Содержание
«Военная Литература»
Исследования

30. Фронт и тыл

Кроме фронтовых проблем, в России стали вызревать и тыловые. Ведь если война начиналась при единодушной поддержке народа, то одновременно сразу же пошло и расслоение. На патриотов, стремящихся оказаться поближе к передовой, и шкурников, старающихся быть от нее подальше. В предшествующих войнах, которые велись относительно небольшими силами на ограниченной территории, подобное расслоение на жизни страны сказывалось мало, но в мировую стало очень заметным. Тыл вообще жил при полной иллюзии благополучия и безопасности. Даже рестораны, кафешантаны, театры и прочие увеселительные заведения функционировали на полную катушку. Разве что в связи с сухим законом водку подавали не в бутылках, а в чайниках, соблюдая внешний декорум. И ни о каком затягивании поясов даже и речи не было. Люди продолжали жить, ни в чем себе не отказывая, сыто и избалованно. Тот, кто в мирное время ездил в 'Яр' и снимал ложу в Мариинке, продолжали это делать и в военное. И тот, кто отплясывал под гармонику в дешевой пивнухе, тоже остался при своих радостях. Страна стала жить в двух разных системах ценностей. Одна часть населения сидела в окопах, лечила раненых, пыталась как-то наладить снабжение или просто молилась за ушедших на фронт и с волнением ждала от них весточек. Другая держалась лишь за собственные интересы, политиканствовала или внимала политиканам, интриговала, всласть пила и ела, а к войне относилась в качестве 'болельщиков'. Правда, болели все-таки за свою 'команду', но если она 'играла' не так, как от нее ждали, могли и освистать, перемыть кости 'игрокам' и начать глубокомысленные обсуждения, не пора ли сменить тренера…

Война вела к обострению старых и возникновению новых конфликтных ситуаций. Одной из старых являлось противостояние 'власти' и 'общества' (в тех или иных формах продолжающееся до сих пор). Противостояние это в значительной мере был надуманным и раздутым искусственно, причем со стороны 'общества'. Которое, если разобраться, во все времена представляло собой немногочисленную кучку демагогов и их состоятельных спонсоров, объединенных двумя принципами — желанием дорваться до власти и привычкой говорить от лица 'всего народа', не меньше. И к тому же на физиономию нашей 'прогрессивной общественности' во все времена накладывало свою печать русское западничество — в худшем, патологическом смысле этого слова.

В последующих попытках осмыслить события в России много писалось о влиянии в России масонов, хотя утверждения эти, как правило, бездоказательны, а приводимые фактические данные весьма противоречивы. Но, не имея тут возможности разбирать все 'за' и 'против', хочу отметить несколько важных моментов. Русское масонство, в отличие, скажем, от французского, никогда не являлось монолитной идейной и организационной силой. За время своего существования оно произвело на свет разве что бездарный путч декабристов. В России возникали и 'самодеятельные' ложи, выдумывавшие собственные уставные правила, вроде разрешения принимать женщин или широкой саморекламы. А на примерах тех, чью принадлежность к масонству можно считать определенной (кн. Львов, Керенский и др.), видно и то, что что у них не существовало не только общей линии, присущей заговору, но и внутреннего единства — стоило кому-то из них попасть во 'власть', как он становился не проводником политики остальных, а наоборот, врагом для них. А вот идеи западничества действительно становились мощным объединяющим фактором для широкого спектра демократической и либеральной общественности. Так какая, собственно, разница, кто из лидеров оппозиции был масоном, а кто нет, если и те, и другие дружно хаяли все отечественное в противовес зарубежному и огульно фрондировали 'реакционному режиму'?

В августе 14-го 'общественность', как и весь народ, поддержала царя и правительство. Но прошло всего несколько месяцев, и союз с властью стал либералов уже стеснять. Они не умели конструктивно сотрудничать, они выросли сугубо в оппозиции и свой рейтинг завоевывали и поддерживали только 'негативом', нападками на реальные или кажущиеся недостатки. А теперь получалось — не имели возможности себя проявить. В целом оставались еще лояльными. Все же неудобно было сразу поворачивать на 180 градусов, да и в массе 'электората' господствовали патриотические настроения. Однако стали уже проклевываться и привычные тенденции — с внутренней потребностью громить и клеймить. Повод? А война идет не так победоносно, как ожидалось. А поскольку западные державы были заведомо вне критики, значит виновата одна лишь 'отсталая' Россия, ее 'режим'. И пошло обычное цепляние к каждому недостатку, слухи о 'катастрофах', скрываемых от общественности. Претензии к недостаточной 'открытости' со стороны военных — ну почему бы не опубликовать секретные оперативные данные? Да и цифры потерь германская пропаганда называла куда большие, чем официальные данные, сообщаемые Думе из военного ведомства. Верили, конечно же, как и в те времена водилось у нашей общественности, чужим, а не своим. Благодатной почвой для перехода в столь милое обличительное русло стали и недостатки снабжения. И лидер кадетов П.Н. Милюков уже высказывал предложение 'возобновить войну с властью', хотя большинство его еще не поддержало.

Одну из новых проблем породило введенное с началом войны 'Положение о полевом управлении войск'. В нем определялось: 'Территория, предназначенная для развертывания и действий вооруженных сил, а равно для расположения всех их тыловых учреждений, составляет театр военных действий'. И высшая власть на этой территории принадлежала Верховному Главнокомандующему. А на своих участках, соответственно, главнокомандующим фронтами, командармам и т.п. Писалось 'Положение' в расчете, что Верховным будет царь, и тогда никаких противоречий не возникало. На деле же им стал великий князь Николай Николаевич, и возникла система 'двоевластия'. В тыловых губерниях власть по-прежнему принадлежала правительству, а в прифронтовых — военным органам, и 3.10.14 г. при Ставке была создана канцелярия по гражданской части во главе с кн. Н. Л. Оболенским — как бы второе правительство. Возникали многочисленные недоразумения, когда распоряжения двух властей противоречили друг другу, когда малокомпетентные в делах управления военные начальники вносили путаницу в работу гражданских учреждений. Это вызывало жалобы со стороны министров — и в данном случае критика охотно подхватывалась и раздувалась 'обществом'. Причем самого Верховного Главнокомандующего не трогали, он был слишком популярен — мишенью избрали его начальника штаба Янушкевича. Однако у подобного явления имелась и обратная сторона, обычно упускаемая из внимания. Если в прифронтовой полосе проявлялись недостатки военных властей, то в тылу власти продолжали действовать вполне 'по-мирному'. Их война если и касалась, то отголосками, опосредованно.

Застаревшей проблемой тыла оставалась и возня вокруг Распутина. Насчет этого нагорожено столько домыслов и небылиц, что пожалуй, феномен 'старца' нуждается в отдельном пояснении. Изображают его и монстром и сексуальным гигантом, захватившим царя под свой контроль. И чуть ли не впрямь 'святым'. На самом деле, конечно, он не был ни тем, ни другим. А просто сибирским хитроватым мужиком себе на уме, умевшим и пыль в глаза пустить 'святостью', и не чуравшимся грешных земных удовольствий. Мистический настрой царя и особенно царицы, нервной и больной женщины, создали потребность в некой духовной поддержке, и у Распутина было несколько предшественников, причем их выбор колебался в очень широком диапазоне от шарлатана Папюса до честного и твердого христианина епископа Феофана, ректора Санкт-Петербургской духовной академии. Но именно он-то и ввел к царю Распутина, в котором сильно ошибался, — счел, что государю будет полезно общение с человеком из народа, простым и богобоязненным мужиком. И к тому же отличным знахарем, способным врачевать методами традиционной медицины и заговаривать кровь, что было очень важно при гемофилии наследника. Кстати, 'открыл' Григория для высшего света не кто иной, как великий князь Николай Николаевич. А богословские рассуждения Распутина и его умение преподнести себя произвели впечатление на многих видных церковных деятелей.

Даже Милюков, один из самых ярых противников царя, в своих мемуарах признает: 'У трона Распутина не было'. По свидетельствам всех современников, он появлялся во дворце раза 4 в год, обычно — когда требовались его лечебные услуги. Появлялся всегда трезвый, благообразный, а с царем говорил на религиозные темы или о 'нуждах народа'. Секрет возвышения Распутина и его влияния был в другом — на него пошла мода. Раз он был принят в семье монарха, его стали осаждать видные господа, а особенно дамы. Для лечения, поучения или просто чтобы не отстать от других. Возникла ситуация, каковые мы наблюдаем и в наши дни — когда женщины, причем именно из богатых семей, мающиеся от безделья и углубленные в болезненные самокопания, начинают посещать кружки всяких 'гуру', 'целителей', колдунов или сомнительные секты. 'Старец' этим стал пользоваться — а чего ж, если само в руки плывет?

Психологом он был неплохим, прекрасно понял, что нужно его 'прихожанкам' с их комплексами. Они в своей жизни привыкли, что им повинуются, исполняют все капризы, а он помыкал ими, требовал 'смирять гордыню' — за столом 'благословлял', засовывая им в рот еду грязными пальцами. Унижал, грубил, заставлял мыть полы — и нравилось, доставляло доселе неизведанное мазохистское удовольствие. Или, скажем, вел гурьбу великосветских дам с собой в баню, а попутно приглашал нищенок. Там с предельной откровенностью разъяснял, насколько те и другие без одежды равны, приказывал аристократкам мыть себя и оборванок, а потом поменяться с ними нарядами. Собственно, в сибирских деревнях мужики и бабы испокон веков мылись вместе, но у экзальтированных столичных дам такие мероприятия вызывали куда более острые ощущения. Постепенно 'старец' хамел, войдя во вкус положения — которое создал себе не он, а слетевшееся к нему окружение. И влияние на те или иные назначения и решения действительно стал оказывать. Но через тех, кто сам перед ним заискивал. Ему-то ведь знаменитые записочки 'милай дарагой' ничего не стоили. Часто Гришка просто блефовал, изображая всемогущество. Если получал отпор — смирялся. А кто и выполнит — вдруг на будущее пригодится? И уже оказывается у Распутина на крючке. И на царскую чету он все же влиял, но опять не прямо. А через тех придворных, которые возле него увивались — и считавших очень важным узнать мнение 'старца' по тому или иному вопросу, чтобы самим с помощью такой передачи выдвинуться и положение упрочить. Но сам Распутин выгоду от этих афер имел небольшую, да ему, по мужицким понятиям, немного было и нужно — кутнуть, попить, чтоб цыгане плясали. Сохранились журналы наружного наблюдения, свидетельствующие, что удовольствия он предпочитал далеко не 'святые', но незатейливые.

А на широкую основу бизнес на Распутине организовал А. Симанович, числившийся придворным ювелиром, но больше промышлявший организацией в столице фиктивных 'клубов' с игорно-бордельной подкладкой. Сориентировавшись, какую выгоду можно извлечь, он стал у Григория 'личным секретарем' — и уже сам определял ассортимент услуг и таксу. А уж с Симановичем позже установила взаимовыгодные контакты влиятельная группа банкиров и промышленников — Гинзбурги, Бродские, Варшавский, Слиозберг, Шалид, Гуревич, Мандель, Поляков, Рубинштейн. И стала делаль свой 'гешефт', используя связи Распутина или просто спекулируя на наличии таких связей. Самому 'старцу', кстати, с этого все так же перепадали крохи — то шубу подарят, то часы, то счета в ресторане оплатят.

Характерно, что первыми раскусили Гришку именно те, кто сперва обманулся в нем, — великий князь Николай Николаевич, епископы Феофан и Гермоген, иеромонах Илиодор. Но Распутин был человеком мстительным. Каким образом сработали пружины, неизвестно, но большинство его обличителей за это поплатились. Гермоген был исключен из Синода и отправлен в Жировецкий монастырь, Илиодор — во Флорищеву пустынь, Феофана перевели из столицы в Симферополь. Опала постигла и таких его противников, как митрополит Антоний и епископ Антоний Тобольский, вынужден был уйти председатель Синода митрополит Владимир. И может быть, самый большой вред, который нанес Распутин, как раз и касался закулисных махинаций в делах церкви. Министр Кривошеин писал: : 'Делаются и готовятся вещи отвратительные. Никогда не падал Синод так низко… Если кто-нибудь хотел бы уничтожить в народе всякое уважение к религии, всякую веру, он лучше не мог бы сделать…'

Против Распутина выступали и лучшие представители государственной власти — Столыпин, Коковцов. Но одновременно он стал и удобнейшей мишенью для нападок со стороны 'общества' — бей, не промахнешься. И в центре внимания мгновенно оказывалось все. Любая пьянка, которая купцу или заводчику в вину не поставилась бы. А у дверей бани, куда Гришка водил дам, специально дежурили фотокорреспонденты. Все это обрастало слухами и домыслами. Грязные сплетни марали уже и честь царицы и царевен. Однако на просьбы об удалении Распутина царь всегда реагировал болезненно. Надо сказать, что далеко не всегда он бывал таким принципиальным, и в угоду 'общественному мнению' порой жертвовал куда более ценными фигурами — министрами, военачальниками. Но в данном случае полагал, что общество лезет уже не в государственные, а в его личные дела. И как раз из-за массы явной лжи и считал клеветой и реальные факты. Дворцовому коменданту Н.В. Дедюлину (тоже противнику 'старца') царь говорил: 'Он хороший, простой, религиозный русский человек. В минуты сомнений и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно'. В общем-то, царь был прав в одном отношении. Он понимал, что для либералов Распутин — только зацепка. А не станет его, найдется другая. И шел 'на принцип'. Но с началом войны проблема приобрела и новые оттенки. Поклонницы 'старца' уверяли, будто его заступничество теперь особенно важно, и он настолько обнаглел, что не постеснялся написать Верховному Главнокомандующему, что хочет приехать в Ставку. На что Николай Николаевич ответил лаконичной телеграммой: 'Приезжай. Повешу'. Больше к нему Гришка не навязывался. А с другой стороны, для вражеской пропаганды столь одиозная фигура стала настоящим подарком. Немецкие газеты вовсю перемывали отношения семьи Романовых и Распутина, само вступление России в войну объяснялось его влиянием. И дошло до того, что зимой 1914/15 г. немецкие аэропланы разбрасывали над русскими окопами открытки, где на одной половине бравый кайзер с аршином в руках измерял длину своей пушки, а на другой — унылый Николай мерил детородный орган Гришки.

России пришлось с первых же месяцев сражений столкнуться с еще одним грозным явлением — шпионажем и подрывной работой противника. Так, в феврале 1915 г. много шума наделало 'дело Мясоедова'. С подачи 'прогрессивной общественности', уже в начале ХХ в. однозначно ненавидевшей и поливавшей ядом отечественные спецслужбы, родилась версия, будто это дело было чуть ли не сфабриковано, дескать — понадобились козлы отпущения, чтобы свалить вину за военные неудачи, вот и придумали шпионов. К действительности такие утверждения и близко не лежали. Это была одна из крупнейших и самых успешных операций русской военной контрразведки. Хотя акцентирование внимания именно на Мясоедове в данном случае неправомочно. Он являлся лишь мелким агентом, к тому же до войны уже засветившимся, — тогда дело закрыли из-за недоказанности, а потому использовался даже не как штатный шпион, а сдельно (в частности, поручили достать схему позиций 10-го корпуса 10-й армии, за что обещали 30 тыс. руб. — и что любопытно, за вычетом 10% посреднику). Но к раскрытию огромной сети, с которой был связан и Мясоедов, были привлечены почти все сотрудники русской контрразведки, руководили операцией начальник контрразведки Генштаба М.Д. Бонч-Бруевич и ас сыскного дела полковник Батюшин, расследование вели следователь по особо важным делам действительный статский советник В.Г. Орлов, следователь Варшавского окружного суда П.Матвеев, товарищ прокурора Варшавской судебной палаты В.Жижин, член военно-судебного ведомства ген. Цеге фон Мантейфель. И примерно в то же время, когда в Ковно взяли с поличным Мясоедова при передаче материалов агенту Фрайбергу, обыски и аресты прошли в 80 российских городах!

Уголовных дел было возбуждено несколько. По тому из них, которое касалось резидентуры, окопавшейся в Либаве (Лиепая) под крышей так называемого 'Эмиграционного бюро' и 'Северо-западной судовой компании', суд приговорил к смертной казни Мясоедова (заодно обвиненного в мародерстве), его супругу Клару, Фрайберга, барона Грутурса, Фрайнарта, Фалька, Ригерта и Микулиса. При утверждении приговора Верховный Главнокомандующий троим наказание смягчил, Фрайнарту и Грутурсу заменил каторгой, а Кларе Мясоедовой — пожизненной ссылкой. Ну а в фокусе внимания 'общественности' оказалось именно это дело по причине… национальности большинства осужденных. Газеты, финансируемые Гинзбургами и Рубинштейном, еврейская фракция Думы и т.п. подняли вой. Причем о шпионаже как бы и забылось. А писали — 'в России евреев вешают'! За ними выразили возмущение и соответствующие зарубежные круги. Ну и свои либералы присоединилась, не желая прослыть 'черносотенцами'. Так и внедрилось в историю якобы спорное 'дело Мясоедова', заслонившее правду о всей контрразведывательной операции. Хотя дело это сохранилось, находится в Российском государственном военно-историческом ариве, и желающие исследователи могли бы и проверить вместо того, чтобы повторять байки заказных газетчиков.

Однако у контрразведки и других дел хватало. Было раскрыто несколько случаев классического 'салонного' шпионажа — обычно через дамочек не слишком строгого поведения. Таковым занималась, например, некая Магдалена Ностиц. А на Гороховой в Питере, под носом у Сыскного отделения, две весьма интеллигентных особы, поддерживающие регулярные связи со Швецией, организовали в уютной квартирке натуральный сексодром, куда приглашали только старших офицеров, предпочтительно генштабистов. Заманивали возможностью поразвлечься и офицерских жен, страдающих без мужской ласки и, конечно, делящихся с 'подружками' тем, что пишут с фронта мужья. Имелись и случаи шпионажа в прифронтовой полосе. Контрразведкой были разоблачены и арестованы ротмистр Бенсен, завербованный еще до войны, двойные агенты Сентокоралли, Затойский и Михель, австрийская шпионка Леонтина Карпюк. Успел сбежать с секретными документами штабс-капитан Янсен, комендант штаба корпуса. Но такие направления шпионажа были лишь 'цветочками'. Куда большую опасность представляли разные фирмы и банки, связанные с Германией. Как уже отмечалось, неравноправный договор 1904 г. привел к очень широкому внедрению немцев. Только в одной Москве действовало свыше 500 германских фирм. И с началом войны они никуда не исчезли — а оказались уже как бы российскими.

Сменили вывески, заблаговременно переоформились на русских владельцев. А в некоторых граждане Германии выехали, оставив за себя доверенных лиц, продолжающих выполнять поручения руководства, пересылаемые через нейтральные страны. Причем контрразведка об этом знала, но ничего не могла поделать в рамках существующего законодательства. Скажем, с немцами были прочно связаны или контролировались ими Внешнеторговый банк, Сибирский, Петроградский международный, Дисконтный и Азовско-Донской банки, несколько крупнейших страховых компаний, в том числе общества 'Россия'. Германские подданные были хозяевами 'российско-американской' резиновой компании 'Треугольник', обувной фабрики 'Скороход', транспортных компаний 'Герхардт и Хай', 'Книп и Вернер', российского филиала американской компании 'Зингер'. Ну а русские электротехнические фирмы даже сохранили названия тех, чьими дочерними предприятиями они являлись — 'Сименс и Хальске', 'Сименс Шукерт', АЕГ.

Готовым каналом для подрывной работы стали и революционные организации. Опыт их использования уже имелся у различных стран. Так, в Русско-японскую были зафиксированы контакты японской разведки с польскими социалистами. Вполне вероятно, что японцы, а скорее даже их союзники англичане, давно освоившие методику подкармливания революций, приложили руку к цепочке восстаний, прокатившихся тогда на флоте — морская крепость Свеаборг, 'Потемкин', 'Очаков', 'Память Азова'… А ведь основная борьба как раз и велась за обладание морем. С начала мировой противник сделал ставку на большевиков. Причем напомним, что в самой Германии социалисты однозначно поддерживали свое правительство, утверждая, что, по Марксу и Энгельсу, борьба против России, 'самой реакционной в Европе державы', — это именно та борьба, которая оправдана и заслуживает только одобрения. А. Бебель говорил: 'Земля Германии, германское отечество принадлежат нам, народным массам, больше, чем кому-либо другому. Поскольку Россия опередила всех в терроре и варварстве и хочет напасть на Германию, чтобы разбить и разрушить ее… мы, как и те, кто стоит во главе Германии, остановим Россию, поскольку победа России означает поражение социал-демократии'. Еще в августе германские профсоюзы постановили — прекратить на время войны все забастовки, отказаться от требований повышения зарплаты. А лидеры социал-демократов заявляли: агитация против войны — не только предательство по отношению к родине, но и к товарищам по армии.

Российским социал-демократам до такого отношения к своей стране было далеко. Правда, Плеханов занял патриотическую позицию, призывал 'защитить демократию от тевтонского варварства'. Но поддержали его далеко не все. Те, кто порадикальнее, жаждали разрушения Российского государства, и в этом становились прямыми союзниками врага. А они были и самыми энергичными, имели наибольшее влияние в рабочей среде — к тому же и состав этой среды в войну значительно изменился, пополнился людьми случайными, шкурниками и люмпенами, искавшими на оборонных заводах брони от призыва и занявшими места патриотов, ушедших на фронт. Почва для агитации получалась подходящая. Уже в ноябре 1914 г. была арестована большевистская фракция Думы — за враждебную пропаганду. В прокламациях, распространявшихся этими 'народными избранниками', открытым текстом писалось: 'Для России было бы выгоднее, если победит Германия'. А при обысках обнаружились полные наборы шпионских аксессуаров — наборы подложных паспортов, шифры, листовки. В феврале их судили. И что, повесили? На каторгу отправили? Да нет, всего лишь ссылкой отделались.

А в Германии в лагерях военнопленных стала действовать 'Комиссия помощи пленным', образованная в Берне при участии Ленина и Крупской. Продуктовые посылки с родины до русских узников не доходили — зато во все лагерные библиотеки регулярно поступала ленинская газетенка 'Социал-демократ', приходили письма и брошюры соответствующего содержания, наезжали агитаторы. И разумеется, делалось это не без ведома германских властей. Впрочем, позицию Ильича весьма точно подметил британский посол в России Бьюкенен: 'Для большевика не существует ни родины, ни патриотизма, и Россия является лишь пешкой в той игре, которую играет Ленин. Для осуществления его мечты о мировой революции война, которую Россия ведет против Германии, должна превратиться в гражданскую войну внутри страны. Такова конечная цель его политики'.

Одновременно враги делали ставку и на сепаратистов. Австрийский канцлер Бертольд указывал: 'Наша главная цель в этой войне — ослабление России на долгие времена, и с этой целью мы должны приветствовать создание независимого украинского государства'. О том же писал министр М. Эрцбергер — дескать, общая цель Центральных Держав 'отрезать Россию от Балтийского и Черного морей', а для этого необходимо 'освобождение нерусских народов от московского ига и реализация самоуправления каждого народа. Все это под германским верховенством и, возможно, в рамках единого таможенного союза'. В лагеря военнопленных поехали финансируемые австрийцами галицийские профессора, агитаторы украинских сепаратистов (их называли 'мазепинцами'). Собственно, слова 'украинец' тогда еще в ходу не было. В австро-венгерских владениях их называли 'русинами'. А в Российской империи учет велся не по национальности, а по вероисповеданию. Если нужно было отметить место рождения, употребляли термин 'малороссы', а сами себя они чаще всего называли 'русскими'. Но уроженцев Малороссии в австрийских лагерях стали отделять от уроженцев центральных губерний, и внушали, что они принадлежат к совершенно другой нации, 'украинской', и у них совершенно другие интересы, отличные от русских. В Германии возникла 'Лига вызволения Украины' под руководством пангерманиста Хайнце и особый штаб для контактов с украинцами, который возглавил регирунгс-президент Шверин. На 'украинский вопрос' были нацелены столь видные идеологи, как П. Рорбах и А. Баллин. Активной союзницей немцев и австрийцев стала униатская церковь, надеявшаяся занять в отделенной Украине господствующее положение. Через германские посольства в Константинополе и Бухаресте на Украину стали засылаться эмиссары и агитационная литература. Хотя в то время подобная пропаганда ни малейшего успеха не имела, что признавали и сами активисты 'Лиги'.

Отличной базой для развертывания подрывной деятельности стала Финляндия. Здесь были сильны сепаратистские настроения и прогерманские симпатии. К тому же эта часть Российской империи имела собственную конституцию, свою юрисдикцию, свое внутреннее самоуправление. И перед войной, например, в Ганге (Ханко) начали вдруг строить прекрасную гавань — с молами, волнорезами и т.п. Якобы для торговых судов, хотя центра торговли там отродясь не бывало. Новая гавань не была защищена никакими укреплениями, и от согласования планов строительства с военным ведомством местное руководство уклонялось. В общем, получалась удобная база для высадки десанта вблизи столицы и баз Балтфлота. Адм. Эссен несколько раз докладывал об этом наверх, однако все оказывалось тщетным, вмешиваться во 'внутренние' дела финской администрации русские власти не имели права. Тогда Эссен предупредил, что в случае войны просто взорвет опасную гавань. Что и сделал. А германский посол в Швеции Рейхенау уже 6.8.14 г. получил от канцлера инструкцию — обещать финнам создание суверенного государства. В Финляндии началась тайная вербовка добровольцев в Германию — под Гамбургом для них был создан специальный лагерь, где готовили десантные части для 'освобождения' своей страны. Об этом стало известно российским правоохранительным органам, неоднократно сообщалось финским властям. Однако все сигналы спускались на тормозах и реальных мер по пресечению деятельности вербовщиков не предпринималось.

Кстати, вполне целенаправленно использовался и 'еврейский вопрос', его в германском руководстве считали 'третьим по значению после украинского и польского'. 17.8.14 г. под эгидой правительства был создан официальный 'Комитет освобождения евреев России' во главе с социологом проф. Оппенхаймером. Верховное командование германской и австрийской армий выпустило совместное обращение, призывавшее евреев к вооруженной борьбе против русских и обещавшее 'равные гражданские права для всех, свободное отправление религиозных обрядов, свободный выбор места жительства на территории, которую оккупируют в будущем Центральные Державы'.

Ну и наконец, стоит иметь в виду, что все указанные проблемы сказывались не сами по себе, а тесно переплетались. Скажем, большевики действовали в контакте с либералами, считавшими их союзниками в борьбе с 'царским режимом'. Еще весной 1914 г. Коновалов и Рябушинский вели с ними переговоры, намереваясь использовать их партию для раскачки государства и облегчения атаки на власть. Передавались деньги, был создан совместный 'Информационный комитет' во главе с Рябушинским и Скворцовым-Степановым. Правда, тогда альянс быстро распался. Но после ареста и осуждения депутатов-большевиков Дума подняла хай, требуя их освобождения и видя в данной акции не нормальную (точнее даже — аномально мягкую) самозащиту воюющего государства, а всего лишь 'полицейский террор' и 'очередное наступление на демократию'. А либеральная газета 'Киевская мысль' в ноябре предложила эмигранту Троцкому стать ее корреспондентом во Франции.

Кстати, французские власти в данном плане тоже вели себя двусмысленно. Своих предателей карали быстро и строго, а на русских смутьянов смотрели сквозь пальцы. Как же Франция, страна свободы, будет трогать борцов за свободу в России? И в Париже на русском языке выходила газета 'Голос' Мартова, с 1915 г. стали издаваться 'Наше слово' и 'Начало', где сотрудничали Троцкий, Антонов-Овсеенко, Мануильский, Лозовский, Коллонтай, Луначарский, Чичерин, Урицкий, Рязанов. Причем одной из главных тем была 'война с социал-шовинизмом' — то бишь патриотизмом Плеханова и примкнувшей к нему части социал-демократии. И это оказывалось можно, по отношению к русским союзникам во Франции такое допускалось. А с другой стороны, большевики в России оказывались связаны с Сибирским банком и прочими финансово-промышленными структурами германского происхождения. И недостатка в средствах для всяких забастовочных комитетов не испытывали.

Или взять такой пример — гамбургские банкиры Варбурги находились в родстве с российскими банкирами Гинзбургами. Имеющими через Симановича выход на Распутина и его окружение. Но еще Гинзбурги были связаны с олигархом Д. Рубинштейном. Который через подставных лиц перекупил газету 'Новое Время' — самую популярную тогда среди интеллигенции, считавшуюся самой 'смелой', сплошь гонящей всякие 'разоблачения' и скандалы (словом, представлявшей нечто вроде канала НТВ в 1990-х). И во многом именно эта газета формировала 'общественное мнение'. В общем, клубки получались не слабые…

31. Осовец и Августов

В начале 1915 г. русские армии располагались следующим образом: 6-я прикрывала Петроград и Балтийское побережье, 10-я — в Восточной Пруссии, по р. Ангерапп и у Мазурских озер. В Польше, по рубежам р. Нарев, Бзура, Равка и Нида с севера на юг стояли 1-я, 2-я, 5-я, 4-я, 9-я, по р. Дунаец — 3-я. В Галиции вдоль Карпатского хребта занимала позиции 8-я, а 11-я осаждала Перемышль, на нее возлагалось и прикрытие участка южнее Днестра. На Румынской границе и Черноморском побережье растянулась 7-я, а в Закавказье от Батума до Персии — Кавказская. 10-я армия Сиверса в январе предприняла еще одно наступление на крепость Летцен. Снова части отводили в тыл, тренировали на макетах, учили форсировать каналы. И снова наступление было остановлено сильным огнем крепостной артиллерии, полевых батарей и пулеметных гнезд. Да иначе, наверное, и быть не могло, поскольку русская легкая артиллерия могла обрабатывать только передний край и была не в состоянии разрушить долговременных укреплений. (Между прочим, когда в январе 1945 г. русские войска все же прорвали позиции на Мазурских озерах и Сталину принесли на подпись поздравительный приказ войскам, он собственноручно вписал об этой линии слова 'считавшейся у немцев со времен Первой мировой войны неприступной системой обороны'.)

Атака на Летцен предпринималась с целью улучшить позиции перед общим наступлением, подготовка к которому шла полным ходом. На стыке 10-й и 1-й создавалась новая 12-я армия, которую возглавил Плеве. В ее состав передавались вновь сформированные части и соединения с других участков. План операции сохранил прежнюю основу — 10-я нажимает с фронта, оттягивая на себя врага, а 12-я при содействии 1-й обходит фланг его группировки, обороняющей позиции на р. Ангерапп и у Летцена. Совместными усилиями немцев громят и гонят во внутренние области Германии.

В связи со смещением центра тяжести операций на прибалтийский фланг здесь активизировались действия флотов. Немцы переводили часть своих кораблей в Данцигскую бухту — этой эскадрой командовал принц Генрих Прусский. А Российский Балтфлот усилился четырьмя новыми кораблями — с конца 1914 г. начали вступать в строй дредноуты и линейные крейсера, предусмотренные морской программой. Но германские военно-морские силы сохраняли свое подавляющее превосходство, да и опасность, исходящая от их подводных лодок, была нешуточной. Поэтому новейшие линкоры берегли — они стояли на главной базе в Гельсингфорсе (Хельсинки) и лишь изредка выходили 'размяться', патрулируя с внутренней стороны вдоль главной минной позиции Нарген — Поркала-Удд. Бросить в бой их предстояло лишь в том случае, если вражеский флот попытается протралить заграждения и прорваться к столице. А удары по противнику балтийцы продолжали наносить минами. Под непосредственным руководством адм. Эссена был сформирован спецотряд по постановке минных заграждений в расположении противника. Возглавил его А.В. Колчак. В январе отряд крейсеров под его командованием пробрался за о. Борнхольм, прошел до Карколи и поставил мины на оживленных германских коммуникациях.

А немцы, реализовывая свое решение перенести усилия на Восток, планировали удары на флангах — в Восточной Пруссии и Карпатах. Что в перспективе позволяло осуществить глубокий обход, окружение и разгром всего русского фронта. О подготовке русского наступления в Пруссии германская Ставка и командование Обер-Вест знали. И, например, когда Гвардейский корпус из состава 9-й армии был передан в 12-ю и в январе прибыл под Ломжу (как считалось, в обстановке глубокой секретности), над позициями немцев был выставлен насмешливый плакат 'Привет русской гвардии!' А едва он начал рыть окопы, как на него обрушился огонь собранной на этот участок артиллерии. Удар русских Гинденбург и Людендорф решили упредить. Атаковать до того, как они сосредоточат силы, разгромить и двинуть дальше вперед.

В конце 1914 г. на Восточный фронт было переброшено из Франции 7 корпусов и 6 кавалерийских дивизий. Но к этому времени в Германии удалось создать и резервы — 4 корпуса. Их тоже передали Гинденбургу, и они составили новую 10-я армию ген. Эйхгорна. Ей вместе с 8-й армией фон Белова предстояло разгромить русскую 10-ю, взяв ее в клещи. Эйхгорн обходит открытый северный фланг, где действовали только кавалерийские заслоны. А фон Белов проламывает южный, на стыке с 12-й, еще находящейся на стадии формирования. Армия Сиверса попадает в кольцо и уничтожается. Для обеспечения этих действий с юга из резерва фронта создавалась Наревская группа фон Гальвица, которая совместно с 9-й армией Макензена наносила вспомогательный удар и громила русскую 12-ю армию. Потом подразумевалось общее глубокое наступление, создающее охват всего польского 'мешка' — для его развития Гинденбург предполагал снять войска с левого берега Вислы. Кризис с боеприпасами немцы еще не преодолели, однако за счет паузы в боях в декабре — январе сумели накопить запас снарядов для ударных групп.

Чтобы отвлечь русское командование от главного направления, немцы в начале февраля силами 9-й армии предприняли частное наступление на реках Бзуре и Равке. И как раз здесь (а не под Ипром) было впервые в истории применено столь варварское оружие, как отравляющие вещества. Первая попытка была сделана 3.1 в районе Болимова, где немцы выпустили ксилилбромид (газ 'T-Stoff'). Но стоял мороз, и химическое оружие оказалось неэффективным — газ сконденсировался и превратился в кристаллы. Так что применения нового оружия русские практически и не заметили. 31.1 германская 9-я армия во второй раз применила газ — там же, у Болимова. На этот раз русские позиции обстреляли химическими снарядами и изменили состав отравляющих веществ, боеприпасы начинялись смесью хлора с бромом. Однако ветер вдруг изменил направление, понес яд на самих немцев, и те побежали. А русские перешли в контратаку и отбросили их, но успех не развили, поскольку на этом участке не были готовы к наступлению и не хотели оставлять сильных и обжитых позиций.

Но германские части перешли в атаку и по соседству, и бои шли жестокие. Так, в 5-й кавдивизии, занимавшей участок на Бзуре, в окопах оставалась половина личного состава, а половина отводилась в тыл — отдохнуть, помыться, отогреться. Через 2 недели менялись. И в период наступления шквальный артиллерийский огонь обрушился на позиции 5-го Александрийского гусарского полка. Затем немцы пошли в атаку, и гусары дрогнули, стали отступать. Но отступать-то им было некуда. Бзура была у них в тылу, а грянула оттепель. Река вздулась, разлилась и снесла мост. Полк был отрезан от своих и очутился на грани уничтожения. 'Сменой' александрийцев являлся 5-й Каргопольский драгунский полк, отдыхавший в тыловых деревнях. И как раз в этот день справлявший свой полковой праздник. И тут пришел приказ командира дивизии — выручать товарищей.

Все понимали, что это будет за атака — через ледяную реку, без средств переправы. И командир, полковник Петерс, принял решение: 5-й Каргопольский погибнуть не должен. Приказал по жребию оставить от каждого эскадрона 'на развод' по одному офицеру и по 10 нижних чинов. А остальные во главе с самим командиром пошли в атаку в пешем строю. Достигнув берега, простреливаемого артиллерией, под снарядами рубили деревья и вязали плоты. А гусары все еще держались на кромке у реки, хотя уже изнемогали, отражая атаку за атакой. К вечеру драгуны начали переправу. Тоже под огнем. Да и течение было стремительное, несло по воде льдины, коряги и целые подмытые деревья. Те, чей плот переворачивало ударом такого бревна или разрывом снаряда, тонули — выплыть без подручных средств было почти невозможно. Но полк не погиб. Сумевшие переправиться вместе с остатками гусар ринулись в отчаянную ночную контратаку, которой совершенно не ожидали немцы. Враг побежал, и позиции были восстановлены. Одним из тех, кто участвовал в этом бою, был рядовой Рокоссовский. Отразили неприятеля и на других участках — тем более что это наступление было демонстративным, и получив отпор, враг усилий не наращивал.

А затем последовал удар в Восточной Пруссии. Русская 10-я армия была растянута на 170 км перед германской укрепленной полосой. Резервов у нее не было, а после предыдущих боев она не успела ни пополниться личным составом, ни восстановить израсходованные боекомплекты. К тому же при всей любви немцев сваливать свои неудачи на 'русскую зиму', в данном случае они сами очень четко использовали погодные условия. Зима 1914/15 г. была, как бы мы сказали сейчас, 'аномальной'. Стояли очень сильные морозы, периодически сменяясь резкими оттепелями. Русские позиции оборудовались еще осенью, перекрывая дефиле между озерами, проходы в болотах, опираясь на берега рек и каналов. И для прорыва был выбран момент очередного похолодания, когда эти естественные преграды стали проходимыми. Что-то успели дополнительно укрепить, что-то нет.

7.2 8-я армии фон Белова начала наступление, направив несколько штурмовых отрядов по льду озер и замерзшим болотам. Немцам удалось вклиниться в расположение частей Сиверса, и предполагалось, что Белов притянет на себя русские резервы (на самом деле отсутствовавшие). Потому что главное наступление, 10-й германской армии, последовало на день позже. Правый фланг русского фронта упирался в болота Нижнего Немана и считался таким образом защищенным. Но и эти болота зимой замерзли. И корпуса Эйхгорна, сбивая кавалерийское прикрытие, начали охват северного фланга 10-й русской армии. У фон Белова дело шло не так гладко. Его дивизии встретили упорное сопротивление 3-го Сибирского и 26-го корпусов. Завязались серьезные бои у г. Лыка (нане Эльк) и Райгорода. У села Яблоньске один батальон 256-го Елисаветградского полка с пулеметным взводом и приданной батареей целый день отражал атаки нескольких германских полков. И к 10.2 противник на этом направлении был остановлен.

А группировка, пытавшаяся прорвать стык между 10-й и 12-й русскими армиями, уперлась в крепость Осовец, занимавшую очень важное стратегическое положение. Она стояла на р. Бобр, перекрыв переправы через нее и сходящиеся тут железную и шоссейные дороги, ведущие от границ Восточной Пруссии на Белосток, вглубь русской территории. А одновременно контролировала и рокадную дорогу, тянущуюся вдоль Бобра от Ломжи на Гродно и связывающую между собой участки 10-й и 12-й армий. Сама крепость была маленькой, не чета твердыням Франции или Бельгии, всего несколько фортов и гарнизон в 5 тыс. чел. И немцы не воспринимали ее всерьез. Им ли, бравшим в несколько дней Льеж, Намюр, Мобеж и Седан, было опасаться задержки у какого-то заштатного Осовца? По железной дороге от Летцена подвезли все необходимое — жуткие 'Толстые Берты', жабообразные осадные мортиры, другие пушки и минометы крупных калибров. И к коменданту крепости генералу М. Свешникову явился в качестве парламентера немецкий офицер, имевший наглость предложить за сдачу крепости полмиллиона марок. Причем деловито пояснил: 'Это не подкуп. Такова будет стоимость снарядов, которые мы потратим для взятия Осовца, а для нас было бы лучше их сохранить. Если же вы откажетесь, через 48 часов крепость прекратит свое существование'. Свешников сохранил вежливый тон — все же парламентер есть парламентер, и спокойно ответил: 'Денег не возьмем. А вам я предлагаю остаться здесь. Если через 48 часов крепость устоит, я вас повешу, а если падет, то, пожалуйста, повесьте меня'. Деловитый офицер от такого 'пари' предпочел уклониться и поспешно покинул крепость.

И, как выяснилось, правильно сделал. Потому что орешек оказался очень крепким. Построен он был весьма умело. Сама цитадель размещалась на высотах, господствующих над долиной р. Бобр. Входящие в ее систему Центральный форт, Шведский форт и Новый форт являлись мощными укреплениями с бетонированными казематами и крупнокалиберными морскими орудиями во вращающихся броневых башнях. Такие же батареи, укрытые в бронеколпаках, стояли в других ключевых пунктах — на Скобелевой горе и др. А широкая низменная полоса перед крепостью была серьезным естественным препятствием — в Бобр впадало здесь множество мелких речушек, Лек, Дыбла, Климашевница, и вся долина представляла собой одно сплошное болото.

Доступ к крепости был возможен только с одной стороны, с запада — там, где через Бобр и болото проходили рядышком железная дорога и шоссе. Но на этом направлении, перекрыв дороги, были выдвинуты вперед еще несколько позиций. На противоположном, правом берегу Бобра располагалась Зареченская позиция с сильным Заречным фортом. Еще дальше была вынесена Сосненская позиция с линиями окопов и блиндажей. И наконец, 'вход' в долину Бобра запирала Передовая или Бялашевская позиция. Фланги всех позиций упирались в речки, каналы и болота. И тот способ, которым немцы брали Льеж или Намюр, здесь оказался непригодным. Окружить крепость и подтянуть к ней осадную артиллерию не получалось, через болото 'толстые Берты' не потащишь. А обстрел с дальней дистанции не давал нужного эффекта — попробуй добиться раз за разом нескольких прямых попаданий в форты, чтобы разрушить бетонные перекрытия! Крепость, по воспоминаниям современников, походила на вулкан, окутанный всплесками огня и сплошными клубами дыма от разрывов. Ее засыпали полутонными 'чемоданами', оставляющими воронки диаметром 12 м. Но они наносили фортификациям лишь частичные повреждения, и Осовец отвечал шквалом огня.

А чтобы передвинуть осадные орудия поближе, сперва требовалось взять три передовых позиции. По очереди, одну за другой, и только лобовыми атаками, иных решений условия местности не позволяли. А общая глубина обороны на этом направлении достигала 15 км! Вот и прорви ее… Немцы пытались это сделать не один раз и не два. Их орудия перепахивали передний край, пехоту бросали на штурм — и она несла жуткие потери, поскольку вся местность в предполье была пристреляна. А защитники отходили на следующую линию обороны. Когда германские солдаты врывались в окопы, их накрывало массированным огнем крепостной артиллерии, а остатки выбивались обратно контратаками. И все возвращалось к изначальному положению.

Противник стал искать пути обхода. Выяснилось, что сделать это возможно только с юга, где через обширное болото Лафки тянулась нитка Гончаровской гати. По которой могла пройти лишь пехота с легкими пушками. Однако и Свешников возможность обхода учел. Выход из болот, с гати на дорогу, тоже перекрывали русские позиции и три артиллерийских батареи. И когда немцы сюда сунулись, втянувшись на переправу длинной узкой колонной, их опять встретили достойно — гать простреливалась и с фронта, и с флангов, развернуться на ней было негде, и атакующие метались, создавая заторы и пробки и погибая под ливнями шрапнели и пулеметными очередями. Впрочем, если бы здесь немцы и просочились, то уперлись бы в Ломжинский редут, надежно прикрывавший крепость с юга, а ее тылы широким полукольцом защищала Горжевая позиция. И многочисленный осадный корпус, выделенный для взятия Осовца, безнадежно застрял. Повторялись массированные обстрелы. И бесплодные атаки. А защитники устраняли повреждения, замазывали трещины, образующиеся в бетоне от попаданий снарядов, и продолжали бой.

Однако главный германский удар армии Эйхгорна успешно развивался. На правом фланге Северо-Западного фронта обозначился глубокий прорыв. Части Сиверса сняли осаду Летцена, начали отходить, выбираясь из намечаемого мешка. Оставили Видминен, Лык, осаживая преследующего врага арьергардными боями. Уничтожались армейские склады, расположенные у русской границы, — консервы, сахар, сухари раздавали солдатам, кто сколько хочет и может унести, остальное сжигалось. К 14.2 дивизии Эйхгорна вышли на фронт Сувалки — Сейки, отрезав войскам Сиверса путь на восток. В окружении очутились 3 корпуса — 20-й, 26-й и 2-й Сибирский стрелковый. Но для плотной блокады и уничтожения такой массы войск у немцев сил было недостаточно. Они пытались взять напором — сломить, пока русские не организовались, воспользоваться нервозностью отступления и окружения, вызвать панику — повторить то же, что уже удалось им при окружении корпусов Самсонова. И спешили, бросались в атаки, не давая передышки. Но русские солдаты были уже более опытными, да и руководили ими получше, и противник получал сильный отпор.

На г. Августов, где скопились отступившие 64-я дивизия, 64-я артбригада, 109-й Волжский полк, части сибирских стрелков, немцы ринулись ночью, напролом — открыв вдруг ураганный артогонь, а потом пустив массу конницы прямо по шоссе. В дозоре у дороги находился в эту ночь 16-летний пулеметчик Родион Малиновский. И услышав, как из темноты накатывается громом копыт многочисленная кавалерия, чисто инстинктивно припал к своему 'максиму' и застрочил вдоль дороги, выпуская всю ленту. Атака сбилась, на шоссе возникло месиво из падающих людей и коней, в котором спотыкались и падали следующие разогнавшиеся всадники. Потом подключились и другие русские подразделения. Батарея, поставленная на прямую наводку, стала бить вдоль шоссе картечью, отозвались выстрелами окопы пехоты. И вместо ожидаемой паники у русских атака обернулась для врага разгромом. А раненых добивал сильный мороз. Малиновский вспоминал, что утром, когда открылась картина шоссе, сплошь устланного грудами трупов немецких 'черных гусар', он был поражен — неужели это он натворил такое? Днем пошла в атаку вражеская пехота — однако это уже было привычно, и отбили ее относительно 'легко'…

Бои продолжались пять суток. Основные силы русской 10-й армии, оставив Августов, отступали лесными дорогами и проселками. Навстречу им был нанесен удар частями, выдвинутыми из крепости Гродно. И, сбив выдвинутые наперерез германские части, 2 корпуса вышли из окружения. Но тактика беспрерывного напора и атак с разных направлений все же доставила немцам значительный успех. В ходе русского отхода им удалось вклиниться в стык между соединениями и отрезать от своих 20-й корпус ген. Булгакова. Вот на него-то навалились уже превосходящими силами и окружили в районе г. Липска и Сопоцкина (ныне в Белоруссии, Гродненская обл.) Немцы заняли Липск, перекрыв Булгакову дорогу на Гродно, захватили господствующие высоты, установив на них артиллерию, а корпус оттеснили в болото и, постепенно сжимали, расстреливая из орудий. Окруженные отбивались. Им на выручку распоряжением Ставки были направлены 2 свежих корпуса и развернули наступление на Липск. Однако германское командование твердо решило добычу не выпускать. Сюда перебрасывались с других участков дополнительные силы, кроме внутреннего кольца окружения создавалось внешнее, строились укрепленные рубежи. А русские корпуса, направленные на прорыв, были не лучшего качества — только что сформированные, из новобранцев осеннего призыва. Входили в них и новые части, созданные из добровольцев, — Алексеевский наследника цесаревича полк, Николаевский императора Всероссийского полк. И повторилась та же история, что с германскими добровольцами под Ипром. Молодежь ринулась в атаки с огромным энтузиазмом — тем более товарищей выручать! Но и выручить — не выручила, и понесла огромные потери, наступая в полный рост на орудия и пулеметы. Прорвать блокаду так и не смогли.

Второе наступление предприняли, когда к новым корпусам подтянули старые, вышедшие из окружения. Тут уж и солдаты были опытные, и командиры. Умели преодолевать простреливаемые участки ползком, короткими бросками после артналетов. И дело пошло более успешно. Но было уже поздно. У окруженных кончились снаряды и патроны, а противник стеснил территорию, занимаемую 20-м корпусом, до пятачка в 2 кв. км. и расстреливал с высот практически безоружных. Потери только убитыми достигли 7 тыс. чел. Не было еды, одностороннее избиение тяжело сказывалось на моральном состоянии. И 21.2 корпус сдался. Когда русские, наступающие со стороны Гродно, после недельных боев овладели Липском, немцы поспешно уводили пленных в тыл, поскольку и сами вынуждены были отступать. На операцию по окружению 20-го корпуса германское командование выбросило все свои излишки сил и ресурсов. Фронт на других участках получился ослабленным, русские теснили его севернее, в Литве. И группировка под Липском сама оказалась под угрозой окружения. Преследуя ее, части Сиверса вышли к Августовскому каналу, где встретили организованное сопротивление и были остановлены.

Германская пропаганда вовсю шумела о 'втором Танненберге'. Даже Тирпиц, и тот записал в дневнике 'Гинденбург сумел еще раз взять в плен 100 000 русских'. Что, разумеется, критики не выдерживает. 20-й корпус, как и другие русские соединения, был некомплектным, к началу боев в нем насчитывалось около 30 тыс. чел. А учитывая, что часть из них погибла, в плен попало 20 — 22 тыс. Но и враг понес большие потери. Причем операция могла обойтись немцам еще дороже, если бы Рузский и Сиверс действовали более смело и умело и вместо лобовых ударов применили 'обход обходящего'. И Гинденбург, понимая, что собранную под Гродно группировку одолеть не так-то просто, попытался перенести направление прорыва южнее, против 12-й армии. Снова — ударами по флангам с последующим окружением. На восточном — силами 8-й армии фон Белова на Осовец, на западном — силами армейской группы Гальвица на Прасныш. 21.2 германские войска перешли на этих участках в наступление.

Но и новые, более тщательно подготовленные бомбардировки Осовца ничего не дали. Он все так же успешно держался — и прикрывал 50-километровый промежуток между двумя армиями. Собственно, здесь впервые в мировой истории был грамотно применен образец 'укрепрайонов' — сочетания долговременных фортификаций с полевыми укреплениями. Форты прикрывали своим огнем траншеи и блиндажи, а траншеи и блиндажи не позволяли взять форты. Если бы оборона была свернута в кольцо, как в любой классической крепости, то, конечно же, не устояла бы и нескольких дней. А так — оказывалась врагу не по зубам. Германские войска несли большие потери, были измотаны и истощены. Но не добились ничего. А на другом фланге группе Гальвица в результате тяжелых боев все же удалось вклиниться в русскую оборону и 24.2 взять укрепленный городок Прасныш. Но тут немцы имели дело с таким полководцем, как Плеве. Уже через 3 дня он перегруппировал свои силы и во взаимодействии с частями соседней, 1-й армии нанес прорвавшимся немцам фланговый удар. Они бросили Прасныш, спешно выходя из-под угрозы окружения и откатываясь прочь. Поражение враг потерпел впечатляющее, потеряв только пленными до 10 тыс. солдат и офицеров.

На Балтике планы германского флота оказать помощь приморскому флангу своей армии были сорваны действиями Колчака. В феврале он силами отряда из 4 миноносцев предпринял поход к главной базе противника на этом театре, Данцигской бухте. Плавание было чрезвычайно тяжелым — в море было много льда, и столкновение с льдинами грозило гибелью маленьким кораблям с небронированными бортами. Тут Колчаку пригодился богатый опыт его экспедиций в Арктику. Лавируя между льдинами, выискивая проходы в ледяных полях и массах шуги, он мастерски, без единой аварии провел миноносцы к цели и выставил на подступах к бухте 200 мин, благополучно вернувшись к родным берегам. А у немцев, когда их балтийская эскадра попыталась начать активные операции, разразилось настоящее бедствие. Один за другим подорвались 4 крейсера, 8 миноносцев и 11 транспортов. Тирпиц писал: 'Русским удалось поставить на Балтике много мин — вплоть до самого Рюгена'. Командующий эскадрой Генрих Прусский вынужден был отдать приказ, запрещавший кораблям выход в море, пока не будет найдено средств для борьбы с русскими минами, а главную флотскую базу на Балтике перенесли из Данцига на запад, в Свинемюнде.

На фронте некоторое время продолжалась борьба с переменным успехом. Так, на участке 10-й армии ситуация ухудшилась в связи с массовой сдачей в плен, произошедшей в 255-м Аккерманском полку. Впоследствии выяснилось, что еще при его формировании был пущен слух — дескать, этот полк остается в тылу. Возможно, слух пустили писаря военного присутствия, поскольку именно те, кто желал улизнуть от фронта, спешили попасть в Аккерманский полк и несли писарям взятки, чтоб посодействовали. Подобный контингент и на фронте оказался ненадежным. А пережив отступление и выход из 'котла', ударился в пораженческие настроения. И при первом же натиске противника, уже без всяких окружений люди подняли руки вверх. Немцы попытались воспользоваться брешью, возникшей на участке полка, продвинулись вперед. А соседним русским частям пришлось снова пятиться к Липску, где целостность фронта была восстановлена, и противника остановили.

А на позициях 12-й армии немцы воспользовались сильными метелями, завалившими снегом дороги и прервавшими связь с тылом. И произвели вылазку на участке 2-го батальона Лейб-гвардии Семеновского полка. Причем снежные заносы, вероятно, сыграли роль не только в невозможности быстро подбросить подкрепления, но и в том, что отрезали передовые подразделения от вышестоящего начальства. А в результате была проявлена грубейшая беспечность — 7-я рота семеновцев попросту проспала противника. Немцы подобрались ночью, под покровом снегопада, и обрушились в окопы, истребляя спящих и мечущихся спросонья солдат. Кого перекололи, кого захватили в плен. В числе сдавшихся был и командир злосчастной роты, виновный в ее глупой гибели, — поручик Тухачевский. Но все попытки германского командования переломить ситуацию в свою пользу окончились ничем. Фалькенгайн писал: 'Немецкие силы дошли до пределов боеспособности. При своем состоянии… они не могли уже сломить сопротивление скоро и искусно брошенных им навстречу подкреплений'.

А 2.3 в общее наступление перешли 1-я, 12-я и 10-я русские армии. Войска Сиверса нанесли удар на Сувалки. Как это происходило, писал позже участник событий маршал Малиновский: 'Готовились к прорыву немецкой обороны. Говорят, в Сувалках немцы собрали много русских пленных. Надо было их выручать. Между нашими и немецкими окопами проходил глубокий овраг с очень обрывистыми берегами. На дне оврага шумел ручей, а его скаты были заплетены колючей проволокой и забросаны колючими 'ежами'. Перебраться через овраг, чтобы овладеть позициями немцев, нечего было и думать. Но начальство отдало приказ: оборону немцев прорвать и овладеть Сувалками. К операции готовились скрупулезно: прямо в передовые окопы установили трехдюймовые пушки 4-й батареи, чтобы они буквально на воздух поднимали немецкие траншеи, каждая рота получила пополнение. Немцы вели наблюдение и тоже не сидели сложа руки: укрепляли оборону. И вот наступил решительный день. Ранним утром в предрассветном тумане наши орудия открыли огонь. Под прикрытием пушек и пулеметов наша пехота по-муравьиному полезла через глубокий овраг. И произошло почти невероятное: солдаты овладели-таки передними окопами противника, вернее тем, что осталось от этих окопов после обстрела прямой наводкой. Но дальше, к сожалению, не продвинулись ни на шаг. Завязался тяжелый ближний бой…'

На центральном участке сражения немцы попятились, и фронт остановился по линии Кальвария — Сувалки — Сейки — Августов — Осовец. Но на флангах русские добились куда более впечатляющих успехов. Плеве, связав группу Гальвица фронтальными боями, 18.3 нанес ей под Праснышем еще один сокрушительный фланговый удар со стороны Еднорожца, опрокинул и погнал к границе. В результате были разгромлены 2 германских корпуса, понесли огромный урон, бросили значительную часть артиллерии и отступали в полном беспорядке. Немцы, кстати, за собственные поражения вовсю отыгрывались на пленных — их стали перегонять во внутренние области Германии, и конвоиры отбирали у них сапоги, гнали разутыми по снегу и морозу.

Еще один успех, совершенно неожиданный для противника, был одержан у самого моря, где на север от устья Немана далеко вдавался прусский 'аппендикс' с городом и портом Мемелем (ныне Клайпеда, в составе Литвы). Он был очень сильно укреплен и считалось, что в случае опасности может быть прикрыт кораблями. Однако германский флот оставался в парализованном состоянии. С наступлением весны минные постановки Колчака активизировались, к ним добавились и действия подводных лодок, и германские военно-морские силы оказались втянуты в громоздкие мероприятия по тралению мин, организации противоминной и противолодочной обороны. А части гарнизона Мемеля пришлось перебросить на усиление полевых войск, чтобы остановить начавшееся наступление русских. И для обороны города оставили лишь ландштурм, как поступали и прежде. Но теперь русская Ставка этим воспользовалась и нанесла скрытно подготовленный и внезапный удар. Русские войска в пух и прах разгромили ландштурмистов и одной лихой атакой овладели Мемелем, что вогнало всю Германию в состояние шока.

На этих рубежах сражение и завершилось. Развить успехи и продолжить начавшееся наступление в глубь Восточной Пруссии уже не удавалось. В ходе двухмесячных боев русские части тоже понесли большие потери, были израсходованы накопленные резервы боеприпасов, и продвижение застопорилось. Но и германский план генерального прорыва с выходом во фланг и тылы Северо-Западного фронта был сорван. Так что бытующие исторические оценки, объявляющие подготовку русского наступления в Восточной Пруссии 'ненужной' и 'авантюрной', на самом-то деле оказываются более чем спорными. Ведь если бы не эта подготовка, предпринятая для нее Ставкой концентрация сил и средств, то сражение могло бы кончиться совсем иначе… Ну а весьма любопытную оценку реальных итогов этого сражения можно найти в дневниках гросс-адмирала Тирпица. Так, 29.3.15 г. он записал: 'Я считаю, что есть лишь один выход — договориться с Россией. Мысль совершить на Востоке стратегический поворот очень хороша. Однако речь о ней сможет зайти лишь в случае краха русской армии, а сейчас нет никаких признаков этого. Эти парни все время наступают, а когда они имеют дело с ландштурмом, как в Мемеле… Их следовало направить к теплому морю; но мы воспрепятствовали этому вместе с Англией и теперь расплачиваемся'. А 31.3 добавил: 'Русская армия дерется очень хорошо, а руководят ею гораздо лучше, чем можно было ожидать'.

Между прочим, в этих боях родилась российская (и мировая) бомбардировочная авиация. Точнее, бомбы с аэропланов бросали еще с Триполитанской войны, но примитивно, вручную, в качестве побочных заданий. А Россия впервые в мире применила настоящие бомбардировщики, специально созданные для этого. Энтузиастом, способствовавшим внедрению грозной новой техники стал штабс-капитан Георгий Георгиевич Горшков. Дело в том, что к тяжелым самолетам в то время и в Англии, и во Франции, и в Германии, и в России командование относилось скептически, считало их бесперспективными и предпочитало делать или закупать легкие 'универсальные' аэропланы — и для разведки, и для связи, и для боя. Но Горшков был увлечен тяжелым 'Ильей Муромцем', совершал на нем перед войной рекордные перелеты, и дожал, добился, чтобы на фронт отправили эскадру этих бомбардировщиков, став ее командиром. 28.2.15 г. его самолеты 3 часа утюжили немецкие батареи, и так успешно, что германское командование тут же снарядило всю наличную авиацию — найти аэродром 'Муромцев' и уничтожить их. Сделать этого противнику не удалось.

А через месяц Горшков еще раз доказал уникальные возможности своего самолета. Взял на борт запас бензина, масла, 4 пулемета и 2 фотоаппарата, наметил ряд важных железнодорожных узлов в глубине обороны противника и за 4 часа пролетел 500 км, привезя командованию 50 отличных снимков. Вскоре на фронте было уже 7 отрядов бомбардировщиков 'Илья Муромец', которыми командовал Горшков. Совершали подвиги и пилоты, летавшие на обычных аэропланах. Так, громко заявил о себе блестящий летчик Евграф Николаевич Крутень. Он был учеником Нестерова, впервые совершил 'мертвую петлю' на двухместном самолете, а в начале 1915 г., когда германская авиация взяла дурную моду бомбить русские госпитали и санитарные поезда, крепко наказал противника, организовав с подчиненными ночной групповой налет на вражеский аэродром и уничтожив там боевую технику.

В данный период авиация бурно развивалась во всех странах. На аэропланах устанавливалось вооружение, бомбосбрасыватели, приборы, радиостанции. Хотя все это еще оставалось очень несовершенным. Скажем, рации работали лишь на прямой видимости, и для корректировки дальнобойной артиллерии пилот наблюдал за разрывами, а потом летел назад, докладывать. Для борьбы с самолетами противника испытывались и такие приспособления как тросы с 'кошкой' (якорьком), гирькой или пироксилиновой шашкой на конце, пилы на костыле, обычные винтовки, хотя подобные средства быстро отпали. Но металлические стрелы (или просто большие гвозди), высыпаемые вниз из кассет или прямо из ящиков, оказались очень эффективными, особенно против конницы. Правда, русские пилоты и техники зачастую усовершенствовали свои устаревшие машины кустарным способом. Но надо учитывать, что и заводские, германские или французские, разработки велись лишь на уровне эксперимента. И, скажем, первые пулеметы, стрелявшие через винт, довольно часто рубили этот винт. Так что русские пулеметы, установленные в гондоле на турели или обычном шкворне, порой бывали надежнее и удобнее зарубежных систем. Но с другой стороны, в отличие от иностранцев, бомбивших все еще 'на глазок', в нашей стране было уже принято на вооружение прицельное приспособление штабс-капитана Толмачева, потом появились прицелы Тираспольского и Ботезата, Иванова, Гарфа, Лебеденко. Уже в 1915 г. Н.Е. Жуковским была детально разработана теория бомбометания, изложенная в его работе 'Бомбометание с аэроплана', и к лету были научно обоснованы и определены типы и конструкции бомб. Так что в целом об отставании России в авиационной сфере говорить не приходилось.

32. Перемышль

Солдатушки, бравы ребятушки, а кто ваши деды?
Наши деды — славные победы, вот кто наши деды!

Солдатская песня



Параллельно с Восточной Пруссией командование противника готовило удар и на другом фланге — в Карпатах. Здесь создавалась новая, Южная армия ген. Линзингена из 3 германских и 5 австрийских дивизий. Производилась и перегруппировка австро-венгерских войск — из Польши к Карпатам перемещалась 2-я армия. Задачей-минимум этой группировки было деблокировать осажденный Перемышль. А потом, пополнившись его огромным гарнизоном, углублять прорыв, в то время как на северном фланге будет осуществляться прорыв из Восточной Пруссии. И таким образом, появится возможность окружить русские войска, обороняющиеся в Польше. Перемышль представлял собой первоклассную по тем временам крепость. Его считали чудом фортификационного искусства, где природные условия умело дополнялись укреплениями, построенными по последнему слову военной науки. Мощные форты огрызались огнем сотен орудий, боеприпасов было в избытке, и комендант крепости ген. Кусманек мог в принципе держаться долго.

Под Перемышлем продолжала стоять 11-я армия ген. Селиванова из 'второсортных' 28-го и 29-го корпусов. Осадных орудий, чтобы сокрушить такую крепость бомбардировкой, у него, конечно, не было. Да и тяжелые орудия можно было по пальцам пересчитать. Поэтому Селиванов, не желая напрасных потерь, довольствовался только осадой. Его части окапывались вокруг крепости, 'классически' выдвигались в предполье траншеями, 'стесняя' врага, по возможности улучшая собственное положение и перекрывая места возможного прорыва. Гремели артиллерийские перестрелки. Противника тревожили беспрестанно, изматывали ему нервы, однако сами на рожон не лезли. Но русское командование прекрасно понимало, что надежд на освобождение Перемышля враг не оставит, и после двух отбитых попыток последуют новые. Что подтверждалось и разведкой, сообщавшей о начавшемся сосредоточении неприятельских сил.

В трудах критиков русского командования из общественных деятелей и безоговорочно внимающих им историков можно встретить обвинения, что, мол, спорили, где наступать, на Северо-Западном или Юго-Западном, а в итоге начали наступать и там и тут, распылили силы, опять же забыли теории Клаузевица, отсюда и причина всех неудач. Хотя подобную чепуху давно можно было бы и отбросить. Потому что ничего этого не было вообще. Атаковать в двух местах решили отнюдь не русские, а их противник. Из-за чего наступление в Пруссии так и не состоялось, а в Карпатах началось, но вынужденно. Инициатором его стал Брусилов. Он доказывал, что если австро-германцы соберут могучий кулак, то попробуй угадай, где именно они ударят? И попробуй потом их останови, когда они уже накопят силы и попрут, сбивая по очереди перебрасываемые против них подкрепления с других участков. Декабрьский пример подобного развития событий был слишком свежим. Поэтому Брусилов считал необходимым упредить врага. Опять двинуть через перевалы, что для австрийцев будет очень чувствительно. Войска, предназначенные для деблокады Перемышля, они перебросят на ликвидацию прорыва. Развить его, очевидно, не получится — для этого действительно не хватало сил. Но и вражеское командование не сможет сосредоточить ударную группировку, а вынуждено будет раздергивать свои соединения, вводить в бой по частям, и русские станут их перемалывать по мере подхода. Возможно, в душе командующий 8-й армии вынашивал и более смелые проекты — какой же полководец не имеет честолюбия? Но в реальности это ни в чем не проявилось и никакого влияния на ход последующих боев не оказало.

Иванов был против такого плана, и раз уж Ставка не признала его фронт главным и не придала дополнительных контингентов, выступал за строгую оборону. Однако Брусилова поддержал Алексеев. И Ставка согласилась с их мнением, разрешила наступать с указанными ограниченными задачами. Причем уже тогда Брусилов, на которого было возложено наступление, решил применить маневр, который успешно применял впоследствии — решил отказаться от азбучных истин о концентрации своих сил на одном участке и атаковать как бы 'повсюду'. Основная часть армии — 24-й, 8-й, 12-й и передаваемый в его распоряжение 21-й корпуса должны были наступать через Карпаты на широком фронте от Дуклинского перевала до Белогруда, нацеливая удар на Гуменне и Медзилаборце. На том же направлении, где один раз уже осуществлялось вторжение, но значительно большим количеством войск. На правом фланге прикрыть и поддержать наступление должна была частью сил наступление 3-я армия Радко-Дмитриева. На левом — 7-й корпус наносил вспомогательный удар от г. Турка на Ужгород. А еще левее кавалерийским соединениям, оперирующим за Днестром, предстояло атаковать г. Сколе и двигаться дальше через Средний Верецкий перевал на Мункач (Мукачево), и через Вышковский перевал на Хуст. Словом, чтобы враг растерялся, не зная, где наносится главный удар, и не мог своевременно маневрировать резервами.

Но на деле этот замысел не удался. Сил 8-я армия получила меньше, чем предполагалось, их сосредоточение шло медленно. А вдобавок вместе с новыми соединениями ей придали и новый участок фронта — восточнее г. Турка и р. Сан, который прежде числился за 11-й армией. Поэтому дополнительной концентрации войск фактически не получалось. Ну и наконец, австрийцы обнаружили выдвижение войск. И в свою очередь решили упредить русское наступление. Начать собственную операцию раньше, чем планировалось. По сути, замысел Брусилова дал определенные результаты уже в самом начале — русские сосредоточиться не успели, однако и противник двинулся вперед, не дожидаясь окончательного сосредоточения. Причем оказалось, что австрийский и русский главные удары планировались почти точно навстречу друг другу. Основная часть неприятельских войск располагалась по линии Медзилаборце — Турка. И перешла в наступление 23.1. Направление ее прорыва сразу же обозначилось очень четко, от Медзилаборце через Карпаты — на Санок и Перемышль.

Неприятель здесь обладал значительным численным превосходством, и русские войска с боями стали отходить. Брусилов направил на этот участок весь 8-й корпус Драгомирова, сдвинул соседние корпуса, усиливая оборону. Но и противник подтягивал подкрепления, вводил в бой все новые части. И командарм приказал 25.1 перейти в контрнаступление. Атаковать навстречу. Командиры русских соединений сперва были этим приказом удивлены, потому что все еще пятились или с трудом удерживались в обороне. Но Брусилов настаивал: вперед! Подчиненные вынуждены были выполнять приказ — и помогло. Войска стали переходить в атаки. Сперва неуверенно, потом воодушевились, бросались в бой все более активно. И озадаченный таким поворотом противник перешел к обороне. Мало того, его стали сбивать с позиций, теснить обратно к югу.

На Карпатах пошла, как ее называли австрийцы, 'гуммикриг' — 'резиновая война'. То туда, то сюда. Несмотря на столь 'безобидное' название, схватки шли крайне жестокие и упорные. И если немцы в это время применили на Северо-Западном фронте газы, то и австрийцы использовали жуткую новинку — разрывные пули 'дум-дум', наносившие огромные рваные раны, почти наверняка смертельные или оставлявшие человека калекой. Русские солдаты сочли такой способ войны нечестным и боролись с ним по-своему — того, у кого находили в подсумках обоймы с пулями дум-дум, в плен не брали, приканчивая на месте. Австро-Венгрия возмутилась и заявила, что за каждого такого убитого будет расстреливать двух русских пленных. На что отреагировал великий князь Николай Николаевич и сделал недвусмысленное ответное заявление — дескать, если Вена только посмеет пойти на такой шаг, то за каждого русского, убитого в австрийском плену, в России будут вешать четырех. Причем выразительно пояснил: 'У нас австрийских пленных на это хватит'. И применение разрывных пуль в значительной мере удалось изжить — солдаты противника стали просто бояться носить их при себе и выбрасывали при первой возможности.

Очень яркое представление о боях, разыгравшихся в Карпатах, дают, например мемуары А.И. Деникина. Его 4-ю Железную стрелковую бригаду, проявившую исключительные качества в предудыщих битвах, Брусилов взял из 24-го корпуса в свой резерв. Шутили, что она стала 'пожарной командой', перебрасываемой в самые жаркие места. Сперва ее направили на поддержку отступающих частей. Потом командарм был вынужден сдвинуть правее 7-й корпус, действовавший на Ужгородском направлении. А для прикрытия этого участка был создан сводный отряд генерал-лейтенанта А.М. Каледина из нескольких кавалерийских дивизий и пехотных частей. Задача ему ставилась очень важная — наступать на восточном фланге ударной группировки противника и постараться обойти его. Завязались бои у местечка Лутовиско, где австрийцы удерживали господствующие высоты, и атаки Каледина разбивались одна за другой. На помощь ему Брусилов послал 4-ю стрелковую бригаду.

Деникин писал: 'Это был один из самых тяжелых наших боев. Сильный мороз, снег — по грудь; уже введен в дело последний резерв Каледина — спешенная кавалерийская бригада. Не забыть никогда этого жуткого поля сражения… Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они — мертвые, застыли в тех позах, в которых из застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти. Бригада таяла… Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой, полковник Носков, лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы высоты 804… Во время этих февральских боев к нам неожиданно подъехал Каледин. Генерал взобрался на утес и сел рядом со мной; это место было под жесточайшим обстрелом. Каледин спокойно беседовал с офицерами и стрелками, интересуясь нашими действиями и потерями. И это простое появление командира ободрило всех и возбудило наше доверие и уважение к нему'.

Кстати, на этот же участок была направлена прибывшая на фронт Дикая или Туземная дивизия, сформированная из горцев Северного Кавказа. Призыву в армию они по российским законам не подлежали, и дивизия составилась только из добровольцев. Командовал ею брат царя великий князь Михаил Александрович. А командиром одной из бригад был П.Н. Краснов — блестящий гвардеец, писатель и будущий Донской атаман. В Карпатах горцы чувствовали себя 'как дома', действовали дерзко и отчаянно, совершив множество подвигов. Но Михаилу Александровичу всегда было очень неловко от того, что его опекают — из всех вышестоящих инстанций его штабу были даны строгие указания беречь великого князя, и офицеры штаба попутно выполняли функции телохранителей, стараясь не пускать начдива в самое пекло. А бои закончились победой. Железная бригада все же смогла овладеть рядом господствующих высот и центром вражеской позиции у Лутовиско, захватила 2 тыс. пленных. Что немедленно сказалось и на соседних участках — возникла угроза обхода, и противник вынужден был отвести назад, за Сан, все свое восточное крыло, что значительно улучшило положение 7-го и 8-го корпусов. Деникин за эту победу был награжден орденом Св. Георгия III степени. (А упомянутый выше однорукий полковник Носков, отличившийся в атаках, был позже, в 17-м, убит пьяной солдатней…)

Тем временем положение осажденного Перемышля ухудшалось. Тот факт, что австро-германские армии опять не сумели пробиться на выручку, подорвал моральное состояние гарнизона. Солдаты, находившиеся в осаде 5 месяцев, падали духом. Начались всякие внутренние раздоры и дрязги. Плохо стало с продовольствием. Точнее, в крепости еще оставались изрядные запасы. Но получился искусственный дефицит. Продукты стали экономить на случай, если осада затянется. И в первую очередь начало голодать мирное население. А начальство и интенданты паниковали, заначивали для себя. Пошли злоупотребления и махинации с продовольствием, его пускали на черный рынок, продавая по бешеным ценам голодающим жителям. И в результате войскам тоже урезались пайки. Условия осады и недоедания вызывали болезни, госпитали были переполнены. Помощь им оказать были не в силах, да и сказывалась общая деморализация. Часть медико-санитарного руководства и медперсонала предпочитала уже решать 'свои проблемы', лекарства и еда вовсю уходили на сторону, и пациенты валялись вообще без лечения, предоставленные собственной судьбе. Все это сказывалось на настроениях солдат. Отмечались случаи неповиновения, конфликты между славянами и венграми. У чехов, поляков и русин появились капитулянтские тенденции — что подпитывалось страданиями городского населения, в большинстве славянского. Венгры были настроены стоять насмерть — к тому же их, как более 'верных', снабжали получше. И обвиняли славян в трусости и предательстве. Комендант ген. Кусманек стал опасаться бунта и передал своему командованию по радио, что если Перемышль не освободят, он вынужден будет сдаться.

Это стало причиной нового наступления. Перегруппировавшись и подтянув дополнительные силы, австро-германцы опять перешли в атаки в последней, отчаянной попытке спасти Перемышль. На главном направлении Белогруд — Лиско против 4 дивизий 8-го и 7-го русских корпусов было брошено 14 вражеских дивизий. Положение усугублялось тем, что уже начался 'снарядный голод', боеприпасов армии отпускалось все меньше. А в условиях горной войны и весеннего бездорожья даже имеющиеся припасы не всегда можно было доставить на передовую. Брусилов писал: 'Нужно помнить, что эти войска в горах зимой, по горло в снегу, при сильных морозах ожесточенно дрались беспрерывно день за днем, да еще при условии, что приходилось всемерно беречь и ружейные патроны, и в особенности артиллерийские снаряды. Отбиваться приходилось штыками, контратаки производились почти исключительно по ночам, без артиллерийской подготовки и с наименьшею затратою ружейных патронов'.

Командир 8-го корпуса Драгомиров докладывал, что держаться больше не может, просил разрешения отойти к г. Саноку. Брусилов послал ему еще один из своих знаменитых приказов: 'Прошу держаться. Если просьбы недостаточно — приказываю. А если приказ считаете невыполнимым — отстраняю от должности'. И Драгомиров удержался. Русские сами нанесли несколько контрударов, тормозя врага. А левее был сформирован и введен в бой 3-й конный корпус графа Федора Артуровича Келлера. Это был заслуженный и знаменитый вояка, его считали лучшим кавалерийским военачальником, 'первой шашкой России'. Прославился он еще в Турецкую в отряде Скобелева — был одним из адъютантов 'белого генерала', а когда ранили Куропаткина, заменил его на посту начальника штаба. Несмотря на графский титул и 'немецкое' происхождение более 'русского' душой человека трудно было сыскать.

Вот как описывает его современник: 'Высокая, стройная, хорошо подобранная фигура старого кавалериста, два Георгиевских креста на изящно сшитом кителе, доброе выражение на красивом, энергичном лице с выразительными, проницающими в самую душу глазами… Граф Келлер был чрезвычайно заботлив о подчиненных; особое внимание он обращал на то, чтобы люди всегда были хорошо накормлены, а также на постановку дела ухода за ранеными, которое, несмотря на трудные условия войны, было поставлено образцово. Он знал психологию солдата и казака. Встречая раненых, выносимых из боя, каждого успокаивал, расспрашивал и умел обласкать. С маленькими людьми был ровен в общении и в высшей степени вежлив и деликатен; со старшими начальниками несколько суховат. С начальством, если он считал себя задетым, шел положительно на ножи… Неутомимый кавалерист, делавший по 100 верст в сутки, слезая с седла лишь для того, чтобы переменить измученного коня, он был примером для всех. В трудные моменты лично водил полки в атаку… Когда он появлялся перед полками в своей волчьей папахе и в чекмене Оренбургского казачьего войска, щеголяя молодцеватой посадкой, казалось, чувствовалось, как трепетали сердца обожавших его людей, готовых по первому его слову, по одному мановению руки броситься куда угодно и совершить чудеса храбрости и самопожертвования…'

В состав его корпуса вошли 1-я Донская, Дикая дивизии, ряд других частей. Но одной конницей в горах много не навоюешь, и Келлеру была придана пехота, в том числе 4-я Железная бригада. И в ходе встречных боев с австрийцами она попала в тяжелое положение у горы Одринь. Бригада захватила крошечный плацдарм на левом берегу Сана, но господствующие высоты остались у противника и окружали пятачок полукольцом, он простреливался вдоль и поперек. А сзади была река, вздувшаяся от паводка, и единственный плохенький деревянный мост, который вот-вот могло снести. Следовало бы отступить, но тогда пришлось бы отойти и соседней 14-й дивизии, и ее командир доложил: 'Кровь стянет в жилах, когда подумаешь, что впоследствии придется брать вновь те высоты, которые стоили нам потока крови'. И бригада была оставлена на левом берегу.

В этих боях ярко проявили себя два будущих героя Белой Гвардии — полковник Генштаба Сергей Леонидович Марков и подполковник Николай Степанович Тимановский. Тимановский еще будучи гимназистом пошел добровольцем на Японскую и под Мукденом заслужил солдатский Георгиевский крест, а у Деникина командовал батальоном. Марков тоже доблестно воевал в Японскую, потом преподавал в Академии Генштаба, стал там профессором. И к железным стрелкам прибыл недавно, в период ликвидации декабрьского прорыва. Бывший профессор явился, когда части вели бой у г. Фриштака и с ходу заявил, что недавно перенес операцию, не может ездить верхом и на позиции не поедет. Как вспоминает Деникин, они с офицерами переглянулись и решили, что в их 'запорожской сечи' такой тип надолго не приживется. И отправились без него к цепям стрелков, атаковавшим противника. Но тут вдруг вражеские шрапнели стали рваться в тылу, и оглянувшись, увидели, что к боевым порядкам на какой-то огромной обозной колымаге в открытую едет Марков и смеется: 'Скучно стало дома. Приехал посмотреть, что тут делается'. И лед был сломан, он стал в бригаде 'своим'.

А на плацдарме у г. Одринь противник обстреливал стрелков днем и ночью. Били снайперски, охотясь даже за одиночками. Штаб бригады расположился в деревне Творильня и тоже был под огнем. Когда обедали, пуля, залетевшая в окно, разбила на столе тарелку, другая расщепила спинку стула. Передвигаться можно было только в темноте, а при необходимости выйти из хаты днем прикрывались пулеметным щитом. Погиб командир 16-го полка барон Боде — его заменил Тимановский и раз за разом отбивал попытки неприятеля прорваться на фланге, вдоль Сана, чтобы отрезать плацдарм от реки. А в 13-м полку были выбиты все старшие офицеры, его командира Гамбурцева тяжело ранило прямо на крыльце штаба. И Марков обратился к Деникину: 'Ваше превосходительство, дайте мне 13-й полк'. Тот пожал плечами: 'Пожалуйста. Но вы видите, что делается?' 'Вот именно, ваше превосходительство', — кивнул Марков и вступил в командование полком, вдохновляя его оборону. Бригада должна была погибнуть. От своих она была уже почти отрезана, припасы доставляли только по ночам. А стоило еще чуть-чуть прибыть весенней воде, смыть переправу — и все. Но в этот ад Келлер приехал лично. Понял, что здесь труднее всего, пробирался целый день окольными тропами, явился в простреливаемую Творильню, оценил ситуацию и добился, чтобы бригаду отвели за Сан. Она была отправлена на переформирование и развернута в дивизию, сохранившую номер и название — 4-я Железная.

А австро-германское командование, не в силах прорвать русские позиции в лобовых боях, предприняло попытку растянуть фронт и обойти открытый левый фланг 8-й армии. Восточные, или Лесистые, Карпаты выше Западных, здесь меньше дорог. И прилегающая к ним область южнее Днестра представляет собой предгорья, неудобные для маневренных действий. Поэтому до марта 1915 г. данный регион оставался в стороне от эпицентра боев. С обеих сторон тут действовали кавалерийские заслоны. Теперь же сюда стали перебрасывать соединения из Франции, Польши, из прежней ударной группировки. И в то время, когда кипело сражение в верховьях Сана, происходила грандиозная передвижка, в результате которой Южная армия Линзингена переместилась в район Мукачево и Хуста, 2-я австрийская — в район Ужгорода. Тут сосредоточилось 13,5 дивизий и началось наступление. С юга — на Львов и на самом левом участке Юго-Западного фронта, в Буковине. Русская конница была сбита и откатывалась назад. Возникла угроза прорыва врага в глубокие тылы. И отступающие части отчаянно отбивались контратаками, чтобы хоть задержать продвижение неприятеля. А командование 8-й армии и фронта спешно перекидывало против новой угрозы все, что можно. На подступах к г. Станиславу был ранен в ногу шрапнелью командир 2-го кавалерийского корпуса ген. Каледин, вынужденный снова находиться в пекле сражения. Был повернут против прорывающегося врага и 3-й кавкорпус Келлера, проявляя чудеса героизма. На подмогу сюда Брусилов отправил 12-й корпус Леша. Но сил было недостаточно, русские части оттеснялись на линию Днестра и Прута.

Фронтовое командование крупных резервов не имело, поэтому оперировало имеющимися ресурсами и начало переброски с более-менее спокойного фланга, из Польши. В Буковину перемещались штаб и управление 9-й армии Лечицкого и несколько корпусов. Первым подоспел 11-й корпус ген. Сахарова и с ходу перешел в наступление. Из-за недостатка дорог прорывающийся противник растянул свои коммуникации, войска были ослаблены предыдущими боями и маршами по непролазной грязи, между соединениями образовались промежутки. И удар Сахарова принес успех. Зарвавшегося врага разбили и погнали обратно к горам. Лечицкий прибыл со штабом чуть позже, оценил обстановку и приостановил наступление. Угроза прорыва миновала, а для более решительного удара он хотел подождать подхода остальных своих войск и подсыхания дорог.

Для Перемышля срыв очередного наступления стал окончательным приговором. В помощь извне больше не верили, и Кусманек решился на прорыв. 20.3 гарнизон выступил из крепости. В головных колоннах шли самые надежные, венгерские части и атаковали русские позиции. Но Селиванов этого давно ждал. Опасные участки были заблаговременно определены, оборона на них наращивалась несколько месяцев, а о подготовке к вылазке предупредила авиаразведка. Атакующих встретил многослойный огонь орудий и пулеметов, их цепи были выкошены, остальные побежали обратно в крепость, сметая задние подразделения и заражая их паникой. Обозы, выведенные на прорыв, бросали на дороге, и они загромождали путь, мешая бегущим. После этого об обороне уже и речи быть не могло, гарнизон превратился в мечущуюся толпу. Кусманек вступил в переговоры, и 22.3 Перемышль капитулировал безо всяких условий. В плен было взято 9 генералов, 2500 офицеров, 120 тыс. солдат. В качестве трофеев русским досталось 900 орудий, огромные склады боеприпасов, обмундирования и т.п. Кстати, на складах были найдены и большие запасы муки, картофеля, мяса. А на ферме у Кусманека откармливались казенным фуражом 100 коров. Так что причиной сдачи стал все же не недостаток продовольствия, а деморализация, до которой гарнизон был доведен умелыми действиями русского командования и успехами 8-й и 11-й армий.

Эту победу праздновали по всей России колокольным звоном, здравицами полководцам, офицерам и солдатам, обеспечившим ее. Великий князь Николай Николаевич был награжден орденом Св. Георгия II степени и шпагой, украшенной бриллиантами, с надписью 'За завоевание Червоной Руси', Брусилов произведен в генерал-адъютанты. Удостоились наград и многие другие участники сражения. Сразу стало полегче и на фронте. На русских позициях повсюду были выставлены плакаты, извещавшие противника о падении Перемышля. Атаки немцев и австрийцев заглохли — главная цель их натиска исчезла. А русские солдаты наоборот, воодушевились, рвались вперед. 11-я армия, осаждавшая крепость, была расформирована, ее корпуса передавались в 8-ю и 3-ю. Противника стали теснить по всему фронту, русские части 25.3 захватили Лупковский перевал. Австро-Венгрия была в панике, началось строительство укреплений у Будапешта. Причем и в Карпатах, как прежде в Польше, отступающие немцы и австрийцы применяли тактику 'выжженной земли', уничтожая скот, лошадей, поджигая селения, угоняя мужчин, способных служить в армии. Людендорф писал: 'Рубить леса…, уничтожать деревни, поля и сады, аллеи и плодовые деревья было военной необходимостью'. А Тирпиц отмечает: 'Русские атакуют неукротимо и неизменно наносят поражение австрийцам, у нас начинают сдавать нервы. Гинденбург, видимо, дошел до предела'. В целом в карпатском сражении (включая ноябрьские и декабрьские бои) противник потерял 800 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными. Русские потери также были немалыми — около 200 тыс.

33. Дарданеллы

В войне начинали действовать некие новые закономерности, пока еще непонятные тогдашним специалистам. Так, основой 'науки побеждать' раньше считалась борьба за фланги. Но во Франции не стало никаких флангов. Война приняла позиционный характер, которого, по канонам прежней стратегии, следовало избегать как огня. А 'фланги' стало возможным образовать лишь искусственно, в результате прорыва. И французы это попробовали сделать в декабре 14-го, с сугубо частными целями — срезать 'Нуайонский выступ', на центральном участке фронта прогибающийся к Парижу. Подготовились, вроде, хорошо, стянули войска, артиллерию, выпустили за день по обороне противника 23 тыс. снарядов на участке в 1,5 км. Атакой захватили первую линию окопов… и все. За первой оказалась вторая, встретившая плотным огнем. Причем при попытках наступать кроме траншей и проволочных заграждений обнаружились новшества, вроде железобетонных колпаков, защищающих пулеметные гнезда. Которые легкая артиллерия разрушить не могла — и в короткие сроки германские позиции были утыканы такими дотами в огромном количестве. У немцев укрепления строились специально подготовленными командами — Armierungstruppen, и железобетонные колпаки отливались на месте. Подвез цемент, замесил, поставил каркас, залил, и готово.

Для французов же первая позиционная зима оказалась тяжелой. Погода стояла холодная, лили дожди. Сооружать окопы они еще не умели, траншеи представляли собой просто канавы, где было по колено грязи. (Русские еще в Японскую предусматривали в окопах водостоки, но ведь это русские — которых тогда за зарывание в землю весь 'цивилизованный мир' осмеял). Землянки — даже там, где французы сумели их построить, обваливались или затапливались водой, не имели элементарных удобств и обогрева для личного состава — об этом французское командование подумало в последнюю очередь. Не было заготовлено и теплой одежды, тонкие шинелишки продувались насквозь. Люди утепляли себя, обматываясь всевозможными шарфами, часовым выдавали безрукавки из козьих шкур, чтобы пододеть под форму. Сбор таких подсобных средств шел в тылу среди населения.

Жоффр 2.1.1915 г. издал инструкцию, где указывалось, что война приняла новый облик, к которому надо приспособиться. И предполагал, что в сложившихся условиях 'форма наступления должна вылиться в возможно большее число наступлений'. Если одно оказалось удачным, тут же начинать другое, не давая противнику опомниться. Вот только удачных пока не получалось. В феврале снова попробовали атаковать — французы на двух участках, в Шампани и Артуа, против того же Нуайонского выступа, а англичане во Фландрии, юго-западнее Лилля. На узких промежутках, чтобы обеспечить большую плотность огня, и теперь на фронте в 1,5 км за день было выпущено уже 70 тыс. снарядов. Результат не изменился. Опять продвинулись на 3 км и завязли у второй линии обороны. Все вылилось в бесплодные бои и тяжелые потери — поскольку эти самые узкие участки атаки простреливались с флангов, прорвавшихся накрывало массированным огнем артиллерии, а тех, кто остался, вышибали контратаками.

И снова шли попытки приспособиться. Применялось и 'хорошо забытое старое'. Так, с февраля обе стороны пробовали вести минную войну — в тех формах, которые применялись еще во времена Ивана Грозного: прорыть подземный ход к противнику, забить туда побольше взрывчатки и шарахнуть. А противник, если заподозрит неладное, начитает рыть навстречу 'контрмину', чтобы подорвать этот ход на полпути вместе с копающими его саперами. Возросла роль тяжелой артиллерии. А из новинок начали внедряться минометы и бомбометы, способные навесным огнем накрывать неприятеля, укрытого в окопах. Французы организовывали в тылу специальные школы для командного состава всех категорий от сержантов до генералов, где шло переучивание новым методам ведения боя. Хотя конечно, это стало возможным только из-за того, что немцы на Западном фронте активных действий не предпринимали.

На Северном море продолжалась блокада Германии британским флотом. В январе здесь была потоплена немецкая подводная лодка U-31. А 24.1 у Доггер-банки столкнулись отряды крейсеров, 5 британских и 4 германских. В ходе боя англичане потопили броненосный крейсер 'Блюхер', остальные немецкие корабли предпочли ретироваться. А германское правительство во исполнение своих планов 4.2 обнародовало декларацию о 'неограниченной подводной войне' — начиная с 18.2 зона вокруг берегов Англии и Ирландии объявлялась военной с возможностью потопления в ней любых торговых судов. Однако 12.2 последовала резкая нота США, что такая война является грубым нарушением международного морского права. Хотя надо сказать, вопрос этот был далеко не однозначным. Во-первых, тогдашние правовые нормы налагали на воюющих очень большие ограничения. Так, в любом случае запрещалось нападать на пассажирские суда, даже принадлежащие противнику. Считалось, что война войной, а гражданские лица могут плавать, куда им угодно. А что касается транспортных перевозок, то требовалось судно сперва осмотреть, и лишь при обнаружении военных грузов разрешалось его арестовать или отправить на дно — но при условии, что находящиеся на нем люди смогут безопасно спастись. Что для специфики подводной войны было проблематично — всплывшая субмарина становилась легко уязвимой, пока она вела бы осмотр, судно могло по радио вызвать военные корабли. Существовали и суда-ловушки, замаскированные под транспорты.

Во-вторых, Великобритания, следуя обычной традиции не связывать себя никакими обязательствами, конвенцию морского права в свое время вообще не подписала и сплошь и рядом ее нарушала. Ее суда стали плавать под флагами нейтральных стран, для войсковых перевозок использовались пассажирские пароходы. Ну и наконец, сами США нарушали нормы международного права, декларируя нейтралитет, но осуществляя военные поставки. Так что позиция американцев в данном случае являлась не беспристрастной. Тем не менее, германское правительство сочло нежелательным ссориться с Америкой и выступило за отмену плана. И 15.2 от кайзера последовало указание — неограниченную подводную войну начинать не с 18.2, а позже, по дополнительному приказу.

Своим ходом шли события в других регионах. Скажем, Япония решила под шумок прихватить побольше, чем Циндао, — за счет нейтрального Китая. И надеясь, что другие великие державы не захотят обижать союзницу, 18.1.15 г. предъявила Китаю так называемое 'Двадцать одно требование', состоящие из пяти групп. Они включали передачу Японии прежних германских прав в Шаньдуне, но к этому — еще и расширение контроля над частью Маньчжурии и Внутренней Монголии. И превращение ряда китайских рудников и заводов в смешанные, японско-китайские предприятия. Для постройки дорог и предприятий в провинции Фуцзянь Пекин должен был обращаться только к японскому капиталу. Ну и так далее в том же духе. А кроме того, от китайского правительства требовалось принять японских советников для реорганизации своей армии, финансов и политической системы. Под давлением Англии, России и США Токио кое-как уломали отказаться от требований насчет советников, 'чтобы обсудить их отдельно в будущем'. А остальные пункты правительство Юань Шикая все же вынуждено было принять. Что в дальнейшем привело к недовольству населения, китайских военных и предпринимателей, стало причиной восстаний и фактического распада страны…

А боевые действия против Османской империи шли уже на нескольких фронтах. Еще в конце 1914 г. при вторжении турок в Закавказье великий князь Николай Николаевич просил британского представителя Вильсона организовать удары против Порты. Но первые удары по англичанам нанесла сама Порта. Одновременно с наступлением под Сарыкамышем турки вступили в Персию. Под влиянием их успехов и германского золота меджлис (парламент) Ирана высказался за поддержку Центральных Держав, к выступлению против Антанты склонялась и часть правительства. А слабый шах лавировал, не решаясь открыто им противоречить. На юге Персии началось восстание бахтиарских племен, инициированное Портой и немцами. Они разрушили часть нефтепровода Англо-персидской нефтяной компании, к району нефтедобычи начали продвигаться и регулярные турецкие отряды. Англичане направили в Иран экспедиционный корпус ген. Таунсенда, в основном состоящий из индийских войск. Он высадился в устье р. Шатт-эль-Арсба, турок и бахтиар отбросили от британских концессий и восстановили нефтепровод.

В это же время турки попытались атаковать другую уязвимую точку Британии — Суэц. В Сирии развернулась 4-я армия Джемаля-паши, 2 корпуса при 220 орудиях и 120 пулеметах. Правда, провести большое войско через безводные пески Синайского полуострова было проблематично, но расчет строился на внезапности, на том, что отсюда наступления наверняка не ждут. И на том, что у англичан там имеются лишь отдельные охранные части. Планировалось с ходу захватить канал, перерезав главную коммуникацию, связывающую Британию и Францию с Индией, Индокитаем, Австралией, прорваться в Египет и поднять там восстание мусульман. А оно, глядишь, покатится и дальше… В районе Беершеба (юго-восточнее Газы) был сосредоточен корпус из 20 тыс. штыков и сабель, главным образом из арабского ополчения, привычного к здешним условиям. И в начале 1915 г. корпус двинулся к египетской границе. Совершил тяжелейший марш через Синайскую пустыню, вышел к каналу, но захватить его не смог, уткнувшись в окопы, защищенные мешками с песком, откуда били пулеметы. А главное, англичане подтянули свои корабли, открывшие огонь из крупнокалиберных орудий. При первых же залпах флотской артиллерии арабское ополчение стало в ужасе разбегаться. Корпусу пришлось поворачивать обратно в пустыню, из которой его остатки выбрались в плачевном состоянии.

Англичане же задумали провести Дарданелльскую операцию. Идея эта вызрела не сразу. С установлением во Франции позиционной войны в британском военном руководстве возникли предложения разбросать фронты по всему миру, чтобы и противник распылял силы. И в связи с этим возникли два плана. Автором одного из них был Китченер. По его мысли, следовало высадить десанты в Сирии и Палестине, захватив Александретту и Хайфу. И ударить в 'подбрюшье' Турции. Второй план, Черчилля, предусматривал прорыв через Дарданеллы прямо на Константинополь. Кстати, вариант Китченера сулил куда большие выгоды. Район Сирии и Киликии был защищен у турок довольно слабо, высадиться тут можно было бы почти без помех. Вклиниться в турецкую территорию, перерезав единственную Багдадскую железную дорогу, связывающую Малую Азию с восточными областями страны. И в руки победителей достался бы весь Ближний Восток, тем более населенный арабами, армянами, сирийцами, недолюбливающими турок. Здесь же были сосредоточены и основные германские концессии. Немецкие военные советники в Стамбуле считали такой удар само собой разумеющимся и позже удивлялись, почему же он не был осуществлен, а Гинденбург полагал, что это привело бы к падению Турции еще в 1915 г.

Однако наложились и другие соображения, чисто политические. Дело в том, что в правительствах держав Антанты уже начали задумываться о послевоенном балансе сил в мире. И между союзниками готовились первые, пока еще скрытые трещинки. Скажем, русофоб Ллойд Джордж указывал, что 'в случае ослабления Германии исчезнет противовес русскому преобладанию'. Ему вторил министр Холдейн: 'Мы не должны сокрушать немцев в конце этой войны'. И даже упомянутые проекты Китченера в числе прочих поддерживались и опасением, что 'святые земли Палестины окажутся под русским протекторатом'. По геополитическим мотивам Китченер настаивал и на том, чтобы установить контроль над Меккой, центром исламского мира. Но в будущем виделась конкуренция не только с русскими, а и с французами. Дескать, послевоенный рейтинг государств будет сильно зависеть от их вклада в победу, а пока такой вклад у англичан выглядел не очень весомым.

И доводы Черчилля гласили: 'Попадание в наши руки одной из наиболее знаменитых столиц мира даст нам огромное влияние среди союзников и гарантирует их сотрудничество с нами. Больше всего это подействует на Россию'. Стамбул был единственным местом, которое, казалось, можно атаковать только флотом, используя всю британскую морскую мощь. А в Сирии пришлось бы использовать французские части, соответственно делить с ними успехи, да и вообще Сирия традиционно входила во французскую 'зону интересов'. Французы же поддержали вариант Черчилля по обратной причине — им было выгодно, чтобы пехотные части использовались на собственном фронте. Сыграли роль и другие факторы. Удар на Стамбул тоже был вариантом более 'быстрого решения', чем обход через Киликию. Позволял открыть морскую дорогу в Россию — помощью в снабжении активизировать ее действия против Германии, но глядишь, и от русских получить пополнения на свои фронты. Наконец, существовал и расчет на 'пятую колонну' в Стамбуле. Там не без поддержки англичан составился заговор оппозиции 'старотурок', планировавших в случае прорыва Дарданелл совершить переворот, сделать султаном наследника престола Юсуфа Изетдина. А дальше заключить мир, а то и перейти в лагерь Антанты.

Хотя и с большим трудом, британский военный кабинет план Черчилля принял. 20.1 посол Бьюкенен сообщил Сазонову, что 'идя навстречу просьбе русского Верховного Главнокомандующего', начата подготовка операции по форсированию Дарданелл. Операция, мол, будет полезной для России, поскольку позволит установить с ней сообщение, отвлечет силы Турции с Кавказского фронта и позволит вывести ее из войны. Но учитывая все трудности, союзники просят русских помочь им одновременным ударом с севера, на Босфор. Теоретически для России это было бы в самом деле выгодно. Она очень страдала и несла убытки от морской изоляции. Для выхода из положения было уже начато строительство порта Романов-на-Мурмане (ныне Мурманск), чтобы иметь незамерзающую морскую базу поближе, чем Владивосток. В январе 15-го был проложен кабель, соединивший Кольский полуостров с Шотландией, чтобы иметь возможность хотя бы держать надежную связь с союзниками.

Но с практической стороны план вызывал большие сомнения, настораживала и просьба о помощи. Поэтому Сазонов осторожно ответил, что следует все взвесить, возможно ли будет оказать требуемую поддержку. Намекнув, что положение на Кавказе уже улучшилось, так не лучше ли будет повременить с подобной операцией? Ну а Ставка и Генштаб, проанализировав все аспекты, пришли к выводу, что взятие Дарданелл 'очень трудно, почти невозможно'. Попытка штурма будет русским полезна даже в случае неудачи, поскольку притянет к проливам турецкие резервы. А в случае удачи опасности для интересов страны не представляет. Но содействия наша страна оказать не сможет. В этом духе великий князь Николай Николаевич и ответил Китченеру — подтвердив, что операция принесет пользу русскому фронту, выразив сомнения в успехе и высказавшись о нереальности совместного удара. Он указал, что в мае Россия могла бы помочь силами Черноморского флота, когда должны будут вступить в строй новейшие линкоры. А десантная операция невозможна, так как 'она могла бы осуществиться только за счет сил, находящихся на главном театре войны, ослабляя их, по крайней мере, на два армейских корпуса'.

Турки о готовящейся операции тоже знали (ведь готовилась даже их собственная оппозиция!) Для обороны проливов была специально создана 5-я армия под командованием Лимана фон Сандерса, которую подпирала 2-я армия Вехиб-паши. В обеих насчитывалось 20 дивизий. А укреплением позиций и береговыми батареями командовали немецкие адмиралы Узед и Мартин. 19.2 в 9.15 корабли Антанты тремя отрядами (два британских и французский) под общим командованием адм. Кардена подошли ко входу Дарданелл и открыли огонь. Всего в отрядах насчитывалось 217 боевых единиц, из них 12 линкоров, имевших на бортах 190 орудий. Но и в ответ на них обрушился шквал снарядов. Предполагаемая бомбардировка превратилась в обоюдную дуэль. Часть береговых батарей удалось уничтожить, однако и корабли получили повреждения, несколько мелких судов было потоплено. Черчилль телеграфировал в Петроград, прося о бомбардировке Босфора силами Черноморского флота — синхронно с западными союзниками. А 25.2 флот Кардена повторил попытку обстрела фортов Дарданелл. Примерно с тем же результатом — подавить оборону не удалось.

И как раз тогда, в ходе переговоров о совместных действиях, была впервые поднята на официальном уровне проблема статуса проливов, если операция все-таки завершится победой. Причем, как уже отмечалось, на этот счет в России существовали разные точки зрения. МИД и Генштаб были категорически против обладания Босфором и Дарданеллами и полагали, что разумнее всего будет оставить проливы туркам под коллективным контролем великих держав. Но на этот раз царь настоял на своем, и 4.3 Сазонов вручил послам Бьюкенену и Палеологу памятную записку, где говорилось: 'Ход последних событий приводит его величество императора Николая к мысли, что вопрос о Константинополе и проливах должен быть окончательно разрешен сообразно вековым стремлениям России. Всякое решение было бы недостаточно и непрочно в случае, если бы город Константинополь, западный берег Босфора, Мраморного моря и Дарданелл, а также южная Фракия до линии Энос — Мидия не были впредь включены в состав Российской империи. Равным образом часть азиатского побережья в пределах между Босфором, рекой Скарией и подлежащим определения пунктом на берегу Измидского залива, острова Мраморного моря, острова Имброс и Тенедос должны быть включены в состав империи. Специальные интересы Франции и Великобритании в указанном районе будут тщательно соблюдаться'.

Союзники откликнулись сразу же. 6.3 Палеолог передал Сазонову ответ французского кабинета — дескать, российское правительство 'может вполне рассчитывать на доброжелательное отношение правительства республики в том, тобы вопрос о Константинополе и проливах был решен сообразно с желаниями России'. А 12.3 Бьюкенен передал ответ из Лондона: 'В случае, если война будет доведена до успешного окончания и если будут осуществлены пожелания Великобритании и Франции как в Оттоманской империи, так и в других местах… правительство Его Величества согласится на изложенное в памятной записке Императорского правительства относительно Константинополя и проливов'. А в Англии при встречах Георга V и министра иностранных дел Грея с русским послом прозвучали устные заверения, что проливы будут принадлежать России, 'если она приложит максимум усилий' для победы над общим врагом. Ну а окончательное уточнение данного вопроса было отложено до окончания Дарданелльской операции. И… и все. Как ни парадоксально, но по столь нашумевшему и занявшему столько места в исторической и псевдоисторической литературе вопросу, как претензии России на Константинополь, больше не было никаких соглашений и никаких договоров! Только тот обмен мнениями, который процитирован выше.

И происходивший, когда саму Россию уговаривали вместе с союзниками штурмовать проливы. Да и те заверения давались лишь в обтекаемых фразах. Франция обещала только 'доброжелательное отношение', Англия оставляла за собой право выдвинуть некие встречные пожелания 'как в Оттоманской империи, так и в других местах'. И к тому же, вариант аннексации Босфора и Дарданелл был далеко не окончательным и не считался таковым даже в России, переписка по данной теме продолжалась и дальше. Так, 25.3 из Лондона Сазонову прислали проект превращения Стамбула в вольный город и 'порто-франко', открытый порт с полной свободой торгового судоходства. А начальник Генштаба Беляев представил записку, где обосновывал идею коллективного мандата — управления зоной проливов советом из русского, английского и французского комиссаров. Но даже против этого выступил французский министр Делькассе — считавший, что из этих трех комиссаров реальная власть достанется российскому. И к концу 1915 г. в странах Антанты родилось еще несколько проектов административного управления Константинополем, причем отвергавших его аннексию Россией и даже статус 'порто-франко'. Так что никаких конкретных решений или обещаний по данному вопросу на самом-то деле и не существовало…

Ну а операция по овладению проливами тем временем продолжалась. Русская Ставка продолжала считать десант нереальным и чреватым чудовищными потерями. Но согласилась, что в следующему штурму Черноморский флот посодействует. А 5-й Кавказский корпус перебрасывался из Закавказья в Одессу. Николай Николаевич докладывал царю, что таким образом можно удовлетворить запросы союзников — русские вроде готовы их поддержать, если из затеи что-нибудь получится, а главным образом корпус мог стать резервом для понесшего потери Юго-Западного фронта и одновременно прикрывать побережье. И англо-французский флот 18.3 предпринял новую атаку. Теперь попытались действовать более решительно — подавлять турецкие батареи на ходу и прорваться в пролив. И, громыхая сотнями орудий, армада кораблей ринулась вперед. Закончилось это плачевно, потому что пролив был заминирован. Один за другим подорвались и затонули британские линкоры 'Иррезистибл', 'Ошен', французский броненосный крейсер 'Буве', а линейный крейсер 'Инфлексибл' подорвался, но остался на плаву. Понеся такой урон, эскадра повернула назад, причем турецкие и немецкие потери оказались смехотворно малы. В это время и корабли Черноморского флота долбили из орудий укрепления Босфора и Чаталджи, но действовали намного осторожнее и вернулись в Севастополь в полном составе. Турки, правда, решили отомстить и 21.3 послали свой крейсер 'Меджидие' бомбардировать Одессу — но он там напоролся на мину и погиб.

Командованию Антанты стало наконец-то ясно, что одними морскими силами Стамбул не взять, и объединенный флот отступил. Началась подготовка более масштабной операции, уже десантной, с участием сухопутных войск. Впрочем, в других морских баталиях англичане чаще выходили победителями. Продолжали отлавливать и уничтожать германские крейсера, гулявшие по океанским коммуникациям. 14.3 британские легкие крейсера 'Глазго' и 'Кент' после долгих поисков поймали в чилийских водах 'Дрезден' — последний уцелевший корабль эскадры Шпее, и отправили его вслед за этой эскадрой.

А германские субмарины развернули подводную войну, то и дело получая противоречивые указания. Тем не менее имели успехи, почти у каждой было на счету по 2 — 3 потопленных транспорта. Однако и сами несли урон. 4.3 субмарина U-8 в Дуврском проливе задела противолодочную сеть, потащила за собой сигнальный буй и была тут же уничтожена английскими миноносцами. 10.3 подлодку U-10 у Файв-Нэсс протаранил и потопил британский эсминец 'Эриел'. 18.3 погибла субмарина U-29 под командованием знаменитого Веддигена — того, что потопил сразу 3 крейсера. Он караулил добычу у английской базы Портленд-Флит, был обнаружен, и его лодку протаранил линкор 'Дредноут'. А 30.3 у Фекана французский сторожевик 'Сен-Жан' протаранил подлодку U-37.

В марте французы предприняли еще одну попытку частного наступления в Шампани и Артуа. Опыт прошлых неудач учитывался, и для следующих атак собирали еще большее количество артиллерии, копили еще больше снарядов. Вводились и новшества — при пехотных частях стали создавать специальные отряды 'чистильщиков' из самых крутых бойцов — их вооружали ножами, ручными гранатами и револьверами. Чтобы наступающие войска не задерживались во вражеских окопах в поисках противника, а стремительно двигались дальше — добивание немцев, уцелевших в траншеях, как раз и возлагалось на 'чистильщиков', следующих за основными цепями. Но и немцы использовали время между боями на совершенствование обороны. Она уже состояла из нескольких полос. Первая — из 2 — 3 линий окопов, прикрытых колючей проволокой, причем часто каждая линия имела отдельное заграждение. За этой полосой располагались узлы сопротивления — укрепленные деревни, рощицы, доты с промежутками между собой по 800 — 1500 м, чтобы могли взаимно прикрывать огнем друг друга. А еще дальше за ними находилась вторая полоса обороны. Так что длительные передышки, которые французское командование давало своим войскам — но и противнику тоже, оказывались на самом деле более губительными, чем 'поспешность' наступлений, в коем обвиняли русскую Ставку. Причем немцы учитывали и прежние свои тактические ошибки — если в осенних боях они сидели в траншеях чуть ли не плечом к плечу, массами погибая при артподготовке, то позже приспособились — стали оставлять в передовых окопах только охранение, а основные силы держать во второй линии.

И в итоге все попытки французских наступлений повторялись по одному сценарию. Гремела артиллерия, обрушивая на врага шквал снарядов. Ночью выдвигалась на исходные рубежи пехота. Бойцов обходил сержант с бочонком, наливая каждому по стакану коньяка. И неслись в атаку. Захватывали первую траншею, совершенно разрушенную артиллерией. Иногда, набрав инерцию, брали и вторую. Тут-то и накрывал их шквал германских снарядов. Или попадали в ловушку — на какую-нибудь красивую лужайку, со всех сторон простреливаемую пулеметами. А следующая линия окопов оказывалась настоящей крепостью, где, собственно, только и ожидало настоящее сопротивление. И кончалось все лишь массой убитых и раненых. Так же завершилось и мартовское наступление. Жоффр говорил русскому военному агенту Игнатьеву: 'Мы их скоблим понемножку и тем препятствуем переброске германских сил на ваш фронт'. В чем допускал две ошибки — такие атаки в большей степени 'скоблили' не немцев, а самих французов. И переброскам на Восток эти операции не препятствовали.

Но куда более катастрофичным для России стал другой 'сюрприз' союзников. Те самые 5 млн снарядов и 1 млн. винтовок, заказанных фирме 'Виккерс и Армстронг', на которые рассчитывало русское военное министерство и которые, собственно, должны были обеспечить нашу армию на следующую летнюю кампанию, в марте поставлены не были. И не были поставлены вообще. Потому что из тех же соображений 'персонального вклада' и послевоенного баланса сил Британия усиленно взялась создавать собственную армию. И для этих нужд правительство распорядилось полностью задействовать мощности 'Виккерс', а русские заказы отложить в долгий ящик…

34. 'Армянский вопрос'

Неудачных книг о Первой мировой написано достаточно. Взять хотя бы 'Красное колесо' А.И. Солженицына, где автор, в отличие от выстраданного им самим 'ГУЛАГа', доверился чужим мнениям. А в результате ход Восточно-Прусской операции взял из воспоминаний самого 'мюнхаузеновского' генерала Франсуа, а русские фронтовые офицеры вдруг заговорили мыслями и цитатами из мемуаров депутатов Думы. Или взять недавно вышедшую работу 'Первая мировая война' А.И. Уткина, надо сказать, весьма неразборчиво подходящего к источникам и свалившего в одну кучу самые разнокалиберные 'авторитеты' от Людендорфа до скандального журналиста Лиддела Гарта, дополнив это грубейшими 'ляпами' в военных вопросах. Но многие вроде бы объективные и вполне грамотные исследования оказываются плоскими и однобокими по одной единственной причине — они обходят в качестве 'второстепенного' армянский вопрос. А ведь это, пожалуй, то же самое, что при описании событий Второй мировой обойти 'еврейский вопрос' и 'восточный вопрос'. И оставить вне рассмотрения геноцид христиан в Османской империи равнозначно тому, что рассказывая о борьбе с нацизмом, не упомянуть газовые камеры Освенцима, рвы Бабьего Яра, пепелища Хатыни… Теряется представление о нравственном облике сражающихся сторон, о смысле и характере самой войны — и она действительно начинает выглядеть чуть ли не 'рыцарским поединком', ведущимся в силу некоего рокового стечения обстоятельств. Как это, к сожалению, и получается у многих западных авторов.

О предыстории 'армянского вопроса' выше уже говорилось. После прихода к власти младотурок он резко обострился. Религиозное неравенство при режиме 'Иттихада' начало дополняться расистской пропагандой, а главной целью партия ставила создание 'Великого Турана' от Балкан до Алтая и Желтого моря. Но намеченную территорию рассекал 'клин' христианских народов. В восточных вилайетах (губерниях) Турции — Ванском, Эрзерумском, Битлисском, Сивасском, Диарбекирском, Харпутском и в Киликии большинство населения составляли армяне (и на тогдашних картах этот регион обозначался как 'Армения'). К нему прилегала область расселения айсоров — в западных районах Персии у оз. Урмия, в верховьях Тигра, захватывая юго-восток Турции. Юго-восточнее жил народ халдеев, южнее — сирийские христиане. Получался 'барьер' между турками и исламскими народами Кавказа, Ирана и Средней Азии. И при младотурецком размахе геополитических фантазий представлялось необходимым эту помеху просто уничтожить. Идеолог 'Иттихада' Бехаэтдин Шакир заявлял: 'Нам нужно, чтобы от Стамбула до Индии и Китая было лишь мусульманское население'.

Эти теории подкреплялись и другими соображениями. Среди армян было много состоятельных людей, им принадлежало 60% импортной, 40% экспортной и 80% внутренней торговли в Турции. А верхушка 'Иттихада' была тесно связана с салоникским и стамбульским купечеством, из таких дельцов происходил, например, очень влиятельный министр финансов Джавид-бей (его называли четвертым членом триумвирата). Для этой группировки армяне были главными конкурентами, а конфискации у них давали надежду пополнить пустующую государственную казну. Кроме того, потеря в Балканских войнах территорий, населенных греками, болгарами, македонцами, усиливала опасения, что подобные процессы могут начаться и в Азиатской Турции. А пророссийские или, как в Сирии, профранцузские симпатии христиан подогревали ненависть к ним. Если упомянутый 'клин' попадет под опеку русских или западных держав, о каком уж тут 'Туране' говорить?

И войну, еще в период ее приближения, лидеры 'Иттихада' сочли отличной возможностью 'окончательного решения' армянского вопроса. Причем нашли в этом полное понимание со стороны германских друзей. Фельдмаршал фон дер Гольц сам, настаивая, что турки должны обезопасить себя от 'внутреннего врага', говорил: 'Туркам не миновать угрозы новых расчленений, если за решение армянского вопроса возьмутся не они, а русские'. Вангенгейм (не только посол, но и 'личный друг' и советник министра внутренних дел Талаата), поучал, что 'используя армянский вопрос, Россия желает открыть путь к Константинополю'. Идеолог пангерманизма П. Рорбах еще в конце 1913 г., выступая перед офицерами немецкого Генштаба, доказывал, что реформы в Турецкой Армении идут в разрез с интересами Германии. Немецкий дипломат Гай-Ум писал, что Армения — это ахиллесова пята Порты, и турки должны предпринять решительные меры, чтобы обезопасить себя. А впоследствии цинично констатировал: 'Армения вставала поперек экономической и политической экспансии Германии, стало быть, она должна была исчезнуть'. В аналогичном ключе выражался и статс-секретарь МИДа Циммерман — дескать, армяне не нужны Германии. И поскольку армянский народ является источником слабости Турции, то Армения, населенная армянами, вредна германским интересам. А отсюда следовал вывод — надо 'предоставить армян в полное распоряжение турок'.

Впрочем, были и другие мнения. Ведь проникновение Германии на Восток шло по различным каналам. Здесь работали немецкие миссионеры, благотворительные организации, учителя, врачи. И многие из них искренне считали себя бескорыстными культуртрегерами, несущими достижения цивилизации. Но часто приходили к выводу, что действовать удобнее всего через армян. С ними оказывалось легче найти общий язык, они составляли основной контингент миссионерских школ, становились опорой администрации приютов или младшим персоналом больниц. Да и представители промышленных фирм, обосновавшихся в Турции, нередко предпочитали иметь дело с армянскими подрядчиками, купцами, рабочими. Кстати, вообще для людей опытных, давно живущих на Востоке, становилось ясно, что дружба иттихадистов не очень-то и надежна, что подчинить их своей воле не получится, они себе на уме и будут союзниками лишь до тех пор, пока их планы совпадают с немецкими. Так не лучше ли загодя создать более прочный фундамент с опорой на армян? Однако для ведения войны фактор использования турецкой армии выглядел важнее соображений 'дальнего порядка'. А мнения тех, кто занимал 'проармянскую' позицию, отбрасывались. Или делались попытки объединить обе точки зрения — например, в проекте Рорбаха. Что территорию Турецкой Армении надо заселить 'турецко-татарскими племенами, чтобы создать стальной барьер против России', а армян оттуда депортировать в зону Багдадской железной дороги, где они действительно станут опорой немцев, составят резерв рабочей силы, будут способствовать развитию торговли и промышленности вдоль магистрали, окультурят бесплодные земли и разведут сады в прилегающих к дороге пустынях.

Сигналы о подготовке 'новой резни' начали поступать из Турции задолго до войны — фактически одновременно с подготовкой к ней. Американский посол Моргентау писал, что еще весной 14-го младотурки 'не делали секрета из своих замыслов стереть армян с лица земли'. Аналогичную информацию получали из своих источников русские дипломаты, а армянский католикос передавал Воронцову-Дашкову многочисленные сведения, поступающие от паствы и священнослужителей на местах. Как признал впоследствии один из активистов 'Иттихада' Кушчу-баши, планы геноцида неоднократно поднимались и обсуждались на заседаниях ЦК этой партии, происходивших в мае — августе 1914 г. 5.8.14, сразу после заключения союза с немцами, Энвер издал приказ о формировании 'особых частей', так называемой 'Исламской революционной армии'. Для чего из тюрем было выпущено 30 тыс. уголовников. Разумеется, на фронте использовать такую 'армию' было нельзя — но она и предназначалась для решения 'внутренних' проблем. Набирались спецотряды и из беженцев Балканских войн — потерявших свое имущество и озлобленных на христиан. Все это было объединено в 'Тешкилят-ы мехсуссе' — 'Специальную организацию'. Пошла соответствующая агитация среди курдских племен, которые с турками не очень-то дружили, но конфликтовали и с армянами. К тому же жили они очень бедно, и их можно было соблазнить возможностью грабежа.

И если в августе 14-го иттихадисты пробовали вести переговоры с армянскими дашнаками о восстании в российском Закавказье, а в ноябре повторили это предложение, то в это же время совещания об уничтожении армян продолжались своим чередом — это было доказано на судебном процессе над лидерами младотурецкой партии, состоявшемся в 1919 г. Но отказ дашнаков стал лишним пропагандистским поводом для готовящихся карательных акций. Правда, правители Порты прекрасно сознавали, что такие акции чреваты восстанием в собственных тылах. Но и тут сама война подсказывала выход. Осенью в ходе мобилизации армян стали усиленно подгребать в армию, в том числе и тех, кто уплатил особый налог 'бедел', освобождающий от службы.

И надо сказать, мобилизованные служили честно. Народ и прежде проявлял лояльность — во время Балканских войн армянские купцы собрали крупные пожертвования на нужды армии, многие воевали (тем более, тогда еще сохранялась надежда, что младотурецкая революция и для них откроет лучшую жизнь). И с началом мировой армянские солдаты отлично сражались под Сарыкамышем, а потом и в Дарданеллах — там были целые части, сформированные из армян. Ведь среди них было много грамотных, и их брали в расчеты береговой артиллерии. Кстати, это была общая закономерность — ирландцы или индусы тоже не любили англичан, а алжирцы и марокканцы — французов. Но воевали безупречно, не было ни случаев предательства, ни переходов к противнику. Потому что в армии начинают действовать уже другие законы — товарищества по оружию, полковой спайки, общности судьбы с комбатантами другой национальности. У армян это усугублялось еще и угрозой террора — попробуй-ка измени, если знаешь, что в тылу за это поплатятся твои ближние. Однако и добросовестная служба в расчет не принималась. Наоборот, на совещании под председательством Талаата откровенно обсуждались выгоды — мужчин на фронте ставить в самые опасные места, а в тылу останется беззащитное женское население, и на него можно будет натравить местных мусульман.

С конца октября пошли разные реквизиции и конфискации на нужды войны — брали деньги, скот, одежду. И эта кампания тоже ударила в первую очередь по христианскому населению. На местах разверстки делались так, чтобы основная тяжесть падала на армян. Мелкие начальники вводили поборы в свою пользу. А жандармы, осуществляющие сборы, брали и для себя. Однако и этому подчинялись безропотно — считая, что властям нужна только провокация для начала резни, а если не дать повода, то, может, и обойдется. В некоторых городах доходило до того, что любой турок мог заглянуть в армянский магазин и брать, что хочет — затерроризированные хозяева молчали. А в прифронтовой полосе начали мобилизовать мужчин для доставки войскам продовольствия и боеприпасов — возчиков со своими телегами или просто носильщиков, вместо вьючных животных. Стариков и юношей — так как люди среднего возраста были уже призваны. Нагружали до упора и гнали по горным дорогам и снегам, пока ноги держат. Подгоняли побоями, почти не кормили — а упадет, в ближайшем селении брали другого. В результате из каждой группы носильщиков в 300 чел. домой возвращались 20 — 30, изможденные и больные, остальные умирали.

Однако и такого оказывалось мало. И, например, в ноябре мутасариф (уездный начальник) г. Муша сетовал об 'ошибке' — дескать, сперва надо было бы перебить армян, а уже потом воевать с русскими. Что ж, и за этим дело не стало. Штаб отрядов 'Тешкилят-ы мехсуссе' был размещен в Эрзеруме, его возглавили видные деятели 'Иттихада' Азиз-бей, доктор Назым. В Ване этими отрядами командовал сам вали (губернатор) Джевдет-бей, двоюродный брат Энвера. И первые прямые распоряжения уголовникам и курдам о нападении на армянские села были отданы еще до Сарыкамыша, где-то между 29.10 и 5.11. Но пока резня носила очаговый характер. Так, в декабре — январе, когда по приказу Мышлаевского отряд Чернозубова поспешно ушел из занятых им районов Турции и Ирана, Джевдет-бей со своими 'спецотрядами' учинил побоище в Баш-кале, уничтожив 1600 чел. А затем турки вступили в Иранский Азербайджан, и там произошла бойня айсоров, проживавших в районе Урмии.

Разгром под Сарыкамышем стал дополнительным толчком к активизации намеченных действий. Энвер жаждал сорвать злость на тех христианах, которые находились в его власти. Да и для поддержания репутации несостоявшегося Бонапарта оказалась удобной версия 'предательства'. И в конце января состоялось закрытое совещание, на котором обсуждались уже конкретные планы геноцида. Несмотря на чрезвычайную секретность, протоколы впоследствии стали достоянием гласности — они были опубликованы одним из секретарей, Мевлян Заде Рифатом, раскаявшимся в принадлежности к 'Иттихаду'. Присутствовала на совещении вся партийно-государственная верхушка — Энвер, Талаат, министр финансов Джавид, идеолог Шакир, Фехми, Назым, Шюкри и др. И эти присутствующие 'единогласно голосовали за полное уничтожение всех армян, не исключая ни одного человека'. Уточнялись способы и сроки кампании. Обеспечение со стороны армии брал на себя Энвер, со стороны МВД — Талаат. По партийной линии ответственность за организацию и проведение возлагалась на 'действующую тройку' из доктора Назыма, доктора Шакира и… министра просвещения Шюкри.

Кстати, тут можно еще раз вернуться к рассуждениям о сущности 'цивилизации'. Потому что объяснить геноцид 1915 г. проявлениями 'азиатской дикости' никак не получается. 'Дикостью' были зверства башибузуков в XIX в. — но они касались отдельных районов, проводились в плане 'коллективной ответственности' за некую вину — восстание или неповиновение. И имели вполне определенную цель — устрашить подневольный народ, чтобы он в будущем сохранял покорность и продолжал приносить выгоду своим хозяевам. Но спланировать хладнокровное и расчетливое уничтожение целого народа, а точнее — нескольких народов, от мала до велика, и только из-за того, что эти народы оказываются 'лишними', мешают воплощению неких геополитических проектов, такое, пожалуй, не пришло бы в голову ни темным горцам-башибузукам, ни какому-нибудь одуревшему от гашиша султану. До такого смогли додуматься только люди вполне 'цивилизованные', все — получившие высшее образование в лучших заведениях Европы, добившиеся ученых степеней, сами живущие вполне по-европейски и в политике ориентирующиеся сугубо на западные модели развития…

Кстати, и с руководством 'цивилизованной' Германии предстоящая акция была согласована. Через посла Вангенгейма и фон Сандерса решение о геноциде дошло и до канцлера Бетмана-Гольвега, и до министерства иностранных дел, и до самого кайзера. И никаких возражений не вызвало. В послевоенные годы германские и австрийские авторы пытались найти этому разные объяснения и косвенные оправдания. Дескать, Берлин был обманут — его заверили, что будет не уничтожение, а только депортация армян. Или — что немцы в свою очередь тоже зависели от турецкого правительства и не хотели с ним ссориться, чтобы не потерять союзника… Критики эти версии не выдерживают. Первая опровергается донесениями своих же, германских дипломатов и граждан, проживающих в Турции. Ну а насчет второй можно сказать, что Порта целиком зависела от Германии и в плане военного снабжения, и в экономической и финансовой области. И на самом-то деле достаточно было одного окрика из Берлина, чтобы 'Иттихад' пошел на попятную. Причем не только со стороны правительства — а и со стороны военных или банкиров. Однако такого окрика не последовало. Даже более мягких действий — уговоров, просьб, рекомендаций — тоже не последовало.

Почему именно — тут конкретных свидетельств нет. Немцы умели хранить подробные секреты лучше турок. Но, оценивая ситуацию начала 1915 г., можно прийти к однозначному выводу. Что армянский геноцид в это время был выгоден самой Германии. Ведь Турция таким образом сама отрезала себе путь к сепаратному миру — и как раз после разгрома под Сарыкамышем, при атаках Антанты на Дарданеллы, этот аргумент приобретал особый вес. Если же говорить о чудовищности плана, то могла ли она смутить германскую верхушку? А разве то, что немцы вытворяли в Бельгии, а австрийцы в Сербии, было не чудовищным? Наконец, разве не Германия осуществила первый в ХХ столетии геноцид — с истреблением народа гереро в Юго-Западной Африке? Суть та же самая, торжество 'рационализма' — народ просто 'мешал', создавал лишние проблемы, и сочли, что целесообразно от него избавиться раз и навсегда. Можно даже отметить, что младотурки переняли германский опыт в этом деле. Значительная часть гереро была тогда перебита, а остатки загнали в пустыню на вымирание.

И 'Иттихад' построил свой план таким же образом. Грамотные специалисты партийного руководства вполне осознавали, что одним махом вырезать всех армян, коих в Турции насчитывалось более 2 млн., да еще айсоров, халдеев и т.п., задача нереальная. Поэтому методы намечались комплексные — физическое истребление плюс депортация. А пунктом назначения был выбран Дейр-эз-Зор в Сирии, гиблое место, где гнилые болота на берегу Евфрата соседствовали с безводными знойными песками — там не селились и не кочевали даже бедуины. Другим подобным местом наметили район г. Коньи на юго-западе Малоазиатского полуострова — с малярийными малонаселенными болотами. Чтобы справиться со столь масштабной задачей имеющимися средствами, был разработан четкий график, предусматривающий поочередную 'очистку' тех или иных районов от 'известной нации'. Начать было решено с прифронтовых вилайетов, ближайших к российской границе, и с Киликии. Ведь как раз в Киликии, по мнению германских военных специалистов, страны Антанты должны были высадить десант. И кроме того, там, зажатые между Средиземным морем и горами, сходились главные дороги, предназначенные для следующих депортаций в пустыни Сирии и в Конью. И прежде, чем гнать по ним обреченных из других областей, следовало избавиться от местных армян — а то увидят, что их ждет, могут быть эксцессы.

Организационная работа 'Иттихадом' велась колоссальная. Распределялись районы между 'ответственными', разрабатывались формы отчетности, рассылались инструкции на места (значительная доля таких документов тоже сохранилась и в 1919 г. фигурировала на суде). В общем, получалось, что 'цивилизованные' люди благодаря своей образованности, уровню технической и управленческой культуры сумели организовать бойню таких масштабов, с которыми какие-нибудь 'дикари' просто не справились бы. Начать основные операции было решено весной, когда и дороги наладятся, и оперировать собственными силами станет удобнее.

Но уже и зимняя, обычная кампания по сбору ежегодных налогов вылилась в волну террора и насилий. Проводившие ее чиновники и жандармы завышали требования, облагали налогами и находящихся в армии, вымогали взятки. А учитывая, что во многих семьях мужчины находились на фронте, были и грабежи, и насилия над женщинами. За попытки защитить жен и дочерей сжигали дома. А в феврале — марте по всей стране начали реализовываться предварительные мероприятия, чтобы уже подготовить почву для 'окончательного решения'. Ведь требовалось заранее парализовать возможность сопротивления. Последовал секретный приказ Энвера — разоружить 'изменническую армянскую нацию'. Всех армян требовалось удалить из строевых частей и собрать в 'иншаат табури', рабочие батальоны, которые использовать на черной работе. Проводилось это не сразу, а по обстановке. На русском фронте и в тыловых гарнизонах армян стали обезоруживать еще зимой. Под конвоем отправляли на строительство дорог или просто держали отдельно на положении заключенных. А, скажем, в Дарданеллах подразделения из армян продолжали сражаться. Но только им пресекали сообщение с тылом и не позволяли получать вестей из дома.

А у гражданского христианского населения в марте централизованно, по предписанию Талаата отобрали 'тескере' — паспорта, без коих по турецким законам запрещалось покидать свою деревню или город. Распределялись по провинциям отряды жандармов, доукомплектовывались банды 'Тешкилят-ы мехсуссе', на местах создавалась 'милиция' из вооруженных мусульман, не призванных в армию. И начался новый подготовительный этап — под предлогом нового призыва стали брать армянских мужчин, прежде не попавших под мобилизацию, признавая 'годными' даже калек. А попутно стали 'обезглавливать' народ, арестовывать всех, кто теоретически мог бы стать организаторами противодействия. Драгоман российского посольства, оставшийся в Константинополе, докладывал, что под видом набора в армию армян 'хватают на улицах, базарах, по домам', идут аресты 'партийных лидеров, нобилитета, видных граждан, интеллигенции'. Были вдруг запрещены все армянские газеты, закрыты армянские магазины, предприятия, школы, в Стамбуле на площади перед сераскериатом (военным министерством) повесили 15 оппозиционных деятелей, посаженных еще перед войной. Арестовали архиепископа Амаяка, священников, депутатов парламента, писателей, врачей, учителей. Константинопольского католикоса Завена не тронули — оставили 'на показ' дипломатам, но держали под фактическим домашним арестом.

В провинции происходило то же самое, но дополнялось поисками оружия. Некоторое количество оружия у армян действительно было, хотя в Турции иметь его немусульманам запрещалось. Винтовки рассылались по селениям еще в ходе младотурецкой революции, когда дашнаки выступали союзниками 'Иттихада'. Да и вообще в условиях полной незащищенности со стороны властей всегда можно было ожидать нападений местных бандитов, поэтому при возможности старались держать хоть охотничье ружье, покупали у дезертиров гражданской и Балканских войн. И по всей Турции покатились обыски с грабежами — отбирали все, что может служить для самозащиты, вплоть до топоров и кухонных ножей. А арестованных граждан заодно объявляли заложниками — от жителей требовали сдать оружие в обмен на их жизнь. Схваченных подвергали пыткам, заставляя выдать 'тайники с оружием', иногда реальные, а чаще мифические. Пытали глав семейств на глазах домочадцев и, наоборот, женщин на глазах мужей и детей. Часто такие допросы становились просто формой расправы — вне зависимости от ответов замучивали до смерти.

Много материалов об этих зверствах собрал, например, по своим каналам американский посол Моргентау — ему шли доклады из консульств, из американских миссий. Он писал, что применялись 'удары по подошвам', у людей 'выдергивали брови и бороды, ногти, вырывали куски мяса раскаленными щипцами, поливали горячим маслом. Прибивали руки и ноги, имитируя распятие' и при этом насмехались: 'Пусть теперь твой Христос придет и поможет тебе'. 'Описываются случаи, когда женщин, обвиняемых в укрытии оружия, раздевали догола и били только что срезанными с дерева прутьями, причем этому наказанию подвергались даже беременные женщины'. Подобных свидетельств было множество. Армянка Ф-янц из Харпута вспоминала: 'Пытали страшно, бесчеловечно. У мужчин отрывали ногти на ногах, клали окровавленные ноги в горячую воду, потом били по ранам ивовыми прутьями. У женщин брили головы, надевали на них раскаленные медные чаши или жгли огнем груди'. Оттуда же, из Харпута, докладывали католикосу всех армян Геворку V, что священников жгли, выдергивали бороды, стискивали головы петлей, вешали — в последний момент вынимая из петли, распинали. В Харпут и Мезр свозили замученных из окрестных селений — 'у них были выдернуты брови, отрезаны груди, вырваны ногти, палачи отрубали им ступни или же вбивали гвозди в ступни, как это делают при подковке лошадей…' А автором пытки 'подковыванием' считали Ванского вали Джевдет-бея — он даже заслужил прозвище 'подковщик из Баш-кале'.

Там, где оружие было, обычно не выдерживали, выдавали. Но и там, где его не было, турки не верили. Погубив одних заложников, хватали других. И доходило до того, что армяне покупали оружие у мусульманской 'милиции', а то и у жандармов — чтобы сдать. Но получалось еще хуже. Оружие объявлялось доказательством раскрытого заговора. И катились новые волны репрессий. Священникам давали в руки винтовки, фотографировали для пропагандистских материалов. И после 'показательных' судов вместе с другими арестованными вешали как 'революционеров'. В одном Ване Джевдет казнил 120 чел. Дела о 'заговорах' с публичными казнями прошли в Эрзеруме, Сивасе. Свидетель-немец описывает случай после экзекуции в Мараше: 'По дороге из города к нашей ферме я увидел около домов на куче мусора человеческую голову, которая служила мишенью для турецких детей'.

В прифронтовых вилайетах, где сил у властей было больше — и войска, и курдские отряды, пока в городах еще шли лишь аресты и обыски, в селах уже покатилась резня. Совмещаясь с кампанией по изъятию оружия. Чего два раза возиться? Горные деревни были отделены одна от другой, представляя легкую добычу для убийц и грабителей. Наезжал отряд, начинал 'обыски', а потом это перетекало во всеобщее побоище. Мужчин умерщвляли, женщин курды часто угоняли в свои селения в качестве рабынь и наложниц. Привлекались и регулярные войска. Причем командующий 3-й армией Махмуд Кямиль-паша издал приказ: 'Всякий мусульманин, который попытается защитить хоть одного армянина, будет повешен перед своим жилищем, а дом его будет сожжен'. Отметим, что начальником штаба у него был немецкий майор Гузе. По всем правилам воинской службы, эти приказы проходили и через него.

Уже в марте российский МИД по своей линии получил информацию, что из 17 сел в окрестностях Эрзерума уцелело 3, остальные разграблены и уничтожены. В Ване Джевдет пригласил лидеров местных армян якобы для переговоров. Двое, Ишхан и Врамян, явились и были убиты. Третий, Арам Манукян, получил предупреждение и сумел скрыться. Армянских солдат, собранных здесь в 'рабочих батальонах', вывели в пустынную местность и расстреляли. И начались рейды по селам. По донесению итальянского консула, все чиновники из армян в уездах Ванского вилайета были единовременно перестреляны или удушены. И лично Джевдет участвовал в расправах с жителями городков Салмас, Хозреву, Баш-кале — после того, как они сдали оружие и оказались беззащитными. Консул сообщал, что, по его данным, в селениях вокруг Вана истребили до 16 тыс. чел.: 'Все эти избиения были проведены с необычайным жестокосердием. Мальчикам вспарывали животы, женщин и девушек голыми гнали, как диких зверей, в горы'. Через фронт, в занятый русскими Диадин в апреле пришла группа из 23 армян — и рассказали, что они единственные, кто спасся из больших сел Арчет и Сосомун. Всего же в течение марта — апреля в Эрзерумском и Ванском вилайетах было уничтожено 500 сел и перебито около 25 тыс. жителей. И Константинопольское армянское патриаршество обратилось с отчаянной просьбой о защите к германскому послу. Но получили жесткий и однозначный отказ. Вангенгейм заявил: 'Война требует в случае необходимости суровых мер и жертв, особенно в тех районах, где идут боевые действия'.

Однако акция геноцида началась уже и там, где ни о каких боевых действиях речи не было. На апрель иттихадисты наметили депортацию киликийских армян, вилайетов Аданы и Мараша. Особое внимание было обращено на г. Зейтун, посольку во время резни 1909 г. его население организовало самооборону. Началось тут как и везде — аресты, поборы, мэра Назарета Чауша забили насмерть палками. Оружие армяне сдали — им пригрозили, что иначе репрессии обрушатся на беззащитные равнинные селения, а при повиновении обещали пощаду. После чего в базарный день 'милиция' набросилась в сквере Эски Бостон на армянских женщин, стала срывать с них одежду. Вступились мужчины, побили хулиганов. Что и требовалось властям. Было объявлено, что население взбунтовалось — и армянам предъявили огромный список тех, коих требовалось выдать для наказания.

Около ста юношей идти на убой не пожелали, заперлись в заброшенном текке — монастыре дервишей, отстреливались из охотничьих ружей, убив и ранив нескольких аскеров, а потом сбежали в горы. Ну уж такой предлог оказался вообще кстати. Прибыл мутесариф из Мараша и провозгласил, что наказан будет весь город. Прежний Зейтун перестает существовать и будет называться Султание (ныне Османие), а все 30-тысячное население подлежит высылке. Разумеется, инцидент с 'взбунтовавшейся' молодежью стал лишь пропагандистским поводом, так как еще раньше, 15.4, министерством внутренних дел было издано 'Секретное распоряжение вали, мутесарифам и бекам Османской империи', в котором говорилось: 'Пользуясь возможностью, предоставленной войной, мы решили подвергнуть армянский народ окончательной ликвидации, выселить его в пустыни Аравии. Правительство и великий комитет 'Иттихада' обращаются к вам и приказывают — всеми силами содействовать местным органам 'Иттихада', которые 24.4, начиная с восхода солнца, должны приступить к осуществлению этого приказа согласно секретному плану…' На выполнение 'очистки' в каждом вилайете давалось 2 недели — потом любой начальник должен был доложить, что в подконтрольных ему владениях не осталось ни одного армянина. Причем предупреждалось: 'Каждое должностное и частное лицо, которое будет противодействовать этому святому и патриотическому делу и не будет выполнять возложенные на него обязательства или каким-нибудь образом попытается защитить того или иного армянина, будет признано врагом отечества и религии и соответственно наказано'.

И подготовлено все было заблаговременно. В Киликию не только стянули дополнительные силы, но и направили мухаджиров — беженцев из европейских провинций, пообещав им за счет армян компенсацию, землю и дома. Заранее к началу депортаций собрались к месту событий и всякие подонки, чернь из городов и деревень, для грабежа. И торговцы — перекупать награбленное. Власти этому не препятствовали, поскольку таким образом многие сами становились повязанными в политике геноцида и превращались в помощников 'Иттихада'. Высылаемым разрешалось брать только то, что они могли унести с собой, все остальное переходило в собственность государства. Запрещалось пользоваться повозками, отлучаться из этапа. Указывалось, что всякая отлучка должна наказываться комендантом, в случае повторного нарушения — смертью. И двинулись первые караваны обреченных. Из Зейтуна, Айнтаба, Мараша, Александретты (Искендеруна)…

В Ване события развивались по другому сценарию. Это был цветущий и огромный по здешним меркам город, с 200-тысячным населением, неофициальная 'столица', главный торговый и культурный центр Турецкой Армении, его называли 'Армянской Москвой'. После истребления именитых граждан жители насторожились. И хотя отряды Джевдета перекрыли все дороги, в Ван все равно дошли известия о резне в провинции. Властям уже не верили и новых распоряжений о явке мужчин для 'призыва' не выполняли. Требовали вывода карательных отрядов. 14.4 армянские кварталы были оцеплены войсками, людям стали угрожать расправой. Но и на угрозу не поддались. Решили — если уж пропадать, то защищаясь. И в свой район для 'обысков' и арестов турок не пускали. 2 дня велись переговоры при посредничестве консула Италии. А 17.4 солдаты и здесь напали на женщин с целью изнасилования. Несколько армян, вступившихся за них, были убиты. И город восстал. Люди взялись за оставшееся оружие, стали строить баррикады.

Дальше