Содержание
«Военная Литература»
Исследования

35. Ван

Наша грудь всегда готова встретить вражескую рать,
Полк Кавказский наш удалый не умеет отступать...

Казачья песня



Зимнюю передышку Юденич и его начальник штаба ген. Болховитинов использовали в полной мере. К генеральному наступлению на Эрзерум сперва надо было тщательно подготовиться. И из перемешанных войск, наспех собранных на этом направлении, фактически заново создавался единый армейский организм. Работа была проведена колоссальная. Первостепенное значение придавалось связи. Вдоль всего фронта была создана телеграфная линия, соединившая между собой разбросанные по разным долинам корпуса и отряды. Части снабжались радиостанциями, на высотах и перевалах сооружались ретрансляторы, что позволило на основных направлениях ввести в строй несколько радиолиний. Для связи и разведки командование использовало и имеющуюся авиацию. Чтобы в условиях отсутствия сплошного фронта обезопасить тыл от вражеских вторжений, строился ряд укрепрайонов, прикрывавших жизненно-важные центры — Сарыкамыш, Ардаган, Ахалцих, Ахалкалаки, Александрополь, Тифлис, Баку. Юденич и начальник тыла армии ген. Вольский уделяли много внимания и налаживанию системы снабжения. Ремонтировались и прокладывались дороги, возводились новые мосты, от конечной станции в Сарыкамыше до передовой строилась узкоколейка на конной тяге. Было сформировано 80 транспортных отрядов, все войсковые группировки получили автомобильные роты. Старались мобилизовать местные ресурсы — чтобы не везти из тыла то, что можно найти ближе. Создавались продовольственные магазины, накапливался запас снарядов и патронов, что при общем дефиците в России было не просто.

Формировались новые части и соединения. Так, 1-я и 2-я Кубанские пластунские, 3-я Кавказская стрелковая бригады и 20-я пехотная дивизия были объединены в 5-й Кавказский корпус. В состав армии прибыли или ожидалось прибытие 2-й и 3-й Забайкальских казачьих, 4-й Кубанской пластунской и Донской пластунской бригад. Учитывая высокие боевые качества, проявленные армянскими дружинами, их было сформировано еще две. И конечно, можно было создать гораздо больше — приток добровольцев продолжался со всего мира, но опять все упиралось в оружие. Даже в существующих дружинах лишь 75% личного состава вооружалась трехлинейками, а 25% — трофейными 'манлихерами'. По ходатайству Воронцова-Дашкова и Юденича в эти формирования откомандировывали унтеров и офицеров-армян. А вскоре 4 из 6 дружин были сведены в более крупную часть, 'Араратскую группу' под командованием Вардана. Армяне продолжали и сбор средств для российской армии и сражавшихся в ее составе национальных дружин, часто отдавали все сбережения, и их общины в 1915 г. собрали на эти цели 1 млрд 444 млн руб, из них 420 млн поступило из-за рубежа.

5-й Кавказский корпус располагался на приморском направлении. Центральную группировку составили 2-й Туркестанский и 1-й Кавказский, а 4-й Кавказский, как и прежде, прикрывал весь промежуток от Алашкерта до границы с Ираном. Прежде, чем начать наступление в центре, следовало обеспечить фланги. Ведь сильная турецкая группировка все еще удерживала Аджарию. Около 3 тыс. аскеров вошло в Персию. А поспешный вывод отсюда Азербайджанского отряда имел и то последствие, что местные племена сочли, будто русские войну проигрывают, и к туркам примкнуло до 15 тыс. курдской конницы. В январе отряду Чернозубова было приказано восстановить положение. Но возвращать брошенные территории пришлось уже с боями и с кровью. Турок выбили из Тавриза и начали оттеснять на запад, к границе. Причем то и дело в отбитых населенных пунктах встречались следы зверств, совершенных здесь неприятельскими частями. Русским командованием было назначено следствие, собравшее многочисленные факты преступлений. Так, при занятии в феврале Дильмана выяснилось, что в одном лишь этом городке турки уничтожили 707 армян и айсоров. Следователь К. Матикян докладывал: 'Лично я своими глазами видел сотни заколотых трупов в ямах, смрад от которых заражал воздух этих городов, видел обезглавленные трупы, отрубленные топорами на камнях руки, голени, отрезанные пальцы, скальпированные черепа, трупы под обломками, десятки погибших под заборами, среди которых был и мехлемский священник Тер-Вардан. Убийства были совершены и в других армянских селениях'.

На другом, причерноморском фланге, действовали остатки турецкого 1-го Константинопольского корпуса и отряды 'четников' из местного мусульманского населения, которыми командовал немецкий майор Штанге. Эта группировка занимала позиции в районе Багдеванского ущелья, Артвина и Ардануча. На направлении Ардагана и Ахалциха оперировали мелкие группы турок и примкнувших к ним добровольцев — прятались в горах, пытались просачиваться в русские тылы и наводить беспорядки, хотя особого успеха не имели. А надежды противника поднять общее восстание кавказских народов провалились. Хотя аджарцы были мусульманами, в большинстве они завоевателей не поддержали и осталось лояльными к России. И ведь наверное, в этом сыграл роль и ноябрьский визит царя. Как-никак, а ни один турецкий султан никогда не подумал о том, чтобы посетить своих аджарских подданных.

Затея же с 'Грузинским легионом' кончилась вообще плачевно. Набрать в него удалось всего 400 — 500 чел., в основном, из грузин-мусульман Лазистана — политики-эмигранты сами брать винтовки почему-то не стремились. А при вторжении выяснилось, что грузины о переходе на сторону турок и слышать не желают. 'Легион' встретил к себе такую ненависть и презрение соплеменников, что возникли опасения, как бы и эти-то волонтеры не разбежались, и от греха подальше их отправили в Европейскую Турцию. А в феврале Юденич нанес на этом фланге удар силами 5-го Кавказского корпуса и Приморского отряда ген. Ляхова из 2 бригад и 2 отдельных полков. Разбитый противник был отброшен от Батума. И генерал-квартирмейстер Кавказской армии докладывал: 'Интересно отметить тот факт, что турецкие части, оперировавшие в верховьях р. Кинтрима и Чаквийском районе, после того, как им не удалось поднять восстание в Гурии, отошли к югу от Аджарис-Цхали и находятся вблизи Чороха, причем к жителям, не пожелавшим примкнуть к ним, применялись репрессии, как то: угон скота и даже смерть. Семейства же примкнувших к восстанию вывезены в Турцию'. Словом, захватчики вдобавок постарались обеспечить себя заложниками.

Но большинство 'четников' соблазнились лишь возможностью пограбить или были мобилизованы под угрозой. Да и у тех, кто поверил в непобедимость Порты, эта вера зашаталась. Многие разбегались и сдавались. Учитывая местную специфику, российские власти решили даровать таким полное прощение, избегать любых репрессий и проводить подчеркнуто мягкую политику. И помогло. Отпущенные домой 'повстанцы' уже безоговорочно поддерживали русских, а некоторые даже выражали желание служить в нашей армии. Однако завершить разгром противника у Чороха не удалось. Кавказский фронт считался второстепенным, и при отсутствии других подготовленных и снаряженных резервов 'излишки' можно было брать только отсюда. И, как уже отмечалось, в период Дарданелльской операции Ставка сняла 5-й Кавказский корпус — в Одессу, а потом на Юго-Западный фронт. Природные условия в Аджарии были тяжелые — высокие горы, леса, минимум дорог, и оставшихся сил тут было недостаточно. Война в этом районе приобрела вид частных боев и стычек за селения, тропы, перевалы. Сказалась переброска и на других планах армии — ведь в 5-й Кавказский входили лучшие, отборные части.

Между тем, и турки времени не теряли. И несмотря на англо-французскую угрозу в Дарданеллах всеми мерами усиливали Кавказский фронт. Если в январе во всей их 3-й армии осталось 36 тыс. штыков и сабель, то к весне состав главной, Эрзерумской группировки был пополнен до 65 — 70 тыс. Не отказался противник и от мысли 'подрезать' русские силы в Сарыкамышском выступе — разгромить и открыть себе дорогу в Закавказье. Только теперь обходной фланговый удар предполагался не с севера, а с юга, где на 300 км растянулся 4-й Кавказский корпус Петра Ивановича Огановского, в котором оставалась всего 1 пехотная и 1,5 казачьих дивизии. Против них из Алеппо была переброшена турецкая 36-я дивизия, затем 3-я и 5-я сводные дивизии — все три составили сводный корпус Халил-бея. Шла из Сирии еще 37-я дивизия, в районе оз. Ван были собраны запасные батальоны, 7 курдских полков и 7 полков 'гамидие' (башибузуков-карателей) общей численностью 12 тыс. Но и туркам пришлось повременить с планами решающих операций. Вынудил их к этому отряд Федора Григорьевича Чернозубова из 4-й Кавказской казачьей дивизии, 2-й Кавказской стрелковой бригады и 1-й армянской дружины. Он продолжал продвигаться в Иране, 17.3 с боями взял Дуз-даг и угрожал новым вторжением в Турцию с востока — так что при наступлении турок на Огановского выходил бы им в тыл. Халил-бей решил устранить эту угрозу и в апреле повел корпус в Персию.

И вот в этой ситуации произошло восстание в Ване. Губернатор Джевдет-бей попытался подавить его одним махом. Собрал свои отряды жандармов и карателей — около 6 тыс. чел., и начал бомбардировку армянской части города из орудий. Жители одного из районов, Искеле-Кей, запаниковали и сдались — и были перебиты до единого. Но других горожан это укрепило в мысли стоять до конца. Правда, несмотря на многочисленность населения, оно по большей части состояло из женщин, детей, стариков. Боеспособных мужчин было мало, оружия еще меньше, и набралось всего 1,5 тыс. бойцов. Но душой обороны стал единственный уцелевший из местных лидеров, Арам Манукян — или, как его стали называть, Арам-паша (генерал). Осажденные очень быстро сорганизовались, создали штаб, инженерный отряд, перевязочные пункты, даже свою полицию для наблюдения за порядком. Рылись траншеи, возводились брустверы из камней и мешков с песком. Турки предприняли несколько атак, но были отбиты, понеся потери. А особым героизмом каратели-уголовники не отличались. И Джевдет вынужден был ограничиваться осадой и обстрелом.

Отлавливали и убивали армян в занятой части города, несколько раз пытались поджечь дома, чтобы выкурить осажденных пожаром, и тоже без успеха. Под руководством германскиго офицера, специально прибывшего из Эрзерума, была предпринята и ночная атака, однако и ее отразили, штурмующие потеряли 70 чел. Причем один из школьных оркестров во время боев не переставая играл 'Марсельезу' и другие марши. И Джевдет, выведенный из себя, орал: 'Они меня доведут до бешенства своей музыкой'. Кроме Вана, возникло еще несколько очагов сопротивления — восстал городок Шатах, а в Джанике собралось 8 тыс. беженцев из уничтоженных деревень, и тоже решили обороняться. Арам Манукян направил связных через фронт, к русскому командованию. Сообщалось, что Ван осажден, что около 100 армянских сел в окрестностях вырезаны. Восставшие обращались с отчаянной просьбой прийти на помощь. И Юденич, до которого дошло это послание, откликнулся сразу же. Усилил корпус Огановского из своего резерва 2-й Забайкальской бригадой ген. Трухина и приказал без промедления нанести удар на Ван.

А тем временем в Иране завязались бои между отрядом Чернозубова и выдвинутым ему навстречу корпусом Халил-бея. Турецкие дивизии, обрастая по пути курдской конницей, отбросили передовые отряды русских и заняли г. Урмию. После чего развернулись на север, на Дильман. Сюда же стягивал свои части и Чернозубов. И 30.4 здесь разыгралось кровопролитное сражение. Превосходящие силы атаковали стрелковую бригаду ген. Назарбекова. Накатывались волна за волной и раз за разом отбивались. Ключевым пунктом стали Муханджикские позиции, где держался батальон 8-го полка и дружина Андраника под общим командованием полковника Джебашвили. Позже он писал: 'Дружинники вели себя превыше похвалы. Многие из них становились во весь рост на бруствер и что-то кричали туркам. Это заставило меня отдать приказание, чтобы они этого не делали, так как это ведет к излишней потере людей. В их действиях было замечено мною полное презрение к смерти'. Враг устилал подступы к русским окопам сотнями тел, но снова лез на штурм. И в 17 часов 1.5, когда уже казалось, что дальше выстоять невозможно, что позиции вот-вот будут прорваны, Назарбеков принял решение контратаковать. Джебашвили он приказал нанести удар на село Барчитлы, расположенное на господствующих высотах.

Как вспоминал Назарбеков, 'я видел в бинокль с горы, как дружинники во главе с Андраником, осыпаемые турецкими пулями, лихо двинулись в атаку, пригнувшись к земле и почти все почему-то без папах. Турки не выдержали такого напора и очистили дер. Барчитлы… В заключение могу сказать, что эта молодецкая атака и занятие дер. Барчитлы на фланге турок имели значительное влияние на общий ход Дильманского боя… Время и последующие тяжкие испытания сгладили в моей памяти подробности славного Муханджикского дела, но ничто не заставит меня забыть фигуру армянского народного героя, ведущего своих дружинников на верную смерть во имя блага Родины и спасения положения отряда'. (Кстати, одним из дружинников, участвовавших в этом бою, был Анастас Микоян — впоследствии видный советский государственный деятель. В 15-м он поступил к Андранику добровольцем, будучи учеником Тифлисской духовной семинарии.) Контратака стала переломом в ходе сражения. К обороняющимся стрелкам и дружинникам подтягивались части 4-й казачьей дивизии, и на следующий день русские перешли в общее наступление. Халил-бей был разгромлен, потеряв 3,5 тыс. чел. только убитыми, и стал откатываться назад. Чернозубов, не давая врагу опомниться, бросил войска в преследование — одна группа пошла на г. Сарай, другая южнее, на Баш-калу.

А с севера перешел в наступление корпус Огановского. Для быстрого броска на Ван предназначался специально собранный для этого Араратский отряд ген. Николаева из Закаспийской казачьей бригады, объединенных армянских дружин, батальона пограничинков, нескольких батарей и саперных рот. С правого фланга его движение прикрывали основные силы корпуса — Эриванский отряд Абациева из 66-й пехотной и 2-й Кавказской казачьей дивизий, с левого — Забайкальская бригада Трухина. Частям Николаева предстояло преодолеть высокогорный (2800 м) Тапаризский перевал, поэтому они выступили раньше остальных, 5.5. Здесь и в мае лежал глубокий снег, саперные роты рыли в нем проход, и войска двигались, как по каналу. За день прошли всего 10 км. Страдали от мороза, не было даже топлива, чтобы вскипятить чай, а от яркого солнца и ослепительных снегов у людей воспалялись глаза.

Когда начали спускаться, авангард атаковали курды, у с. Соук-су опрокинули и погнали назад 4-ю дружину Кери, но армян выручила помощь 1-го Кавказского полка. Совместными усилиями врага прогнали. 7.5 курды предприняли более массированную атаку, их остановила и расшвыряла метким огнем батарея подполковника Иванова, нанесли удар казаки и дружинники, и преследуя противника, вышли в долину Аббага. И первое, с чем пришлось здесь столкнуться, были картины армянской резни. Как вспоминал участник похода, хорунжий Ф.Елисеев, его сотня спугнула отряд курдов, орудовавший в деревне. 'Мы вскочили в село. Оно оказалось армянским. В нем — только женщины и дети. Все они не плачут, а воют по-звериному и крестятся, приговаривая: 'Кристин! Кристин! Ирмян кристин!' Ничего не понять от них о событиях, происшедших в селе. Жестом руки успокаиваю их. Сняв папаху и перекрестившись, я этим показал им, что они находятся теперь под защитой русского оружия. И не задерживаясь, наметом, двинулись на юг'. А за околицей увидели и причину рыданий — груду мертвых тел. 'Все трупы еще свежие, у всех позади связаны руки, и все с перерезанным горлом. Одежда подожжена и еще тлела. Все молодые парни с чуть пробившимися черными усиками. Картина жуткая. Казаки молча смотрели на них. И для них, как христиан, лик войны менялся'.

7.5 перешли в наступление и части Абациева, а чуть позже бригада Трухина. Перед операцией линия фронта на этом участке образовывала прогиб (чем и хотели воспользоваться турки для флангового контрудара), поэтому Юденич поставил Огановскому задачу выдвинуться на линию хребет Шариан-даг — Мелязгерт — озеро Ван. Это устраняло опасность обходного прорыва для русской Сарыкамышской группировки и сокращало фронт на 100 км. Абациев действовал грамотно, пехотными частями он обложил г. Дутах, где оборонялась 37-я турецкая дивизия, а конницу бросил в прорыв, и она, углубившись во вражеские тылы, 10.5 овладела г. Мелязгертом. Таким образом, все основные неприятельские силы в этом районе оказались скованы боями, им перекрывался путь на восток — и отряд Николаева мог продвигаться к Вану, встречая лишь незначительное сопротивление.

Но следы резни встречались теперь повсюду. 'Армянские дружины легко отбили курдов, и к вечеру отряд, пройдя ущелье, расположился в селе Бегри-кала. Рядом армянское село с православной церковью, где навалены трупы женщин и детей… Картина страшная'. По селениям Ванского и Эрзерумского вилайетов истребление армян шло вовсю. Так, из уездного центра Хнуса и 25 окружающих его сел спастись удалось всего 128 чел. Из Неркин Буланыха и 11 прилегающих сел уцелели 21 чел. Из Верин Буланыха и 15 сел — 423 чел. Из г. Ахлата, где проживало 2150 семей уцелело 248 чел. Восставшие города все еще отбивались. По Вану Джевдет-бей выпустил 10 тыс. снарядов. От этих бомбардировок погибло около 100 чел. — в основном, мирных граждан. Но все разрушения, сделанные в укреплениях днем, за ночь исправлялись. Сражались все жители, даже женщины и дети. Выносили раненых, рыли окопы, подтаскивали камни для брустверов, занимали места выбывших из строя мужчин.

Отступающие из Персии войска Халил-бея сумели оторваться от преследования. Части Чернозубова задерживались не столько неприятелем, сколько тяжелыми условиями высокогорной системы на турецко-иранской границе. Назарбеков писал в рапорте: 'Башкалинский отряд… развил свою энергию до крайних пределов' и 'испытал такие трудности от недостатка продовольствия и труднодоступной местности, которые редко кому приходится испытывать. Пройдено около 30 громадных перевалов от 8 до 11 тыс. футов высоты. Конский состав отряда сильно уменьшился и расстроился. Расстроилась и материальная часть; одежда сильно истрепалась, многим пришлось бросить обрывки сапог и сделать поршни. Люди по несколько дней не получали довольствия. Кони отощали'. А Халил поспешно отводил корпус назад, уничтожая за собой мосты через речки и пропасти.

Выйдя на равнину, его аскеры, разъяренные поражением, решили отыграться на жителях Вана и присоединились к осаждавшим его отрядам Джевдета, чтобы перед дальнейшим отступлением все-таки взять и вырезать город. Но защитники отразили и эту атаку. Мало того, ночью сделали вылазку, захватили турецкие позиции, взяли 4 орудия и открыли из них огонь по противнику, а попавшие в их руки обозы и часть лагеря подожгли. 12.5 навстречу русским пробрались новые посланники от Арама. В письме сообщалось, что Ван и Шатах еще держатся, но силы иссякают, и нужна срочная помощь. Однако и у турок подожение было уже критическим. С севера приближался отряд Николаева, вышел на берег Ванского озера, обратил в бегство жандармов и курдов, осаждавших Джаник и деблокировал собравшихся там беженцев. А с востока двигались части Назарбекова. Турки у Вана очутились в створе сжимающихся 'клещей'. И 15.5 части Джевдета и Халила, еще продолжая артиллерийские обстрелы, начали сниматься с позиций и уходить. Вместе с ними обратилось в бегство все мусульманское население — опасаясь, как бы после всего случившегося армяне и русские не отыгрались на них.

Николаев дипломатично пустил в авангарде армянских дружинников, и 18.5 кавалерийский отряд Хечо вступил в Ван. Разумеется, ему была устроена триумфальная встреча. А разъезды следующих за ними казаков натыкались порой на чудом уцелевших местных жителей: 'Из-за глыб камней показались люди, человек 20… То оказались мужчины армянского вырезанного села. О движении русских войск ничего не знают. И какова была их радость, когда они узнали, что г. Ван уже занят русскими войсками… Со слезами на глазах они целуют наши ноги в стременах. Жуткая человеческая драма…' Огромный богатый город, утопающий в цветущих садах, показался русским воинам райским оазисом после снегов, горных ущелий и разоренных сел. Встречали торжественно, жители угощали казаков вином, табаком, а для всех офицеров Арам-паша устроил торжественный ужин в честь освободителей. На котором испросил разрешения у Николаева послать телеграмму царю. Текст ее гласил: 'В день рождения Вашего Величества, совпадающий с днем вступления Ваших войск в столицу Армении, желая величия и победы России, мы, представители национальной Армении, просим принять и нас под Ваше покровительство. И пусть в роскошном и многообразном букете цветов великой Российской империи маленькой благоухающей фиалкой будет жить автономная Армения'.

На следующий день был торжественный молебен. Хорунжий Елисеев вспоминал: 'Церковная служба окончена, и офицеры стали подходить к кресту. И каково же было наше удивление, смешанное с восхищением, когда прибывшие ученицы армянских школ, возрастом не старше 14 лет, одетые в летние платьица с черными передничками, под управлением своего регента вдруг, словно ангелочки, запели:

Славься, славься, нас Русски Сарь,
Господам данни нас Сарь-Государь,
Да будет писмертни Твой Сарьски Род,
Да им благоденствуе Русськи нарот…

Это было так неожиданно для нас, что даже весь главный штаб во главе с ген. Николаевым, не говоря уже о нас, строевых офицерах, остановился и невольно повернул в их сторону свои головы. И несмотря на непонимание поющими русских слов в этом славословии русского царя, произносимом с большим акцентом, это нисколько не умаляло достоинства преподнесенного нам сюрприза. 'И когда это они успели разучить?' — делились мы между собой недоуменно…' Эту победу отмечали не только в Ване, ее праздновала и вся российская Армения, проходили стихийные многолюдные митинги. Католикос Геворк V направил телеграммы Юденичу, Огановскому и Воронцову-Дашкову : 'Сегодня, по случаю взятия Вана… передаю Вашему сиятельству искренние поздравления и молюсь Всевышнему одаривать доблестные русские войска новыми победами'. Успехи были и на других участках. Части Абациева завершили разгром Дутахской группировки противника и отбросили ее на запад. На левом фланге отряд Назарбекова взял Баш-калу. Русские войска заняли значительную территорию — весь 'угол' между российской и иранской границами и оз. Ван. Турки отступали на юг и юго-запад, на Битлис, причем Джевдет со своими 'батальонами мясников' по пути вырезал до единого человека г. Сорб.

Соединения Огановского выступили на преследование врага. Полки Абациева двинулись вдоль северного берега оз. Ван. По южному пошли армянские дружины и 1-й Таманский полк. А на юг отправились три колонны. Из Баш-кале туда повернул отряд Назарбекова, а из Вана — части Трухина и Николаева. Здесь войска вступили в массив сплошных гор, в страну айсоров. Которые тоже встречали их как избавителей. Ф.Елисеев рассказывает, как из своих убежищ выходили группы женщин и детей, спасающихся от резни, — обликом похожие на цыган, в живописных лохмотьях, и у всех на груди вытатуированы большие кресты. 'Среди них нет не только мужчин, даже стариков, но нет и 10-летних мальчиков, как нет и молодых женщин и подростков-девочек. Такого возраста мальчикам курды режут горло, а девушек и подростков берут в наложницы… Нам они повествуют о своем горе, твердят без конца, что они 'есть айсор-христин' и просят 'хлэба', единственное русское слово, которое они хорошо знают… Как их спасать, куда везти — мы не знали. Кругом витала смерть, и они своим присутствием только отягощали войска, вносили естественное сердоболие в души казаков'.

Собственно, закрепляться в здешнем краю русское командование не собиралось, при имеющихся ограниченных силах это было невозможно, и поход на юг был лишь рейдом с целью перехватить и уничтожить отступающего противника. 30.5 у с. Касрик отряд Николаева наткнулся на позиции турецкой пехоты, задержавшей его на день, а ночью исчезнувшей, — под прикрытием этого арьергарда части Халил-бея разбились побатальонно и горными тропами сумели проскользнуть перед наступающими русскими на запад, к Битлису. 31.5 отряды Назарбекова и Николаева встретились, однако турки из 'клещей' уже ушли. Движение на юг продолжалось до 3.6. Привели к присяге и по возможности разоружили местных курдов, отогнали карателей от Шатаха. 1-й Кавказский полк достиг Ак-Булаха, одного из истоков р. Тигр. После чего повернули назад.

А в районах, занятых Кавказской армией, налаживалась жизнь, назначалась новая администрация. Губернатором Вана стал организатор его обороны Арам Манукян. Кстати, в воспоминаниях современников об этих событиях можно отметить одно любопытное обстоятельство. Русские солдаты, да и многие офицеры называли и искренне считали армян православными. Осеняли себя крестом при виде армянских храмов и придорожных каменных крестов-'хачкаров', подходили под благословение к армянским священникам. В разоренных селениях вместе с уцелевшими жителями хоронили убиенных армян, как само собой разумеющееся, по православному обряду и с русскими молитвами. Хотя на самом деле в догматике церквей существует разница. В отличие от православных, армяне-григорианцы — монофизиты (трактующие соединение двух природ во Христе как поглощение человеческого начала божественным). Но, конечно же, в таких тонкостях большинство воинов не разбиралось, а скорее и не подозревало о них. А подходили душой. Армяне стали для них 'своими', а раз своими — значит православными…

36. Курляндия

После того как сражение в Августовских лесах завершилось 'вничью', русское Верховное Главнокомандование изменило стратегические планы. Стало ясно, что разгромить усилившегося противника в Восточной Пруссии и прорвать здесь фронт не получится. В то же время Юго-Западный фронт одерживал победы. И директивой Ставки от 19.3 были приняты предложения Иванова и Алексеева, излагавшиеся ими в начале года. Северо-Западному фронту предписывалось перейти к обороне, а Юго-Западному нанести удар и через Карпатские перевалы прорваться на Венгерскую равнину. Что давало надежду вывести из войны Австро-Венгрию и выйти в обход мощной оборонительной линии противника, построенной по рубежу крепостей Краков — Познань — Торн. Однако это решение, в отличие от зимних операций, действительно было ошибочным. В предшествующих боях армии Юго-Западного фронта израсходовали свои силы и ресурсы, понесли значительные потери и к широкомасштабному наступлению были не готовы. Правда, раз фронт стал главным, то сюда теперь направлялись подкрепления и материальные средства. Но их было мало — подготовленные резервы были использованы при ликвидации германского прорыва у Гродно, а с боеприпасами и вооружением стало уже совсем туго.

Произошли в это время и кадровые изменения. Рузский после перенапряжения зимних боев тяжело заболел, и вместо него главнокомандующим Северо-Западным фронтом стал Михаил Васильевич Алексеев. А начальником штаба у Иванова был назначен Драгомиров, прежде командовавший 8-м корпусом. И эти перемещения также отразились на дальнейших операциях не лучшим образом. Талантами Алексеева Драгомиров не обладал, оставаясь по уровню хорошим командиром корпусного звена. И авторитетом таким не обладал, не мог навязать главнокомандующему свои соображения. В итоге получилось, что до победы под Перемышлем фронт выполнял решения 'алексеевские', а после — 'ивановские'.

Перед 3-й и 8-й армиями ставилась задача прорваться через Бескиды (Западные Карпаты), а левому флангу фронта наступать в Заднестровье. Это возлагалось на сосредоточенную здесь 9-ю армию Лечицкого, а кроме того восстанавливалась расформированная 11-я (небольшая, из 2 корпусов) — возглавил ее талантливый и решительный генерал Щербачев. 29.3 фронт перешел в общее наступление. Части Лечицкого, продвигаясь от Галича и Станислава, отбросили противостоящих австрийцев на юг, к Коломые. Рядом с ними успешно атаковала 11-я, оттесняя германские войска Линзингена от Стрыя к высокогорным Лесистым Карпатам. Но у армий Брусилова и Радко-Дмитриева успехи были весьма ограниченные. 8-я за две недели тяжелых боев продвинулась всего на 20 км. Войска достигли рубежа Бескидского хребта, под Дуклой, Выдрянами и Лупковым пробились через перевалы и вклинились на равнину. Но на этом и остановились. А 3-я армия на своем участке по р. Дунаец вела атаки практически бесплодные. Сказывалась и усталость, и весеннее бездорожье, и потери. Противник успел сильно укрепить позиции и оказывал ожесточенное сопротивление, наращивая силы на угрожаемых участках. Так, немцы ввели в бой за Карпаты вновь сформированный Бескидский корпус из 3-х дивизий. Радко-Дмитриев тоже докладывал, что на его участке появляются новые части и соединения. А боеприпасов отпускалось все меньше, причем давали понять, что раньше осени улучшения ожидать не приходится, да и то остается под вопросом, насколько получится это улучшение.

В подобных условиях даже Брусилов, прежде всегда ратовавший за активные действия, предпочел затормозить. Даже если бы удалось выйти на Венгерскую равнину, армия могла попасть в ловушку — если противник прорвет фронт на участке соседа и, продвигаясь по русским тылам вдоль Карпат, отрежет ее в горах. А снарядов оставалось на одно сражение — по 200 на орудие (боекомплект — 224 снаряда). И Брусилов решил вовремя остановиться — распорядился только удерживать достигнутое и демонстрировать подготовку к прорыву, сковывая тем самым противника. У Радко-Дмитриева положение с боеприпасами было еще хуже — их нерасчетливо израсходовали при безрезультатных атаках на укрепленные позиции, и осталось по 30 — 40 выстрелов на орудие. Вскоре невозможность дальнейшего продвижения стала очевидной и для Иванова, и 10.4 он отдал директиву о переходе к обороне.

В конце апреля Галицию посетил Николай II. Хотя некоторые его советники считали этот визит крайне несвоевременным. Указывали, что приезд царя будет символизировать присоединение края к России. А между тем в условиях дефицита боеприпасов и накопления немцев против Юго-Западного фронта противник может попытаться вернуть Галицию. Тем не менее визит прошел вполне благополучно, торжественно и празднично. Во Львове Николай выходил на балкон, говорил с народом, упоминая о старых, исконно русских землях. И завершил речь словами: 'Да будет единая, неделимая могучая Русь!' Огромная толпа местных жителей, собравшаяся приветствовать царя, кричала 'ура', дамы махали платочками… Кроме Львова, Николай посетил Перемышль и штаб 8-й армии в Самборе, награждал отличившихся.

А тучи над Юго-Западным фронтом действительно собирались. Как раз к весне Германия сумела преодолеть кризис с боеприпасами — промышленность перестроилась, и снаряды стали поступать на фронт бесперебойно, в то время как в России 'снарядный голод' именно сейчас стал сказываться в полной мере. К концу марта из Франции было переброшено на Восток еще 14 дивизий и 6 новых из Германии. Хотя по поводу планов в германской Ставке 12.4 возник спор. Фалькенгайн предложил удар 'нетрадиционный'. Не на флангах, как предписывали классические каноны, а фронтальный, по центру русских боевых порядков, между Вислой и Карпатами. Проломить фронт и создать таким образом 'искусственные фланги'. Реализация облегчалась тем, что в ходе предыдущего сражения в Карпатах командование Юго-Западного фронта, не имея резервов, снимало силы со своего правого крыла и направляло их на левое, где обозначился тогда прорыв. И участки 3-й и 4-й армий оказались ослабленными.

Гинденбург и Людендорф резко возражали. В успех фронтального удара они не верили и указывали, что даже в случае удачи он обеспечит лишь местные успехи и не сможет стать решающим для всей войны. Они стояли все за то же решение в Восточной Пруссии — прорвать самый западный, приморский участок фронта, совершить глубокий обход на Ковно (Каунас) и разгромить всю русскую группировку в польском выступе. После чего, по их мнению, России осталось бы только капитулировать. Но решающим аргументом стало критическое положение Австро-Венгрии после очередных поражений. И при апрельском, хоть и неудачном, русском наступлении в Карпатах панические настроения в Вене усилились. Возникла реальная угроза крушения (а то и измены) главной союзницы. Поэтому нужен был крупный успех именно на австрийском участке фронта. Отбросить здесь русских, предотвратить опасность их дальнейшего вторжения и укрепить победой пошатнувшийся после Перемышля дух австро-венгерской армии. И победила точка зрения Фалькенгайна.

Для достижения успеха было решено заранее австрийские войска на всех участках перемешать с германскими. В Южной Польше, против армии Эверта, разворачивались 1-я австрийская армия и корпус Войрша. Группировка прорыва, действующая против войск Радко-Дмитриева, состояла из 4-й австрийской, в состав которой включалась германская дивизия Бессера, и новой 11-й армии под командованием Макензена — она формировалась из 1 австрийского и 3 германских корпусов. Против частей Брусилова действовали 3-я австрийская с Бескидским корпусом Марвица, и 2-я австрийская. В Карпатах, восточнее Мукачево, готовилась Южная армия Линзингена — против армии Щербачева, а австрийскую группировку в Буковине, оперирующую против армии Лечицкого, усиливали германской кавалерией. Все эти войска были подчинены австрийскому главному командованию. Но приказы, которые оно отдавало 11-й армии, подлежали согласованию с германской Ставкой. Ну а что касается мнений Гинденбурга и Людендорфа, то им Ставка разрешила проводить любые операции, только бы отвлечь внимание русских от Галиции — сил им перед этим направили уже достаточно.

Особо стоит отметить, что удары германских армий на фронте были четко скоординированы с ударами изнутри. Как уже отмечалось, тыл России жил почти мирной жизнью. И если, (так же, как во Франции или Англии), среди населения порой поднимались волны шпиономании, то какой-то серьезной строгостью и бдительностью даже не пахло. Вражеские агенты действовали вольготно. Так, зимой и весной 15-го прокатилась целая серия загадочных пожаров на военных фабриках и заводах. Виновных так и не нашли. Причем диверсии чаще всего нацеливались в самую уязвимую точку — по поставкам боеприпасов. Произошел мощный взрыв на пороховом заводе в Петрограде, надолго остановив производство. А в мае в Гатчине был подожжен на запасных путях эшелон, груженный снарядами. Они рвались в течение 16 часов. Разлетавшиеся в разные стороны гильзы и осколки пробивали стены домов, срезали деревья. Шрапнель барабанила по крышам, как град. Лишь по случайности жертв было мало — убило одну старушку, и несколько человек получили ранения. Настоящим героем проявил себя 13-летний мальчишка, сын стрелочника. Имя его, к сожалению, автору неизвестно. Он ринулся в огненный ад и сумел расцепить состав, чем спас от взрыва 9 двойных платформ со снарядами для тяжелых орудий…

Участок в низовьях Немана, от позиций 10-й армии до Балтики, русскому командованию прикрыть было нечем, там действовали только кавалерийские заслоны. Но считалось, что значительные силы здесь и не нужны, поскольку сам по себе данный участок бесперспективный для серьезных операций. Тут раскинулись обширные болота, песчаные пустоши и леса с глухими деревеньками. Важных стратегических пунктов поблизости не было. Развернуть крупные соединения сплошным фронтом было невозможно. А глубокое продвижение противника по немногочисленным здесь дорогам легко было остановить, а то и 'подрубить' под основание. Но… только при наличии резервов. Которых у Северо-Западного фронта не имелось — ведь теперь все, что имелось, отправлялось на Юго-Западный. Людендорф это учел. И, делая ставку на неожиданность и быстроту удара, стал его готовить именно здесь. За счет войск, снятых с других направлений, вблизи Куршского залива была создана группа 'Неман' из 13 дивизий с большим количеством конницы.

Учитывалось и значительное превосходство германского флота. Немцам наконец-то удалось оборудовать достаточное количество тральщиков, отработать методы борьбы с русскими минами, и их Балтийская эскадра получила возможность оказать поддержку сухопутным силам. И в апреле операция началась. Под прикрытием огня крейсеров части группы 'Неман' форсировали эту реку вблизи устья и двинулись по Куршской косе. Были высажены десанты. И русские войска отошли из недавно взятого Мемеля. Германское командование, обеспечив себе значительный плацдарм за Неманом, бросило несколько кавалерийских дивизий на север, вдоль побережья, а главные силы направило с поворотом на восток. На Кельмы (ныне Кельме) и на Россиены (Расейняй), что позволяло обойти линию русских крепостей Ковно (Каунас) и Вильно (Вильнюс) и осуществить прорыв в тылы Северо-Западного фронта.

Одновременно германские войска перешли в наступление против 10-й русской армии, опять нацеливаясь на фланги — дивизии 8-й армии фон Белова снова ударили на Осовец, а 10-й Эйхгорна в районе Сувалок и Кальварии. Осовец в который раз подвергся ожесточенной бомбардировке, засыпаемый крупнокалиберными снарядами. От их разрывов горели леса, торфяники, вся местность превратилась в огненный ад. И в этом аду крепость все так же держалась, отвечая залпами артиллерии, а очередные попытки штурма заканчивались для противника лишь новыми потерями. Враг здесь так и не прошел. А под Сувалками массированный удар Эйхгорна обрушился на позиции 26-го корпуса. Здесь были введены свежие соединения и, как в начале войны, после артподготовки полезли в атаку взводными колоннами. За что жестоко поплатились. Шрапнель русских орудий, очереди пулеметов, винтовки пехоты, бившей пачками, наносили врагу жуткие опустошения.

Но лезли снова, и цепями, и опять колоннами, пускали конницу. Как вспоминал Р.Я. Малиновский, только до обеда его 'максим' выпустил 27 лент. Это 13.500 патронов! В редких передышках пулеметчики меняли перегревшиеся стволы, доливали в кожухи выкипевшую воду. Почти все поле перед окопами было рыжим от ранцев убитых немцев. А атаки не прекращались. Солдаты сбились со счета — сколько их было. Сами несли потери от вражеской артиллерии, особенно от бризантных гранат, рвавшихся на низкой высоте над землей — от них окопы не спасали. Но когда очередная волна противников все же добежала до русских позиций, ее встретили дружным броском сотен ручных гранат и ударили в штыки. Уже в сумерках была еще одна атака — и снова отбросили встречным штыковым контрударом. Лишь ночь прервала этот кошмар. Но едва стало светать, немцы возобновили сражение невиданной по силе бомбардировкой.

Да только русские войска уже имели опыт на этот счет. И за ночь измученные солдаты успели отрыть новую линию окопов — на 100 — 200 шагов впереди прежних. Львиная доля снарядов пришлась по пустому месту. В этот день атаковали уже какие-то другие соединения, лучше обученные и продвигавшиеся перебежками по отделениям. Но и их отражали. Немецкое 'хох' и русское 'ура' сливались в рукопашных. Однако постепенно потрепанные и повыбитые русские части не выдерживали, начинали отходить. Откатились километра на 2 и снова отбивались, поскольку немцы продолжали наседать. Командование бросило в бой резервы, сняло несколько полков с неатакованных участков, и они, подоспев в критический момент, выправили положение — с ходу опрокинули врага и, не останавливаясь, погнали дальше. Немцы побежали в полном беспорядке, и к вечеру прежнее положение было восстановлено. Солдаты были совершенно вымотаны двухсуточным непрерывным боем. С наступлением темноты и тишины падали на землю и засыпали, где стояли.

Враг этим воспользовался. В районе г. Кальвария немцы подкрались без выстрелов и вырезали 2 батальона Коротохоятского полка, спавшие мертвым сном. И попытались здесь углубиться в расположение 10-й армии. К угрожаемому участку спешно перебросили подкрепления — поредевшую 64-ю дивизию, сибирских стрелков. И в ожесточенном встречном бою неприятеля разбили и отбросили. В этой схватке будущий маршал Малиновский заслужил свою первую в жизни награду — фланговым огнем пулемета перебил немцев, прорвавшихся на позиции Сибирского мортирного дивизиона, выкаченного на прямую наводку. Спас батарею, и она картечью погнала прочь атакующих. Малиновский получил Георгиевский крест IV степени и был произведен в ефрейторы. Смять фланги 10-й армии и устроить ей 'мешок' враг так и не смог.

2.5, когда разыгралось сражение под Осовцом и Сувалками, австро-германские войска перешли в наступление и на других участках. Фактически одновременно по всему фронту — и в Литве, и в Польше, и в Карпатах. Под Праснышем 1-я русская армия 6 дней отбивала атаки немцев, имевших полуторное численное превосходство. И отбила. 9-я немецкая армия нанесла удар по обороне 2-й русской, прикрывавшей подступы к Варшаве. Причем на позиции 14-й Сибирской дивизии была произведена газобаллонная атака. 9 тыс. чел. получили отравления, значительная часть из них погибла. После чего немцы ринулись в наступление. Однако получили отпор. Даже некоторые отравленные, кто еще мог держать оружие, оставались в окопах и отстреливались. А потом прорыв был ликвидирован перебросками других соединений. 1-я австрийская армия в районе г. Опочно и Конска и германская группа Войрша в районе г. Андреева после жуткой бомбардировки обрушились на 4-ю армию Эверта. И тоже были отражены, причем в разыгравшемся сражении был наголову разгромлен целый австрийский корпус. И только на флангах, в Курляндии и Галиции, события приняли иной оборот…

Ведь если Людендорфу не удалось разгромить 10-ю армию, он добился другого результата — русское командование тоже не могло снять части 10-й армии для затыкания прорыва западнее, и здесь немцы получили время для свободного продвижения. 7.5 русский гарнизон без боя оставил Либаву (Лиепая) — в море выстроились 7 вражеских линкоров и крейсеров и 20 мелких кораблей и начали бомбардировать город, а с тыла к нему приближалась германская конница. А основные силы группы 'Неман' развивали прорыв в двух направлениях. Одна часть продвигалась на северо-восток и с ходу захватила Шавли (Шауляй), угрожая дальнейшим ударом на Митаву (Елгава) и Ригу. Словом, намеравалась отрезать весь Курляндский полуостров от Балтики до Рижского залива. Другая группировка повернула на восток и взяла Россиены.

Алексеев экстренно перебрасывал сюда войска из Польши. 5-я армия расформировывалась, некоторые ее соединения передавались соседям, другие — и из 5-й, и из соседних армий, располагавшиеся близко от железнодорожных станций, срочно отправлялись в Прибалтику. Здесь создавалась 'новая 5-я' армия из 3 корпусов и 5 кавалерийских дивизий. Ее командующим был назначен Плеве. Войска вводились в бой с ходу, по мере прибытия, затыкая 'дыру'. В условиях продвижения германских частей, а навстречу им русских нередко возникала неопределенность — где свои, где чужие? Так, 10.5 германская разведка вступила в курляндское село Кужи. Но вечером сюда же подошел 151-й Пятигорский полк. Местные евреи, симпатизировавшие немцам, спрятали их у себя в подвалах, и те успели направить посыльного в свою часть. Полк расположился на ночлег — штаб и ряд подразделений в этом селе, остальные в соседнем. Но под покровом темноты подтянулись германские войска. Заставы пятигорцев были сняты. Схваченного при этом рядового 2-й роты Водяного командир вражеского разъезда попытался допросить, но тот отказался отвечать. И по приказу офицера немцы отрезали ему язык и уши. А село скрывавшимися в нем разведчиками было подожжено в нескольких местах, и в атаку ринулись 2 батальона с кавалерией. Осадили штаб, русские офицеры и солдаты отстреливались из окон, и дом тоже подпалили. Командир полка Данилов приказал уничтожить знамя — его бросили в печь, а сам выскочил в окно и был убит. Но на пожар подоспели другие подразделения пятигорцев и выбили немцев из села. Обгоревшее знамя нашли в развалинах печи. Водяного тоже спасли. Император, извещенный о его подвиге, наградил его Георгиевским крестом с производством в ефрейторы и лично распорядился позаботиться о герое, не увольнять, а подыскать подходящую службу.

В разыгравшихся сложных боях отличился и будущий маршал Рокоссовский. 5-я кавдивизия, снятая с Польского фронта, выгрузилась из эшелонов под Поневежем (Паневежис), когда бой шел в нескольких верстах северо-западнее станции. Противник стремился здесь перерезать железную дорогу, его конница теснила отступающие русские пехотные части. Дивизия во главе со своим начальником Скоропадским атаковала в конном строю, тремя полками. Вражеская кавалерия, стремившаяся в это время обойти пехотинцев, заметила несущуюся ей во фланг лавину и начала поворачивать назад. Но было поздно. Полки налетели на неприятеля, смяли — и пошла сеча. Рокоссовский срубил двоих немцев и заметил, что впереди разворачивается вражеская батарея. Со своим другом Станкевичем и еще несколькими драгунами ринулся туда. Орудия не успели взять точный прицел и выстрелили только один раз — дальше Рокоссовский зарубил командира батареи, а прислуга стала разбегаться и сдаваться…

Бои шли и на море. В это время Балтийский флот понес тяжелую утрату — внезапно скончался его командующий, адмирал Н.О. Эссен, сердце пожилого человека не выдержало перегрузок. На его место был назначен вице-адмирал В.К. Канин, куда менее одаренный и менее решительный. В связи с этим возросла роль Колчака. Он стал выступать фактическим руководителем отрядов в боевых операциях. Оборона Рижского залива первоначально флотом не предусматривалась, для этого не хватало средства. Но и здесь делали все, что могли, стараясь не пропустить врага. Ставили мины. Отважно действовал дивизион подлодок под командованием Н. Л. Подгурского, срывая перевозки противника. Особенно прославились в боях субмарины 'Окунь' и 'Волк', на счету каждой из них было по несколько вражеских транспортов. 21.5 'Окунь' обнаружил в Ирбенском проливе броненосный крейсер противника, идущий под сильным охранением. И дерзко попытался атаковать. Подлодку заметили, и немецкий миноносец устремился на нее, намереваясь протаранить. Лишь умелые действия экипажа и ювелирные маневры рулевого Р.В. Пескарева спасли 'Окунь' от гибели. Однако и вражеский отряд после этой атаки решил поостеречься, отказался от мысли проникнуть в Рижский залив и повернул назад. На русском флоте впервые в мире весной 15-го стали применять авианосцы — корабли с палубными гидросамолетами М-9. Они совершали разведку, своевременно оповещая командование о судах противника, наносили бомбовые удары.

А Алексеев и Плеве, когда сил в Прибалтике стало достаточно, нанесли по наступающим немцам ряд чувствительных контрударов. Отбили Шавли, Россиены. А в Курляндии на р. Виндава (Вента) совершила блестящий рейд бригада Уссурийской казачьей дивизии под командованием ген. Крымова. При содействии частей 7-го Сибирского корпуса она прорвала фронт и углубилась в расположение противника. Пройдя 20 — 25 км, сперва уничтожила обозы немцев. Потом встретила колонну 6-й германской кавалерийской дивизии, шедшую к передовой, неожиданным налетом разбила и гнала 20 км. Прошлась по вражеским тылам, взрывая мосты, разрушая станции и линии связи. И повернула назад. Немцы стягивали отовсюду войска, чтобы окружить дерзкую бригаду и не дать ей уйти за фронт. Но не тут-то было. По пути подвернулись части германской 8-й кавдивизии, и их тоже побили. Группы казаков гонялись за разбегающимися от них отрядами и штабными офицерами. Уссурийцы продолжили путь, и выдвинутая на перехват 23-я германская кавбригада с 2 батальонами пехоты предпочла с ними вообще не связываться. Пассивно наблюдала, как удаляются русские. И казаки, переправившись через р.Виндава, благополучно ушли к своим. По оценкам противника, рейд был проведен на высочайшем уровне. Связь на фронте была нарушена на 24 часа, обозы и склады на пути Крымова уничтожены, и все внимание германского командование на несколько дней приковано к своим тылам. Немецкий офицер писал о казаках: 'Должен признаться, я ясно понял, сколько многому могла бы еще поучиться наша кавалерия у этих сынов степей'.

Всеми данными мерами прорыв в Прибалтике к июню удалось локализовать. Фронт стабилизировался по линии Виндавы и Дубиссы, притока Немана. На этих рубежах заняла оборону армия Плеве, упираясь правым флангом в море, а левым сомкнувшись с 10-й. А за немцами осталась длинная прибрежная полоса, протянувшаяся от Восточной Пруссии до Курляндии.

37. Горлицкий прорыв

На Германской войне
Только пушки в цене...

Б. Окуджава



Параллельно с наступлением в Курляндии развивалась и операция в Галиции. Необходимо подчеркнуть, что не только русское или французское, но и германское командование в это время действовало 'на ощупь', приспосабливаясь к изменившимся условиям войны. Скажем, планы Людендорфа сокрушить Северо-Западный фронт провалились, но реализовался побочный эффект — продвижение в Прибалтике. А вот при подготовке наступления на Юго-Западный Фалькенгайн и Конрад вообще не ставили перед собой глобальных стратегических задач. Первоначально планировалось отбить лишь Западную Галицию: прорвать фронт у местечка Горлице и нанести удар на г. Санок — чтобы вынудить русских отойти от Карпат за р. Сан и устранить опасность их вторжения в Венгрию. Но готовилась операция тщательно и вместе с тем очень быстро. Приказ был подписан кайзером 12.4, а переброска частей с Западного фронта началась 17.4. Чтобы обеспечить скрытность, эшелоны шли на Восток кружными путями. В это время на Дунайце велась авиаразведка, а немецкие офицеры — обязательно в австрийской форме, направлялись на передний край, изучая участки предстоящих атак и русскую оборону.

Как писал Фалькенгайн, 'для прорыва были назначены особо испытанные части', а 'в части были назначены многочисленные офицеры, точно усвоившие на Западном фронте наиболее яркие из новых приемов войны'. Сосредотачивалось большое количество артиллерии, в том числе тяжелой, и новое по тому времени оружие — минометы. Снарядов для сокрушения русских позиций было завезено более миллиона. Выдвижение войск на передовые рубежи началось 25.4 и завершилось 28.4. Таким образом, вся подготовка заняла около 2 недель. И превосходство сил было обеспечено колоссальное. В 11-ю армию Макензена (начальник штаба фон Сект — будущий военный министр Веймарской республики) вошли Гвардейский, 41-й, сводный, и 6-й австро-венгерский корпуса. Причем 6-й тоже считался образцовым — он состоял только из мадьяр. В подчинение Макензену были переданы также 10-й германский корпус и 4-я австрийская армия. Всего ударная группировка насчитывала 357,4 тыс. штыков и сабель, 1272 легких и 334 тяжелых орудия, 660 пулеметов и 96 минометов. Вспомогательные удары должны были наноситься на всем Восточном фронте. А непосредственную поддержку оказывали 1-я австрийская армия, наступавшая у Макензена на левом фланге и 3-я австрийская на правом. Армиям, располагавшися южнее, — 2-й австрийской и Южной, предписывалось сковывать силы русских на своих участках, а если будет замечен отход — атаковать.

Противостояла удару 3-я армия Радко-Дмитриева — в ней было 219 тыс. бойцов, 675 легких и 4 тяжелых орудия, 600 пулеметов. Но путем концентрации войск на участке прорыва (около 35 км) немцы сумели достичь еще большего превосходства. На 1 км фронта у них приходилось тут 3600 солдат против 1700 русских, преимущество по пулеметам было обеспечено в 2,5 раза, по артиллерии в 6 раз, а по тяжелой — в 40 раз. Впрочем, это только по количеству стволов, а по силе огня — и считать не приходится. Потому что боеприпасов у Радко-Дмитриева оставалось всего ничего, и был уже установлен лимит — по 10 выстрелов в день на батарею. Тяжелых — по 1 — 2 снаряда в день на орудие, пехоте — по 25 патронов на винтовку. Несмотря на скрытность подготовки, русское командование об угрозе все же знало заранее. Первые данные поступили от Радко-Дмитриева 25.4. И теоретически было время принять необходимые меры для усиления этого участка. Но внимание Ставки было как раз в этот момент отвлечено прорывом Людендорфа в Прибалтике. А Иванов и его новый начштаба Драгомиров считали наступление врага на Дунайце маловероятным. Ведь было хорошо известно, что немцы всегда наносят главные удары по флангам. Откуда следовало, что ожидать попыток прорыва следует на юге, в Буковине, где таковые уже предпринимались. А против Радко-Дмитриева, как полагали, готовится лишь демонстрация. К тому же он успел заслужить репутацию 'нытика', доклады о накоплении противника перед его армией и просьбы о срочных подкреплениях шли в штаб фронта постоянно, хотя и другим в это время приходилось не легче. Поэтому к подобным сигналам с его стороны попросту привыкли.

Но в данном случае Радко-Дмитриева поддержал и Брусилов. Указывал, что в Буковине нанести серьезный удар для немцев затруднительно — Лесистые Карпаты, в отличие от Бескид, являются серьезной преградой, и при вторжении через них крупной группировки ее было бы трудно снабжать. Эти доводы и новые разведданные заставили поколебаться Иванова. Но не до конца. И резерв фронта, 3-й Кавказский корпус, он расположил в г. Старе Място — на полпути между 3-й армией и левофланговой 9-й, действующей у Черновиц. Однако и Радко-Дмитриева Брусилов позже совершенно справедливо упрекал, что тот, зная о готовящемся прорыве, ограничился лишь докладами наверх, но не предпринял никаких мер имеющимися силами. Не усилил оборону, не подготовил заранее тыловых позиций и путей отхода, эвакуацию тылов, места сбора резервов. Хотя уж это-то мог сделать. Позиции армии оставались весьма слабыми, представляя собой 3… нет, не полосы обороны, а лишь 3 линии окопов на расстоянии 2 — 5 км друг от друга. Блиндажей было мало, проволочные заграждения опоясывали лишь первую линию, а тыловые — на отдельных участках. Занимали их дивизии 10-го и 9-го корпусов. Резерв — 63-я пехотная и 7-я кавдивизия — располагался далеко в тылу.

А Макензен 29.4 отдал приказ на наступление. Он представлял собой подробнейшую инструкцию, кому и как действовать. Требовал быстрого и безостановочного продвижения, глубокого расчленения русских боевых порядков, четкого взаимодействия артиллерии с атаками пехоты и неотступного следования батарей за наступающими войсками. В 21 час 1.5 началась мощнейшая артподготовка. Длилась она 13 часов, причем в нескольких режимах. Вечером — ливень снарядов, ночью огонь продолжался периодически, с паузами для резки проволоки саперами. Утром артиллерия открыла шквальный огонь на поражение, а в 9.00 вдруг замолчала, и неожиданно для русских с коротких дистанций заговорили минометы, накрывая окопы навесным огнем. Потом снова ударили пушки — фланкирующим огнем, наискосок, вдоль позиций, затем перенесли обстрел в глубину, и в 10.00 в атаку ринулась пехота, выдвинувшаяся к этому моменту на 800 м от русских…

В западной литературе обычно даются весьма упрощенное описание Горлицкого прорыва. Дескать, после такого артобстрела (5 снарядов на каждый метр фронта!) пехоте и делать было нечего, и дальнейшее изображают сплошным триумфальным маршем Макензена. На самом деле даже с точки зрения военной теории это безграмотно. Напомним, что во Второй мировой достигались гораздо большие плотности орудий, и мощность артиллерийских ударов была намного выше, чем в Первой, — и все равно до 'триумфальных маршей' было далеко. Не получилось такого и у Макензена. Наоборот, все детальные приказы и инструкции о быстром продвижении сразу же поехали насмарку. Потому что русская система огня оказалась… не подавленной. Атаку встретили сильным пулеметным огнем, цепи заставили залечь и прижали к земле. И немцы с венграми не только вынуждены были остановиться, но еще и отбивать контратаки русских в центре и на своем правом фланге. После чего подтянули артиллерию и начали повторную артподготовку. Вместо безостановочного рывка стали делать паузы, обстреливая и ожидая результатов. И снова атаковали, причем усвоением 'новых приемов войны' у пехоты и не пахло — снова лезли в густых цепях, и потери несли соответствующие. Германская тяжелая артиллерия стала уже сосредотачивать огонь против отдельных объектов — подающих признаки жизни русских пулеметов, групп пехоты. Начали выделять орудия для непосредственного сопровождения атакующих. И в течение первого дня смогли овладеть лишь одной линией окопов.

3.5 при подходе ко второй линии русских окопов опять разгорелся упорный бой. Опять перемещали батареи поближе, месили снарядами, атаковали. И продержалась эта линия до вечера. 4.5, сдерживая врага контратаками и пытаясь зацепиться на третьей, самой слабой линии, части 3-й армии стали подаваться назад. И лишь к вечеру 5.5 противник ценой значительных потерь проломил наконец-то оборону 10-го русского корпуса, на который навалились сразу три — 41-й, гвардейский и 6-й венгерский, и вышли к р. Вислока. Таким образом, у русского командования было четверо суток для организации противодействия. Но увы, эта возможность осталась неиспользованной. Ставка еще не оценила всей опасности на этом участке. Впрочем, оно и понятно — как уже отмечалось, 2.5 враг нанес удары по всему фронту, и разобраться в ситуации было не так-то просто. А доклады Иванова и Драгомирова не давали повода для особого беспокойства — они и сами еще не обеспокоились. И можно даже предположить, по какой причине. Как ни горько — но очевилно, именно героизм 9-го и 10-го корпусов стал основанием грубейшей ошибки. Раз держатся, отбивают атаки, то ведь наверное, и силы неприятеля там сосредоточены не столь уж значительные. Значит, это и впрямь может быть лишь демонстрацией… И как раз в это время на левом фланге 9-я и 11-я русские армии перешли в наступление! Против — как сочли в штабе фронта — главной группировки врага, которая сосредотачивается в Буковине.

Засуетились лишь тогда, когда войска Радко-Дмитриева были отброшены за Вислоку. Но и то восприняли прорыв скорее в качестве досадной помехи основным планам. Поэтому приказали контратаковать и восстановить положение. В состав 3-й армии передавались 24-й и 21-й корпуса Брусилова. А из резерва фронта Радко-Дмитриеву все же решили перебросить 3-й Кавказский и кавалерийские соединения. Однако и сам Радко-Дмитриев начал вводить имевшиеся у него резервы лишь на рубеже Вислоки. Но было уже поздно. Потому что два его корпуса были совершенно разбиты, и их остатки отступали в беспорядке, перемешавшимися батальонами и ротами, не представляя больше практически никакой боевой силы. Немцы хлынули в прорыв и начали расширять его, громя отступающих. И получили возможность бить по очереди остальные соединения 3-й армии, выставленные им навстречу только сейчас.

3-й Кавказский корпус был расквартирован на большой территории, и чтобы быстрее перебросить его к месту прорыва, Иванов распорядился отправлять по частям. Но и вступали в сражение эти части разрозненно, по мере перевозки, и перелома в боевых действиях не создали. С 7.5 войска 3-й армии пытались контратаковать, на отдельных участках добивались успеха. Так, подошел кавалерийский корпус Хана Нахичеванского и на глазах отступающей пехоты, под бешеным огнем ринулся в конную атаку. Сам вид несущейся на врага массы всадников настолько воодушевил пехотинцев, что они повернули, поднимались с земли даже раненые, и вместе с конницей ударили на немцев, отбросив их к Вислоке. На другом участке, у деревни Ольховчик, 13-й германский полк наткнулся на выдвигаемый к фронту 12-й казачий полк. Казаки спешились, встретили врага огнем пулеметов и орудий, потом ударили в рукопашную, обратив неприятеля в бегство и взяв пленных.

Но в целом обстановка продолжала ухудшаться. Где-то немцев отбивали, но в это время они углубляли прорыв по соседству, и успех сводился к нулю. Те же самые дивизии и корпуса могли бы быть использованы куда более разумно — для создания сильной группировки и удара во фланг прорыва. Но вместо этого свежие соединения по одиночке бросались в лобовые контратаки, подпирая отступающих. И подставляясь под новые таранные удары немцев. Сдерживали их на короткое время, затем 'подпорка' тоже ломалась и следовал очередной откат. Радко-Дмитриев молил уже о разрешении уходить за Сан. Однако Верховный Главнокомандующий требовал: 'Я категорически приказываю вам не предпринимать никакого отступления без моего личного разрешения'. Что тоже можно понять. По донесениям штаба фронта войск в 3-й армии было уже предостаточно. А ее отход ставил под угрозу фланговых охватов соседние — 4-ю, которая как раз одержала блестящую победу, и 8-ю, удерживавшую стратегически важные перевалы.

Положение усугубилось тем, что в мешанине отступления Радко-Дмитриев потерял управление своими соединениями. И вместо того, чтобы любыми силами наладить связь, стал сам раскатывать по фронту на машине и через адъютантов рассылать приказы тем, кого получалось найти, — командирам полков, дивизий, минуя прямых начальников. Которые отдавали другие приказы и тщетно искали командарма, чтобы доложить ему обстановку и получить указания. Пошла неразбериха, и вместо армии были уже какие-то импровизированные единицы, сборные отряды, а где и просто толпы, старающиеся выбраться на восток или сдающиеся. Но надо сказать, что и германское командование проявило себя далеко не блестящим образом. Несмотря на значительное превосходство и богатейшие возможности в связи с плачевным состоянием русских войск, о каком-либо искусстве маневрирования и речи не было. Части противника тоже бросались сугубо в лобовые атаки. И тоже несли очень серьезные потери. А встречая сопротивление, хотя порой — только штыками, останавливались. Ближнего боя не выдерживали. Пятились, подтягивали артиллерию, засыпали снарядами и только после этого предпринимали следующие атаки. И наступление развивалось крайне медленно, сводясь к фронтальному выталкиванию русских. Им, по сути, беспрепятственно позволяли отходить на следующие рубежи.

Но из-за утраты централизованного управления обстановка становилась все более хаотичной. Одни части уже не существовали, другие отступали, третьи еще держались, четвертые только выдвигались к бою. К 11.5 положение стало угрожающим не только для 3-й армии. Прорыв углубился, и 4-я австрийская армия, продвигавшаяся на левом крыле ударной группировки, вдоль Вислы, зашла за фланг 4-й русской армии, оборонявшейся севернее. А правое крыло 11-й германской угрожало охватом фланга 8-й армии Брусилова. И Ставка дала команду на отход. 4-я Эверта отводилась на 50 км назад, на фронт Нове-Място — Сандомир, 3-я и 8-я на линию р. Сан, 11-я — на Стрый, 9-я — к Днестру. Отступление не для всех прошло гладко. В тяжелое положение попала одна из лучших дивизий — 48-я генерала Корнилова, уже успевшая к этому времени заслужить неофициальное название 'Стальной'. Она сражалась в горах в районе Дуклы. И при передаче 24-го корпуса Радко-Дмитриеву очутилась на крайнем левом фланге 3-й армии. Еще раз подтверждая репутацию 'Стальной', стойко отбивала все атаки. А в условиях неразберихи получила приказ отступать с запозданием.

Следом на ней двинулись части 3-й австрийской армии, а на равнине соседние соединения уже были отброшены назад, и выходы из гор перекрыли 11-я баварская и 20-я дивизии противника. 48-я оказалась в окружении. При ней находился санитарный отряд Николая Родзянко, сына председателя Думы. Работал тут отряд долго, персонал успел хорошо изучить здешние места, и Родзянко предложил Корнилову путь выхода из кольца окольными тропами. Но комдив не захотел оставлять войска, растянувшиеся на 20 км и настоял на том, чтобы санитарный отряд уходил, а сам со штабом отправился к отставшим полкам. Родзянко удалось проскочить, он вывез до Сана не только всех раненых, но и часть тыловых подразделений и обозов дивизии, за что был награжден орденом Св. Владимира с мечами. Но за ним и оставшиеся дороги были перекрыты. А Корнилов организовал прорыв и сам прикрывал его с горстью храбрецов. И часть соединения пробилась, вынесла все знамена дивизии и ее полков. Но начдив был ранен осколком снаряда, значительная часть отряда, остававшегося с ним, погибла. Отстреливаясь, он вырвался со штабом чуть ли не из рук неприятеля и ушел в горы. Несколько дней прятались и лесами пробирались к своим. Изголодавшись, вышли к селению, чтобы достать продукты, и были захвачены австрийцами в плен.

На участке 8-й армии противник попытался не допустить отхода русских. Части 3-й и 2-й австрийских армий стали нажимать сильнее, чтобы задержать обороняющихся в горах, пока Макензен не зайдет им в тыл. Но Брусилов оказался предусмотрительнее Радко-Дмитриева. Еще в начале прорыва он заблаговременно отвел на восток склады и тылы. А отступление приказал произвести скрытно. Не показывать, что готовится отход, до последнего момента вести работы по усилению обороны. Потом оставить в окопах подвижные команды с пулеметами, которые какое-то время будут для видимости вести огонь, а остальным ночью сняться с позиций и уходить, стараясь подальше оторваться от врага. Пути и рубежи отступления были распределены и доведены до командиров тоже заранее. И маневр был осуществлен благополучно, кроме левого фланга. Здесь действовал сводный отряд Деникина из 4-й Железной дивизии с приданными частями, прикрывая стык 8-й и 11-й армий.

Но командующий 11-й Щербачев начал вдруг возражать против отступления. Масштабов катастрофы он не знал, наоборот, 11-я и 9-я одерживали победы. Армия Щербачева вышла к Лесистым Карпатам и атаковала перевалы, войска Лечицкого наносили удары на Коломыю и Делатынь, а его 32-й корпус начал штурм Черновиц. Правда, неудачный — корпус состоял из 2 необстрелянных ополченских дивизий, а город был сильно укреплен, атакующих встретил огонь 12-дюймовых орудий, оставляющих 10-метровые воронки. И штурм захлебнулся, удалось взять лишь передовые позиции. Но оставлять с таким трудом отбитую территорию казалось просто глупостью вышестоящих штабов. Брусилов созвонился со Щербачевым и объяснил, что если его армия замешкается, то ей перекроют выходы с перевалов и не позволят спуститься с гор. Однако корпуса 11-й уже втянулись на узкие карпатские дороги, им требовалось время, чтобы выйти назад, и по просьбе Щербачева левофланговые части 8-й армии были задержаны. А между тем, противник обнаружил отход Брусилова и навалился на этом участке, чтобы выйти в тыл войскам Щербачева. Начал такую бомбардировку, что еду и боеприпасы можно было подвозить только по ночам. Несколько атак отбили, потом дивизия Деникина получила приказ отступать, а приданные ей 2 полка еще должны были задержаться. И понесли огромные потери. Архангелогородский полк погиб почти полностью, очутившись и полукольце и простреливаемый со всех сторон.

3-я армия закончила отход к Сану 13.5. В сражении она потеряла убитыми, ранеными и пленными 140 тыс. чел. Радко-Дмитриев был смещен, вместо него назначен командир 12-го корпуса ген. Леш (корпус принял Каледин). Армия заняла позиции к северу от Перемышля, 8-я к югу. Оборона этого района была возложена на Брусилова, для чего ему подчинили и остатки 3-й армии. А Фалькенгайн как раз собирался остановить операцию — ее цели были достигнуты. Но фон Сект уговорил его продолжить наступление, доказывая, что русские разгромлены и надо развивать удар, пока они не получили подкреплений и не организовали оборону. И немцы, перегруппировавшись, нанесли сосредоточенный удар на Ярослав, подступы к которому прикрывал 24-й корпус — в котором осталась всего одна поредевшая 49-я дивизия. В ожесточенных боях город был взят, и к 16.5 русских отбросили за Сан. А на следующий день германские гвардейские полки смогли переправиться через реку и захватить плацдарм, после чего вклинились между частями 24-го и 3-го Кавказского корпусов и принялись расширять прорыв. Атаки начались и на других участках. Положение осложнялось тем, что теперь уже и в 8-й армии, имевшей к началу сражения некоторый запас снарядов, они кончились.

Деникин вспоминал о битве под Перемышлем: 'Одиннадцать дней жестокого боя 4-й Железной дивизии… Одиннадцать дней страшного гула немецкой артиллерии, буквально срывающей целые ряды окопов вместе с защитниками их… И молчание моих батарей… Мы почти не отвечали — нечем. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Полки, истощенные до последней степени, отбивали одну атаку за другой — штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы… два полка почти уничтожены одним огнем… Когда после трехдневного молчания нашей единственной 6-дюймовой батареи ей подвезли 50 снарядов, об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам; и все стрелки вздохнули с радостью и облегчением'. Он писал, что в этих боях 'в первый и единственный раз я видел храбрейшего из храбрейших Маркова в состоянии, близком к отчаянию'. Марков выводил из шквала огня остатки своих рот, а рядом шел командир 14-го полка. Разорвался снаряд и осколком снес ему голову. Туловище, из которого хлестала кровь, стояло еще несколько мгновений. И Марков, залитый кровью соседа, зашагал дальше…

Тем не менее, на какое-то время положение удалось стабилизировать. Ставка прислала из своего резерва 5-й Кавказский корпус, 2 корпуса перебрасывалось с Северо-Западного фронта. Почти на всех участках 8-й армии, несмотря на сильнейший натиск, атаки были отражены. А на южном фланге фронта была даже одержана крупная победа — здесь войска 11-й и 9-й армий разгромили и отбросили австро-германскую группировку, пытавшуюся прорваться через Днестр и выйти на Львов с тыла. Угрожающая ситуация складывалась лишь севернее Перемышля. Немцы здесь, продолжая постепенно теснить остатки 3-й армии, захватили два больших плацдарма за Саном, в районе г. Сеняво и у Ярослава. Несмотря на русские контратаки, прочно закрепились и объединили плацдармы, так что весь берег на протяжении 70 км от Перемышля до г. Рудника оказался в руках противника. Макензен сделал передышку, накапливая силы на плацдарме, и 24.5 нанес новые удары.

Его замысел Брусилову был ясен. От Перемышля на восток вела единственная железная дорога. И противник с севера, с плацдарма, и с юга, через Сан, нацелился выйти к станции Мостиска, перерезать магистраль, взять в кольцо крепость вместе с гарнизоном и рассчитаться за мартовскую победу русских. На самом деле 'крепости' как таковой Перемышль уже не представлял. Большинство его фортов были разоружены, почти все имущество и трофеи эвакуировано. В нем оставалась лишь небольшая часть артиллерии и 3 тыс. ополченцев для охранной службы. И естественно, прочно удерживать город при таком положении было невозможно. Очевидно, это понимало и вышестоящее командование. Но понимало и другое — что сдача Перемышля, взятие которого отмечалось с таким триумфом, нанесет удар по престижу русских армий, даст прекрасный повод для торжества вражеской пропаганде и поднимет дух противника. И комендант Перемышля Делевич получал указания то грузить оставшуюся артиллерию в поезда, то вернуть на позиции. В конце концов он взмолился, чтобы не изматывали людей, вынужденных заниматься то погрузкой, то разгрузкой и дали четкий приказ, защищаться или эвакуироваться. О том же запрашивал штаб фронта Брусилов, но ответы шли обтекаемые. То требовалось 'смотреть на Перемышль только как на участок фронта, а не на крепость', то приказывали его 'удерживать, но не защищать во что бы ни стало'.

Командарм стал действовать по своему усмотрению. С юга врагу прорваться так и не удалось, но с севера плацдарм расширялся, и опасность перехвата железной дороги стала реальной. Поэтому Брусилов забрал из города большую часть гарнизона, чтобы защищать эту коммуникацию и сохранить таким образом пути отхода и эвакуации. В помощь ему вдруг прислали сильные подкрепления — 2-й Кавказский и 23-й корпуса. Но одновременно Иванов прислал и приказ, как распорядиться этими соединениями. Ими предписывалось нанести контрудар на Любачув — не под основание, а в вершину выступа германского плацдарма. Возражения Брусилова и его предложения по изменению плана в расчет не приняли. В результате получилась лобовая атака позиций неприятеля, имевшего много артиллерии и пулеметов, и войска не продвинулись ни на шаг, только понесли потери. А из Перемышля мало-мальски боеспособные части ушли — и остались худшие роты необученных ополченцев с зелеными запасниками-прапорщиками вместо командиров. Запаниковали, считая себя уже окруженными и брошенными на произвол судьбы. Когда немцы, переправившись через Сан, стали резать проволоку на фортах крепости, солдаты им не только не мешали, но даже не позволяли стрелять своей артиллерии, чтобы враг не обрушил ответный огонь.

2.6 подразделения противника, не встречая сопротивления, стали просачиваться в Перемышль. И в ночь на 3.6 Брусилов приказал оставить город. Крепость досталась врагу разоруженной, без каких-либо запасов, в ней бросили лишь 4 орудия, сняв с них замки. А часть восточных фортов успели взорвать. Но конечно, резонанс сдача вызвала сильный. Российская 'общественность' хваталась за головы и искала козлов отпущения, союзники ахали, а немецкие и австрийские газеты взахлеб трубили о грандиозной победе. На самом же деле Брусилов в этот момент считал, что избавился от тяжелой и ненужной обузы. Фронт сокращался на 30 км, и, имея теперь значительное количество войск, он надеялся наконец-то остановить врага. Не тут-то было. Командование фронта указало, что раз Перемышль пал, то данное направление становится второстепенным. Поэтому потребовало 5-й Кавказский корпус передать в состав 3-й армии, 21-й вывести во фронтовой резерв, а 2-й Кавказский и 23-й отправить в 9-ю армию — Иванов все еще боялся за свой левый фланг и ждал какого-то нового, еще 'более главного' удара в Буковине!

Брусилов доказывал, что ослаблять его армию нельзя, иначе будет потерян уже не только Перемышль, но и Львов. Однако получил категорическое подтверждение — выполнять приказ. Штаб фронта был уже настроен пессимистически, считал кампанию проигранной и слал в Ставку панические прогнозы и предложения — что немцы ворвутся на Украину, что надо укреплять… Киев и что Россия должна 'прекратить всякую военную активность до восстановления своих сил'. И забирал войска на левый фланг, откуда ожидал этого самого мифического вторжения на Украину и попытки окружить весь свой фронт. И вот это была уже не просто ошибка, а грубейший стратегический 'ляпсус'. Потому что в результате данных перемещений между войсками Брусилова и Леша образовывался разрыв, прикрытый со стороны 3-й армии только потрепанным кавалерийским корпусом, а со стороны 8-й армии — 11-й кавдивизией. Макензен не преминул воспользоваться таким 'подарком', и как только были выведены с передовой противостоявшие ему 3 корпуса, двинул крупные силы именно в разрыв. К 19.6 немцы углубились здесь на 20 — 30 км, взяли г. Немиров и приближались к Раве-Русской, грозя перерезать важнейшую рокадную железную дорогу Варшава — Львов. Правый фланг Брусилова был обойден — а для того, чтобы ответить контрударом и самому ударить во фланг прорыва, ему просто не оставили войск. Командарм стягивал все, что мог, стараясь задержать противника, и вынужден был отводить части назад, выбираясь из наметившегося 'мешка'. То там, то здесь возникали жестокие бои. Под Рава-Русской прославились своей атакой одесские уланы, здесь же лихо сражался 11-й казачий полк, отразивший несколько ударов и контратакой отбивший у врага артиллерийскую батарею. Подо Львовом отбросил австрийцев сабельным ударом Стародубский драгунский полк.

Но враг продолжал теснить, концентрируя в направлении Львова наступление трех армий — с севера выходила 11-я германская, в лоб — 3-я австрийская, а с юга — 2-я австрийская. Началась эвакуация русских учреждений. А к 22.6 враг взял Рава-Русскую, оседлал железные дороги, как на Варшаву, так и на Миколаев, оставались свободными только магистрали, ведущие на восток — на Дубно и на Галич. И русские войска оставили Львов, получив приказ отступить за р. Западный Буг, где уже начали строиться оборонительные позиции. Иванов попытался вину за сдачу Львова возложить на Брусилова, но нападать на него самого остерегся, все же командующий 8-й армией был весьма авторитетной фигурой, а начал катить бочки на его штаб.

Брусилов возмутился, заявил, что воспринимает это как подкоп под себя, и отбил телеграмму Верховному с просьбой об отставке. Николай Николаевич отставки не принял, выразив за действия в Галиции благодарность. Но одновременно потребовал соблюдения дисциплины и выполнения приказов командования фронтом.

В принципе, для Верховного Главнокомандующего стала уже очевидной бездарность Иванова, в полной мере проявившаяся после ухода Алексеева. Но для общественности Иванов все еще оставался 'героем' предшествующих побед. И к тому же решение кадровых вопросов в высших эшелонах командования оставлял за собой лично царь. А Иванов был его воспитателем в юношеские годы, крестным царевича. И по настоянию Николая II остался на своем посту. Сняли лишь Драгомирова — вернули на командование 8-м корпусом. Однако замену ему, неизвестно с чьей подачи, подобрали еще худшую — то ли сказался дефицит командных кадров, то ли сработали какие-то пружины протекций, но новым начальником штаба фронта стал генерал Саввич, который военным специалистом не был вообще — ранее он служил в жандармском корпусе. Правда, часть войск Николай Николаевич у Иванова изъял. С 25.6 4-я и 3-я армия передавались в состав Северо-Западного фронта. Таким образом, 8-я армия, прежде левофланговая, стала на Юго-Западном фронте правофланговой, а южнее отводились на линию Днестра и его притоков 11-я и 9-я.

Отступление создавало массу новых проблем. Так, пока армии продвигались вперед, на поле боя собирались и трехлинейки своих убитых и раненых, и трофейные ружья, захватывались вражеские склады, и положение с винтовками удавалось поддерживать на приемлемом уровне. При отходе места боев оставались за неприятелем. И солдат, чьи винтовки вышли из строя или были утрачены, вооружать стало нечем. Пополнения из тыла прибывали тоже с голыми руками. При полках стали расти команды безоружных. И что еще хуже, долгое отступление, отсутствие боеприпасов, шквалы безответного вражеского огня серьезно надломили воинский дух. Бойцы заражались пессимизмом, паниковали, боялись обходов. В некоторых подразделениях измученные солдаты, впав в полную прострацию, шли сдаваться. В других уже при начале артобстрела бросали позиции и катились назад. А безоружные тыловики становились разносчиками слухов и паники.

Впрочем, и при отступлении те части, где было толковое руководство и сохранилось достаточно сил, доставляли врагу серьезные неприятности. Когда 8-я армия откатилась к Бугу, Брусилов приказал командиру 12-го корпуса Каледину внезапно перейти в наступление и нанести короткий контрудар, чтобы остальные соединения смогли без помех переправиться и закрепиться на правом берегу. Маневр удался, для преследующих немцев это стало полной неожиданностью — они считали, что разгромленных русских остается только гнать и брать в плен. И зарвались, двигаясь даже без разведки и охранения. Каледин опрокинул и отбросил австро-германские авангарды, а части 8-й армии в это время занимали и укрепляли позиции по Бугу. Правда, потом Макензен подтянул силы и попробовал повторить то же, что и на Сане. И как раз на участке 12-го корпуса, понесшего потери в контратаках, немцы смогли переправиться через реку и захватить плацдарм. Каледин доложил, что одна из его дивизий, 12-я, совершенно 'сломалась' и отходит при малейшем натиске, а начдив издергался, упал духом и не может справиться с собственными подчиненными. Брусилов резервов не имел, и единственное, что мог сделать, это тут же заменил растерявшегося командира дивизии, послал вместо него своего начальника артиллерии решительного генерала Ханжина (позже, в гражданскую, командовал армией у Колчака). И Ханжин сделал, казалось, невозможное. Подъехав к бегущему полку, остановил его, собрал вокруг себя солдат и сам повел в штыковую. Немцев разбили и погнали назад, восстановив положение.

А Брусилов, разместив свой штаб в г. Броды, издал грозный приказ, по духу и содержанию примерно соответствовавший сталинскому 'Ни шагу назад!'. В нем говорилось, что дальше отходить нельзя, что фронт уже приблизился к границам России, а значит, остановить неприятеля надо здесь, не пустить его на Родину. Были и такие слова: 'Пора остановиться и посчитаться наконец с врагом как следует, совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии, превосходстве сил, неутомимости, непобедимости и тому подобном, а потому приказываю: для малодушных, оставляющих строй или сдающихся в плен, не должно быть пощады; по сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный огонь, хотя бы даже и с прекращением огня по неприятелю, на отходящих или бегущих действовать таким же способом…' Как видим, вовсе не диктат Сталина породил подобные 'драконовские' меры, как оно потом преподносилось перестроечной литературой. Покарать или напугать карой деморализованные десятки и сотни, чтобы спасти тысячи и десятки тысяч — это суровая, но увы, объективная реальность любой войны. Аналогичные приказы издавал Жоффр в критические дни 1914 г., аналогичные приказы издавали австрийцы и немцы в периоды своих катастроф, издавали их и лучшие полководцы дореволюционной армии. Мы не знаем, пришлось ли в войсках Брусилова применять такие меры на практике, или оказалось достаточно их объявления. Но фактом остается то, что приказ подействовал. 8-я армия остановилась на Буге. Остановилась первой на своем фронте. И остановила врага. Еще несколько попыток немецких ударов, особенно сильных на правом фланге, было отбито, после чего противник начал зарываться в землю на другом берегу реки. Его наступление выдохлось.

Поражение, понесенное в результате Горлицкого прорыва, было очень крупным. За 2 месяца боев войска Юго-Западного фронта оставили значительную территорию, понесли потери, которые по оценкам немцев 'превышали полмиллиона'. Так, в дивизиях 8-й армии после отхода за Буг оставалось по 3 — 4 тыс. активных штыков. Но и для противника операция отнюдь не стала 'триумфальным маршем'. Людендорф писал: 'Фронтальное отступление русских в Галиции, как оно бы ни было для них чувствительно, не имело решающего значения для войны… К тому же при этих фронтальных боях наши потери оказались немаловажными'. Они и в самом деле были 'немаловажными' — одна лишь 11-я армия Макензена, причем по немецким данным, потеряла убитыми, ранеными и пленными 90 тыс. чел. Из первоначального состава 136 тыс. Поредела на две трети. А если добавить потери пяти австрийских и Южной армий, то наверное будет не меньше, чем у русских. А этих самых русских даже не удалось изгнать с австро-венгерской территории — вся нынешняя Тернопольская область и четверть Львовской так и остались заняты нашими войсками.

Кстати, в колоннах измученных отступающих солдат шагал по пыли и зною, окапывался и кричал 'ура' в рукопашных человек, которому через 29 лет довелось рассчитаться за этот прорыв своим прорывом, отбивать у немцев и Львов, и Перемышль — причем в один день. Рядовой Павел Рыбалко. Которому еще предстояло стать Маршалом Бронетанковых Войск и командующим 3-й Гвардейской танковой армией, чьи корпуса в 1944 г. нанесли одновременные сокрушительные удары и во взаимодействии с соседями 27.7 взяли оба города, заслужив сразу два победных салюта Москвы…

38. Галлиполи, Ипр, Изонцо

Ко второму заходу операции в Дарденеллах союзники подготовились куда более тщательно, чем к первой. В Александрии и на других базах собирались войска для десанта под общим командованием ген. Гамильтона — 29-я британская пехотная дивизия, Австралийско-новозеландский армейский корпус (АНЗАК), Греческий добровольческий легион, бригады английской и французской морской пехоты, французская дивизия д`Амада. Во втором эшелоне, в Египте, сосредотачивались 42-я британская, 10-я и 11-я индийские пехотные дивизии. Поскольку огнем кораблей подавить неприятельские береговые форты не получилось, планировалось захватить их десантом — и флот прорвется к Константинополю. А уж там достаточно будет бомбардировки или самого прорыва, чтобы Османская империя капитулировала.

Но разумеется, и Турция не сидела сложа руки. Тем более что в странах Ближнего Востока у нее было полно шпионов, и о приготовлениях Антанты она прекрасно знала. Западный, европейский берег Дарданелл представляет собой узкий и длинный Галлиполийский полуостров (длиной 90 км и шириной от 5 до 18 км) — он тянется параллельно азиатскому берегу, а между ними как раз и зажат рукав пролива. Эти места усиленно укреплялись, здесь сосредотачивались войска под командованием фон Сандерса. Из Германии сюда было направлено 5 подводных лодок, потом к ним добавилось еще 2.

В апреле англо-французская армада, имея на бортах 81 тыс. десантников, снова подошла к Дарданеллам. 25.4 она обрушила шквальный огонь на оборонительные сооружения, и началась высадка. В этот же день русский флот, чтобы оттянуть на себя часть вражеских сил, начал бомбардировать Босфор. Десантирование предполагалось производить в нескольких местах, чтобы привезенные контингенты пехоты смогли развернуться широким фронтом и использовать всю силу. Но несмотря на мощную поддержку корабельной артиллерии, сумевшей подавить часть вражеских орудий, атакующие встретили сильнейшее сопротивление. Действовали несогласованно, в неразберихе, а многие части оказались еще и неподготовленными для десанта — например, британская 29-я дивизия состояла из солдат колониальных гарнизонов, привыкших лишь к полицейской службе. Соединения несли потери, требовали подкреплений, и им посылали помощь, ломая первоначальные планы высадки и перемешивая войска между собой.

На азиатском берегу, у Кум-кале, десант был отбит войсками турецкого 15-го корпуса под командованием немецкого генерала Вебера. Греческий легион завяз в боях с 3-м корпусом Эссада-паши. Австралийско-новозеландский корпус понес такой урон, что в Австралии до сих пор каждый год 25.4 поминают погибших в этом сражении. 29-я дивизия и французы д`Амада, оттеснив части 9-й турецкой дивизии и отбивая ожесточенные контратаки, с большим трудом смогли зацепиться лишь за самую южную оконечность полуострова и за береговую полосу в его центральной части, где высадка производилась с запада, со стороны Эгейского моря — в надежде прорваться поперек узкого полуострова к проливу. Образовались два плацдарма с деревушкой Сэдд-Эль-Бара и участком мыса Габа-тепе. Но турки вводили в бой свежие силы, перебрасывали войска с участков, где атака была отбита, и расширить эти пятачки не удавалось.

Французы было продвинулись вдоль берега, но сами влезли в 'угол' между морем и линией укреплений на возвышенностях, составлявший примерно 30 градусов, поэтому их стали поражать фланговым огнем. Подтянув подкрепления, предприняли было решительную атаку, и турки не выдержали, покатились назад, но французы, уже торжествовавшие победу и кинувшиеся их преследовать, угодили под залпы собственной корабельной артиллерии. С другой стороны, и турецкие части, делая попытки сбросить десанты в море, нарывались на огонь флота и откатывались обратно. В этих боях впервые прославился энергичный командир дивизии Мустафа Кемаль (будущий освободитель и первый президент Турции). Отразив натиск противника на своем участке, он пришел к мысли не тратить больше силы в бесплодных контратаках и перейти к жесткой обороне, приказав своим аскерам зарываться в землю.

Господствующие высоты остались у турок, а высадившиеся войска очутились на прибрежных низменных участках, которые хорошо простреливались. Чтобы уменьшить потери, французы и англичане тоже зарывались, причем старались приблизиться к противнику, чтобы оказаться в 'мертвой зоне' турецкой артиллерии. И в некоторых местах позиции сторон находились в каких-нибудь 100 м друг от друга. Смириться с неудачей западные державы никак не желали — это казалось просто унизительным для их престижа, не одолеть каких-то там жалких турок! Их сперва и всерьез-то не принимали в качестве противника. Наращивали силы. Французы сняли д`Амада и назначили ген. Гуро. В Британии морской лорд Фишер сам не выдержал такого позора и ушел в отставку, а вслед за ним 'ушли' и Черчилля. Но очередные штурмы приводили только к неудачам и потерям.

В принципе на простреливаемых со всех сторон плацдармах англичанам и французам могло прийтись совсем худо. И от истребления спасало их лишь то, что у турок стали иссякать боеприпасы. Ведь снаряды у них были привозные. По морю их теперь доставить было нельзя. А нейтральная Болгария, сперва заигрывавшая с немцами и пропускавшая через свою территорию военные грузы, при начале Дарданелльской операции решила, что туркам конец, и взялась торговаться с Антантой, чтобы урвать кусочек Османской империи. Запасы, сделанные перед войной, растаяли. И турецкая артиллерия почти совсем замолчала, даже не отвечая на обстрелы — остатки снарядов берегли лишь для отражения атак. Немцы помогали, чем могли. Послали в Турцию отряд из 250 опытных саперов-инструкторов, чтобы научить союзников строить сильную оборону, развернуть минную войну. Проявили себя и подводные лодки. 25.5 субмарина U-21 капитан-лейтенанта Герзинга потопила британский линейный крейсер 'Трайумф', поддерживавший огнем десантные войска, а через 2 дня она же отправила на дно линейный крейсер 'Маджестик'. Англичане запаниковали и отвели свои крупные корабли от Галлиполи. Так что выдохшиеся части на полуострове лишились главного преимущества и 'пробивной силы'. И здесь пошла изнурительная позиционная война.

Продолжалась позиционная война и на Западном фронте. После февральских и мартовских неудачных попыток срезать Нуайонский выступ, французское командование предположило, что просто немцы на этих участках очень уж сильно укрепились. И попробовало сменить направление удара. В апреле решили организовать еще одну частную операцию и срезать другой выступ, поменьше — у Вевра, восточнее Вердена. Но результат получился примерно таким же. Была произведена мощная артподготовка — она длилась аж 6 дней! Первую траншею немцев перемешали в пух и прах. А у второй атакующих солдат, лезущих густыми цепями, посекли пулеметами и побили артиллерией.

Немцы по-прежнему перебрасывали части на Восток. Как раз в это время они готовили Горлицкий прорыв, для чего требовалось снять с Запада 2 корпуса, и чтобы отвлечь внимание противников, не дать им воспользоваться ослаблением боевых порядков, германское командование решило провести частную наступательную операцию в Бельгии, у Ипра. Для демонстрации были выбраны позиции французской африканской дивизии, прикрывавшей стык бельгийской и британской армий. И здесь во второй раз за время войны немцы применили химическое оружие. Но не в снарядах, как на русском фронте, а подготовили газобаллонную атаку. Было завезено и установлено на участке в 6 км 6 тыс. баллонов, содержавших 160 тонн хлора. Причем от перебежчиков французы еще 13.4 узнали о 'контейнерах, содержащих удушающий газ в батареях по 20 цилиндров на каждые 40 метров'. Но командование Антанты не придало этому большого значения. И утром 22.4 разыгрался кошмар. Выход газа продолжался 5 минут и образовалось облако высотой в человеческий рост, достигавшее в глубину 600 — 800 м.

Очевидец вспоминал: 'Солдаты увидели, что огромное облако зелено-желтого газа поднимается из-под земли и медленно движется по ветру в направлении к ним, что газ стелется по земле, заполняя каждую ямку, каждое углубление, затопляя траншеи и воронки. Сначала удивление, потом ужас и наконец паника охватила войска, когда густые облака дыма окутали всю местность и заставили людей, задыхаясь, биться в агонии. Те, кто мог двигаться, бежали, пытаясь, большей частью напрасно, обогнать облако хлора, которое неумолимо преследовало их'. Было отравлено 15 тыс. чел., из них 5 тыс. погибло. Применение химического оружия вызвало и гигантский психологический эффект — у соседних частей, куда стали выходить пораженные, нервы тоже не выдержали, они бежали целыми полками. И участок фронта в 10 км остался совершенно открытым. Но… и немцы оказались не готовы к подобному результату. Ведь эксперименты в Польше не вызвали нужного эффекта, и к газам в руководстве относились скептически. И в этот раз опять пустили больше для эксперимента, ну а заодно попугать, усилить воздействие своей демонстрации. А наступать должен был всего один 24-й корпус, снабженный респираторами — их у немцев было ограниченное количество. Корпус продвинулся на 2 — 4 км и остановился. Именно такую задачу ему и ставили. А когда выяснилось, что перед ним открытая брешь, то крупных сил, чтобы развить успех, под рукой у германского командования не имелось.

К 24.4, пока их подтянули с других участков, прорыв уже закрыли канадцы и французские подкрепления, и атаки были отбиты. 1.5 подвезли еще баллоны с газом и повторили удар. Однако прежнего эффекта уже не получилось. Применение хлора больше не было неожиданностью, войска были проинструктированы, и британские ученые очень оперативно выдали рекомендации по мерам самозащиты, которые довели до солдат: своевременно уходить с пути газового облака, забираться на возвышенные места, закрывать нос и рот влажными повязками. И хотя пораженных все же хватало, но смертность понизилась — погибло только 90 чел, 'кто сразу, а кто после долгих страданий'. В итоге немцам удалось лишь решить первоначальную задачу чисто демонстративного характера — ценой утраты внезапности. И на Западе, и в России стали разрабатываться средства защиты. И собственное химическое оружие. Дело-то это, как выяснилось, было несложное. Просто раньше не считали возможным или допустимым широкое применение в войне отравляющих веществ. Но напомним, что в международном праве того времени считался общепризнанным принцип 'как и другой'. И методы, используемые одной стороной, становились автоматически разрешенными и для ее противников.

Любопытно отметить, что после войны германские генералы и политики оправдывались в своих мемуарах, что под Ипром малость не рассчитали. Дескать, на самом деле просто хотели поэкспериментировать с химическим оружием — а предназначалось оно для русских. И характерно, что такие 'извинения' западными читателями и историками вполне понимались и принимались. Кстати, стоит еще упомянуть, что изобретатель устройств, распылявших хлор, руководитель 'Института кайзера Вильгельма' Ф.Хабер, по сути повторил судьбу доктора Гильотена, ставшего жертвой изобретенной им гильотины. Он удостоился высоких почестей, но был евреем, и после прихода к власти Гитлера погиб в газовой камере концлагеря.

На море 'неограниченная подводная война' так и не была объявлена, но 7.5 случилась трагедия 'Лузитании'. История эта довольно темная, ей посвящено огромное количество как серьезной, так и бульварной литературы. Если же касаться только фактов, то этот английский лайнер, считавшийся одним из самых крупных и комфортабельных, совершал очередной рейс из Нью-Йорка в Ливерпуль. 'Лузитания' была вооружена, в трюм приняли военные грузы, винтовки, снаряды, словом, под статус мирного судна никак не подходила. Но приняла и 2 тыс. пассажиров, значительная часть из них была военными, канадцами и англичанами, ехавшими на фронт, однако покупали билеты и американцы. 4 — 6.5, когда 'Лузитания' приближалась к Британии, по радио были получены несколько предупреждений об активизации германских подлодок в этой зоне. Тем не менее лайнер продолжал путь, причем довольно тихим ходом (скорость являлась очень эффективной защитной мерой от атак субмарин — в подводном положении они двигались медленно). И подводная лодка U-20 по столь хорошей мишени не промазала. Пустила 2 торпеды, внутри судна сдетонировал груз боеприпасов, и погибли 1195 пассажиров, в том числе 291 женщина и 94 ребенка.

Разразился грандиозный международный скандал. Среди погибших было около 100 американских граждан, и США издали грозную ноту, требуя осуждения торпедирования и возмещения убытков. Германия оправдывалась, сбивчиво и непоследовательно. То заявляла, что знала о вооружении 'Лузитании' и считала ее вспомогательным крейсером, то наоборот — что командир подлодки не опознал судно. США на это реагировали новыми нотами. Кайзер испугался и отдал приказ вести войну только против военных судов. И скандал сошел на нет — точнее, Америка завязала себе крепкий пропагандистский 'узелок на память'. Потому что пока для нее гораздо выгоднее было сохранять нейтралитет.

Главные сражения в это время закипели на Востоке, там было сосредоточено более половины германских и австрийских сил. И франко-британское командование попыталось этим воспользоваться, чтобы улучшить положение на собственном фронте. Очередное наступление Жоффр и Френч готовили еще с марта. Но в рамках 'частной операции', с сугубо ограниченными целями — срезать все тот же Нуайонский выступ, где фронт делал дугу, приближаясь к Парижу. Надо отметить, подготовлена была операция довольно бестолково. Намечались концентрические удары на флангах по многократно опробованной и хорошо известной противнику схеме. Только решили увеличить концентрацию сил на участках прорыва. На правом фасе дуги, в Шампани, — 2-я и 4-я французские армии, на левом, в Артуа возле г. Арраса, — 10-я французская и англичане. 9.5, через неделю после Горлицкого прорыва, сражение началось. Участки для атаки снова выбрали узкие, по 10-12 км, но стянули к ним еще больше орудий и долбили 6 суток.

Хотя, конечно, это было лишь пустой тратой снарядов — ведь уже после одного дня обстрела никаких немцев в траншеях быть не могло. Кто уцелел, отошел на вторую позицию, построенную в 5 — 6 км сзади первой, но все равно тупо поливали огнем пустое место. А потом французы и англичане ввели в бой 10 корпусов пехоты, она браво ринулась вперед — как и прежде, густыми цепями. Однако по узким участкам прорыва справа и слева ударила германская артиллерия — с флангов, где никакой артподготовки не было и огневая система ничуть не пострадала. С огромными потерями продвинулись на 2 км — и нарвались на опорные пункты с пулеметами. Пошли бои на прогрызание. Кое-где, положив массу солдат, брали укрепленные деревушки. И тут же победителей накрывало шквалом тяжелой артиллерии немцев — ведь при долгом стоянии фронта на месте все окрестности были пристреляны по квадратам. Перегруппировывались, подтягивали артиллерию для штурма второго рубежа. А противник в это же время перебрасывал силы с неатакованных участков, строил дополнительные укрепления вместо прорванных. Французские солдаты и офицеры даже стали удивляться, зачем немцы переходят в контратаки и тоже несут при этом лишние потери, если и без того могут перемалывать атакующих? Постепенно затухая, бои шли до начала июня, пока операция не выдохлась окончательно.

Французы потеряли более 100 тыс. убитых, раненых и пленных, англичане 20 тыс., немцы 55 тыс. Такой ценой было достигнуто лишь ничтожное 'исправление' линии фронта и занятие 40 кв. км территории. Что же касается 'помощи' русским, то непродуманное и гиблое наступление не отвлекло с Востока ни одного германского солдата. При этом только 10-й французской армией в Артуа было израсходовано более 2 млн. снарядов. Хотя этого вполне хватило бы, чтобы вообще избежать катастрофы на русском фронте. Был приобретен и некоторый опыт на будущее — хотя выводы сделали чересчур прямолинейные. Все же осознали, что в дальнейшем лучше наступать на широком фронте. А раз так, то нужно еще больше войск, орудий и снарядов — чтобы столь же массированную артподготовку можно вести на участке в несколько десятков километров. Откуда следовало, что дальнейших активных действий предпринимать нецелесообразно, пока не будет в наличии этого количества войск, орудий и снарядов. И в самый тяжелый для России момент западные союзники взяли тайм-аут для подобной подготовки, отвечая на все просьбы о нанесении отвлекающих ударов, что осуществить таковых не в состоянии.

Не могла в этот момент помочь отвлекающими операциями и Сербия — у нее вновь обострилась нехватка оружия и боеприпасов. И к тому же обострилась обстановка на границе с Албанией. Она была автономной, но все еще оставалась в составе Османской империи. Правда, регулярных турецких войск там не было, но эмиссары 'Иттихада' формировали добровольческие отряды и банды для налетов на сербскую территорию. И Сербия сняла часть сил с австрийского фронта, направив их в приграничные районы Албании. Впрочем, готовилась к вступлению в войну еще одна держава — Италия. Еще с августа 1914 г. она усиленно торговалась с обеими сторонами. Сперва с Антантой, потом с центральными державами — когда казалось, что они побеждают. Немцы, кстати, относились к ее военной мощи скептически и считали более полезным для себя ее нейтралитет — чтобы использовать ее сырье, промышленный потенциал, осуществлять через нее связь с третьими странами. Однако итальянцы обнаглели и даже за нейтралитет требовали слишком много — чтобы Австро-Венгрия отдала им Трентино, часть Тироля. Их пытались удовлетворить обещаниями французских Корсики, Савойи, Ниццы, Туниса. Однако Рим не соглашался — мол, еще бабушка надвое сказала, удастся ли получить все это. И требовал 'плату вперед'.

Немцы давили на Вену, чтобы та что-нибудь уступила Италии и удержала ее в состоянии нейтралитета. Однако австрийский наследник Карл резонно возражал — почему же тогда Германия не уступила Эльзас и Лотарингию? Ведь это позволило бы удержать в состоянии нейтралитета Францию. Весной 1915 г. итальянцев стали усиленно обхаживать англичане. Причем русские специалисты тоже оценивали военные возможности Италии невысоко, британский посол в Петрограде Бьюкенен удивленно докладывал, что к перспективе вовлечения Рима в союз Сазонов почему-то относится прохладно. Однако англичане, да и французы были другого мнения. Они считали 'по головам' итальянские дивизии, вспоминали, как те в Триполитанской войне разгромили турок — которые в Дарданеллах всыпали им самим.

Наложились и политические игры далеко не чистого свойства. Те самые, что касались послевоенных перспектив. В Париже и Лондоне уже рассматривали вариант, что взамен разбитой Австро-Венгрии Италия сможет стать на Балканах противовесом 'пророссийской' Сербии. Но англичане и по отношению к французам держали 'камень за пазухой' — считая, что после войны Италию будет легче, чем Францию и Россию, прибрать под свое 'покровительство'. А через нее установить контроль над всем Средиземноморьем. В ходе переговоров итальянцы скромностью запросов не отличались. Требовали обещаний, чтобы английский флот защищал их побережье, а русские отвлекли на себя австрийцев. Требовали себе Триест, Истрию, Далмацию, Албанию, турецкие Анталью и Измир. Претендовать на германские земли было трудновато, но Италия заявляла — раз Германию будут делить без нее, пусть дадут компенсации в Эритрее и Сомали.

А за это рисовались самые блестящие перспективы. Вооруженные силы Италии составляли 4 армии (13 корпусов) — почти миллион бойцов, на флоте — 14 линкоров. Главнокомандующим был начальник Генштаба ген. Кадорна (по итальянским законам король в эти вопросы не вмешивался). Поражения австрийцев от русских и сербов убеждали итальянцев, что это слабый противник. И планировали быстренько прорвать границу в Тирольских Альпах и победным маршем двинуть на Вену. Ну а командование Антанты полагало, что в обстановке сложившегося 'равновесия' сил Италия может стать именной той добавкой, которая склонит чашу весов к победе. 26.4.15 г. в Лондоне был подписан секретный договор, по которому Италия обязалась выступить через месяц, а ей выделили заем в 50 млн. фунтов и обещали удовлетворить 'значительную часть ее требований' за счет Австрии и Турции.

23.5, используя ситуацию, когда против русских были брошены почти все силы Австро-Венгрии, Италия объявила ей войну (но пока не Германии). Она развернула значительные силы в Трентино, в Карнийских и Кадорских Альпах, а главный удар нанесла у р. Изонцо — там, где основание итальянского 'сапога' захватывает северный берег Адриатики. Наступление нацеливалось с запада на восток, на Тольмино, Горицу и Триест. Первоначально итальянцы имели успехи, форсировали Изонцо и вышли в долины рек Сава и Драва. Но австрийцы очень быстро остановили их продвижение, причем даже без перебросок сил из России. А воспользовались как раз отвлечением сербов в Албанию и в дополнение к ополченским частям, прикрывавшим границу, сняли с сербского фронта 5 своих дивизий и 1 германскую, которые отразили натиск троекратно превосходящих итальянских войск. Усилив ударную группировку, Кадорна в июне предпринял второе наступление на Изонцо. Но на этот раз и вовсе без результатов. Австрийцы же на здешнем фронте решили пока ограничиваться обороной. И война тут тоже приобрела позиционные формы.

Единственный успех Антанты в данный период был достигнут в Африке. Хотя и тут сперва ситуация выглядела критической. Немцы в мировом противоборстве широко использовали 'пятые колонны' самых различных взглядов, лишь бы были противниками их противников. И под влиянием их агентуры в Южной Африке началось восстание буров. Однако Британия вовремя сделала умный ход, предоставив в 1910 г. Южно-Африканскому Союзу статус самоуправляемого доминиона. Поэтому в стране успела возникнуть и значительная пробританская партия, а первым премьером стал генерал Луис Бота — один из главных героев прежней борьбы с англичанами. И когда часть африканеров сочла, что настало удобное время вернуть независимость, он решительно и жестоко подавил их восстание. После чего армию, созданную против мятежников, направил на Юго-Западную Африку. Немецкие отряды там были разгромлены, и к 9.7 эту колонию заняли южно-африканские и британские войска.

А у берегов Восточной Африки 11.7 английские корабли наконец-то сумели поймать немецкий легкий крейсер 'Кенигсберг', рейдировавший в Индийском океане. Получив тяжелые повреждения, он отошел и затонул в устье р. Руфиджи, а экипаж влился в отряды ген. Леттов-Форбека, оборонявшие германскую Восточную Африку. После гибели 'Кенигсберга' боевых кораблей для дальнего крейсерства немцы больше не высылали, стали использовать для этого лишь вспомогательные крейсера — вооруженные пароходы, которые не так жалко было потерять. Их было немало: 'Метеор', 'Грейф', 'Меве', 'Зееадлер', 'Вольф', и союзникам они доставляли много хлопот. Так, 'Метеор' в мае — июне совершил плавание на север, поставил мины на подходах к Белому морю, в бою потопил английский вспомогательный крейсер и вернулся на базу.

Но судьбы войны, конечно же, решали не перестрелки в африканском буше и не столкновения на морях. Главные события происходили на русском фронте, и вот тут-то в полной мере подтвердилась справедливость пословицы 'друзья познаются в беде'. России срочно требовалась помощь — наступательными операциями на Западе, которые оттянули бы на себя часть сил противника, и снабжением — оружием и боеприпасами. Но не тут-то было. На все обращения из Петрограда и русской Ставки западные союзники пожимали плечами и отвечали, что ничем помочь не в состоянии. Они, наоборот, решили воспользоваться предоставленной передышкой и ликвидировать собственное отставание от Германии в военной области. Франция перепрофилировала свою промышленность, Британия продолжала создавать большую армию.

Собственно, речь шла даже не о помощи, а о продаже — ведь британские 'кредиты' оплачивались золотом. Но, 'прокинув' все заказы, на которые рассчитывала Россия весной, Англия не позволяла размещать их на своих заводах. И развила бурную деятельность, чтобы и в США приоритетом пользовались британские заявки. Русских сочли 'конкурентами' на этом промышленном рынке и боролись, чтобы они не 'переходили дорогу' англичанам. И поскольку 'кто платит, тот и заказывает музыку' — а оплата заказов производилась из британских кредитов — Англия настояла на централизации закупок в Америке, возложив это на свое военное министерство во главе с Китченером. Он и 'централизовал'. Переместил русские заказы в Англии (те самые, на непоставленные снаряды и винтовки) на американские заводы. Но не те заводы, что могли начать выпуск немедленно, их застолбили за собой сами англичане — а на такие, которые только в перспективе готовились развернуть производство. И начало поставок ожидалось лишь через год…

Но ведь русской армии все это требовалось немедленно. По крайней мере, до конца короткой навигации в Белом море. Но 'сейчас' не давали ничего. Правда, некоторые члены кабинета, например — лорд Бальфур, горячо доказывали, что русским надо помочь. Зачем, мол, создавать заново британскую армию, если достаточно просто вооружить российскую? Это и с чисто прагматичной точки зрения выглядело целесообразным — пожертвовать материальными ресурсами и сэкономить жизни своих сограждан. Однако брали верх соображения 'перспективной' политики — ведь тот, кто внесет решающий вклад на заключительном этапе войны и будет обладать самой внушительной силой, сможет руководить 'разделом пирога' и получить главные выгоды. Значит, надо делать упор на собственную армию. Примерно так же рассуждала и Франция. И по мере поражений России у Жоффра вызрела концепция, что надо 'как можно больше сохранить именно французскую армию с тем, чтобы ко времени последнего удара использовать ее превосходство в материальном отношении'. Конечно, с соответствующими политическими выгодами.

Переговоры с представителями России о поставках оружия и боеприпасов тянулись месяцами, утопая в 'меморандумах', формулировках, копеечных торгах. От русских раз за разом требовали свести воедино заявки и представить обобщенные данные, сколько же им нужно. А потом удивлялись масштабам 'запросов' и укоризненно ахали — о чем же вы, мол, раньше думали, почему не готовились к войне как следует? Хотя, по сути, не готовыми оказались сами англичане и французы, лихорадочно наверстывая теперь упущенное. Причем те и другие не постеснялись для этого наложить лапу на прежние заказы, о которых Россия 'подумала'. Тяжелые орудия и самолеты прибрала Франция, прежде не имевшая их совсем, винтовками англичане вооружали дивизии, о существовании коих прежде не позаботились. Впрочем, кое-что соглашались продать. Так, Франция 'великодушно' уступила (за деньги!) 250 тыс. винтовок 'гра' — однозарядных, наподобие берданки, лежавших на складах со времен Седана. Но военный агент Игнатьев на 'безрыбье' купил и этот хлам — мало ли, тыловым гарнизонам или учебным частям сгодится… Пригодилось не для учебных частей. Дефицит был таким острым, что ими вооружили ополченские дивизии 9-й армии.

В общем-то еще в марте 15-го, верно оценив ситуацию, русское артиллерийское ведомство во главе с великим князем Сергеем Михайловичем пришло к выводу — закупать надо не снаряды, а оборудование для их производства. И развертывать новые заводы у себя на родине. Но ведь и заказанное осенью оборудование не поставили! И вместо запланированных 40 тыс. в месяц производство снарядов в России удалось довести весной лишь до 20 тыс. Словом, получалось, что центральные державы действовали совместно, поддерживая друг дружку. И добивались успехов. А в странах Антанты война была коалиционной лишь первые полгода, когда Россия честно выполняла свои обязательства перед партнерами. Но дальше — когда союзнические усилия потребовались с их стороны, пошла игра 'каждый за себя'.

Причем пагубность этого явления вроде сознавали все. И 7.7 в Шантильи, недалеко от Парижа, состоялась первая межсоюзническая конференция, на которую собрались главнокомандующие или представители армий Антанты. Позаседав и пообсуждав положение, признали, что необходима более строгая координация действий, что для сокрушения противника нужны одновременные удары на всех фронтах — иначе враг сможет маневрировать силами и бить союзников по очереди. С общего согласия приняли и пункт, что та страна, которая выдерживает главный натиск, имеет право рассчитывать на помощь 'со стороны менее теснимых дружественных армий'. В общем, подтвердили прописные истины коалиционной стратегии. Но лишь теоретически. А когда русская делегация заикнулась, что ситуация как раз соответствует принятому пункту о помощи и подняла вопрос о решительном ударе на Западе, тут все и съехало на нет. Жоффр начал вилять — дескать, лучше не употреблять слово 'решительный', поскольку все будет зависеть от промышленности. Мол, 'французская армия будет продолжать ряд локализованных действий', ожидая, пока у нее наберется побольше орудий, пока создадут новые дивизии англичане. И только тогда, может быть, начнет что-то серьезное. Не раньше, чем через 'несколько недель'…

Ллойд Джордж впоследствии писал: 'Пока русские армии шли на убой под удары превосходной германской артиллерии и не были в состоянии оказать какое-либо сопротивление из-за недостатка ружей и снарядов, Франция копила снаряды, как будто бы это было золото, и с гордостью указывала на огромные запасы снарядов, готовых к отправке на фронт… Пушки, ружья и снаряды посылались в Россию с неохотой; их было недостаточно, и когда они достигли находившихся в тяжелом положении армий, было слишком поздно, чтобы предупредить катастрофу'. 'Когда летом 1915 г. русские армии были потрясены и сокрушены артиллерийским превосходством Германии, военные руководители Англии и Франции так и не восприняли руководящей идеи, что они участвуют в этом предприятии вместе с Россией, и что для успеха этого предприятия нужно объединить все ресурсы... На каждое предложение относительно вооружения России французские и британские генералы отвечали и в 1914 — 1915 гг., и в 1916 г., что им нечего дать... Мы предоставили Россию ее собственной судьбе'. Впрочем, стоит помнить, что у Ллойд Джорджа, одного из самых отъявленных русофобов, столь трогательная забота о союзнице проснулась лишь в пылу политической борьбы и охаивания конкурентов. А сам в 1915 г. занимал пост министра финансов и тоже немало сделал для того, чтобы 'предоставить Россию ее собственной судьбе'.

39. Геноцид в действии

На основе многочисленных жутких фактов резни христиан в Турции, выявленных в ходе русского наступления на Ван и засвидетельствованных по дипломатическим каналам, 24.5 по настоянию Сазонова правительства России, Англии и Франции обнародовали совместную декларацию. В ней эти злодеяния квалифицировались как 'преступления против человечества и цивилизации' и возлагалась персональная ответственость на членов младотурецкого правительства и местных представителей их власти, причастных к зверствам. Это, кстати, был первый в истории международный документ, провозглашавший ответственность за такое преступление, как геноцид. Однако иттихадисты использовали данную декларацию лишь как новый пропагандистский повод для раздувания антиармянских настроений — вот, мол, полюбуйтесь, само существование армян является предлогом для вмешательства иностранцев во внутренние дела Порты, а значит, от них и впрямь надо избавиться. Впрочем, таких поводов набралось множество. Например, восстание в Ване. О том, что оно было вызвано начавшейся резней, естественно, умалчивалось. И германские газеты дружно имражировали турецкую официальную версию: 'Армяне подняли меч против османского народа, находящегося в состоянии тягостной войны, и перешли к русским. Населенные армянами вилайеты должны быть очищены от них посредством депортации'. А в Киликии послушно сдали оружие — но поводом для расправы стало сопротивление горстки молодежи в одном единственном городе Зейтуне. А в Стамбуле вообще не было никаких инцидентов, но объявили, будто армяне тайно изготовляли английские и французские флаги, чтобы приветствовать вступление в город войск Антанты.

На самом же деле материалы процесса, состоявшегося над лидерами 'Иттихада' в 1919 г. и многие другие документы, ставшие тем или иным образом достоянием гласности (см. напр. Киракосян Дж.С. 'Младотурки перед судом истории', 'Геноцид армян в Османской империи. Сборник документов' под ред. М.Г. Нерсисяна, Акчам Т. 'Турецкое национальное 'я' и армянский вопрос' и др.) показывают, что все эти дополнительные пропагандистские обоснования использовались иттихадистами лишь постольку, поскольку сами плыли к ним в руки. Ага, сопротивляются? Что ж, и это сгодится. А программа геноцида продолжала осуществляться независимо от наличия или отсутствия подобных обоснований. Если на первом этапе депортации подверглись города Киликии, а в вилайетах Восточной Турции разворачивались предварительные мероприятия и 'чистки' в сельской местности, то пик ужасов пришелся на конец мая — июль. Потому что на этом этапе предполагалось одним махом довершить поголовное истребление как раз в Восточной Турции, где проживало большинство армян. На очереди оказались районы Трапезунда, Эрзерума, Муша, Диарбекира, Эрзинджана, Харпута, Диарбекира и Сиваса.

В 20-х числах мая сюда поступил приказ Талаата о начале депортации. Причем для непонятливых открытым текстом и в незашифрованном виде министр давал разъяснение: 'Цель депортации — уничтожение'. Телеграмма Энвера от 27.5, направленная представителям военных властей, также была предельно однозначной: 'Всех подданных Османской империи армян старше 5 лет выселить из городов и уничтожить…, всех служащих в армии армян изолировать от воинских частей и расстрелять'. Хотя надо отметить, что далеко не все государственные чиновники стали послушными исполнителями таких приказов. Некоторые отказывались их выполнять, пытались протестовать или смягчить. И таких было довольно много — только среди губернаторов можно назвать Рахми-бея (вали Смирны), Назиф-бея (Багдад), Фаик-Али (Кютахия), Тахсин-бея (Эрзерум), Джелал-бея (Алеппо). Противниками геноцида выступили и вали Ангоры, Аданы, десятки чиновников более низких рангов — мутесарифов, каймакамов, мюдиров. В основном это были люди, начинавшие службу еще в прежней, султанской администрации и любви к армянам, в общем-то не питавшие, но по своим чисто человеческим, религиозным и государственным убеждениям не желавшие участвовать в чудовищной акции. Все они немедленно смещались с постов и заменялись другими, партийными функционерами. Многие при этом попали под суд и были казнены за 'измену'.

А программа истребления в разных местах стала реализовываться примерно по одному сценарию. Сперва расправа с солдатами-армянами, потом отделение оставшихся мужчин и их уничтожение, потом — депортация женщин и детей, выливающаяся в их истребление. Талаат выражался недвусмысленно: 'Либо они исчезнут, либо мы'. А Энвер говорил: 'Я не намерен дальше терпеть христиан в Турции'. В тех частях, где еще служили армянские солдаты, их теперь тоже отделяли. Скажем, в гарнизоне Эрзерума это было произведено в ходе строевого смотра. И направляли в 'иншаат табури', где уже служили все их соплеменники. Точнее, не служили, а мучились. Трудились в качестве вьючного скота, на дорожном строительстве. Их заставляли таскать на спине тяжелые камни — и был даже издан приказ, запрещающий что-нибудь подкладывать под камни. Кормили их отбросами, подвергали телесным наказаниям. Ну а с мая приступили и к прямому уничтожению. Чтобы не собирать вместе большое количество солдат, их обычно разбивали по подразделениям. Каждое прикрепляли к определенному участке строящейся дороги и под страхом порки приказывали закончить работу к определенному сроку. А когда заканчивали, отводили в уединенное место, где уже ждала специальная команда и расстреливала.

Иногда заставляли копать себе могилы, иногда выбирали подходящее ущелье. Раненых добивали, проламывая головы камнями. Когда партии жертв были небольшими и палачи не боялись сопротивления, то вместо расстрелов применяли и другие способы — перерезали глотки, забивали дубинами, сопровождали это издевательствами, отрубая руки и ноги, отрезая уши, носы. Методы порой варьировались. Так, в селении Гарнен трудились рабочие батальоны общей численностью 5 — 6 тыс. Ежедневно их осматривали турецкие военные врачи, и тех, кого находили ослабевшими, отправляли 'на отдых'. Назад они не возвращались. А в Харпуте скопилось в казармах 4 тыс. армян. Их разделили пополам, и 2 тыс. отправили в Алеппо, якобы строить дороги. В горах их ждала застава с пулеметами, построили у края пропасти и перебили. Оставшиеся 2 тыс. что-то заподозрили, волновались. И местные власти послали к ним немецкого миссионера Эймана, который уговорил их повиноваться. Чтобы у них не было сил сбежать или дать отпор, их держали голодными, а потом отправили 'в Диарбекир' — в ту же самую пропасть.

Что же касается гражданского населения, то последовательность его уничтожения видоизменялась в довольно широких пределах — в зависимости от алчности местных начальников, их деловых качеств, количества и качества исполнителей. Потому что далеко не каждый турок или курд оказывался готовым к кровавой 'работе'. Но находились. Срабатывали те же принципы, что позже в революционной России, а потом в Германии. Ведь отморозки и садисты есть в каждом народе, хотя обычно не определяют его лицо. Иное дело, если дать им волю, и мало того — если появляется потребность, выдвигающая их на первый план и дарующая им вседозволенность. Когда именно ублюдки и отморозки централизованно поощряются, достигают власти, благосостояния и оказываются примером для подражания со стороны новых соблазнившихся…

По декрету о депортации имущество выселяемые должны были оставлять на месте, оно поступало в казну. Но на местах сочли за лучшее отступать от этого принципа. Скажем, в Трапезунде, Эрзеруме, Сивасе, Битлисе, Диарбекире разрешили имущество продать, предоставив на это 5 — 10 дней. И разумеется, при этом наживались турецкие перекупщики, поскольку продавать все приходилось за бесценок (и представители власти, которым перекупщики отстегивали долю). Причем в Эрзеруме не только разрешалось, но и предписывалось все продать, а деньги положить в Османский банк 'под квитанции'. Большую часть имущества снесли в армянский собор — вроде как на сохранение. Из алчности допускались и другие отклонения от правил. Так, еще до начала высылки должны были отделяться оставшиеся мужчины — иногда сразу на смерть, иногда их включали в 'иншаат табури', и они разделяли судьбу солдат-армян. Но кое-где за взятки разрешали мужчинам идти в изгнание со своими семьями. Однако разрешение оказывалось действительным до первого привала. А там все равно отделяли. Или вымогали новые взятки — еще на один переход. И другие поблажки тоже продавались. Например, в Эрзинджане префект полиции Мемдух-бей так обобрал обреченных, что разбогател на 1,4 млн. франков. И вскоре получил пост губернатора Кастемонии — видать, поделился с кем нужно.

В эксцессах армянской резни XIX в. жертвы порой могли избежать смерти, перейдя в ислам. Декрет о депортациях данного вопроса не оговаривал, и его местные власти тоже решали по-разному. Обычно позволение сменить веру давали неохотно, за большие взятки или выставляли разные препятствия. Скажем, в Трапезунде, Самсуне, Керасунде переход в ислам разрешили, но предписывали новообращенных все равно выселять из родных мест в глубь страны и рассеивать в мусульманских районах. В Сивасе вдобавок к этому требовали отдать детей до 12 лет на воспитание правительству. В Харпуте мужчинам принимать ислам запретили, а женщинам разрешили, только если они вступят в брак с мусульманином. В Муше было то же, но в виде исключения — сохранили несколько семей, в каждую назначив нового 'главу дома'.

Существовали разночтения и относительно правил депортации. Так, вали Алеппо запретил высылаемым пользоваться любыми перевозочными средствами и вьючными животными. В других местах нанимать повозки разрешали. И люди нанимали их, платили огромные деньги. Но, отъехав от города на 2 — 3 км, извозчики разворачивались и уезжали со всем нагруженным имуществом. А дальше, в заранее намеченных местах, партии 'депортируемых' уже поджидали заслоны убийц. Иногда для этого выделяли солдат или жандармов, иногда отряды уголовников, 'милиции' или курдских бандитов. И начиналась резня. Причем зверства почти всегда сопровождались сексуальными надругательствами. Что, в принципе, неудивительно — любой психолог и психоневролог знает, что садизм и сексуальные патологии обычно взаимосвязаны.

Впрочем, не везде даже считали нужным куда-то вести. В Битлисе, куда отступил из Вана Джевдет-бей со своими 'батальонами мясников', всех вырезали на месте. Врач-сириец из 36-й турецкой дивизии, попавший позже в плен к русским, описал в дневнике, как не доходя до Битлиса, он 'увидел группу недавно зарезанных мужчин и возле них — трех женщин, совершенно голых, повешенных за ноги. Около одной из женщин ползал годовалый ребенок и тянулся ручонками к матери, а мать с налитым кровью лицом, еще живая, протягивала руки к ребенку, но они не могли дотянуться друг до друга. Немного подальше лежали три окровавленных женских трупа и младенец, облитый материнской кровью, копошился на груди одной из них… У самого Битлиса, на пустынной равнине, сидело до 2 тыс. армян, окруженных стражей: они ждали своей очереди, так как перебить всех сразу силы местной полиции не могли'. По договоренности Джевдета с командованием дивизии солдаты тоже приняли участие в избиении, прочесывали городские кварталы. Причем садисты 'развлекались' вовсю — иногда девушек после изнасилования 'поджаривали как поросенка' или вспарывали живот и насыпали туда песок. Но те, кто побогаче, подкупали солдат, и их не трогали. Узнав об этом, местный каймакам приказал сжечь армянские кварталы вместе с обитателями. Дома оцепили войсками и пытавшихся выскочить из пламени принимали на штыки. Потом приводили жителей окрестных сел, по несколько сот человек запирали в саманники, двери закладывали соломой и поджигали — люди задыхались от дыма. В итоге, 18-тысячное население было уничтожено полностью.

В Трапезунде 28.6 арестовали несколько сот мужчин и посадили на суда — якобы везти в Самсун. Суда вышли в море и через несколько часов вернулись пустыми. На них стали сажать новых обреченных… Дальше стали партиями выводить из Трапезунда остальных армян. Недалеко от городских ворот, у селения Джевезлик, где к берегу подходят отвесные скалы, останавливали и начинали расправу — сперва выводили из колонны и убивали оставшихся мужчин, потом отбирали у матерей детей и бросали с утесов, разбивали о камни головы или ломали о колено позвоночник. А потом набрасывались на женщин и после надругательств резали. Грек, доктор Метакса, ставший свидетелем этого, сошел с ума. 150 девушек спрятались у греческого митрополита. Но их нашли, перенасиловали и задушили — демонстративно у подъезда митрополита.

Под Мардином были поголовно уничтожены проживавшие там айсоры и халдеи. В Эрзеруме, Эрзинджане, Харпуте, Сивасе, Диарбекире сочетались в разных пропорциях уничтожение на месте и депортации. Мужчин отделяли и истребляли везде. Так, в Эрзеруме их приканчивали в городской тюрьме с 23.6. Здесь же были арестованы и казнены 'армяне-американцы', учителя и учительницы, приехавшие просвещать свой народ. В Харпуте еще и издевались — окровавленную одежду мужчин подбрасывали на пороги их близких. Но когда женщины обратились за заступничеством к немецкому миссионеру Эйману (тому, который уговаривал не сопротивляться солдатам), тот ответил: 'Не верю вашим словам, правительство обещало нам, что будет выселение, но не резня'.

В Диарбекире 674 мужчин 'депортировали', отправив на плотах по р. Тигр. Вскоре их одежда продавалась на базаре. В этом городе тоже значительную долю населения перебили здесь же. В надежде как следует обобрать жертвы, сперва не спешили. Поочередно оцепляли дома и говорили людям, чтобы готовились к смерти. Вечером подгоняли подводы, сажали по несколько семей, вывозили за город и рубили топорами. Позже сообразили, что получается слишком медленно, стали выводить большими партиями и расстреливать. Или группами бросали в колодцы и закапывали живьем. Оставшихся погнали якобы в места, предназначенные для депортации, но увели недалеко. Одних ждала резня возле канала Айран-Пунар, где стоял кордон добровольцев. Некоторых армян ради 'развлечения' привязывали к деревьям и сжигали. Очевидец-араб описывает, как спорили двое братьев — первый предлагал поделить добычу поровну, а второй возражал: 'Чтобы получить эти четыре узла, я убил 40 женщин'. А других изгнанников уничтожили в горах, на полпути между Диарбекиром и Мардином — связывали вместе по несколько женщин и детей и сталкивали в пропасть. Впоследствии свидетели сообщали, что там 'кости образуют небольшой холм'.

Но и в прочих местах депортация часто была лишь дорогой к месту истребления. Так, всем жителям 27 селений Хнысского района было разрешено взять с собой движимое имущество и приказано идти в г. Баскан. Они втянулись в горы, где дорога суживалась и шла через мост. И как только миновали мост, на них набросились банды убийц. Один из сумевших бежать, Х. Аветисян, рассказывал: 'Мы видели, как с несчастных сначала срывали все ценное, затем раздевали и иных тут же на месте убивали, а иных уводили в сторону от дороги, в глухие углы, и тут приканчивали. Мы видели группу из трех женщин, которые в смертельном страхе обнялись. И их невозможно уже было разделить, разлучить. Всех троих убили. Мы видели, как одну женщину, раздетую, привязали к дереву вверх ногами, а под нею оставили ее маленьких детей. Ни мать, ни малютки не могли дотянуться друг до друга. Хнысского архиепископа и купцов Хныса повлекли на самый верх Чапана. Крик и вопль стояли невообразимые, волосы становились у нас дыбом, но что мы могли сделать?' В суматохе около 300 женщин спрятались в кустах, но не знали, куда деваться. И пошли, куда было велено — в Баскан. Там их схватили и утопили в оз. Амарак. Вскоре приехал германский офицер из Эрзерума, остался недоволен тем, что дорога завалена трупами, и распорядился убрать их подальше.

А самую жуткую славу приобрело ущелье Кемах-Богаз недалеко от Эрзинджана. Здесь Евфрат ускоряется в теснине между отвесными скалами, и через реку переброшен высокий Хотурский мост. В общем, место нашли подходящим. К тому же, оно близко от перекрестка дорог, связывающих несколько городов. Сюда выделили 'штатных' палачей — командование 3-й армии прислало 86-ю кавалерийскую бригаду. И в Кемах погнали партии людей со всех сторон. Здесь было уничтожено все население г. Байбурта, многочисленные караваны из Эрзинджана, Эрзерума, Дерджана, Карина. Свидетельницы этой жути, медсестры Бодил из Норвегии и Алемон из Швейцарии, работавшие в германской миссии Красного Креста, впоследствии рассказывали, что в Кемах проходили тысяча за тысячей — в основном женщины, старики и дети. Причем жандармы не скрывали от них, что гонят на убой. И обезумевшие от ужаса женщины кричали: 'Пощадите нас, мы станем мусульманами, немцами или тем, чем вы желаете, только пощадите нас. Нас ведут в Кемах-Богаз, чтобы перерезать нам горло'. Сперва всем желающим разрешали брать из обреченных колонн приглянувшихся детей и девушек или продавали их, но потом спохватились и стали отбирать обратно. В ущелье людей резали, расстреливали, сбрасывали со скал. Упомянутые медсестры писали: 'Такой метод применялся в тех случаях, когда число жертв было слишком велико для того, чтобы можно было от них избавиться какими-либо другими способами. Кроме того, облегчалась работа убийц'. Женщин перед смертью насиловали, и многие сами бросались в реку, чтобы избежать глумлений — сотрудницы Красного Креста сообщали, что даже этого турки от них не скрывали и некоторые хвастались количеством оскверненных ими жертв. Свидетельства о зверствах в Кемахе приводились и в отчете американского консула: 'В последнюю неделю июня из Эрзерума были отправлены в изгнание последовательно несколько партий, и большинство этих людей было убито по дороге; их либо расстреляли, либо утопили. Мадам Заруи, пожилая, богатая леди, которая была сброшена в Евфрат, спаслась, уцепившись за подводный камень. Ей удалось добраться до берега, вернуться в Эрзерум и спрятаться там в доме своих друзей-турок. Она рассказывала князю Аргутинскому, представителю 'Всероссийского городского союза', что не может вспоминать без содрогания, как сотни детей были заколоты штыками турок и брошены в воды Евфрата и как мужчины и женщины, раздетые догола и связанные вместе по сотням, были расстреляны и сброшены в реку. Она рассказала, что в одном месте около Ерзнка, где Евфрат делает поворот, тысячи трупов образовали такую плотину, что река отклонилась от своего русла примерно на сто ярдов'.

Таким же способом спаслась и рассказала о пережитом 70-летняя Хайкануш из Байбурта. О том же сообщал владелец каравана перс Кербалай Али-Мемед: 'Я перевозил боеприпасы из Эрзинджана в Эрзерум. Однажды в июне 1915 г., когда я подъехал к Хотурскому мосту, перед глазами моими предстало потрясающее зрелище. Несметное количество человеческих трупов заполнило 12 пролетов большого моста, запрудив реку так, что она изменила течение и бежала мимо моста. Ужасно было смотреть; я долго стоял со своим караваном, пока эти трупы проплыли, и я смог пройти через мост. Но от моста до Джиниса вся дорога была завалена трупами стариков, женщин и детей, которые уже разложились, вздулись и смердили. Такое ужасное стояло зловоние, что пройти нельзя было по дороге; два мои погонщика верблюдов от этого зловония заболели и умерли, а я вынужден был переменить свою дорогу'. Всего в Кемах-Богаз было уничтожено 20 — 25 тыс. чел.

Были и другие места массового истребления. Несколько тысяч женщин и детей из Эрзерумской провинции привели в окрестности Харпута и оставили на голой равнине без еды и воды, на вымирание. Власти ограничились тем, что посылали туда людей для погребения — чтобы избежать угрозы болезней для мусульманского населения. Через несколько дней погибли все. А из самого Харпута, выселяя квартал за кварталом, гнали к берегу оз. Гельджик и там уничтожали. В качестве пунктов бойни фигурировали также Мамахатун, Ичола, часто для расправ выбирались переправы. Так, очевидец сообщал: 'Из Бесне было изгнано все население (1800 человек), в большинстве женщины и дети; они якобы должны были переселиться в Урфу. У Гек-су их заставили раздеться; потом всех убили, а тела бросили в реку'.

Многие видные партийные и государственные функционеры отнюдь не гнушались непосредственным участием в подобных акциях. Так, в Кемахе присутствовали и руководили расправами представители командования 3-й армии. А депутат парламента Авлет-бей, проезжая мимо этого места, заметил на берегу толпу плачущих детей, которых по какой-то причине пощадили, перебив родителей. Он остановился, приказал, чтобы их на его глазах сбросили в Евфрат, после чего сел в машину и продолжил путь. Руководитель Харпутского 'обкома' 'Иттихада' хвалился перед американцем А. Маккензи, что совокупился с 72 девушками — перед их умерщвлением. А высокопоставленный деятель партии Шевкет-бей, руководивший казнями в Диарбекире, рассказывал стамбульским друзьям историю, как он расстреливал одну из партий армян, и его верный слуга-курд, попросил подарить ему понравившуюся 10-летнюю девочку. Шевкет велел прекратить огонь и вызвал девочку к себе. Но услышав, что ее отдают курду, она вернулась к сородичам. Стрельбу снова прервали и стали объяснять ей, что даруют жизнь. Она ответила: 'Я дочь армянина; мои родители и близкие находятся среди тех, которых скоро убьют. Я не желаю иметь других родителей и не хочу пережить своих даже на один час'. Ее долго уговаривали и махнули рукой. Как говорил Шевкет: 'Я увидел, как она, очень довольная, подбежала к отцу и матери и была вместе с ними расстреляна'. Рассказывал он об этом очень уважительно. Будто 'воин' о поединке с равным 'врагом'.

В некоторых местах армяне действительно предпочли погибнуть как воины. Там, где поняли, что их в любом случае собираются уничтожить. Восстания произошли в Шапин-Карахизаре (недалеко от Трапезунда), в Урфе, в Амасии (под Сивасом), Марзване. Но это были акты отчаяния, русские находились далеко, и помощи ждать не приходилось. В Шапин-Карахизаре 4 тыс. армян держались с середины мая до начала июля. Потом турки подбросили подкрепления, сломили сопротивление и всех вырезали. Примерно то же было в Амасии. Когда восстал Марзван, турки нажали на киликийского католикоса Саака и пригрозили смертью тех армян, которые находились в их руках, пообещав пощаду в случае сдачи. Саак и протестантский священник призвали марзванцев прекратить сопротивление. Те послушались, и командовавший турецкими отрядами Салих-бей перебил всех — 16 тыс. чел. Урфа держалась больше месяца. Потом из Алеппо пришли войска с артиллерией, которой командовал немецкий офицер. Трехдневной бомбардировкой укрепления восставших разгромили, и солдаты ворвались в армянские кварталы. Остатки защитников укрылись в американской миссии. С ними вступил в переговоры германский офицер, гарантируя прощение. Ему поверили — все же 'цивилизованный' человек. Сдались и были казнены — весь город уставили виселицами. А молодежь из Зейтуна, спасшаяся в горах, пыталась вести партизанскую войну. Нападали на караваны депортируемых, отбивая их у жандармов. Но куда было идти освобожденным? В горы — значило умереть с голоду. А тех, кто пробирался в родные края, быстро отлавливали — по стране действовали приказы, разрешающие арестовывать армян любому мусульманину.

Вырезать целиком 2 млн. чел. было все же сложно, и примерно половина подвергалась 'настоящей' депортации. Однако для них сама дорога оказывалась растянутым во времени способом убийства. Гнали пешком, почти без еды. Преднамеренно выбирали окольные пути — скажем, из Гюруна до Мараша было 4 дня пути. Но выбрали такой маршрут, что высланных вели больше месяца (из 2800 осталось 400). Повсюду на несчастных нападали шайки местных бандитов, грабили, насильничали, убивали. Сперва выбирали для этого уединенные места и действовали по согласованию с властями, потом обнаглели, стали хищничать повсюду. А сопровождающие жандармы или солдаты приканчивали отстающих и выбивающихся из сил и вовсю занимались вымогательством. Требовали плату за 'охрану от разбойников', подходя к реке, продавали право попить. Не было денег — брали 'натурой', женщинами. Мусульманам в населенных пунктах, через которые вели армян, запрещали продавать им что-либо, да и конвой препятствовал такому самообеспечению, чтобы деньги жертв не уплыли на сторону.

Один из свидетелей описывает партию, высланную из Эрзинджана: 'Невозможно представить себе более жалкую картину. Все они, без исключения, были оборванные, грязные, голодные и больные. Это не удивительно, если иметь в виду, что они почти 2 месяца находились в пути, не меняя одежды, не имея возможности вымыться, лишенные убежища и хотя бы небольшого количества пищи. На этой стоянке им выдавали скудный правительственный рацион. Я наблюдал однажды, когда им принесли пищу. Дикие звери, и то были бы лучше. Они бросились к стражникам, которые несли им пищу, и стражники отгоняли их плетками, нанося им иногда такие удары, которых было бы достаточно, чтобы убить человека'.

К физическим страданиям добавлялись и нравственные. В каждом городе, через который проходили караваны депортированных, возникал невольничий рынок. Изгнанников выставляли на площади и позволяли покупать всем желающим, причем из-за обилия 'товара' за сущие гроши. Американские дипломаты сообщали, что девушку можно было купить за 8 центов (в российских деньгах 2002 г. — 38 руб. 40 коп.). Порой конвоиры развлекались, отбирая у своих жертв последнюю одежду и обувь. Зафиксированы многочисленные факты — в материалах посла Моргентау, в свидетельствах, собранных виконтом Брайсом, в показаниях двух германских и нескольких арабских очевидцев, как колонны из многих сотен женщин и девушек гнали совершенно нагими. При 40 градусах в тени, по раскаленным камням и под палящим солнцем, издеваясь и насмешничая. Пытка многократно усугублялась традиционной стыдливостью кавказских женщин, и Моргентау сообщал: 'Бедные женщины, стыдясь своей наготы, едва могли идти: все они шли, согнувшись вдвое'. Когда же несчастные пытались взывать к милосердию чиновников, им отвечали: 'Нам категорически приказано именно так обращаться с вами'.

Что представлял из себя страшный путь, оставила воспоминания П. Ф-янц, молодая женщина из Харпута. 'Утром рано мутесариф с чиновниками пришли сказать, что мужчин отправили ночью в Урфу и что туда же отправят вскоре и нас. Потом сказали, что должны обыскать нас, ибо есть такой приказ. Мы были совершенно как одурелые, позволяли делать над собой все, что было им угодно. Стали подводить по одной к мутесарифу и раздевать для обыска. У многих снимали даже исподнее белье, приказывали поворачиваться, нагибаться. Шарили руками по голому телу, говорили бесстыдные слова, смеялись и тешились. Потом собрали, чтоб вести в Урфу. Повозки и лошадей отобрали. Не оставили даже осликов, чтоб можно было посадить на них детей. Матери взяли малышей на спину, а тех, которые могли ходить — за руки, и пошли. Своей провизии у нас уже не было. На еду давали один только хлеб. Дети, которые не могли есть черствого хлеба, капризничали, плакали, кричали. Если кому-либо из жандармов слишком надоедал детский крик, он вырывал крикуна у матери и убивал, размозжая головку о придорожный камень.

На первой же ночевке возобновились насилия над женщинами. Их даже не отводили в сторону. Эти люди были хуже, чем скоты, — те имеют хоть какое-нибудь чувство стыда, а этим требовалось возможно больше гнусности и мерзости… Установили нечто вроде нормы и очереди: на каждые 10 солдат назначали одну женщину, тешились ею 2 — 3 часа, затем бросали истерзанную, полумертвую, часто без сознания… Не оставляли неоскверненными даже 10 и 8-летних девочек. Это повторялось на каждой стоянке. Были между ними беременные женщины, которые от насилий и побоев разрешались преждевременно, истекали кровью и умирали на наших глазах. Чтобы спастись от преследований, многие обезображивали себе лицо и тело, пачкались грязью, делали себя отвратительными. Да и без этих искусственных мер — голодные, оборванные, грязные, обезумевшие от горя и страданий, мы имели такой вид, что казалось бы, самый гнусный развратник не мог бы взглянуть на нас с вожделением… Но это были люди, лишенные всякого человеческого чувства, даже чувства простой физической брезгливости. Так шли мы около 2 месяцев. Одежда, какая еще была оставлена нам после грабежей, истрепалась вовсе. Все были в страшных лохмотьях, а многие — почти голые. Чтобы прикрыть чем-нибудь наготу, мы плели из листьев и трав пояса, как это делают дикари… Когда мы пришли наконец в Урфу, нас оставалось не более 200, а между тем из Харберта мы вышли в числе около 2000 человек… Остальные или умерли в пути, или были убиты, или увезены'. В Урфе писавшая эти строки сумела бежать — на свое счастье, она знала немецкий язык и уговорила укрыть ее служащих германской миссии.

И отметим — рассказана история относительно 'благополучной' партии. А вот, к примеру, другая вышла из того же Харпута 1.7. в составе 3 тыс. чел. Сопровождавшие жандармы на всем пути высылали вперед верховых, оповещавших горские племена, что идут армянки и приглашая их к оргиям и грабежам, к коим присоединялись и сами охранники. А через месяц жандармы вовсе ушли, в ту же ночь напали курды и устроили побоище. Оставшихся в живых на следующий день присоединили к колоннам депортированных из Сиваса — общая численность составила 18 тыс. И 5 суток вели, не давая ни куска хлеба, ни капли воды. А когда подошли к источнику, жандармы преградили дорогу и стали продавать воду по 3 лиры за чашку. Но иногда и получив деньги, пить не давали. 'В другом месте, где были колодцы, женщины бросались прямо в колодцы, так как не было веревки или ведра, чтобы зачерпнуть воду. Они тонули в колодцах, и хотя их трупы оставались там и загрязняли воду, люди все же пили воду из этого колодца'. Из этих 18 тыс. до Алеппо дошло 350. А из 19 тыс., высланных из Эрзерума, — всего 11 чел. Очевидец писал: 'Когда женщины и дети, изголодавшие и исхудавшие как скелеты, приходили в Алеппо, они набрасывались на пищу, как звери. Но у многих из них нарушены функции внутренних органов: проглотив один — два куска, они отбрасывают ложку в сторону'.

Всего по оценкам современников лишь 10% депортированных из Восточной Турции дошло до мест ссылки. И многочисленные свидетельства рисуют примерно одинаковые картины. Американский миссионер В. Джекс писал: 'От Малатии до Сиваса, на всем пути в течение 9 часов я встречал густые ряды трупов, связанных между собою по 2, по 5 или по 10'. Араб Файез эль-Хосейн: 'Всюду трупы: тут мужчина с простреленной грудью, там — женщина с растерзанным телом, рядом — ребенок, заснувший вечным сном, чуть дальше — молодая девушка, прикрывшая руками свою наготу'. Турецкий врач по дорогам встречал 'десятки рек, долин, оврагов, разрушенных деревень, наполненных трупами, перебитых мужчин, женщин, детей, иногда с кольями, вбитыми в живот'. Немецкий промышленник: 'Дорога из Сиваса до Харпута представляет собой ад разложения. Тысячи непогребенных трупов, все заражено, вода в реках, и даже колодцы'. В каких-то партиях депортируемых погибли все взрослые, а дети выжили. До них уже никому не было дела, они добрались до Харпута и просили подаяние, падая от голода на землю. Муниципальные повозки собирали их еще живыми вместе с мусором и вывозили на свалку…

Особо стоит подчеркнуть, что мусульманское население Османской империи далеко не все одобряло политику геноцида. Безоговорочную поддержку в данном вопросе правительство получило от интеллигенции, образованных слоев общества. И от городской черни и шпаны. Словом, именно от тех социальных групп, у которых духовные устои оказались наиболее расшатаны и ослаблены — хотя бы и по разным причинам. А вот крестьяне были отнюдь не единодушны. Одних удавалось втянуть в погромы соблазнами грабежа, а другие возмущались, пытались заступаться за армян — особенно там, где долго жили рядом, 'преломили хлеб' и считали себя соседями и друзьями. Были многочисленные случаи, когда, несмотря на угрозу собственной жизни, турки прятали знакомых армян и их самих казнили за это. Мелкие чиновники-мюдиры и сельские жандармы-заптии порой соглашались на поблажки и попустительствовали спасению армян, если это могло остаться а тайне. Население турецких и особенно арабских деревень, через которые проводили депортированных, часто выражало сострадание, пыталось передать еду или хотя бы напоить несчастных, а в упомянутых случаях, когда солдаты гнали армянок раздетыми, местные женщины поносили мучителей последними словами и совали жертвам свою старую одежду, хотя в нищих арабских селениях даже эти тряпки представляли ценность.

Осуждали действия властей оппозиционеры-'старотурки', осуждали религиозные круги. Братства дервишей по своим каналам пытались оказывать помощь армянам. Осуждала злодеяния и значительная часть духовенства — и тоже пыталась помочь, многие священнослужители укрывали армян. В Муше, например, даже влиятельный имам Авис Кадыр, считавшийся крайним фанатиком и сторонником 'джихада', выступил с протестом против истребления женщин, детей и стариков, доказывая, что это не вписывается ни в какие понятия 'священной войны'. И характерно, что в мечетях муллы говорили о том, что приказ о геноциде исходит не от Порты, а от немецких офицеров. И многие рядовые турки были убеждены, что 'это наставление немцев'. Не верили, что подобный план мог исходить от мусульман.

Пытались заступаться и представители нейтральных стран. Так, очень активную деятельность развил посол США Моргентау — информировал о происходящем зарубежную общественность, обращался к правителям Турции. Что, впрочем, не имело успеха. Когда посол выразил озабоченность судьбой армян, Талаат лишь изобразил удивление и спросил: 'Разве они американцы?'. Однако стоит отметить и то, что решительных дипломатических демаршей, в отличие, скажем, от случаев потопления пароходов, США не предпринимали, ограничиваясь различными представлениями и попытками переговоров. Увещевания шли и со стороны римского папы — довольно мягкие по тону и форме (хотя среди жертв геноцида были сотни тысяч католиков). А Энвер в ответ открытым текстом заявил посланцу папы в Константинополе монсеньору Дольчи, что не остановится, пока хоть единственный армянин останется в живых. В целом же со стороны нейтралов заступничество чаще проявлялось в виде частной или общественной инициативы. Обращения к турецким властителям посылал Нансен, что-то пробовали предпринимать миссионерские и благотворительные организации, следовали публикации в прессе, запросы в парламентах.

Реальную возможность остановить бойню имели немцы и австрийцы. Но они для этого и пальцем о палец не ударили, хотя их правительства были хорошо информированы о геноциде. Так, консул в Эрзеруме Шойбнер-Рихтер в июне докладывал в посольство: 'Армянское население из всех долин, по-видимому, и из Эрзерума, должно быть выслано в сторону Дейр-эз-Зора. Эта депортация большого масштаба равносильна массовому уничтожению… Основания военного характера не могут быть подведены под эти акции, потому что возможность восстания местных армян исключена, ибо депортируемые — это старики, женщины и дети…'. Но в посольстве и без него это знали. 17.6 посол Вангенгейм в донесении канцлеру Бетман-Гольвегу привел высказывание Талаата: 'Порта хочет использовать мировую войну для того, чтобы окончательно расправиться с внутренними врагами (местными христианами), не будучи отвлекаема при этом дипломатическим вмешательством из-за границы'. А 7.7 сообщал в Берлин, что депортации охватили и районы, не входящие в зону военных действий. 'Эти действия и способы, которыми производится высылка, свидетельствуют о том, что правительство в самом деле имеет своей целью уничтожение армянской нации в турецком государстве'. Официальный Берлин не высказал ни малейших возражений.

Знали о геноциде не только в МИДе. Как свидетельствовал ученый-востоковед Й. Маркварт, пытавшийся обращаться в различные инстанции, ситуация была известна и в Генштабе, и депутатам рейхстага. Знала обо всем и германская пресса. 'Книга цензуры', существовавшая при службе военной прессы, четко оговаривала: 'О зверствах над армянами можно сказать следующее: эти вопросы, касающиеся внутренней администрации, не только не должны ставить под угрозу наши дружественные отношения с Турцией, но и необходимо, чтобы в данный тяжелый момент мы воздержались даже от их рассмотрения. Поэтому наша обязанность хранить молчание'. Впрочем, 'хранили молчание' не всегда. Газета 'Кельнише цайтунг' факты геноцида начисто отрицала. Обозреватель Йек из 'Дойче тагесцайтунг' одобрял и оправдывал. Видный идеолог пангерманизма граф Ревентлов опубликовал в газетах свое письмо: 'Если турецкие власти принимают решительные меры против ненадежных, кровожадных и буйных армян — это не только их право, но поступать таким образом их прямой долг. Турция может быть и впредь уверена в том, что Германская империя всегда будет придерживаться того мнения, что этот вопрос касается одной лишь Турции'. 'Берлинер тагеблатт' взяла интервью у Талаата и поместила на своих страницах. Там говорилось: 'Нас упрекают, что мы не делали различия между невинными и виновными армянами; это было абсолютно невозможно, ибо сегодняшние невинные, может быть, завтра будут виновными'. А статс-секретарь МИДа Циммерман на вопрос редактора 'Цайтунгферлаг' ответил: 'Из-за армянского вопроса мы не находили и не находим удобным обрывать связи с Турцией'.

А многие газеты просто характеризовали армян как 'полудикий восточный народ' — на трагедию которого, дескать, культурным людям и не пристало обращать особого внимания. И срабатывало! (Небезынтересно акцентировать и то, что западная пресса, заступавшаяся за армян, дабы вызвать сочувствие читателей, специально должна была доказывать обратное. Так, швейцарская газета 'Базлер Нахрихтен' подчеркивала: 'Не стоит забывать, что все эти действия… касались тысяч семей, жены и дочери которых воспитывались во Франции, Англии, Германии и Швейцарии. Дети которых получали образование в американских, французских и немецких школах… семей, по своему нраву и интеллекту находящихся на высоте нашего европейского образования'. Разумеется, основную массу армян составляли простые крестьяне — но ведь по тогдашним европейским представлениям трагедия 'темных' азиатов имела мало шансов на широкий резонанс. Кого трогали жестокости в ходе колониальных войн?)

У немцев и австрийцев, проживавших в Турции, отношение к происходящему разделилось. Одни выступали решительными противниками геноцида. К таким относился, например, миссионер Иоганн Лепсиус, целиком посвятивший себя облегчению участи страдальцев. Он тыкался во все инстанции, как в Берлине, так и в Стамбуле в попытках остановить истребление, организовывал соотечественников для помощи несчастным. Многие другие германские и австрийские миссионеры, предприниматели, сотрудники медицинских и благотворительных учреждений укрывали беглецов, собирали для депортированных деньги, продовольствие, медикаменты. Немецкая колония в Конье направила в свое посольство коллективное обращение, признавая геноцид позорным пятном, ложащимся и на репутацию Германии. Пробовал протестовать консул Шойбнер-Рихтер, но из посольства ему предписали не вмешиваться 'во внутреннюю политику Турции'. В своих донесениях осуждали зверства генконсул в Алеппо Реслер, вице-консул в Александретте Гофман. В частном порядке они спасли несколько сот человек, предоставляя им убежище и помогая выехать за границу.

Но были и такие, кто воспринимал зверства 'философски'. Так, пастор Фр. Науманн говорил: 'Это — ужасающий акт, в частностях — это позор, но в общем — часть политики'. Или являлись сторонниками геноцида. Посол Вангенгейм в ответ на просьбу американцев вмешаться стал осыпать армян руганью и что-либо сделать отказался наотрез. Морской атташе Гумман (доверенное лицо кайзера, состоял с ним в личной переписке), открыто заявлял, что иттихадисты поступают совершенно правильно. А фон Сандерс выразил послу США недовольство из-за того, что тот информирует о зверствах международную общественность.

Ну а многие и сами становились участниками злодеяний. Скажем, госпожа Кох, жена коммерсанта из Алеппо, с огромным энтузиазмом разъезжала по стране в качестве агитатора резни, возбуждала курдов против армян и русских и лично присутствовала при бойне в Диарбекире и Урфе. Выше упоминался миссионер Эйман из Харпута. А в Муше немка, заведовавшая детским приютом, радушно принимала армян, искавших у нее защиту, — и выдавала властям. А уж участие в погромах германских офицеров задокументировано неоднократно. Выделение солдат в Кемах-Богаз осуществлялось при непосредственном касательстве начальника штаба 3-й армии Гузе. Разоружение солдат-армян в Эрзеруме производилось именно германскими офицерами. Немцы командовали артиллерией при подавлении восстаний в Ване и Урфе. Капитан Шибнер, организовывавший отряды 'четников' в Мосуле, персонально руководил резней, которую его подчиненные осуществили в этом городе. И организовал себе гарем из трех 'трофейных' девушек. Другие вояки тоже не гнушались брать 'сувениры' в виде награбленных при резне ценностей или наложниц. По одной или несколько армянок приобрели и увезли с собой почти все офицеры Эрзерумского гарнизона — полковник Штангер, майор Сташевски, капитан Верт. Хотя, может, и спасли их таким образом?..

Дальше