь младшего офицера для отправки. Хотя при таком объеме работы стремление все сделать самому вряд ли шло на пользу службы, и Алексеев фактически загонял себя, доходя до приступов жесточайшей головной боли.

При нем обретался еще один близкий человек — ген. Борисов, старый друг и бывший однополчанин Михаила Васильевича, которому крупно не повезло в жизни. В свое время его уволили за слишком левые статьи в газетах, а в результате какой-то личной драмы ему даже пришлось лечиться в психбольнице. И семья Алексеевых взяла его под опеку, всюду возила с собой. В Ставке он никакой должности не занимал, но Михаил Васильевич ценил его в качестве 'генератора идей' и при необходимости посоветоваться предпочитал это делать с Борисовым. Среди придворных Алексеев чувствовал себя неуютно. Поэтому присутствие на обедах царя его тяготило, и он отпросился обедать в штабной столовой. А в общих трапезах участвовал раз в неделю, для порядка — причем всегда платил за себя сам. Не сложились у него отношения и с императрицей. Когда она (хотя и из лучших чувств) предложила, чтобы в Ставку для 'благословения' приехал Распутин, Михаил Васильевич однозначно заявил, что в случае такого визита тотчас выйдет в отставку. Но с царем у него установились нормальные рабочие отношения. И Николаю II его начальник штаба нравился, он по достоинству ценил и профессиональные, и личные качества Алексеева.

Царь и сам обладал скромной и деликатной натурой. Когда он взял на себя командование, ему было 47 лет. Ген. Данилов писал: 'В общем Государь был человеком среднего масштаба, которого несомненно должны были тяготить государственные дела и те сложные события, которыми полно было его царствование… Простой в жизни и в обращении с людьми, безупречный семьянин, очень религиозный, любивший не слишком серьезное чтение, преимущественно исторического содержания, император Николай безусловно любил Россию, жаждал ее величия и мистически верил в крепость своей царской связи с народом'. Все современники отмечали его колоссальную выдержку и самообладание, а сам он объяснял их: 'Если вы видите, что я так спокоен, это потому, что у меня твердая и решительная вера в то, что судьба России, моя судьба и судьба моей семьи в воле Божьей, которая дала мне эту власть. Что бы ни случилось, я вверяюсь воле Его, сознавая, что не могу думать ни о чем другом, кроме как о служении стране, которую Он вверил мне'. Да, он искренне верил, что царь — это помазанник Божий. И в Ставке не пропускал ни одной церковной службы. Очень любил свою семью, жену и детей. Любил также физический труд, прогулки на свежем воздухе. Кстати, вопреки всем сплетням, которые окружали его при жизни и потом выплескивались на могилу, спиртного царь почти не употреблял, это отмечают даже его противники, знавшие государя лично. То, что монарх становится Верховным Главнокомандующим, было обычным во многих государствах. Но чаще это делалось в предвкушении победных лавров. И надо отдать должное — Николай принял такое бремя в самый кризисный период войны. И на попытки отговорить его отвечал: 'Я знаю, может быть, я погибну, но спасу Россию'. Или: 'Быть может, для спасения России необходима искупительная жертва. Я буду этой жертвой'.

Несмотря на новую должность, он оставался в чине полковника, полученном еще от отца, — самому себе присваивать генеральские эполеты он считал неэтичным. Однако изображать его полным профаном в военных делах, как порой делается, нельзя, он получил высшее военное образование. И в Ставке отнюдь не бездельничал. Ежедневно в 9 утра он заслушивал доклады Алексеева о положении на фронтах и участвовал в принятии принципиальных решений. Хотя в разработку деталей, конечно, не вдавался (что от Верховного и не требуется). Между 11 и 13 часами он принимал министров, советников, иностранных представителей, после обеда работал с письмами и документами. Но, конечно, настоящим полководцем царь не был. Что также считалось в ту эпоху в порядке вещей. Скажем, в Австро-Венгрии начальник штаба Конрад действовал вообще без оглядки на Верховного Главнокомандующего. В Германии при Мольтке кайзер активно вмешивался в военные дела, но потом тоже уступил фактическое руководство Фалькенгайну. Алексеев же на роль подобного 'военного диктатора' при номинальном верховенстве царя не годился, да и не претендовал по своим личным качествам.

Обстановка на фронте оставалась чрезвычайно сложной. Правда, уже наметились некоторые положительные сдвиги — в первую очередь то, что к сентябрю начало выправляться положение с боеприпасами (что могло бы быть достигнуто и гораздо раньше, если бы не рассчитывали на иностранцев, а вовремя использовали собственные ресурсы страны). Выпуск снарядов возрос до 1 млн. в месяц — еще не достаточно, но они уже поступали, и батареи больше не молчали. И тем не менее ситуация балансировала на грани катастрофы. Войска были измотаны, поредели, дух их подорван долгим отступлением. С лета пошло переформирование ополченских частей в обычные, общеармейские. Дружины преобразовывались в батальоны, сводились в полки. Но конечно, качество таких частей было куда ниже кадровых. И количество артиллерии сильно поубавилось — много орудий подбили в боях, много захватили немцы, да и сами бросали при отступлении, когда кончались снаряды.

А противник не смирился с тем, что уничтожить русские армии у него не получилось. И, с ходу перегруппировавшись, начал новую наступательную операцию — по тому сценарию, который еще раньше предлагал Гинденбург. Планировалось нанести удар в Литве и осуществить глубокий прорыв на Минск, а навстречу двинуть группировку от Бреста. И все же осуществить идею 'клещей', в которые попадут войска Западного фронта и подвергнутся разгрому. Сосредоточение ударных 'кулаков' началось еще в августе — когда стало ясно, что русские ускользают из Польши. И теперь вдруг перешли в наступление Неманская и 10-я германские армии, обрушившись на участок между Двиной и Вилией — в стык Северного и Западного фронтов. Вспомогательные удары нацеливались южнее, чтобы отчленить русскую группировку, собранную в районе Вильно. А позиции на Брестском направлении атаковали войска из прежней группы Макензена. Причем германское командование считало эту операцию решающей для исхода всей кампании, а то и всей войны, и собрало все, что можно.

Так, ожесточенное сражение разыгралось под Эйшишки (Эйшишкес) в 40 км южнее Вильно. Тут немцы точно так же, как в 14-м на Ипре, когда тоже выскребались последние резервы, ввели в бой студенческую добровольческую дивизию, которая атаковала части 10-й русской армии. И результат был таким же, как во Фландрии. В неудержимом порыве, с песнями, студенты-солдаты взяли первую линию окопов… И все. Потому что дальше наступать было уже некому. А остальные германские и русские полки вступили во взаимоуничтожающий огневой бой на открытом поле. Ни те, ни другие не успели окопаться и прицельно расстреливали друг друга. Пытаясь обеспечить перелом в свою пользу, немцы попытались обойти фланг конницей. Однако тут отличился 8-й отдельный Донской полк — казаки встретили германских гусар встречной атакой. Сомкнутым строем, с пиками. И поскольку те вовремя не свернули, то так и напоролись своим, тоже сомкнутым строем на эти пики, а остатки повернули назад. Но и русские части понесли в сражении большие потери, только убитых в полках было по 300 — 350 чел. Однако прорвать тут фронт враг не смог. Жестоко поплатилась в это время и бригада, которую Германия тайно навербовала в Финляндии и готовила для десанта на родине. В условиях дефицита солдат их тоже бросили в пекло Восточного фронта. Многие финны обиделись, что их обманули, стали сдаваться или перебегать к русским.

Однако если на второстепенных направлениях атаки отражались, то на главном германскому командованию удалось реализовать свой замысел. 10-я германская армия ударила с севера на Вильно, отжимая правый фланг 10-й русской армии. А Неманская армия наступала на Двинск, отжимая левый фланг 5-й. И 9.9 в районе г. Свенцяны (ныне Швенченис) образовался разрыв, куда немцы бросили огромную массу конницы — 8 кавдивизий с несколькими пехотными бригадами. А за ними в прорыв двинулись и пехотные корпуса. Стремительно продвигаясь и выйдя на оперативный простор, кавалерийская группировка противника с ходу захватила станцию Глубокое, перерезав важную железную дорогу и угрожая Полоцку, вышла к Молодечно. Отдельные части, углубившись в русские тылы, очутились на подступах к Борисову. А один отряд конных егерей добрался до ст. Смолевичи (в 25 км восточнее Минска) и разрушил магистраль Минск — Смоленск.

Ситуация создалась опаснейшая. Потому что теперь грозил рухнуть и развалиться весь фронт — морально и физически ослабленный, повыбитый, только что переживший большое отступление и едва успевший остановиться на новых рубежах… Алексеев среагировал четко и мгновенно. Это была его первая операция в роли начальника штаба Ставки, и по мнению некоторых исследователей — лучшая его операция. Не имея ни резервов, ни дополнительных ресурсов, он 'импровизировал' на ходу, наличными расстроенными и поредевшими силами. Приказал быстро отодвинуть весь фронт назад — войска оставляли Вильно, выскальзывая из очередного наметившегося 'мешка', отводились к Сморгони, а соответственно и южнее отходили на 120 — 130 км к Барановичам и Пинску. А одновременно готовил контрманевр и 'из ничего', за счет сокращений линии фронта и перебросок с других направлений, экстренно формировал две армии. Общевойсковую, ген. Смирнова, и первую в российской истории конную армию Орнановского из 20 тыс. сабель, 67 орудий и 56 пулеметов.

Одна должна была закрыть брешь, другая — ударить с севера, от Полоцка под основание прорыва, и одновременно продемонстрировать угрозу выхода в тылы германской группировки на Двине. Несколько магистралей были уже перехвачены противником, и Алексеев кружными путями, через Оршу, перебрасывал корпуса к местам сосредоточения. В первый, и наверное, единственный раз в жизни этот мягкий и уравновешенный человек позволил себе угрожать. Когда начальник военных сообщений полковник Амбургер стал демонстрировать ему нормативы чуть ли не мирного времени и доказывать, что в указанный срок перевезти артиллерию невозможно, Михаил Васильевич, по своему обыкновению спокойно, произнес: 'Если она не будет перевезена, вы будете повешены'. И в устах Алексеева это прозвучало настолько необычно, что стало ясно — ситуация исключительная и начальник штаба действительно не остановится ни перед чем.

Фланговые группировки были собраны вовремя и нанесли контрудары. В конной армии Орнановского Уссурийская дивизия Крымова атаковала вражеские позиции на р. Дресвятице. Под покровом ночи авангардная сотня 1-го Нерчинского полка во главе с сотником Жуковским, разобрав старые сараи и построив из них переправу, перемахнула через болотистую речку и внезапно свалилась на немецкие окопы, вызвав панику. Переправившиеся следом Нерчинский и Уссурийский полки кинулись в преследование отступающих германцев и захватили вторую линию окопов. Фронт был прорван. Но повторять ошибок германского командования и бросать конную массу в глубину неприятельской территории Алексеев не стал (чем, кстати, очень возмущались кавалерийские офицеры — дорога перед ними была открыта). Однако Михаил Васильевич добивался другого — немцы, узнавшие о сосредоточении конницы, испугались ее прорыва в тыл своей Двинской группировки и стали перебрасывать сюда пехоту. Ту самую, которая должна была войти в собственный прорыв и поддержать собственную кавалерию. Уссурийской дивизии пришлось выдержать жестокие атаки, погибли командиры полков Кузнецов и Куммант, казаки начали отступать — но ринувшиеся их преследовать враги уперлись у с. Воля-Каниговская в позиции двух выдвинутых сюда русских пехотных дивизий.

Отвлеченные этими действиями, германские соединения закрепить прорыв не успели. И уже 15.9, через 6 дней, дыра во фронте атаками с флангов была закрыта, а проникшие в русский тыл кавкорпуса, не получившие помощи пехотой и отсеченные от нее, были остановлены контратаками у Молодечно и Глубокого. Очутившись в окружении, заметались и начали пробиваться обратно, пока кольцо еще не успело уплотниться. А русская кавалерия наседала и громила оккупантов. В этих боях, кстати, отличился будущий маршал, пулеметчик 4-й кавдивизии Семен Тимошенко. Какие-то части противника прорвались к своим, понеся значительные потери, какие-то просочились проселками и лесными дорогами. Многие так и остались в белорусской земле. А вспомогательные немецкие удары, призванные дополнить кавалерийский прорыв, пришлись в пустоту. Как признала официальная германская история войны: 'Несмотря на все усилия главнокомандующего Восточным фронтом, наступление против северного фронта русской армии никоим образом не соответствовало ожиданиям. Противнику удалось разгадать удар, направленный в глубину его фронта и выйти из-под задуманного разгрома благодаря своевременному отступлению'.

Однако русские армии не просто отступили. На намеченных рубежах их ожидали уже подготовляемые сильные позиции и подведенные сюда резервы. И они получили приказы атаковать. Поэтому немецкие части, разохотившиеся гнать откатывающихся русских, на разных направлениях получили вдруг неожиданные встречные контрудары. Так, под Сморгонью отводимые от Вильно 26-й и 27-й корпуса 10-й армии получили в помощь лейб-гвардию и перешли в наступление на Солы, угрожая окружить противника, занявшего Сморгонь. В этом сражении был тяжело ранен пулеметчик 64-й дивизии Р.Я. Малиновский. И умело действовал, руководя атакующими цепями, начальник штаба его дивизии — полковник Дроздовский, будущий герой Белой Гвардии. А совместно с 64-й действовал Преображенский полк, 2-й батальон которого лично вел в огонь А.П. Кутепов — награжденный за этот бой Георгиевским оружием и произведенный в полковники… Под Барановичами зарвавшихся немцев, продвигающихся от Бреста на Минск, контратаковали Гренадерский корпус 2-й армии и соединения 4-й армии ген. Рагозы. А на левом фланге Западного фронта, под Пинском — 31-й корпус ген. Мищенко. И повсюду враг был не только остановлен, но и отброшен назад.

В этих боях, положивших предел успехам захватчиков, совершила свой подвиг сестра милосердия Римма Михайловна Иванова. Она родилась в г. Ставрополе, в 1913 г. окончила Ольгинскую гимназию и начала работать учительницей начальных классов в селе Петровском. Но когда грянула война, прошла курсы медсестер и добровольно отправилась на фронт. Но в тыловом госпитале остаться не захотела, а ушла на передовую. Для чего ей сперва пришлось числиться 'мужчиной' — в списки 83-го Самурского полка она была внесена как Римма Михайлович Иванов. Сохранились ее письма родным. К великому сожалению, ограниченный объем книги не позволяет привести их полностью. Разве что выдержки. Вот из первого, в январе 15-го: '…Беспокоиться обо мне нечего. Я — вне опасности. Наш полковой околодок, где я сейчас несу обязанности, находится всегда за линией огня… К солдатскому костюму и коротким волосам я уже привыкла… Доехала благополучно. Немного переволновалась. Принял меня командир полка очень хорошо. 'Коль есть охота, так, пожалуйста, работайте', вот его слова. Доктор доволен моей работой и теперь все настаивает, чтобы я ехала учиться после войны в медицинский институт…'

Вот еще одно, конец февраля. '…Несу обязанности фельдшера… На меня не смотрят здесь как на женщину, а видят сестру милосердия, заслуживающую большого уважения. Обед здесь и солдатский очень вкусный. О тепле — располагаемся в крестьянских избушках. О переходах. Умею и люблю много ходить… Вернусь к вам здоровая и удовлетворенная. Ведь как приятно сознавать, что в этом большом деле приносишь пользу. Молюсь Богу, чтобы Он сохранил мое здоровье. Опасность далеко от меня, ее нет…' В марте писала: 'Причины моего поступления в армию. Вот вам фраза солдатика: 'Мы на нашу сестрицу надеемся, дай Бог ей здоровья, чтобы она с нами была'. А почему? Потому что здесь нужны руки, что здесь нужна скорая помощь. О ласке сестры. Думаете, что здесь она не необходима? Еще как!…' Родители тревожились, уговаривали ее вернуться. А она раз за разом отвечала: 'Господи, как хотелось бы, чтобы вы поуспокоились. Да пора бы уже. Вы должны радоваться, если любите меня, что мне удалось устроиться и работать там, где я хотела… Но ведь не для шутки это я сделала и не для собственного удовольствия, а для того, чтобы помочь. Да дайте же мне быть истинной сестрой милосердия. Дайте мне делать то, что хорошо и что нужно делать. Думайте, как хотите, но даю вам честное слово, что многое-многое отдала бы для того, чтобы облегчить страдания тех, которые проливают кровь. Но вы не беспокойтесь: наш перевязочный пункт не подвергается обстрелу…' 'Мои хорошие, не беспокойтесь ради Бога. Если любите меня, то старайтесь делать так, как мне лучше… Вот это и будет тогда истинная любовь ко мне. Жизнь вообще коротка, и надо прожить ее как можно полнее и лучше. Помоги, Господи! Молитесь за Россию и человечество…'

Насчет отсутствия опасности она скрывала истину. Выносила раненых под огнем, всегда была в самом пекле. А при отходе с Карпат в составе 3-й армии приняла командование группой солдат и возглавила бой. Была награждена солдатским Георгием IV степени и двумя Георгиевскими медалями. А такие награды за безопасный труд в тылу не дают. Самурцы души в ней не чаяли, считали ее своим живым талисманом. В июле 15-го она съездила на побывку домой — тяжело заболел отец. И на прощание солдаты и офицеры писали ей трогательные благодарственные адреса. Причем характерно, что за командира 3-го батальона адрес подписал прапорщик Сахаров. А за командира полка — генерал-майор Стефанович. Оба — временно исполняющие обязанности вместо выбитых офицеров. Больше они не увиделись. Многие самурцы, в том числе и Сахаров, погибли в боях южнее Варшавы. А Римма Иванова поддалась уговорам родных, и хотя все равно вернулась на фронт, но перевелась в 15-й Оренбургский полк, где служил врачом ее брат. Родителям казалось, что так будет надежнее, безопаснее. Оттуда она писала в сентябре 15-го: 'Мои хорошие, милые мамуся и папка! Здесь хорошо мне. Люди здесь очень хорошие. Ко мне все относятся приветливо… Дай вам, Господи, здоровья. И ради нашего счастья не унывайте…' Оренбуржцы ее тоже полюбили, солдаты называли 'святой Риммой'. От себя и брата она сообщала 'Чувствуем себя хорошо! Сейчас спокойно. Не беспокойтесь, мои родные. Целуем. Римма. 8.IX.15'.

А на следующий день, 9(22).9, в ходе контрудара 31-го корпуса Оренбургский полк пошел в очередную атаку у с. Доброславки (в Брестской обл., севернее Пинска). В 10-й роте были убиты оба офицера, солдаты смешались, стали отходить. И сестра милосердия, перевязывавшая раненых в гуще боя, поднялась и крикнула: 'Вперед! За мной!' Собрала вокруг себя тех, кто еще мог держать оружие и повела в атаку. Воодушевленные солдаты ринулись за ней, опрокинули врага и взяли сильную позицию. Однако Римма при этом была ранена. В бедро — разрывной пулей, жутко раздробившей кости и разорвавшей мышцы. Такая рана была смертельной. И последнее, что, по словам очевидцев, она прошептала: 'Боже, спаси Россию…' И перекрестила окруживших ее рыдающих солдат. Ей был 21 год… Указом Николая II героиня была посмертно награждена офицерским орденом Св. Георгия IV степени. Это была единственная женщина, удостоенная такой награды. Прах ее был перевезен в Ставрополь. И хоронил ее весь город — возле Андреевского храма, где погребали всех местных героев. Сейчас на месте ее захоронения находится общественный туалет…

Дальше