Содержание
«Военная Литература»
Исследования

20. А что такое 'цивилизация'?

Станиславский, описывая, что вытворяли немцы с русскими, застрявшими у них в начале войны, пришел к мысли: 'Мы очень много рассуждали о культуре! Но теперь выяснилось, что даже в таких развитых странах, какова Германия, народ обрел лишь внешнюю культуру, под которой скрывается человек с первобытными инстинктами…' Кстати, близкое утверждение можно найти и у Солженицына — рассказывая об издевательствах над русскими беженцами в британских лагерях в 45-м, он говорит, что это 'заставляет сильно задуматься над толщиною корки нашей цивилизации'. Оба высказывания вроде логичны. Но содержат в себе важное противоречие. Ведь еще никто и никогда не дал однозначного ответа на вопросы — а что же такое вообще 'культура' и 'цивилизация'. Хотя, казалось бы, это очевидно — развитие науки, образования, искусства, рост материального благополучия… Стоп. А действительно ли данные факторы находятся в прямой зависимости с моральными и нравственными аспектами? И если объективно взглянуть на факты, то получится, что нет.

Возьмем, к примеру, неграмотного русского крестьянина 'позапрошлых' веков — живущего простой трудовой жизнью, очерченной циклами полевых работ и церковных праздников. Получающего удовольствия от немудрящих деревенских развлечений, преодолевающего свои трудности и проблемы. Но имеющего богатый духовный мир, доставшийся от предков, — мир преданий, песен, сказок, обрядов, мир постоянной связи с родной природой — и с Богом, поскольку вся жизнь ориентирована на соблюдение требований Православия. И растящего детей в той же нравственной системе координат — честными тружениками и добрыми христианами, чтящими Господа, а если нужно, готовыми грудью встать за свои идеалы и 'за други своя'. И сопоставим с ним какого-нибудь современного воротилу с высшим образованием, окруженного на работе и в быту самой современной техникой, способного обеспечить себе доступ к лучшим произведениям мирового искусства… Но попутно готового продать и предать все и вся, лечащегося от алкоголизма, меняющего энную семью и оставляющего за собой достойную смену в лице извращенца-сына, наркоманки-дочери и даунов-внуков. Спрашивается, кто из них выглядит более 'культурным' и 'цивилизованным'? И по каким параметрам производить оценку?

Если непредвзято взглянуть на человеческую историю, то оказывается, что самые вопиющие зверства, разнузданность и садизм соответствовали отнюдь не странам и эпохам, которые принято отождествлять с 'варварством', а наоборот, взлетам 'цивилизации'. Взять хотя бы Древний Рим с его обычаями гладиаторской резни, массовых казней, бесчинствами владык и развращенностью простонародья. А повсеместные костры и изощренные пытки инквизиции расцвели не где-нибудь у степных кочевников, а в 'культурной' Европе, причем не в темных глубинах Средневековья, а в эпоху Возрождения. И эта же эпоха известна свирепыми религиозными войнами, когда граждане западных государств с крайней ожесточенностью истребляли друг дружку, и, например, в Германии было уничтожено три четверти населения. А самые жуткие публичные казни получили распространение уже позже, в эпоху Просвещения. Когда в Англии человеку медленно раздавливали грудную клетку или, скажем, вешали не до смерти, откачивали, вспарывали живот, выжигали внутренности и лишь потом четвертовали. Во Франции колесовали, варили заживо, умерщвляли постепенными пытками, в Италии проламывали головы колотушкой, в Германии и Швеции сажали на кол — иногда после колесования, отсечения рук и ног. И горожане такие зрелища очень любили, приходили семьями, с женами и детьми, а знатные кавалеры и дамы заранее ангажировали себе окна в ближайших домах. Наконец, и Великая Французская революция, провозгласившая торжество Разума, параллельно учинила и торжество массового террора…

Или возьмем такой критерий, как уровень преступности. И мы увидим, что он почему-то тоже повышается по мере того, что принято отождествлять с 'прогрессом'. Так, в дореволюционной России он был очень низким, причем достигалось это в большей степени не карательными мерами, а прочными моральными устоями граждан. Для совершения преступления человек должен был преодолеть мощный внутренний барьер, он сразу становился 'чужим' для всех — его исторгали из себя и деревенский мир, и купеческое или дворянское общество, и ему оставалось жить только 'на дне'. И если почитать самые громкие уголовные дела конца XIX — начала ХХ в., то мы обнаружим поразительный факт: в большинстве случаев полиции даже не приходилось искать преступников, их замучивала собственная совесть, и они шли сдаваться. Так что история Раскольникова является отнюдь не писательской выдумкой Достоевского, она многократно повторялась в реальности. И наверное, не случайно на момент Февральской революции в тюрьмах и на каторгах находилось всего около 100 тыс. чел. — это в целом, и уголовных, и политических. Цифра-то, по нашим понятиям, смехотворная. Зато в западных центрах 'культуры' с преступностью уже было 'все в порядке'. И опять же, несмотря на жесточайшие карательные меры. Ну да и Россия по мере своего 'прогресса' в ХХ столетии смогла успешно догнать и перегнать их в данном отношении.

Так что же, получается парадокс? На самом деле — нет. Потому что основой наших представлений о 'прогрессе' является учение европейских 'гуманистов' о грядущем торжестве человеческого разума. О том, будто всеобщее просвещение и развитие науки способны решить все проблемы и привести человечество ко всеобщему счастью. И как раз на базе данных учений развивались потом и либеральные, и демократические, и социалистические теории, в свою очередь однозначно отождествлявшие себя с вектором 'прогресса' и бравшие идею торжества разума в качестве неоспоримой аксиомы. Что и запрограммировалось в нашем мышлении. Но только в данном случае сам базовый постулат оказывается неверным. Насчет универсального и самодостаточного значения разума. Ведь увлечение рациональными началами вызывает перекос в сознании — увы, в ущерб началам духовным. Что и приводит к отрицательным побочным явлениям. Наверное, здесь нелишне будет вспомнить ряд видных российских деятелей — К.П. Победоносцева, М.Н. Каткова, митрополита Московского Св. Филарета, Св. Иоанна Кронштадтского, которых современная им 'прогрессивная общественность' возвела в ранг 'реакционеров', и под этим углом большинство историков склонны их рассматривать до сих пор. Но на самом-то деле как раз с точки зрения нынешнего опыта России и человечества становится отчетливо видно, что эти мыслители были абсолютно правы. Потому что выступали отнюдь не против просвещения, науки и культуры — но указывали, что подобные факторы должны быть вторичными по отношению к духовному воспитанию.

Да ведь и впрямь, в чем же получается суть 'прогресса'? Только в том, чтобы производить еды многократно больше, чем возможно съесть? И одежды многократно больше, чем можно износить? И соорудить построек многократно больше, чем можно использовать? В том, чтобы вместо единичных шедевров получить возможность заполонить весь мир штамповками 'массовой культуры'? Может, в том, чтобы побыстрее и поэффективнее исчерпать ресурсы своей планеты? Или в том, чтобы полусумасшедший фанатик, прежде вынужденный довольствоваться кинжалом, смог теперь одним махом прихватить тысячу жизней? А ведь все это как раз и есть торжество 'рационализма'. Кстати, и проблема преступности оказывается торжеством чистого рационализма, доведенного до абсолюта, — то есть до полного отрицания нравственных установок. Разве не 'логично' убить человека, если тебе это выгодно или это доставит тебе удовольствие? И есть уверенность, что не попадешься? Ну а в более крупных масштабах — разве не рационально для государственного руководства физически уничтожить всех неугодных? Или своих противников на международной арене? А в итоге приоритет технического прогресса над духовными ценностями оборачивается то пулеметами чрезвычаек, то газовыми камерами концлагерей, то атомными бомбами Хиросимы и Нагасаки, то рушащимися от рук террориста домами и небоскребами.

Проявились подобные закономерности и в Первой мировой. С какой-то стати ее порой принято считать 'последней рыцарской' войной, но действительности это не соответствует. Впрочем, можно поставить вопрос и шире — а были ли войны хоть когда-нибудь 'рыцарскими'? Благородных мушкетеров мы знаем по художественной литературе, но в реальности в их эпоху победители имели привычку оставлять после себя руины городов и деревень с грудами трупов мирных жителей. Правда, в XVIII — XIX вв. действительно были попытки соблюдать некие правила взаимоуважения, но они оставались весьма условными. Можно вспомнить Карла XII, поголовно истреблявшего русских пленных. Или Наполеона, фактически узаконившего для своих солдат грабежи и осуществлявшего массовые расправы над пленными и мирным населением на Ближнем Востоке, в Италии, Испании, России. Или зверства англичан в Индии и Южной Африке. И если французские и английские офицеры у бастионов Севастополя в моменты перемирий галантно раскланивались с русскими, это не мешало им поощрять зверства своих союзников-турок а Боснии и Черногории.

Словом, во все времена характер войн зависел тоже не от 'цивилизованности' их участников, а от морального облика тех или иных полководцев и армий. И в Первую мировую проявлять 'рыцарство' или хотя бы его видимость были склонны далеко не все государства. Причем в худшую сторону сразу же выделилась германская армия, которая еще со времен Франко-прусской войны, Китайской кампании и своих африканских 'подвигов' воспитывалась в духе крайней жестокости. Да-да, воспитывалась, это внедрялось целенаправленно и обосновывалось именно с позиций чистого рационализма. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне 'теорию устрашения' и писал, что 'нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия'. Он доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны — тогда оно будет воздействовать на правительство, чтобы то поскорее запросило мира. 'Мы должны поставить его (противника) в положение, которое при продолжении войны окажется для него более тяжелым, чем капитуляция'. Стоп. Но ведь это же не что иное, как… основной принцип современного терроризма! Принимайте наши условия или будут гибнуть ваши граждане. А вы, граждане, надавите-ка на власть, чтобы принимала…

Но с этим положением был согласен и Шлиффен, выдвинувший аналогичную 'доктрину уничтожения'. А фельдмаршал фон дер Гольц в своей книге 'Нация с оружием' писал, что в войне 'нельзя пренебрегать никакими средствами' и восхищался Наполеоном, который 'готов был залить огнем и кровью неприятельскую страну'. И еще в 1902 г. германский Генштаб издал 'Kriegsbrauch im Andkriege' — официальный кодекс ведения войны. В нем разделялись принципы Kriegsraison — военной необходимости, и Kriegsmanier — законы и обычаи военных действий, причем подчеркивалось, что первые всегда должны стоять выше вторых. Еще не были написаны книги Гитлера и Розенберга, статьи Геббельса и приказы Гиммлера, но уже существовали работы Ницше. И кажется просто безнравственным, что в современных школьных учебниках он упоминается в числе 'выдающихся' философов и мыслителей. И доказывается, будто в самих трудах Ницше не было ничего опасного, они, дескать, лишь представляли протест против существующей 'ханжеской морали'. Вот именно. Его работы и были протестом. Против христианской морали. Поучая, что 'война и смелость творит больше великих дел, чем любовь к ближнему'. Воспевая жестокость и волю к власти — добей упавшего, отвергни мольбу о пощаде и т.п. И в Германии начала ХХ в. теории Ницше были весьма популярны, книгу 'Так говорил Заратустра' частенько находили потом в офицерских сумках и солдатских ранцах.

И стоит ли после этого удивляться поведению этих солдат и офицеров с русскими отпускниками, очутившимися в их власти? А с началом боевых действий начались и зверства на оккупированных территориях. Когда германские войска вошли в польский г. Калиш, на город наложили контрибуцию и взяли 6 заложников до ее уплаты — православного священника, раввина, 2 ксендзов и 2 купцов. Деньги внесли немедленно, но заложников все равно расстреляли, а ночью 7.8 неизвестно почему германская артиллерия открыла огонь по жилым кварталам. Всего, как подсчитал один отставной артиллерист, было выпущено 423 снаряда. Очевидец писал: 'Картина Калиша после бомбардировки была ужасна, на улицах валялись сотни трупов… Немецкие солдаты арестовывали все мужское население на прусскую территорию'. Примерно то же самое — расстрелы заложников, взыскание контрибуций, грабежи, объявление мужчин военнопленными происходило в Ченстохове и других местах, куда вступили немцы.

Массовыми репрессиями ознаменовалась и оккупация Бельгии. Причем и здесь они были обусловлены чисто рациональными соображениями. Ведь по плану Шлиффена — Мольтке оставлять в тылу крупные силы для поддержания порядка было нельзя. А значит, требовалось сразу же, одним махом запугать и 'приручить' местное население, чтобы пикнуть не смело. Были заранее отпечатаны большими тиражами прокламации, угрожающие расстрелами за все — за порчу дорог и линий связи, за спрятанное оружие, за укрывательство солдат противника. Объявлялось, что в случае 'враждебных актов' деревни 'будут сожжены', а если таковые произойдут 'на дороге между двумя деревнями, к жителям обеих деревень будут применены те же меры'. Подобные воззвания повсюду распространялись и расклеивались передовыми частями. Никакого партизанского сопротивления в Бельгии не было. Наоборот, бельгийское правительство предписало своим гражданам безоговорочно подчиняться оккупантам и сдавать имеющееся оружие, чтобы не дать повода к террору. Но немцы были раздражены — эту страну они надеялись промаршировать без выстрелов, а пришлось вести бои. Их задерживали мосты, тоннели и дамбы, взорванные отступающей бельгийской армией. И германская армия тут же начала отыгрываться на мирном населении, а чтобы оправдать собственные злодеяния, было объявлено, будто сопротивление существует. В первый же день вторжения стали хватать и расстреливать католических священников, якобы организующих это сопротивление, арестовывали и других жителей. 4.8 произошли казни заложников в Варсаже, сожгли деревню Баттис, потом был разрушен г. Визе — часть жителей расстреляли, а 700 чел. угнали на работу в Германию. Да, и такое уже практиковалось.

Террор проводился с ведома и по прямым указаниям командования. Мольтке писал ген. Конраду: 'Разумеется, наше наступление носит зверский характер, но мы боремся за нашу жизнь, и тот, кто посмеет встать на нашем пути, должен подумать о последствиях'. В приказах Ставки и командующих армиями предписывались 'жестокие и непреклонные меры', 'расстрел отдельных лиц и сжигание домов'. И получалось так, что сами по себе эти репрессии убеждали солдат и офицеров в наличии организаций сопротивления, широко распространялись слухи о 'бельгийских снайперах', в свою очередь способствуя дальнейшему нарастанию террора — посту или пикету что-то чудилось, они палили среди ночи, а их выстрелы приписывали 'снайперам' и устраивали бойню местных граждан. Согласно приказу фон Клюка части его армии в каждом населенном пункте сперва брали 3 заложников — судью, бургомистра и священника. Потом командующий предписал брать по 1 человеку с каждой улицы. Потом по 10 чел. с улицы. И, например, в Аэршоте 19.8 было расстреляно 150 чел. После массовой расправы был сожжен и разрушен г. Вавр. Командующие 2-й армией фон Бюлов и 3-й фон Хаузен действовали аналогично. 23.8 в Льеже было вывешено объявление Бюлова, что население Анденна 'наказано с моего разрешения как командующего этими войсками путем полного сожжения города и расстрела 110 человек'. Его же части учинили бойню в Тамине, в Белгстуне казнили 211 чел., в Сейле — 50. В Тилине учинили грабеж и пьяную оргию, на второй день население согнали на площадь и открыли огонь, раненых и уцелевших добивали штыками — погибло 384 чел.

Приказ Хаузена требовал от подчиненных наказывать за любое проявление непокорности 'самым решительным образом и без малейших колебаний'. В его армию входили корпуса саксонцев, особо отличавшихся по части грабежей и расправ. Иногда даже не трудились назначать заложников, а собирали жителей селения на главную площадь и в зависимости от настроения расстреливали каждого десятого, каждого второго или всех. Хаузен считал преступлением саму 'враждебность бельгийского народа'. Среди граждан г. Динана он лично узрел 'вероломство' и обвинил их, что они 'мешали восстановлению мостов' (их заставили восстанавливать мосты, а они плохо работали). Согнали в центр города всех, кто не догадался сбежать. И поскольку, как потом без малейшего смущения признался Хаузен, 'от них исходила неукротимая враждебность', он решил их 'наказать'. Людей долго держали на площади, потом мужчинам велели отойти на одну сторону, а женщинам и детям на противоположную и построили на коленях лицом друг к другу. Между ними вышло две шеренги солдат и открыли огонь, одна по мужчинам, другая по женщинам. Всего было опознано и погребено 612 чел., от стариков и старух до трехнедельного младенца Феликса Феве. А город немцы сожгли. Массовую расправу части 2-й и 3-й германских армий учинили и в Намюре — тут расстреляли по 10 чел. с каждой улицы.

В ряду германских злодеяний особенно большой резонанс вызвало разрушение Лувэна. Это был старинный городок с многочисленными памятниками средневековой архитектуры. Он славился своей уникальной библиотекой, основанной в 1426 г. и хранившей тысячи древних пергаментов, редчайших изданий и рукописей. Заняв Лувэн, части 9-го резервного корпуса 1-й армии Клюка, как обычно, взяли заложников. Потом якобы кем-то был ранен солдат, и 25.8 их расстреляли. Но в этот же день бельгийская армия предприняла вылазку из Антверпена, отбросив преследовавшие ее авангарды противника. Некоторые откатились до Лувэна, началась паника, солдаты палили кто куда, в том числе попадая и друг в друга. Все это свалили на 'снайперов', и над городом началась расправа. Расположен он рядом с Брюсселем, и оттуда прибыли журналисты нейтральных стран, застав жуткие сцены. Повсюду полыхали пожары и бесчинствовали солдаты. Пьяные, ошалевшие от вседозволенности, они шли от дома к дому, выгоняли жителей, грабили и поджигали. Один стал взахлеб орать корреспонденту: 'Мы разрушили три города! Три! А будет еще больше!' Кругом лилась кровь. На глазах журналиста нью-йоркской 'Трибюн' производились расстрелы священников и женщин. А многим гражданам походя, между делом, проламывали головы прикладами или кололи их штыками.

Трагедия получила международный резонанс, посыпались официальные протесты, а президент США Вильсон предложил передать знаменитую библиотеку под покровительство нейтралов. Но она уже погибла. 28.8 Лувэн посетили американские, шведские и мексиканские дипломаты. Город горел, и от многодневных пожаров накалились мостовые. Население было истреблено, всюду валялись мертвые тела. И лишь 30.8, после поднятого дипломатами скандала германская Ставка распорядилась прекратить расправу над Лувэном — от которого осталась груда руин. Послу в Вашингтоне из Берлина полетели инструкции: разъяснять, что 'Лувэн был наказан путем разрушения города' за преступления самих жителей. О том же германский МИД выпустил коммюнике, а кайзер не постеснялся направить послание Вильсону, утверждая, будто его 'сердце обливается кровью' по поводу страданий Бельгии… ' в результате преступных и варварских действий бельгийцев'.

Аналогичные зверства продолжились во Франции. Почти у каждого крестьянина тут имелись дробовики для охоты на зайцев, портящих виноградники. Но было объявлено, что ружья населению 'присланы из Парижа', чтобы стрелять в спины кайзеровским войскам. И хватать начали даже тех, кто добровольно сдавал оружие. Здесь тоже расправы шли по приказам свыше, этим отметились все германские командармы. 25.8 части 4-й армии герцога Вюртембергского учинили расправу в Бразейле, 26.8 войска Хаузена сожгли Рокруа, по приказу Клюка расстреляли заложников в Санлисе, по приказам кронпринца — в Монмеди, Этене, Конфлане, в полосе Руппрехта казнили эльзасцев и лотарингцев, приветствовавших французов, под Нанси сожгли деревню Номени, 50 жителей расстреляли и перекололи штыками. Немецкий офицер фон Блом, похоже, угрызений совести отнюдь не испытывая, писал, что в любом населенном пункте, где останавливалось их подразделение, он 'от каждого двора по приказу ротмистра фон Клейста брал по мужчине, а если мужчин не было — то женщин'. И если чудились какие-то враждебные акции, 'заложников казнили'. Кстати, упомянутый фон Клейст — тот самый, прославившийся уже в следующей войне. Когда он дослужился до фельдмаршала, командовал группой армий, а закончил жизнь в тюрьме в качестве военного преступника. А в Гвардейском резервном корпусе, производившем массовые расстрелы в Намюре, адъютантом одного из полков служил лейтенант Манштейн, тоже будущий фельдмаршал и военный преступник, известный гекатомбами на Украине и Юге России. Как видим, опыт злодеяний они набирали еще в Первую мировую.

И представляется просто 'черным анекдотом', когда, например, Тирпиц, приехав со Ставкой в Седан, писал о перепуганной французской прислуге: 'На нас, разумеется, смотрят, как на коварных убийц и насильников. Мы их успокоили, заверив, что мы не русские'. Да, о 'русских зверствах' германская пропаганда вопила очень громко. Но не будем голословными и приведем факты. Скажем, приказ Брусилова по 8-й армии от 7.8.14 г., изданный при переходе границы, гласил: 'Русская армия не ведет войны с мирными жителями, русский солдат для мирного жителя, к какой бы он народности не принадлежал, не враг, а защитник, а тем более он защитник для родного по крови галичанина. Я выражаю глубокую уверенность, что никто из чинов, имеющих честь принадлежать к армии, не позволит себе какого-либо насилия над мирными жителями и не осрамит имя русского солдата. С мирным населением каждый из нас должен обращаться так же, как это было бы в родной России'. Вот в этом и состоит принципиальная разница. У немцев террор проводился целенаправленно, по приказам командования. Русское же командование подобные безобразия категорически запрещало. Конечно, на самом деле были и грабители, и мародеры — в семье не без урода. Брусилов, например, в своих воспоминаниях не скрывает, что подобные факты в Восточной Галиции имели место. Но за такое ловили, предавали военно-полевому суду и расстреливали. Да и командиры вели соответствующую разъяснительную работу. И к моменту вступления в Западную Галицию эти пагубные явления удалось полностью искоренить.

Или возьмем такой пример. В Бельгии и Франции в первую очередь брались в заложники и попадали под расстрелы католические священники, на Восточном фронте — православные, поскольку считалось, что они своим влиянием могут организовать паству для сопротивления. А при взятии Львова униатский митрополит Шептицкий, ярый враг России, был всего лишь взят под домашний арест. Потом и вовсе его освободили под честное слово не вести антироссийской пропаганды. Но слова своего он не сдержал, в проповедях занялся открытой подрывной агитацией. И что же? Был выслан… в Киев. Позже выставлял себя 'мучеником', пострадавшим от схизматов, а русофобскую деятельность продолжал еще долго, будучи после Второй мировой одним из идейных вдохновителей бандеровского движения.

Весьма красноречивой выглядит и история с ген. Мартосом. Ему в плену было предъявлено обвинение, будто по его приказу русская артиллерия бомбардировала мирный Найденбург. Людендорф лично третировал старого полководца, обещая ему суд и расстрел. Пошла травля Мартоса в германской прессе, было начато следствие по обвинению в 'обстреле населенных пунктов', а также 'грабежах и насилиях над жителями, осуществлявшихся подчиненными ему войсками'. Хотя главной причиной для раздувания 'дела Мартоса' стало другое обстоятельство. В начале ХХ в. в практике международного права считался общепризнанным принцип 'to quoque' — 'как и другой'. Если одна сторона допускала те или иные нарушения принятых норм и конвенций, то и ее противники могли делать то же самое, и преступлением это уже не считалось. Поэтому для немцев было крайне важно устроить показательное судилище над Мартосом — тогда факты типа Лувэна и Калиша получали правовое оправдание. А нигде, кроме Восточной Пруссии, противники Германии на ее территорию не вторгались. Так что дело было 'заказным' и заведомо политическим. Но даже при всей предвзятости, диктуемой этими требованиями, никаких доказательств, которые можно было бы употребить против Мартоса, следствие найти не смогло! Выяснилось, что упомянутого обстрела вообще не было. Да еще вдобавок пастор Найденбурга оказался то ли слишком честным, то ли непонятливым, и опубликовал в 'Берлинер Тагеблатт' статью 'Пребывание русских в Найденбурге', где подчеркивал порядок и дисциплину в войсках противника и сообщил, что 'никому из жителей не было причинено никаких обид и имущественного ущерба'. И в марте 1915 г. следствие над Мартосом было прекращено 'по недоказанности обвинения'.

Тем не менее, Людендорф и Франсуа повторили уже опровергнутую их собственным следствием клевету насчет Мартоса в своих мемуарах. А потом эти 'факты' так и перешли без проверки в зарубежную литературу Да и вообще легенда о 'русских зверствах' оказалась очень живучей, она же вполне ложилась в русло западных представлений о 'варварской' России. Хотя в описаниях этих зверств германская пропаганда порой доходила до абсурда. Так, утверждалось, будто 'дикие' казаки не только разбивают головы младенцам, но и любят полакомиться их мясом. И верили! Очевидцем зафиксирован случай в Омулефоффене, когда некая фрау с ребенком, встретив на улице чубатых оренбуржских казаков, упала перед ними на землю и стала биться в истерике. Те не могли понять, в чем дело, пока подошедший офицер не перевел, что она умоляет их не кушать ее киндера, а если уж им очень хочется человечинки, то лучше пусть употребят в пищу ее саму, она на это готова.

Вовсю распространялись и истории о том, будто русские поголовно насилуют всех женщин, включая старух. И добродетельные немки на митингах приносили публичные клятвы удавиться или отравиться, но не даваться в лапы этим чудовищам. Между прочим, и эта байка оказалась чрезвычайно живучей, возродившись и во Вторую мировую. Причем тоже в степени, доведенной до абсурда. Почитаешь работы западных авторов или наших перестроечных и постперестроечных 'разоблачителей', и получается, что нашим солдатам вообще больше делать было нечего, а воевать, пожалуй, и некогда, главное — немок перенасиловать. И вот ведь что любопытно, ни у американских, ни у английских, ни у французских, ни даже у германских военных такого не отмечается, только у русских. И ни в одной другой стране, а только в Германии — стоит границу перейти, и поехали! Прямо какая-то патологическая страсть именно к немкам! Что тут можно сказать? Что какие-то подобные случаи наверняка были. В такой массе мужиков, как армия, как не найтись нескольким разыгравшимся кобелям? Опять же, в семье не без урода. Но если от домыслов перейти к фактам, то снова картина переворачивается с точностью до наоборот. И снова легко увидеть не только 'количественную', но и принципиальную разницу. Мы уже приводили цитату из доклада Гурко насчет переодетых разведчиков — 'нельзя же было задирать юбки всем женщинам в Восточной Пруссии'. Это — типичное отношение русского офицера. А солдата-насильника, если попадется, как в русской, так и в советской армии ждал суд и расстрел.

А вот в германской армии именно офицеры в августе 14-го совершенно достали оказавшихся в их власти русских дам постоянными 'обысками' с раздеваниями и ощупываниями. Но если эти дамы, выезжавшие из Германии, подвергались лишь 'моральному' изнасилованию — требовалось соблюдать декорум 'порядка', то многочисленные батрачки-сезонницы, арестованные в приграничных районах, претерпели и физические надругательства, отдаваемые на забаву солдатам и жандармам под угрозой расстрела за непокорность. Через 'обыски' офицерами пришлось пройти и медсестрам, захваченным вместе с ранеными при поражении Самсонова, некоторые были изнасилованы. На оккупированных территориях германские войска в сексуальном плане также не церемонились. Так, иностранные корреспонденты и дипломаты в Лувэне обратили внимание, что многие трупы женщин и совсем маленьких девочек валялись обнаженные или в растерзанной одежде, со следами того, что делали с ними перед убийством. И германский МИД, пытаясь оправдать эти факты, заявил в своем коммюнике, будто 'женщины и девушки принимали участие в стрельбе и ослепляли наших раненых, выкалывая им глаза'. Были зафиксированы изнасилования в Завислянском крае. А на француженок большинство немцев вообще смотрело как на публичных женщин, обязанных выполнять их прихоти, и отказавшая рисковала попасть в число заложников.

Ну а поскольку мы косвенно затронули и поведение войск во Второй мировой, нетрудно показать, что и тогда вытворялось то же самое, но в больших масштабах. Скажем, когда в 41-м в Великих Луках по приказу коменданта расстреляли группу девушек 'за неподчинение требованиям военных властей' — они отказались идти в солдатский бордель. Известно, что подобным образом создавались публичные дома для немцев в Твери, Киеве, Харькове, Крыму. Свой публичный дом имелся в каждом концлагере. Можно почитать и многочисленные сохранившиеся письма германских фронтовиков, чуть ли не через одно — о 'девочках' или о предвкушении 'московских девочек' (кстати, вкусы у немцев тогда отличались от нынешних, они обычно смаковали достоинства 'полненьких' и 'сдобненьких' русских 'девочек'). Таким образом, в вопросе о 'русских изнасилованиях' можно еще раз обнаружить известную и уже упоминавшуюся психологическую особенность — приписывать врагу свои собственные пороки.

'Культурная' нация в 1914 г. вытворяла и другие неприглядные вещи. Так, в Лотарингии (в немецкой ее части, на своей территории) разрыли могилы предков французского президента Пуанкаре, и офицеры (да, офицеры!) испражнялись на их останки. В отместку за поражение на Марне по приказу фон Бюлова подвергли жестокой артиллерийской бомбардировке г. Реймс (находившийся в германском тылу и оккупированный) и разрушили знаменитый Реймский собор, место коронации королей Франции. А в отместку за последовавшее вскоре поражение в Польше разгневанный кайзер приказал уморить голодом всех захваченных в Пруссии пленных. Правда, до этого все же не дошло, как-никак Германия 1914-го еще отличалась от Германии 1941-го. Но содержание русских пленных уже и тогда было ужасным. На день полагалось 100 г. эрзац-хлеба с примесью отрубей, желудей и прочих наполнителей и жиденькая баланда из картофельной шелухи и кормовой брюквы, изредка давали тухлые селедочные головы. Бараки не отапливались, людей размещали вповалку на голой земле, им выдавался один трухлявый соломенный матрац на троих. Санитарного и медицинского обслуживания не было никакого, и первые умершие пленные зафиксированы уже в сентябре 14-го в Виттенбергском лагере (50 км от Берлина). За побег переводили в штрафные лагеря и тюрьмы, за неподчинение приказам лагерного начальства расстреливали. А вдобавок к голоду, холоду, болезням направляли на тяжелые работы, в том числе и запрещенные по нормам международного права — на военных заводах, на строительство укреплений во Францию. Некоторым удавалось перемахнуть через фронт, они и стали первыми, кто сообщил об обращении с пленными. Причем таким было обращение только с русскими. Англичане и французы жили в куда более человеческих условиях, работ для них не предусматривалось, они могли получать письма и продовольственные посылки через Красный Крест. Русским посылки тоже отправлялись, но не доходили никогда. Их употребляли сами немцы. А пленным внушали, будто родина от них отказалась и при возвращении домой их ждет только Сибирь.

В общем, снова напрашивается 'перескок' к событиям Второй мировой. Потому что история о том, как Сталин не подписал Женевскую конвенцию и отказался от своих пленных, объявив их 'врагами народа' оказывается тоже лишь историческим мифом. (В действительности советское правительство дважды обращалось через нейтралов с нотами протеста по поводу обращения с пленными. И если брать не голословные россказни, а реальные послужные списки, можно увидеть, что почти все бежавшие или освобожденные из плена после проверки попадали все же не в ГУЛАГ, а возвращались в армию). Но суть в том, что еще не было на земле ни нацизма, ни коммунизма, воюющими странами правили не Гитлер и Сталин, а Вильгельм и Николай, а отношение к русским пленным уже во многом смахивало на времена грядущие. Вот и попробуй после всех перечисленных фактов ответить на вопрос: так что же это такое — 'цивилизация'?

21. Битва за Галицию

Соловей, соловей, пташечка,
Канареечка жалобно поет...

Солдатская песня



В сентябре 14-го основным направлением для русского Верховного Главнокомандования оставалось юго-западное. Великий князь Николай Николаевич совершенно справедливо полагал, что необходимо разгромить Австро-Венгрию, пока немцы основательно связаны во Франции. Поэтому отказавшись от проектов броска на Берлин, Ставка приняла решение передать формирующуюся 9-ю армию в состав Юго-Западного фронта. Ее командующим стал П.А. Лечицкий — один из двух командармов, не имевших академического образования (как и Брусилов). Но он был великолепным практиком и выдвигался исключительно своими способностями и заслугами. Когда на Японской после Мукденского сражения выделили трех лучших командиров полков, это были Юденич, Леш и Лечицкий. Да и в мирное время его части всегда были в числе лучших. С 29.8 по 3.9 шло сосредоточение Гвардейского корпуса и других соединений 9-й армии под Люблином, на правом фланге 4-й армии Эверта, отбивавшейся от контратакующих австрийцев. И еще до взятия Львова командование фронта разработало директиву на новое общее наступление. Но и австрийское командование вынашивало свои планы. Поражение, нанесенное Эверту, оно сильно переоценило, а с потерей Восточной Галиции мириться не желало. Поэтому получилось так, что задачи и направления ударов, намечаемые обеими сторонами, изменились с точностью до наоборот.

В начале операции главное русское наступление развивалось с востока. Теперь же основные усилия сосредотачивались на северном фасе 'Галицийской дуги'. Здесь 9-я, 4-я и 5-я армии соединенными усилиями наносили удар на юг от Люблина и Холма. 3-я армия после взятия Львова поворачивалась на северо-восток и должна была наступать на Рава-Русскую, чтобы выйти в тыл австрийской группировке, противостоящей трем северным армиям. А 8-я должна была занять оборону западнее Львова и прикрывать левый фланг фронта. Австрийцы же в предшествующих боях наносили главный удар на север, а с востока пытались прикрыться обороной. Теперь Конрад рассудил, что войска Брусилова и Рузского, пройдя с боями от 100 до 200 км, растянули коммуникации, не успели пополниться личным составом и боеприпасами. И намеревался перейти на северном фасе к обороне, а наступать на восток. Под Люблином и Холмом против 9-й, 4-й и 5-й русских оставлялись 1-я австрийская армия Данкля, германский корпус Войрша и армейская группа эрцгерцога Иосифа-Фердинанда из 2 корпусов. А 4-я армия Ауфенберга снималась отсюда на восточное, Львовское направление. Там же оставалась 3-я и разворачивалась 2-я армия, переброшенная из Сербии, в которую влилась и группа Кавеса. Обеспечив таким образом значительное превосходство, австрийцы предполагали разгромить русских в районе Львова и выкинуть из Галиции.

Свои расчеты Конрад строил и на том, что часть сил русские должны будут перебросить в Пруссию — там как раз завершилось поражение Самсонова. И многие чины Ставки и штаба Северо-Западного фронта действительно сочли положение катастрофическим. Указывали, что теперь немцы, преследуя разбитую 2-ю армию, могут прорваться в русские тылы, поэтому предлагали отказаться от операции против австрийцев и часть войск оттуда направить к прусской границе. Но Николай Николаевич на такое не пошел. Ситуацию он оценил куда более объективно, был уверен в том, что Гинденбурга можно будет сдержать уже имеющимися против него соединениями, и принял смелое, но взвешенное и оправдавшее себя решение — ударной группировки не раздергивать и планов наступления в Галиции не менять. Новое сражение началось, в общем-то, еще на инерции предыдущих операций. 1-я австрийская армия еще не прекратила атак на русские позиции, и ее 10-й корпус сумел вклиниться между 4-й и 5-й армиями. Но Эверт, умело маневрируя резервами, 2.9 перешел в частное контрнаступление, его сводный отряд разгромил и окружил 2 дивизии прорвавшегося корпуса, в плен было взято 5 тыс. чел. Однако 4.9, когда русские армии начали общую атаку, успеха они не имели. Потому что численное ослабление на этом участке австрийцы компенсировали созданием сильной позиционной обороны с несколькими линиями окопов, проволочными заграждениями, многочисленной артиллерией и пулеметами. И прорывать подобную оборону пришлось в этой войне впервые. Первый натиск разбился об укрепления противника, встреченный лавиной огня.

Новый штурм был подготовлен более тщательно. Заранее выверялись цели для артиллерии. И хотя тяжелых орудий у русских было мало, но по меткости стрельбы наши артиллеристы показали значительное превосходство над врагом, точно поражая его огневые средства. 5 — 6.9 была предпринята фронтальная атака на участке в 45 км силами 8 дивизий 9-й и 4-й армий. Но и теперь продвинуться удалось лишь на 1 — 3 км, захватить первую линию окопов. За которой оказалась вторая. Попытались сузить фронт прорыва, увеличивать плотность огня. И 7.9 после мощной артподготовки из 264 орудий, из которых 24 были тяжелыми, 5 дивизий из армии Эверта атаковали на 12-километровом участке. И смогли углубиться еще на 2 — 3 км. Словом, вместо прорыва получалось медленное 'прогрызание', сопровождавшееся значительными потерями. На что, собственно, и расчитывали австрийцы. Войскам на ходу приходилось переучиваться. Так, командир лейб-гвардии Семеновского полка фон Эттер приказал своим офицерам оставить бесполезные шашки в обозе и вооружиться винтовками, разрешил не носить плечевых ремней, по которым вражеские стрелки опознавали и выбивали командиров, запретил солдатам вести огонь с колена (что тоже практиковалось) — а только лежа. Начальниками всех рангов продумывались и опробовались методы преодоления позиционной обороны — тогдашняя военная наука этих методов еще не знала.

К следующему штурму на участках прорыва стали сосредотачиваться более крупные силы, чтобы обеспечить подавляющее превосходство — около 5 тыс. бойцов на километр фронта против 3 тыс. у австрийцев. Увеличивалась и плотность артиллерии. Если в начале наступления она достигала 5 — 8 орудий на км, то теперь ее доводили до 17, а на отдельных направлениях до 22 на км (против 7,5 у противника). Там, где наметился успех, было решено наступление вести непрерывно, в том числе и ночью, чтобы не позволять неприятелю позади захваченных позиций строить новые — австрийцы очень быстро и умело окапывались, причем тут же выставляли переносные заграждения из колючей проволоки. Кроме того, дивизионную артиллерию стали переподчинять полкам по 1 — 2 батареи для непосредственной подготовки атаки. Очень удачным оказался и опыт в 25-м полку 7-й дивизии, где 2 пушки были с помощью пехоты выдвинуты в передовые цепи и с открытых позиций расстреливали вражеские пулеметные гнезда, что позволило занять высоту, перед этим казавшуюся неприступной. С помощью всех этих мер очередной штурм, начавшийся 8.9, пошел более удачно. Врага начали теснить…

А 3-я армия Рузского, которая должна была обеспечить успех главной группировки выходом в тыл противника, двинулась на Рава-Русскую. Сперва ей придали и 12-й корпус Леша из 8-й армии. Но Брусилов запротестовал, что его фронт из-за ухода соседа оказывается слишком растянутым, и Алексеев согласился оставить ему корпус, с Рузским ушла только одна бригада. Однако решающего значения обходной маневр не оказал. Потому что и австрийцы перемещали на Львовское направление свою 4-ю армию, и вместо выхода в тылы Рузский столкнулся с ней лоб в лоб и завяз во фронтальном сражении.

В этих боях совершил подвиг русский летчик Петр Николаевич Нестеров. Это был настоящий энтузиаст авиации. Летать он начал с 1907 г. — сперва на аэростате и планере, потом на самолете. Совершил ряд рекордных перелетов, впервые стал практиковать на маневрах ночные полеты, ввел крены на вираже. А в сентябре 1913 г. выполнил знаменитую 'мертвую петлю'. За что, кстати, был наказан арестом на 30 суток, но одновременно произведен в штабс-капитаны. На фронте командовал 11-м авиаотрядом 3-й армии, организовывал и вел воздушную разведку, у Рава-Русской бомбил гранатами обозы противника. 8.9 в очередном полете в районе г. Жолква встретил большой австрийский самолет, бомбивший нашу пехоту. 'Моран' Нестерова не имел бортового вооружения, и он впервые в истории авиации пошел на таран. Сбил противника, но и сам погиб. Посмертно был награжден орденом Св. Георгия IV степени. Между прочим, 30 лет спустя с того же аэродрома, что и он, вылетал на боевые задания другой выдающийся летчик — А.И. Покрышкин, и дочь Нестерова в знак этой преемственности подарила ему фотографию отца. А г. Жолква в советские времена был переименован в Нестеров. Теперь он называется Жовква.

А у армии Рузского одолеть врага не получалось, что усугублялось ошибками командования. Так, провалилась попытка осуществить прорыв кавалерийскими соединениями в районе Шевель и бросить их по австрийским тылам. Пехота демонстрировала наступление на одном участке, а большие силы конницы скрытно выходили на другом. Но атака была на день отложена из-за дождя, противник обнаружил скопление, оставил окопы и отошел на 6 км. Артиллерийский удар пришелся по пустому месту, а кавалерия ринулась вперед, утомила коней — и тогда-то на нее из засад обрушился огонь орудий и пулеметов. Понесли большие потери и откатились обратно. В другом бою 2 полка пехоты были брошены в атаку без артподготовки, и встреченные сильным огнем, были деморализованы и побежали в полной панике. В преследование устремились австрийские гусары, и лишь полк донских казаков, стоявший в лесу в резерве, спас положение фланговым ударом. В этой рубке отличился сотник Чернецов (впоследствии стал одним из героев Белого Движения на Дону и был казнен в 18-м).

Но основной удар австрийское командование нацеливало против 8-й армии, что позволило бы не только вернуть Львов, но и сокрушить весь левый фланг Юго-Западного фронта. Брусилов знал, что части противника, оставив столицу Галиции, ушли от нее недалеко. Они окопались в 30 км на позиции у г. Гродека (ныне Городок), по линии притока Днестра р. Верещицы, разрушив за собой мосты. Причем численность их быстро увеличивалась — против одной русской армии стягивались две, 21 дивизия против 9,5. Брусилов тоже начал собирать все свои силы. Приказал вернуться 2-й сводной казачьей дивизии, ушедшей в рейд на Стрый, а 24-му корпусу Цурикова идти из Галича к основной части армии. В состав этого корпуса входили 48-я, 49-я пехотные дивизии и 4-я Железная стрелковая бригада. 48-й командовал Лавр Георгиевич Корнилов, сын простого сибирского казака. Рос в бедной семье, после церковно-приходской школы доучивался самостоятельно, зато потом блестяще окончил кадетский корпус, училище и Академию Генштаба. Отличился в Туркестане, прекрасно зная восточные языки, проникал на запретную для европейцев территорию враждебных афганских племен. Прославился как путешественник и ученый-востоковед, совершив ряд экспедиций на Памир, в Персию, Китай и Индию. В Японскую, будучи начальником штаба бригады, вывел ее из окружения и был удостоен Георгия IV степени. Германскую войну начал командиром бригады, а вскоре был выдвинут на дивизию.

4-й стрелковой командовал Антон Иванович Деникин, тоже из 'кухаркиных детей'. Отец его был крестьянином, сданным в рекруты, сумел выслужиться в офицеры и в отставку вышел майором. Мать — швеей, полькой по национальности. После реального училища Антон пошел вольноопределяющимся в полк, сдал экзамены на офицера, закончил Академию Генштаба. Добровольцем отправился на Японскую, был начальником штаба в прославившихся там дивизиях Ренненкампфа и Мищенко, отличился в нескольких рейдах и сражениях. Был писателем — его рассказы и очерки из армейской жизни публиковались в различных журналах. В начале войны стал генерал-квартирмейстером 8-й армии, но в штабе служить не хотел и вскоре принял 4-ю стрелковую бригаду. Стрелковые бригады в российской армии отличались от пехотных. Их комплектовали из отборных солдат, в них было не 2, а 3 полка, больше пулеметов. Но 4-я была еще и особенным соединением. Она прославилась в боях на Шипке, направленная туда в самый критический момент, когда турки прорвались на позиции, и 1-я рота во главе с поручиком Боуфалом для скорости понеслась туда верхом, вторыми седоками на крупах лошадей казачьей сотни. Прибыла вовремя, поддержав редеющих защитников, а затем бегом подоспела вся бригада. За проявленную стойкость она заслужила имя 'железной', и это название было подтверждено Высочайшим рескриптом… А прежним начальником, у которого принял бригаду Деникин, был ген. Боуфал — тот самый.

24-й корпус двигался вдоль Днестра ускоренным маршем. В это время 12-я кавалерийская дивизия Каледина, действовавшая впереди него, подступила к г. Миколаев, находившемуся на открытом левом фланге армии. Он был сильно укреплен и мог послужить хорошей базой для накопления сил противника и организации опасных фланговых ударов. Каледин запросил помощи пехотой, и Деникин послал ему один полк под командованием Станкевича. Тот выдвинулся вперед, вместе с кавалеристами начали охватывать город, открыли по нему артиллерийскую пальбу, и гарнизон запаниковал, частью отступил, частью сдался. 6.9 форты Миколаева были взяты как бы 'попутно', ничтожными силами и почти без потерь. И получилось это очень вовремя. Данные разведки свидетельствовали, что австрийцы вот-вот перейдут в наступление. Перед армией появлялись свежие соединения, противник восстанавливал разрушенные мосты через Верещицу, на левый берег переправились авангарды и повели атаки на правофланговый 12-й корпус. Брусилов рассудил, что при подавляющем превосходстве австрийцев пассивная оборона будет проблематичной. Враг сможет маневрировать, выбирать направления ударов — и не в том, так в другом месте прорвется. Поэтому решил атаковать сам. Если не разгромить, то хотя бы спутать планы, навязать свою волю и оттянуть на себя силы, что облегчило бы победу армиям, наступающим севернее. Доложил Алексееву, и тот убедил Иванова согласиться с таким вариантом.

Враг все сильнее наседал на 12-й корпус, стал теснить его. Однако Брусилов был убежден, что это лишь демонстрация с целью оттянуть туда резервы, а главный удар будет нанесен в другом месте. И 10.9 бросил в атаку один из центральных, 8-й корпус Радко-Дмитриева, придав ему дивизион тяжелой артиллерии. Но и неприятель запланировал общее наступление на 10.9. И произошел встречный бой. Карты австрийцам Брусилов действительно смешал. Они предполагали обрушиться основными силами на левый фланг, на соединения Цурикова, а русская атака приковала часть их войск к центру, против 7-го и 8-го корпусов. Но и без того сказывалось двойное численное превосходство врага. Части 8-й армии несли большие потери, наступать больше не могли и стали окапываться. Некоторые командиры сомневались, удастся ли вообще удержаться. Брусилов колебался, не стоит ли отвести армию назад, ко Львову, но опасался, что враг насядет на плечи, а инерция отступления не даст остановиться, что кончится полной катастрофой. Поэтому приказал держаться — отойти разрешил лишь Цурикову, но тот не воспользовался разрешением. В резерве у командующего оставалась лишь одна бригада, и он лихорадочно собирал все, что можно. Торопил 2-ю казачью дивизию, спешащую от Стрыя, примкнуть к 24 корпусу, требовал от бригады 12-й пехотной дивизии, входившей в Днестровский отряд и находившейся у Станислава, срочно гнать на Львов, засыпал телеграммами Рузского, чтобы вернул ушедшую с ним бригаду или прислал другую, а в Тарнополь, куда прибывали к нему пополнения, слал приказы экстренно сформировать 2 батальона по тысяче человек и отправить к армии.

На следующий день сражение разгорелось с новой силой. На 12-й корпус напор стал слабеть. Центральные, 7-й и 8-й, тоже держались. Но особенно жарко приходилось 24-му корпусу, на который навалились 2 австрийских. Только в ходе боев стало ясно, насколько своевременно был взятие Миколаева — теперь вместо отражения удара оттуда корпус мог опираться левым флангом на его укрепления. 4-я стрелковая бригада, окопавшаяся в центре, отбивала атаку за атакой. Но 48-ю дивизии, стоявшую на правом фланге корпуса, враги стали охватывать, вклиниваясь в стык между 24-м и 8-м корпусами. Ряды дивизии редели. Когда очередная лавина австрийской пехоты захлестнула русские позиции, Корнилов лично повел в атаку последний резервный батальон и отбросил врага. Однако противник снова обошел измочаленную дивизию и ворвался в ее расположение, захватив 26 орудий. Ее расстроенные части откатились за позиции 4-й бригады, где Корнилов стал собирать их по отдельным ротам и приводить в порядок. А Деникину теперь приходилось отражать натиск, оставшись с открытым флангом, и он бросил сюда свой последний резерв. Одновременно австрийцы прорвались на Миколаев с юга. Возникла угроза флангового охвата для всей армии. И Брусилов отдал Каледину свой знаменитый приказ: '12-й кавалерийской дивизии — умереть. Но умирать не сразу, а до вечера'. Каледин послал в контратаку спешенные подразделения трех полков, оставив в резерве 7 эскадронов Ахтырского гусарского и Белгородского уланского. Остановить противника жиденькие цепи кавалеристов не смогли, вот-вот могли быть раздавленными. И Каледин решился на отчаянный шаг — среди бела дня, невзирая на огонь пулеметов и артиллерии, направил в лоб наступающим австрийцам конную лаву оставшихся у него эскадронов. Это и спасло положение. Вида несущихся на них ахтырцев и белгородцев неприятельские солдаты не выдержали и в панике побежали.

Подошла и 2-я казачья дивизия Павлова — Брусилов направил ее на прикрытие стыка между 24-м и 8-м корпусами. А к вечеру из 8-го корпуса от Радко-Дмитриева пришло донесение, что его авиаразведка засекла большие колонны неприятеля, движущиеся к Гродеку. Стало ясно, что не добившись успеха на левом фланге, австрийцы хотят переместить тяжесть на центр. Проломить тут фронт и ворваться во Львов. И Брусилов стянул к 7-му и 8-му корпусам все резервы, сосредоточив 85 из 152 своих батальонов, больше половины армии. Сюда же перебросил дивизион тяжелых орудий и значительную часть легких. И приказал этой группировке с утра 12.9 перейти в наступление в расчете на неожиданность, чтобы вырвать у врага инициативу. План удался. Хотя русские части и не смогли далеко продвинуться, но и массированный удар австрийцев был сорван, они перешли к обороне. А на левом фланге очень удачной оказалась атака, начатая Деникиным, — после вчерашних тяжелых боев противник тут вообще не ожидал активности от русских…

Но главное, этими действиями был выигран еще один день. Причем последний день. Потому что эта попытка прорыва фронта была последней возможностью австрийцев выправить положение в свою пользу — у них уже грянула катастрофа на северном участке. Еще двумя днями раньше, вечером 8.9, армия Лечицкого все же прорвала там оборону. А рядом на узком участке в 26 км после массированной артподготовки продвигалась 4-я. Атаки продолжались днем и ночью, и за двое суток непрерывных боев русские продвинулись на 7 — 9 км. Но решающий успех принес смелый маневр командующего 5-й армии Плеве. Вклинившись между группой Иосифа-Фердинанда и 4-й австрийской армией, увлекшейся боями с частями Рузского, он направил 2 своих корпуса по расходящимся направлениям. Один на север, в тыл группировки, противостоящей Лечицкому и Эверту, другой на юг — в тыл австрийцам, сражающимся с 3-й армией.

И фронт противника сломался. Стал рушиться, как карточный домик. Под угрозой окружения обе группировки стали отходить. 10 — 11.9, преследуя их, соединения 9-й и 4-й армии продвинулись уже не на несколько километров, а на 30 — 32. А отступление 4-й австрийской армии Ауфенберга открыло дорогу Рузскому, и запахло обходом уже и для группировки, стянутой против Брусилова. Вечером 12.9 на всем фронте 8-й армии неприятель произвел короткое наступление — но более шумное, чем решительное. И получив уже сведения о победе под Рава-Русской, Брусилов правильно расценил это как отвлекающий маневр. Предупредил подчиненных, что ночью австрийцы начнут отход, приказав зорко следить за ними и преследовать. И действительно, под покровом темноты колонны врага двинулись на запад, разрушая за собой переправы через Верещицу. Но и части 8-й, измотанные боями, не смогли этому помешать. Брусилов требовал немедленно форсировать речку, перебросить за нее хотя бы команды разведчиков и конницу и гнать врага без передышки. Командование фронта тоже понимало это и передало Брусилову из 3-й армии свежую 10-ю кавдивизию, ринувшуюся в преследование и захватившую много орудий и пленных.

Одновременно с битвой в Галиции произошло еще одно сражение в Восточной Пруссии. Конрад еще раньше обращался за помощью к Гинденбургу, предлагая ему двинуть войска на юг, добить 2-ю армию и через Польшу ударить по тылам русских армий, наступающих на австрийцев. Но германское командование сочло такой план слишком рискованным, подставлять свой фланг армии Ренненкампфа Гинденбургу как-то не улыбалось. И он выбрал более надежный вариант — развернуться против 1-й русской армии, над которой после прибытия 2,5 корпусов с Западного фронта имел двойное преимущество. Главные силы Ренненкампфа, нацеленные Жилинским на осаду Кенигсбурга, сконцентрировались на северном фланге, и немцы решили ударить по южному, где находился лишь один 2-й корпус и конница. Планировалось прорвать здесь фронт, глубоко охватывая всю армию и отрезая ей пути отхода в Россию, оттеснить к морю и болотам Нижнего Немана и уничтожить. Ренненкампф учитывал подобную угрозу и приказал своей кавалерии вести неослабное наблюдение за районом Летцена. Но немцы вели перегруппировку в 2 — 3 переходах от линии фронта, выставив сильные заслоны, и кавалерийская разведка не смогла обнаружить их развертывания.

5.9 корпуса Гинденбурга начали выдвижение из-за линии Мазурских озер, 8.9 отбросили передовые отряды из окрестностей Летцена, а 9.9 перешли в общее наступление, нанеся поражение частям русского 2-го корпуса и заставив их отступать. Ренненкампф срочно снял с правого фланга 20-й корпус и ускоренными переходами бросил его на левый, чтобы не допустить охвата. И в это же время, 9.9, с юга перешла в наступление 2-я русская армия — по всем реляциям якобы уничтоженная неделю назад, но уже восстановившая боеспособность, пополненная 2 свежими корпусами и вынудившая немцев повернуть часть сил против нее. На фронте 1-й армии они также получили сильный отпор. Завязались упорные бои за г. Гольдап, где находился узел дорог. Германским войскам удалось овладеть им, но 11.9 после 100-километрового марша подоспел 20-й корпус ген. Булгакова, с ходу контратаковал и отбросил 1-й германский корпус Франсуа. В результате этих боев Рененкампфу удалось благополучно отвести свои войска из намечаемого мешка.

14.9 немцы попытались изменить направление и обрушили удар на 2-ю армию Шейдемана. Но и тут были отражены. А тем временем Австро-Венгрия потерпела катастрофу, войска Юго-Западного фронта выходили на подступы к Силезии, и германская Ставка потребовала от Гинденбурга спасать положение. Поэтому 15.9 опять последовали атаки против 1-й и 2-й армий, но уже не преследующие решительных целей, а чисто демонстративные. Ряд соединений отводился в тыл для переброски на помощь австрийцам. А остающимся было приказано атаковать, чтобы замаскировать отвод. В ходе операции русские войска понесли существенные потери — главным образом, за счет второочередных дивизий, сформированных из запасников. Но и германская сторона претерпела очень большой урон, а решить поставленную задачу не смогла. В это время произошла замена главнокомандующего Северо-Западным фронтом. Вместо снятого Жилинского был назначен Рузский. Он умел себя преподнести, и его сочли главным героем побед в Галиции — хотя эти победы обеспечили успехи Брусилова и Плеве. Рузский повел себя чрезвычайно осторожно, рисковать обретенной славой не хотел. К тому же новое наступление в Пруссии не диктовалось стратегическими соображениями, цель сорвать план Шлиффена была выполнена. И Рузский приказал армиям отойти, 1-й за Неман, а 2-й за Нарев. На этих рубежах они и закрепились. Кроме того, сюда перебрасывались 5 корпусов из Туркестана, Сибири, с Кавказа, и для для будущих операций в районе Августова стала формироваться новая, 10-я армия под командованием ген. Сиверса.

Тем временем отступление австро-венгерских армий в Галиции принимало все более беспорядочный характер. Откатывались уже без боев, бросая пушки, обозы, оружие, сдаваясь в плен. Правда, окружить и уничтожить их не удалось. Сказывалась и усталость русских войск, и недостаток дорог. Например, Брусилов докладывал Иванову, что в полосе его армии можно было выделить каждому корпусу только одну дорогу, и на ней получалась 'кишка' из войск и обозов в 60 верст. Поэтому преследование сводилось, в основном, к занятию районов, оставляемых противником. Австрийское командование наметило стабилизировать фронт по естественным рубежам. Армии отводились к Карпатам и за р. Сан, где их могла поддержать мощная крепость Перемышль, а левый фланг прикрывался полноводной Вислой.

Но и на Сане австрийцы не удержались. При форсировании этой реки отличилась Петровская бригада Гвардейского корпуса из Преображенского и Семеновского полков. 15.9, выйдя на берег, они увидели за Саном железнодорожный узел, забитый эшелонами. Но мост прикрывался сильными укреплениями. С ходу, чтобы овладеть станцией со скопившимися там грузами, был нанесен удар вдоль реки, под основание предмостного плацдарма. Австрийцы, оборонявшие его, не выдержали, опасаясь, что их отрежут от переправы, и стали отступать. Но мост успели зажечь. 2-й батальон семеновцев ринулся в огонь, по горящему мосту проскочил реку, и станция была захвачена. Одним из офицеров, возглавивших эту атаку и награжденных за нее, был подпоручик М.Н. Тухачевский, будущий 'красный маршал'. А в Преображенском полку в том же бою выделился своей доблестью и тоже заслужил награду командир роты штабс-капитан А.П. Кутепов — будущий лидер Белого Движения.

А 5-я кавалерийская дивизия Скоропадского, будущего гетмана Украины, повела наступление на Сандомир. Были захвачены переправы через Вислу, пехота штурмовала город, но построенной вокруг него системы обороны одолеть не смогла. Тогда в атаку пошел спешенный 5-й Каргопольский драгунский полк, ворвался в окопы, захватил 6 орудий. И австрийцы начали отходить, Сандомир был взят. На других участках под ударами частей 5-й армии пал г. Ярослав, а 8-я взяла Самбор. И австрийцы, оставив в Перемышле большой гарнизон, стали откатываться еще на 100 км западнее, за р. Дунаец. А казачью дивизию Павлова Брусилов направил в Карпаты, к г. Турка, чтобы перехватить шоссе на перевале, и отдельные отряды донских казаков проникали уже на Венгерскую равнину, наводя панику. Однако и возможности русских войск были на пределе. Части понесли потери, были истощены. Сказывалась и разная ширина железнодорожной колеи в России и на чужой территории, от границы грузы приходилось везти другим транспортом, а обозы тащились кое-как, застревая в пробках, тылы расстроились, и подвоз снабжения нарушился. И по докладам командармов о необходимости передышки Иванов 21.9 распорядился прекратить преследование.

Галицийская битва завершилась полной победой русского оружия. Она развернулась на фронте в 400 км и продолжалась 33 дня, приведя к разгрому Австро-Венгрии. Наши армии продвинулись на разных направлениях на 200 — 300 км, угрожая теперь Венгрии, Кракову и германской Силезии. Крепость Перемышль была взята в осаду. Боевой состав армий, развернутых против России, уменьшился почти наполовину. Они потеряли около 400 тыс. чел., из них 100 тыс. пленными, и 400 орудий (впоследствии эти данные признало и австрийское командование). Русские потери были тоже немалыми — около 230 тыс. чел и 94 орудия. Но только еще раз хочу подчеркнуть — цифры и русских, и австрийских потерь относятся не к убитым, как частенько полагают современные авторы, а к общему числу выбывших из строя — это и убитые, и раненые, и пленные, и заболевшие, и пропавшие без вести. И суммировать такие данные по нескольким сражениям, как тоже порой делается, совершенно некорректно, поскольку многие тысячи людей окажутся 'посчитанными' неоднократно, скажем, раненые, вернувшиеся в строй и снова выбывшие.

За эту победу Иванов и Рузский были награждены орденами Св. Георгия II степени, Алексеев и Брусилов — III степени. Получили награды и многие другие офицеры и солдаты. Так, Деникин удостоился Георгиевского оружия — как отмечалось в рескрипте царя, 'за то, что Вы в боях с 8 по 12 сентября 1914 г. у Гродека с выдающимся искусством и мужеством отбивали отчаянные атаки превосходящего в силах противника, особенно настойчивые 11 сентября, при стремлении австрийцев прорвать центр корпуса, а утром 12 сентября сами перешли с бригадой в решительное наступление'. В результате сражения за Галицию военная сила Австро-Венгрии была подорвана. Оправиться от такого поражения без помощи союзников она уже не могла. И перед Берлином встала необходимость новых перебросок на Восток.

22. Сражение на Висле и Сане

За царя и Русь Святую
Уничтожим мы любую
Рать врагов!

Сигнал трубы 'Наступление'



В сентябре 14-го из корпусов разросшейся 8-й германской армии и частей, дополнительно прибывающих из Германии, была создана новая, 9-я армия. Ее командующим стал Гинденбург, произведенный в фельдмаршалы, причем в его подчинении оставалась и 8-я, которую теперь возглавил ген. Шуберт. 9-я развертывалась уже не в Пруссии, а на фланге австрийцев, у Кракова и Ченстохова. Вливался в нее и корпус Войрша. Русский Северо-Западный фронт в это время занимал оборону по прусской границе, а Юго-Западный наступал в Галиции — и между ними существовал значительный промежуток, прикрытый только кавалерийскими заслонами. Вот в этот промежуток и планировалось нанести удар силами 9-й германской (12,5 пехотных и 1 кавалерийская дивизии) и 1-й австрийской армии (11,5 пехотных и 5 кавалерийских дивизий) — прорваться на Ивангород (ныне Демблин) и выйти в тылы основной группировки Юго-Западного фронта. Ликвидировать угрозу вторжения русских в Венгрию и Силезию и устроить им самим очередные 'Канны'. Общая численность ударных армий составила 310 тыс. штыков и сабель и 1600 орудий. Вспомогательный удар наносили 2-я, 3-я и 4-я австрийские армии с линии Карпат и р. Дунаец.

Примерно в это же время вопрос о дальнейших планах встал и перед русским командованием. Первоначально считалось целесообразным подготовить новый удар по Австро-Венгрии и добить ее окончательно. Но разведка донесла о начавшихся германских перебросках в Польшу. Рузский репутации 'героя Львова' явно не оправдывал — как только обозначилась новая опасность, повел себя неуверенно, указывал, что его 2-я армия на Нареве повернута флангом к обозначившейся группировке противника и предлагал отвести ее на восток, к Брест-Литовску. Стало быть, без боя оставить Польшу. А заодно открыть фланг Юго-Западного фронта — или заставить его тоже отступить, оставив Галицию. А союзники по Антанте, у которых продолжались тяжелые бои, слали все новые просьбы о наступлении против немцев, чтобы ослабить их нажим на Западе. 22 и 26.9 в Холме состоялись совещания Николая Николаевича с командованием фронтов, на которых Ставка приняла новое решение. Предложения Рузского об отводе были отклонены. Наоборот, предполагалось встретить прорывающегося врага мощными ударами, разгромить и самим перейти в наступление на Германию. Таким образом, изменялась сама русская стратегия — главным направлением становилось уже не австрийское и германское. Но не 'по заявкам' французов и англичан, а вынужденно — реагируя на действия противника. И альтернативы этому в данный момент, пожалуй, не существовало.

Тем не менее решение было довольно смелым, поскольку для его выполнения требовалась грандиозная перегруппировка — причем быстрая, в условиях польского бездорожья и осенней распутицы. Армии Северо-Западного фронта сдвигались. Место 1-й на Немане занимала 10-я, 1-я перемещалась на место 2-й на Нарев, а 2-я перебрасывалась к Варшаве. Юго-Западному фронту, чтобы избежать флангового удара, было приказано прекратить наступление и тоже произвести 'рокировку', переместив 3 армии на направление вражеского удара, на Среднюю Вислу. 5-я армия должна была с р.Сан спешно двигаться к Люблину, а оттуда по железной дороге перевозиться к Варшаве, где примкнуть ко 2-й. 4-я разворачивалась южнее, для чего походным порядком направлялась к Ивангороду, а еще южнее — 9-я, выдвигавшаяся в район Казимержа и Красника. Общее руководство возлагалось на командование Юго-Западного фронта, которому на время операции придавалась и 2-я армия. Главные усилия нацеливались против 9-й германской. С фронта, по линии Вислы, ее встречали 5-я, 4-я и 9-я русские армии, а 2-я с севера, от Варшавы, наносила ей фланговый удар. На другие армии возлагалось обеспечение операции. 10-я и 1-я начинали вспомогательное наступление в Восточной Пруссии, чтобы связать находящиеся там германские войска и оттянуть на себя резервы, а 3-я и 8-я, значительно растянув боевые порядки, должны были удерживать фронт в Галиции. На основном направлении предполагалось достичь значительного превосходства над противником, силы четырех армий и Варшавского укрепрайона насчитывали 470 тыс. штыков, 50 тыс. сабель и 2400 орудий. Но… ведь для этого требовалось время. Так что все зависело от скорости и выносливости этих самых сотен тысяч солдат, которые по непролазной грязи шагали на новые позиции, понукая выбивающихся из сил коней и помогая вытаскивать из колдобин застревающие пушки…

И в начале битвы до какого-нибудь превосходства русским было далеко. Выдвижение войск для действий по изменившимся планам началось 24 — 26.9, а 28.9 враг перешел в наступление, нацеливая основной удар правым крылом 9-й германской армии на Ивангород и левым крылом 1-й австрийской на Сандомир. На всем пространстве перед Вислой на фронте в 250 км противостояли неприятелю только конный корпус ген. Новикова из 5 кавалерийских дивизий, гвардейская кавбригада, 80-я пехотная дивизия и 2 стрелковых бригады. Но даже при столь подавляющем неравенстве Новиков сумел задержать врага на четверо суток. Он искусно маневрировал, начинал контратаки и выстраивал оборону, вынуждая противника останавливаться, подтягивать артиллерию и разворачивать части для боя, после чего снимался и отводил свою конницу на новый рубеж, где повторял то же самое.

Непосредственное прикрытие переправ на Висле осуществляли стрелковые бригады и пехотная дивизия ген. Дельсаля, заняв позиции на левом берегу у Опатова. 3.10 Дельсаль доложил, что обнаружено выдвижение трех неприятельских корпусов. Завязался тяжелый бой. Противник пытался охватить правый фланг стрелков, и чтобы помочь им, Новиков направил туда 5-ю кавдивизию, чуть позже — 3-ю гвардейскую кавбригаду. Но 4.10, засыпав русские войска снарядами, немцы все же обошли фланг их позиций. Для частей прикрытия создалась угроза окружения, и они стали отступать за Вислу, взрывая за собой мосты. 6.10 германские и австрийские дивизии вышли на рубеж Вислы и устья Сана. Но форсировать их не смогли. Части 9-й и 4-й армий успели вовремя, уже занимали тут оборону, и враг встретил упорное сопротивление. Немцы в течение трех дней предпринимали попытки переправиться, однако все они были сорваны.

Первоначально наступление Гинденбурга должно было сочетаться с операциями флота. 25.9 две германских эскадры были отправлены на Балтику, но поступило сообщение (впоследствии оказалось — ложное), что в пролив Большой Бельт вошел британский флот, и оба отряда были немедленно возвращены в Северное море. Тем не менее германские военно-морские силы проявляли повышенную активность, и 11.10 их субмарина U-26 под командованием Беркгейма в устье Финского залива потопила крейсер 'Паллада', погибло 579 моряков. После этого случая командующий Балтфлотом Эссен начал создавать усиленную противолодочную оборону. Кроме минных заграждений, у входов в базы устанавливались специальные сети, а дозорную службу вместо крейсеров стали нести эсминцы. Русский же флот продолжал, в основном, минную войну. Руководили этими операциями Эссен и Колчак. Оба нередко и сами выходили в море. Ставили мины на коммуникациях, нарушая вражеские сообщения, а порой дерзко выставляли заграждения под носом у немцев, возле их баз, блокируя корабли в собственных портах и отвлекая неприятельские силы на разведку и траление. На этих минах подорвалось несколько кораблей, в том числе крейсер 'Фридрих-Карл', и кайзер писал: 'Война на Балтийском море очень богата потерями без соответствующих успехов'.

Еще два очага сражений возникли на флангах Восточного фронта. Чтобы сковать 8-ю германскую армию, перешла в наступление 10-я армия Сиверса и 27.9 форсировала Неман. Переправа была тщательно спланирована и подготовлена, проводились тренировки на тыловых речках. Для прикрытия с правого берега действовали мощные артиллерийские группировки, вплоть до артбригад (64 орудия). Пулеметы, установленные на плотах, открывали огонь на плаву, подавляя огневые точки врага. Преодолев водную преграду, части с ходу ударили в штыки, сбив заслоны противника и закрепляясь на захваченных плацдармах. Немцы попытались сбросить русских в реку массированной контратакой. И пошли — опять плотными цепями, а второй эшелон — взводными колоннами, представляющими отличные цели для артиллеристов. И уже вскоре боевые порядки противника основательно поредели от рвущихся среди них снарядов и ливня винтовочного и пулеметного огня. После чего полки 10-й армии ринулись в рукопашную, опрокинули неприятеля и устремились в преследование. Но развить успех не смогли, столкнувшись с главными силами 8-й германской армии, подтянутыми сюда ген. Шубертом. И в районе Красного Багна завязались тяжелые бои.

Немцы атаковали каждый день, то и дело доходило до штыков. Их отбрасывали, контратаковали — и напарывались на жестокий огонь. Чтобы уменьшить потери от германской артиллерии, командование пробовало хотя бы на ночь отводить полки в тыл, оставляя на позициях лишь прикрытие. Но получалось еще хуже — утром снова приходилось возвращаться в окопы для отражения атак, а немцы вскоре раскусили уловку и перенесли огонь орудий по тыловым рубежам, так что утренние выдвижения на передовую сами по себе стали похожими на атаки. Тылы отстали за Неманом, солдаты голодали. Добровольцы по ночам выползали на нейтральную полосу и шарили по ранцам убитых немцев, которые носили при себе 'железный паек' из 2 банок консервов, плитки шоколада, галет и маленькой фляжки шнапса (употреблять все это разрешалось только по особой команде). Но нередко такие добровольцы оставались лежать рядом с телами врагов. Сражение у Красного Багна продолжалось 9 дней, особенно тяжелый урон понесла Кавказская гренадерская бригада, стоявшая на острие германских атак, однако потеснить русских Шуберту так и не удалось.

Тяжелая обстановка сложилась и в Галиции, где оставшимся двум армиям пришлось растянуть фронт, а вдобавок у них в тылу осталась крепость Перемышль с огромным гарнизоном. Осаду ее сперва поручили 3-й армии, командующим которой после Рузского стал ген. Радко-Дмитриев. Он был уроженцем Болгарии и прославился во время Балканских войн. Но из-за прогерманской политики своего правительства добровольно перешел на русскую службу. Брусилов советовал ему брать Перемышль сразу, пока гарнизон деморализован отступлением главных сил австрийцев. Но Радко-Дмитриев в новой должности сперва чувствовал себя неуверенно, промедлил, взвешивая и осматриваясь, и противник успел изготовиться к обороне. По правилам того времени для осады крепостей использовались второочередные и ополченские части, но гарнизон Перемышля насчитывал 150 тыс. чел, и Ставка решила из таких частей создать новую, 11-ю армию. Ее командующим стал ген. Селиванов — тоже 'ополченский' начальник, призванный из запаса, очень старый и упрямый. А до формирования армии руководить осадой поручили решительному командиру 9-го корпуса 3-й армии Дмитрию Григорьевичу Щербачеву. Он окончил 2 училища, Академию Генштаба, 30 лет прослужил в гвардии. Кстати, 9 января 1905 г. именно он, будучи командиром Лейб-гвардии Павловского полка, руководил войсками на Дворцовой площади, и когда из толпы демонстрантов по солдатам стали стрелять из револьверов, распорядился открыть огонь. Столь же решительно участвовал в подавлении беспорядков в Москве. А в мировую во главе корпуса блестяще проявил себя под Львовом и Рава-Русской.

Основное внимание Иванова и Алексеева было теперь занято сражением на Висле, поэтому группировку из 3-й, 11-й и 8-й армий подчинили Брусилову. И Щербачев обратился к нему с предложением штурмовать Перемышль, указывая, что хотя при этом неизбежны потери, зато вся 11-я армия освободится для активных действий. А данные разведки свидетельствовали, что противник намеревается перейти в наступление. И Брусилов его поддержал. Разногласия между ними возникли лишь в частных вопросах. Щербачев считал, что атаковать надо группу восточных, Седлисских фортов — самых сильных и современных, но если их взять, то крепость сразу падет. А по мнению Брусилова больший успех сулил штурм западных фортов — это отрезало бы гарнизону пути отступления и могло вызвать панику. В итоге выработали компромиссный вариант — атаковать Седлисские форты, чтобы привлечь туда резервы, а потом обойти Перемышль и ударить по западным укреплениям.

Но обстановка обострилась. 2-я, 3-я и 4-я австрийские армии 4.10 действительно перешли в наступление. 2-я Сводная казачья дивизия Павлова, направленная Брусиловым к г. Турка, чтобы занять карпатские перевалы, была остановлена встречным ударом венгерской дивизии. Павлов запросил помощи. Помощи просил и Радко-Дмитриев — крупные силы австрийцев, двинувшись с рубежа р. Дунаец, стремились отбросить его армию к Сану. Стоит отметить, что наступление австрийцев сопровождалось жестокими репрессиями по отношению к собственному населению. На русинов и поляков, радушно встречавших русские войска, теперь обрушились кары. Сплошь и рядом хватали и казнили за 'связь с врагом' православных священников — ведь русские ходили к ним на службы, заказывали молебны и панихиды. Часто поводами для расправ становились доносы немцев и евреев — иногда просто сводивших с кем-то личные счеты. Но военные власти в таких случаях не особо разбирались, арестовывали и вешали обвиненных.

Ну а Брусилов готовился к столкновению. Свой 7-й корпус он передал Радко-Дмитриеву, чтобы тот удержался на левом берегу Сана. А 12-й корпус направил Щербачеву, чтобы все-таки попытаться взять Перемышль. Артиллерии, особенно тяжелой, чтобы раздолбить укрепления, было недостаточно. Это постарались компенсировать качеством стрельбы — артподготовку устроили не массированную а прицельную, по выявленным огневым средствам. 5.10 начался штурм. К 7.10 частями 19-й пехотной дивизии были взяты 2 форта Седлисской группы, особенно отличился при этом Крымский полк. Щербачев уже готов был атаковать западные форты. Но австрийское наступление развивалось быстро и успешно. 3-ю армию оттеснили к р. Сан, а южнее Перемышля, до Днестра, отбивалось всего два корпуса — 8-й и 24-й. А за Днестром, на его правом берегу, прикрывали фланг армии три кавказских кавалерийских дивизии и недавно присланная 71-я пехотная, которую объединили с кавказскими в 30-й корпус. И прикинув, что для завершения штурма потребовалось бы еще 5-6 дней, Брусилов решил его прекратить.

12-й корпус возвращался в состав 8-й армии, а 11-й было приказано снять осаду Перемышля и занять позиции между 8-й и 3-й. Радко-Дмитриев считал рискованным оставаться за Саном — начинался осенний разлив из-за дождей, и он опасался, что при новых атаках противника не сможет отступить. Брусилов был против его отхода на правый берег. Армия действительно могла прикрыться рекой, но и сама была бы не в состоянии наносить удары, и австрийцы получали возможность, оставив против нее заслон, перебросить дополнительные силы на участок 8-й армии. Однако Радко-Дмитриев апеллировал к Иванову, и тот ему отход разрешил. Брусилов, по своему обыкновению, опять решил спутать карты противнику упреждающим ударом. Южнее Перемышля местность гористая, дорог мало, поэтому австрийцы двигались колоннами, и встреченные неожиданно для себя русским контрнаступлением, вынуждены были принимать бой в невыгодных для себя условиях. Но постепенно опомнились, стали наращивать натиск. Против 8-й армии, как и предвидел Брусилов, стали перебрасывать войска с участка 3-й, и на нее навалились вдвое превосходящие силы.

Фронт держался, но выявились два опасных участка. Один — позиции 11-й армии, состоявшей из ополченцев и второочередных частей, и к тому же ее фланг обстреливался тяжелой артиллерией из Перемышля. Другим уязвимым местом стал левый фланг, поскольку значительные силы австрийцев перешли в наступление из-за Карпат, через перевалы. В какой-то момент положение 11-й армии стало критическим. На одну из второочередных дивизий 11-й австрийский корпус обрушился среди ночи. Она бросила окопы и побежала. Фронт был прорван. Правда, и австрийцы в темноте сбились с ориентиров и заблудились в лесу, поэтому не смогли сразу же использовать успех. Брусилов бросил туда свой резерв, 9-ю и 10-ю кавдивизии, а командиру 12-го корпуса ген. Лешу приказал атаковать тычущегося по лесу противника и восстановить положение. Но и в бойцах запаниковавшей дивизии заговорила совесть, они стали возвращаться. А когда встретили посланную Брусиловым конницу, то выяснилась и главная причина случившегося — в дивизии не хватало офицеров, да и имеющиеся были неопытными, и солдаты, не получая команд, растерялись. Кавалеристы проявили инициативу и выделили им своих офицеров, которых пехота приняла с радостью. Совместными усилиями навалились на врага и отбили свои окопы. Дальнейшие неприятельские атаки здесь, несмотря на огонь из Перемышля, были отражены.

Но тем временем на левом фланге сильная австрийская группировка наступала от г. Турка, пытаясь охватить 24-й корпус Цурикова. Брусилов приказал ему самому наступать, чтобы предотвратить окружение — собрать в кулак все силы и резервы, оставить заслон с фронта и сманеврировать южнее, стараясь 'обойти обходящих'. Цуриков задачу выполнил, возникшая вдруг угроза флангового охвата заставила врага остановиться. Однако другой опасный удар австрийцы нанесли еще южнее, из-за Днестра. Их дивизии неожиданно перешли Карпаты, развернулись у Сколе и Болехова и устремились на Стрый. Откуда перед ними открывалась прямая дорога на Миколаев и Львов, в тылы 8-й армии. А противостоять им было почти некому — за Днестром у русских располагались лишь части нового 30-го корпуса, слабого и еще формирующегося. Несколько батальонов 71-й пехотной дивизии, тоже второочередной и необстрелянной, собранные у Стрыя, были выбиты и стали отходить на Миколаев, а казаки Кавказских кавдивизий — в другую сторону, на Дрогобыч. Командование фронта резервов не давало. Их не было. И Иванов, сознавая создавшуюся угрозу, уже распорядился начать эвакуацию Львова. Ближайшие к месту прорыва 24-й и 8-й корпуса помочь не могли, связанные жестокими боями. Но Брусилов сумел найти выход. Снял 58-ю пехотную дивизию 11-й армии с пассивного участка севернее Перемышля и направил ее закрыть прорыв. Правда, ее еще как-то требовалось перебросить за 100 с лишним километров. Однако, как пишет этот военачальник в своих мемуарах, '8-й железнодорожный батальон сделал невозможное'.

Кстати, это одно из немногих упоминаний о деятельности русских железнодорожных войск в той войне. А ведь они, даже судя по косвенным данным, проводили колоссальную работу, внося огромный вклад в каждую операцию и добиваясь куда больших успехов, чем, скажем, их германские 'коллеги'. В составе российских железнодорожных батальонов было всего-то 40 тыс. чел., в несколько раз меньше, чем в армиях противника. Но если немцы во Франции очень долго не могли пользоваться железными дорогами из-за поврежденных путей, взорванных мостов, отсутствия подвижного состава, то русские железнодорожные войска при тех же трудностях, да плюс еще разной ширине колеи, всего за месяц смогли наладить в занятых областях Австро-Венгрии надежные перевозки. Вот и в этот раз, перекрыв все нормы загрузки и количества вагонов в составах, военные железнодорожники сумели быстро перевезти всю пехоту 58-й, а артиллерию погнали по шоссе аллюром. К Миколаеву подкрепление прибыло вовремя. Командир дивизии ген. Альфтаг тоже оказался на высоте положения. Не дожидаясь сбора всех сил, с ходу атаковал севернее Стрыя, во фланг противнику, заставив его остановиться — и выиграл время. Сорганизовал отступившие части, и после двухдневных боев австрийцы были разбиты и стали откатываться обратно к Карпатам.

Ну а в эпицентре сражения, на Висле, Гиндербургу пришлось срочно менять планы. Он встретил стойкую оборону и нес потери, а из-за перегруппировки русских армий сама идея операции теряла смысл — те самые силы, которые он хотел обойти, находились уже перед ним. Поэтому для выхода им во фланг и тыл, наоборот, нужно было бы осуществить прорыв в Галиции, где они располагались прежде — что и вылилось в попытки австрийцев опрокинуть армии Брусилова. А в Польше немцы пришли к мысли вместо стратегического разгрома русского фронта ограничиться более узкой задачей — победой хотя бы и не решающей, но громкой. Захватить Варшаву. Под Ивангородом, куда был нацелен удар 9-й германской армии, оставлялись заслоны, немецкие части здесь начали заменять австрийскими, и создавалась группа ген. Макензена из 17-го, 20-го и Сводного корпусов, которая получила задачу с ходу, пользуясь внезапностью, взять польскую столицу, пока русские не сосредоточили там крупных сил. 9.10 эта группа повернула на северо-восток и через Радом и Белобржеж устремилась на Варшаву.

Да только ведь командование Юго-Западного фронта планировало нанести по прорвавшимся к Висле немцам фланговый удар из района Варшавы. Тут были собраны 3 корпуса 2-й армии, начали прибывать передовые эшелоны 5-й армии. И в тот же день, 9.10, Иванов дал им приказ перейти в наступление. Обе группировки столкнулись в ожесточенных встречных боях. Сперва Макензену удалось потеснить русских. К 12.10 немцы пробились на линию фортов Варшавы (не вооруженных, так как в предвоенные годы Варшавская крепость была упразднена), форсировали Вислу у Гуры Кальварии, Козенице, Новой Александрии. Но бригада 3-го Кавказского корпуса удержала сильный плацдарм у Козенице, и многочисленные атаки, направленные на то, чтобы ликвидировать его и сбросить бригаду в реку, разбивались о стойкость защитников. В ходе боев немцы несли огромные потери, резервы их истощались, и натиск слабел. А силы русских напротив, нарастали, так как все еще продолжалась переброска войск из Галиции — подтягивались растянувшиеся по осенней грязи полки, эскадроны, батареи. Отлично сражался и прибывший на фронт 2-й Кавказский корпус во главе с уже прославленным генералом Павлом Ивановичем Мищенко. Он успел повоевать в Турецкой, в Туркестане штурмовал со Скобелевым Геок-Тепе, отличился в Китайской кампании, а в Японскую прогремел на всю Россию, совершив со своими казаками несколько дерзких рейдов по тылам противника. И в мировую, уже в чине генерала от артиллерии, снова проявил себя блестяще, прекрасно подготовив вверенные ему войска и умело ими командуя.

12.10 в Холме состоялось новое совещание Ставки с главнокомандующими фронтами. Великий князь Николай Николаевич приказал организовать новое решительное наступление. При этом разгром 9-й германской армии возлагался на Северо-Западный фронт, для чего ему возвращалась 2-я армия и передавались 5-я и кавкорпус Новикова. К середине октября, благодаря исключительной самоотверженности и выносливости солдат и офицеров, преодолевших все трудности, широкомасштабная перегруппировка была завершена. Русские войска теперь обладали значительным преимуществом над противником, и 18.10 Варшавская группировка из 2-й и 5-й армий обрушилась на врага. В ходе трехдневных жестоких боев немцы стали терпеть поражение. Новые части переправлялись на Козеницкий плацдарм, и германские контратаки на него, продолжавшиеся до 21.10, результатов так и не дали. По мере продвижения русских положение группы Макензена становилось все более опасным. Ее прорыв за Вислу был осуществлен южнее Варшавы, а основной удар русских наносился севернее. Над немцами нависла угроза окружения. Гинденбург и Людендорф попробовали применить хитрость. Сняли с рубежа Вислы Гвардейский резервный корпус, передав его позиции австрийцам, и еще одну группировку, состоящую из этого корпуса, 11-го и 20-го, стали собирать севернее, в районе Лодзи. А Макензену приказали отступить от Варшавы на 3 перехода. Чтобы русским, которые разгонятся его преследовать, нанести тремя северными корпусами внезапный удар. Из плана ничего не получилось. Части Макензена отступили, но удержаться на новом рубеже и остановить русских, пока у них на фланге сосредоточится вторая группа войск, не смогли. Их опрокинули и погнали дальше. А 23-й корпус и кавалерийские соединения 2-й русской армии, продвигавшиеся севернее, на Лович и Лодзь, разбили поодиночке и погнали корпуса, предназначенные для контрудара, так и не успевшие собраться в кулак.

21 — 23.10 перешли в наступление и войска 4-й и 9-й армий. Ген. Конрад тоже попытался сыграть хитро. Оставил по берегу Вислы сторожевые части, а за ними, чуть глубже, расположил сильные резервы. Чтобы позволить русским начать переправу, а когда часть их войск окажется за рекой, а часть — еще на правом берегу, ударить опрокинуть в Вислу. Однако и этот маневр сорвался. Русские форсировали Вислу широком фронтом, в том числе и в местах, где противник этого не ждал. Так, 83-й пехотной дивизии ген. Гильчевского не было придано понтонных парков, а река достигала ширины 500 м, не имея тут бродов. Но посреди Вислы было несколько островов с отмелями, а солдаты дивизии, обшаривая берег в поисках средств переправы, обнаружили несколько лодок, затопленных на мелководье — видимо, владельцами, спрятавшими таким образом свое имущество. И Гильчевский принял решение — демонстрировать строительство моста в одном месте, а переправляться в другом. На выбранном участке стали свозить бревна, доски, а в стороне собрали лодки, и под покровом ночи 5 батальонов двинулись от острова к острову. Когда противник обнаружил их, было поздно — от последнего острова солдаты устремились в атаку по отмели, по грудь в воде, захватили плацдарм, на который стали стремительно переправляться подкрепления. Дивизия разгромила бригаду босняков и ударила во фланг вражеским частям, готовившимся встретить у понтонной переправы соседнее соединение. Подобное происходило и на других участках. Преодолев водную преграду, русские войска на едином порыве смели атаками как охранение, так и готовившиеся к контрудару резервы…

1-я австрийская армия была разбита, части Эверта взяли крупный г.Радом, южнее успешно продвигались соединения 9-й армии Лечицкого, а еще южнее, пользуясь успехами соседей, перешла в наступление и 3-я армия Радко-Дмитриева, форсируя Сан. Вот что вспоминал об этих боях один из их участников, будущий генерал, а в то время есаул А.Г. Шкуро: 'Мы были направлены к Тарнове, к которой подошли в самый разгар боя. Без мостков, в чистом поле выпрыгнули казаки верхом из вагонов. С места, в конном строю помчались они в конную атаку на немецкую гвардию и австрийскую пехоту. Пролетая карьером, я видел, как наши славные апшеронцы, выскакивая из вагонов со штыками наперевес, в свою очередь, бросались в атаку. Мы бешено врубились в неприятельские цепи. Казаки дрались как черти, нанося страшные удары. Неприятель не выдержал, побежал. Далее последовала картина разгрома вдребезги. Мы пустились в преследование, забирая массу пленных. Гнали вглубь Галиции до замка Потоцкого близ Сенявы. Через реку Сан переправились вплавь на конях. Под Сенявой я, командуя взводом в составе 17 шашек, в разъезде встретился внезапно с эскадроном гвардейских гусар. Мы заметили их прежде, так как были в лесу, а они в поле. Я выскочил на них с гиком, но они, в свою очередь, пошли в атаку. Мы сбили их, взяли в плен 2 офицеров, 48 гусар и 2 исправных пулемета. За это дело я получил заветную 'клюкву' — Св. Анну IV степени на шашку, с красным темляком'. При дальнейшем наступлении, уже командуя сотней, Шкуро снова отличился, взяв в плен 2 неприятельских роты. А при атаке на Радом захватил артиллерийскую батарею и несколько вражеских подразделений с пулеметами, за что был награжден Георгиевским оружием.

А на правом фланге 2-й армии гнала врагов Кавказская кавалерийская дивизия, продвигаясь на г. Калиш. 8.11 разъезды 16-го Тверского, 17-го Нижегородского и 18-го Северского драгунских полков, высланные к местечку Бжезины, обнаружили, что перед ними по шоссе движутся немецкие обозы с пехотой и артиллерией. Атаковали их лихим налетом, пехота не успела развернуться к бою, кого порубили, кто сдался. Было захвачено 200 пленных и 35 повозок. А когда враг опомнился и выслал подмогу, благополучно отошли. За этот бой был награжден своим первым Георгиевским крестом взводный унтер-офицер 18-го Северского драгунского полка Семен Буденный. А командиром взвода у него был поручик Улагай, тоже отличившийся в этом деле.

К 27.10 положение, по признанию Людендорфа, стало 'исключительно критическим', и германское командование отдало весьма любопытный приказ об 'отступлении широким фронтом'. К этому времени возобновилось и русское наступление в Пруссии. К частям 10-й армии, сражавшимся у Красного Багна, подходили подкрепления, подтянулись тылы, наладилось снабжение. И войска Сиверса предприняли общий штурм вражеских позиций. А с юга, совершив перегруппировку, ударила 1-я армия Ренненкампфа, выходя на линию Зольдау — Липно и оттянув на себя часть сил противника. Германские части стали отступать, и русские снова вторглись в Пруссию. Остановить их на второй линии обороны, построенной в 30-35 км от границы, Шуберту не удалось. Продвигаясь дальше, русские заняли Видминен, Сучавки, Шталлупеннен, Гумбиннен, Гольдап и вышли к Мазурским озерам и внешним обводам крепости Летцен — между озерами, по речкам и каналам были устроены блиндажи, траншеи с проволочными заграждениями, прикрываемые артиллерией крепости и курсирующих бронепоездов. Атаковать этот мощный узел части Сиверса не стали и принялись закрепляться на достигнутых рубежах.

Успехи были одержаны и в Галиции. Армия Радко-Дмитриева, перейдя Сан и не имея против себя крупных сил противника, начала быстро продвигаться к Кракову. Чтобы задержать ее, австрийцы стали перебрасывать войска с участков 8-й и 11-й армий. Ген. Селиванов снова взял в осаду Перемышль. А 8-й Брусилов приказал наступать. Но сломить сопротивление австрийцев долго не удавалось. Напротив, враг еще пытался атаковать, чтобы фланговой угрозой парализовать натиск русского фронта. И снова отличился Деникин. Его бригада прикрывала подступы к г. Самбор, 9 дней отбивая атаки. 6.11, зная уже чуть ли не наизусть расположение противника, Деникин заметил, что на одном участке австрийцы ослабили свои войска в результате каких-то перебросок. Их позиции отстояли от русских на 500-600 шагов, и Антон Иванович тут же, без артподготовки поднял Железную бригаду в стремительную атаку. Для неприятеля это стало полной неожиданностью, части побежали. А Деникин во вражеских окопах набросал телеграмму 'Бьем и гоним австрийцев' и устремился за отступающими. Впереди у него лежало большое село Горный Лужок, и передовые части с ходу ворвались туда. А в этом селе, как выяснилось, располагался штаб командующего армейской группы эрцгерцога Иосифа. Он как раз собирался завтракать и донесению, что русские близко, не поверил. И лишь услышав на окраине характерный стук 'максимов', едва успел удрать со своим штабом. Деникин и его офицеры нашли накрытый стол с кофейным сервизом, украшенным вензелями эрцгерцога, и не отказали себе в удовольствии выпить еще горячий кофе. Когда было доложено о взятии Горного Лужка, в штабе корпуса сперва не поверили и запросили: 'Не произошло ли ошибки в названии?' За эту операцию командира Железной бригады наградили орденом Св. Георгия IV степени. С взятием Горного Лужка перед русскими открылось важное шоссе Самбор — Турка. И австрийцы на соседних участках тоже стали откатываться к Карпатским перевалам, а преследующие части Брусилова захватывали обозы и пленяли арьергарды.

Германское командование было в панике. Русские армии по всему фронту громили и гнали противника. Уже ожидали их вторжения в Познань, Силезию, Моравию, падения Кракова. Людендорф писал: 'Положение опять стало напряженным. На Восточном фронте исход войны висел на волоске'. Делал расчеты, что для нормального снабжения армия может удаляться от железнодорожных станций не больше чем на 120 км, и чтобы замедлить русское наступление, немцы начали повсеместное разрушение железных и шоссейных дорог. Причем Людендорф лично разъезжал наблюдать, чтобы их портили как следует. Взрывали мосты, шахты. Отступая из Польши, калечили там лошадей, чтобы ими не воспользовались русские. Депорттровали в Германию всех мужчин. Но и из своих приграничных районов эвакуировали людей призывного возраста вглубь страны, чтобы русские не ответили тем же и не лишили их источника пополнений. Снова по Германии покатились толпы беженцев, разнося слухи и оглядываясь, не настигают ли их еще ужасные казаки. Однако и русские войска постепенно выдыхались. Солдаты были крайне утомлены. Были израсходованы боеприпасы, а тылы в ходе преследования врага отстали. Сыграли свою роль и меры противника по разрушению дорог. И наступление стало тормозиться, а 8.11 было приостановлено. В ходе Варшавско-Ивангородской операции Россия одержала внушительную победу. 9-я германская и 1-я австрийская армии были разбиты и отброшены, потерпев огромный урон. Была освобождена почти вся 'русская' Польша, занята Галиция. Наши армии вышли на линию р. Варта — Ласк — Пшедборж — Мехов — р. Дунаец — Карпаты. И что еще немаловажно, у противника был выбит важный пропагандистский козырь — миф о 'непобедимости немцев', столь широко разрекламированный после их успеха в Пруссии. Великий князь Николай Николаевич за эту победу получил Св. Георгия III степени, начштаба Янушкевич и генерал-квартирмейстер Данилов — IV степени.

Стоит упомянуть, что в 1944 г., когда к Висле вышла танковая армия Катукова, местные жители вспомнили и сразу показали танкистам те самые места переправы, которыми наши части пользовались 30 лет назад, во время битвы за Ивангород и Варшаву. И эти старые, разведанные и вымеренные отцами переправы снова пригодились…

23. Севастополь

Все вымпелы вьются, и цепи гремят,
Наверх якоря выбирают.
Готовьтеся к бою! Орудия в ряд
На солнце зловеще сверкают.

'Варяг'



В то время, когда сражения корежили Европу, стремительно осложнялась и обстановка на Ближнем Востоке. К вступлению в войну готовилась Турция. Считалось, что тайно. Но в обстановке Востока такого секрета было скрыть невозможно. Об этом знали на всех базарах, и если турецкое правительство в Стамбуле все еще морочило головы дипломатам Антанты, то с мест сыпались донесения одно тревожнее другого. Русский консул докладывал: 'В Кербеле духовенство приступило к пропаганде священной войны против России'. Из консульства в Урмии сообщали, что турки усиливаются на персидской границе. Из британского консульства в Киликии доносили, что за несколько дней через Адану проследовало в Сирию около 200 немцев, из них 52 офицера. А после включения в состав турецкого флота германских крейсеров опасность стала очевидной, и российский посол в Турции Гирс еще 13.8 предупредил командующего Черноморским флотом Эбергарда, что считает своевременным принятие мер для охраны побережья, в том числе выставление минных заграждений. Но Россия, ведя борьбу с Германией и Австро-Венгрией, еще одной войны всячески старалась избежать или хотя бы отсрочить ее. Министр иностранных дел Сазонов 29.8 направил в Ставку, в штаб Черноморского флота и Гирсу циркуляр, где говорилось: 'Продолжаю придерживаться мнения, что нам нужно сохранить мирные отношения с Турцией, пока не определится решительный перевес русско-французских войск над австро-германскими. Считаю поэтому нежелательным какое-либо вызывающее действие против турок, могущее усилить влияние тех турецких деятелей, которые стоят за войну'. Словом, предписывалось избегать всего, что может быть воспринято в качестве провокации и послужить поводом к столкновению.

Да, утверждения большевистских и западных псевдоисториков, будто Россия специально вступила в мировую войну с целью овладеть Босфором и Дарданеллами, ни малейшей критики не выдерживают. Во-первых, в июле 14-го речи о проливах попросту не могло идти, поскольку Турция была еще нейтральной, а ее флотом руководили еще не немцы, а союзники-англичане. А во-вторых, планы войны с Портой в России хотя и существовали, но… были чисто оборонительными. Так, в планах Генштаба на 1914 г. указывалось — дескать, Турция при подстрекательстве Германии начать войну может — чтобы 'после территориальных потерь в Европе создать базу для возрождения страны путем завоеваний в Азии'. Отмечалось, что для немцев такая война была бы выгодной даже при поражении турок, поскольку Германия смогла бы упрочить свое влияние в ослабевшем государстве. И делался вывод: 'Россия, не усиливая своей армии параллельно усилению в 1913 г. германской и австрийской армий, не имея на Черном море ни сильного флота, ни достаточных средств для проведения крупного десанта, также боясь внутренних потрясений, сама войны не начнет. Таким образом, на Черном море в 1914 году война может быть начата наступлением только со стороны Турции при обороне со стороны России'.

Но серьезнейшей ошибкой Генштаба было то, что он не предусмотрел в своих разработках возможности союза Германии, Австро-Венгрии и Турции. Их совместных действий. Ведь планы противоборства с Турцией создавались сразу после Японской, когда опасность со стороны Порты была вероятной. А позже, когда внимание Генштаба переключилось на растущую угрозу со стороны Германии, турки подорвали свои силы революцией. И их не брали в расчет. Сочли, что такой союзник немцам вряд ли нужен — разве что попробуют его использовать для локальных провокаций. А на тот факт, что за последний предвоенный год Порта с помощью Германии сумела возродить свою армию, в свистопляске событий 14-го отреагировать не успели. И в итоге получилось так, что армия и флот начали действовать по совершенно разным планам. Моряки-черноморцы стали готовиться к мероприятиям, предусмотренным по плану войны с Турцией, составленному в 1908 г. и скорректированному в 1912 г. Он исходил из предположения о наступательных действиях со стороны противника и ставил главную задачу 'сохранение обладания морем'. По варианту 'А', если инициатива принадлежала неприятелю, требовалось осуществлять 'дальнюю блокаду' Босфора легкими кораблями, а основные силы оставались в Севастополе. Когда вражеская эскадра предпримет атаку, русский флот выходит навстречу и дает бой 'на удобной позиции' вблизи своей базы — что позволяло ввести в сражение больше кораблей (в основном, устаревших), использовать подводные лодки, минные поля, обеспечить эвакуацию и ремонт подбитых единиц. По варианту 'Б', если инициативу перехватывали русские, предусматривалось минирование выхода из Босфора, а дальше предполагался аналогичный сценарий.

Но армия-то уже действовала по другому плану — войны с Германией и Австро-Венгрией! По которому для прикрытия Румынской границы и Черноморского побережья разворачивалась слабенькая 7-я армия из 6 — 7 пехотных и 2 кавалерийских дивизий, да и то не кадровых, а ополченских. Растянутая на сотни километров, она осуществляла лишь охрану занимаемых рубежей. А из 3 корпусов Кавказского округа, 2 по мобилизационному расписанию отправлялись на австро-германский фронт. И на все Закавказье оставался только один, 1-й Кавказский корпус. Противостоять турецкой армии было практически нечем. Спохватились лишь в конце августа, получая сведения о приготовлениях турок. И 21.8 Генштаб дал указание произвести замену — вместо уходящих Кавказских корпусов перебросить из Средней Азии 2-й Туркестанский. Но на это требовалось немалое время — дорог в здешнем регионе было мало, и пропускная способность их была ограничена. Из Европейской России в Закавказье тогда вела всего одна железная дорога — по берегу Каспийского моря.

Сазонов в августе-сентябре упорно продолжал переговоры с турецкими дипломатами, старался воздействовать на Порту через третьи страны, чтобы сохранить ее нейтралитет. Турция тоже вела переговоры — с Болгарией и Румынией. О возможности союза с ними против России. Или о гарантии нейтралитета — чтобы болгары не ударили в спину. Разумеется, об этих консультациях узнавали и в Петрограде. А от армян узнали и о другом факте. В августе 1914 г. в Эрзеруме состоялся съезд партии 'Дашнакцутюн', на который вдруг прибыл один из главных идеологов 'Иттихада' Бахаддин Шакир. И сделал предложение поддержать турок в войне. Дескать, Россия и Англия не выдержат, когда против них поднимется весь мусульманский мир. Но в Закавказье многое зависит от армян. Если согласятся помочь и поднять восстание, то достаточно будет двинуть армию в 200 — 300 тыс., чтобы выкинуть русских за Кавказский хребет. За это обещалось после победы предоставить армянам автономию. Но дашнаки хорошо помнили, как расплатились младотурки, тоже надававшие много обещаний, за помощь в свержении Абдул-Гамида. Поэтому ответ был дан осторожный — что в случае войны армяне будут держаться лояльно к властям и не станут преследовать политических целей. Те, кого призовут в турецкую армию, добросовестно выполнят свой долг. Но и от организации подрывных акций в российском тылу партия отказалась, а само желание войны признала авантюрой. Впрочем, даже в гипотетическом случае, если бы какие-то армянские лидеры захотели поддержать турок, они просто перестали бы быть лидерами — потому что все турецкие армяне симпатизировали России и избавления ожидали только от России. С грузинским эмигрантским 'Комитетом независимости' младотуркам оказалось куда проще найти общий язык. Он и с немцами уже сговаривался, выторговывая создание автономной Грузии, которая вошла бы в состав Османской империи, а во главе государства стоял бы кто-то из германских принцев. И в Трапезунде началось формирование Грузинского легиона под командованием капитана фон Шуленбурга. Ну а северокавказские сепаратистские организации уже давно работали с 'Иттихадом' в 'плодотворном' контакте.

Другие народы, подвергавшиеся гонениям в Османской империи, искали контактов с русскими. Посылали делегации в консульства в Персии, пробирались через границу и просили на случай войны снабдить их оружием, хотя бы для самозащиты. И начальник разведотдела Кавказского округа Драценко представил доклад, что в случае войны с Турцией там наверняка развернется резня христиан, причем эти акции получат поддержку Германии, 'ибо ей выгодна на юге России сплошная турко-татарская стена'. Драценко доказывал, что избежать этого будет невозможно, но масштабы резни можно минимизировать, если помочь армянам организовать самооборону. Его доводы разделял и начальник штаба округа Юденич. Докладывал Янушкевичу, что необходимо вооружить турецких армян, айсоров и дерсимских курдов, для чего просил выделить 25 тыс. винтовок, 12 млн. патронов и 20 — 25 тыс. рублей.

Сазонов, получая многочисленные запросы по этому поводу, в принципе соглашался. Но вновь и вновь предупреждал, что 'надежда на мир пока не утрачена', поэтому следует избегать всего, 'что может вызвать конфликт'. Россия даже начала выводить свои отряды из Персии — чтобы не давать повода Порте придраться к нарушению нейтралитета этой страны. А контакты с дружественными народами Турции предписывалось налаживать, но остерегать их от активных действий. 'Если бы они подняли восстание и затем не были нами поддержаны, то нашему престижу был бы нанесен непоправимый удар'. А поддержка означала бы войну, которую требовалось предотвратить. Поэтому Сазонов распорядился ружья и патроны приготовить, заскладировать, разработать каналы переправки — но передавать только тогда, когда ситуация станет необратимой. Однако и такие меры оказались невыполнимыми, поскольку лишних винтовок в России просто не было. В расчете на скоротечную войну запасов не предусматривалось, и имеющегося оружия только-только хватило на мобилизацию…

А немцы торопили союзников. Кайзер писал, что 'сейчас важна каждая винтовка, которая может стрелять по славянам'. 7.9 глава военной миссии фон Сандерс получил от Мольтке указания: 'Желательно, чтобы Турция возможно скорее выступила; не позднее окончания организации обороны Дарданелл, которую необходимо ускорить'. На следующий день канцлер Бетман-Гольвег прислал аналогичную депешу послу Вангенгейму. В Германии начинали волноваться — не ведут ли лидеры 'Иттихада' двойную игру? Тем более что турецкое правительство действительно вовсю пускало пыль в глаза и продолжало для видимости заигрывать то с русскими, то с французами. Но эти опасения были беспочвенными. Младотурки давно определились, на какой стороне им светит больший выигрыш. И были уверены в победе Центральных Держав. А вели они не двойную игру, а свою собственную. Ускорив вступление в войну, они не позволили бы перебросить войска Кавказского округа против немцев. Но зачем это было нужно туркам? Наоборот, они ждали, пока противник уберет побольше сил из Закавказья на другие фронты. И получалось, что начало активных действий оттягивалось не дипломатией Сазонова, а той же пропускной способностью российских железных дорог. И плохим состоянием дорог у самих турок, из-за чего им для мобилизации тоже требовалось немало времени.

9.9 Порта издала ноту об отмене привилегий для иностранцев в торговле и экономике. Что вызвало протесты англичан и французов — поскольку привилегии в свое время достались им не задаром, а в качестве оплаты за помощь против русских, за кредиты и т.п. Но дальше протестов дело не пошло — все понимали, что это тоже может быть формой оплаты за нейтралитет. Однако банковские операции стран Антанты в Турции стали сворачиваться. А присутствие Германии увеличивалось. Если к августу 14-го в миссии Сандерса было 70 генералов и офицеров, то с началом войны стали приезжать все новые. В середине сентября по турецким городам глашатаи с барабанами стали собирать для призыва в армию всех мужчин в возрасте до 45 лет, знающих немецкий язык. Кроме того, объявлялся дополнительный призыв лиц от 20 до 25 лет, прежде получивших отсрочки. 15.9, по докладу Гирса, в Турцию прибыли из Германии 8 вагонов с минами, 9 с орудиями и снарядами, два дня спустя — 30 вагонов с боеприпасами. В сентябре разразился крупный скандал — в российских территориальных водах задержали турецкий пароход, курсировавший под русским флагом и явно производивший разведку. Однако и в этом случае Петроград решил 'не поддаваться на провокации' — судно и команду отпустили, а дипломатическое представление было составлено в исключительно сдержанных тонах.

Со стороны Германии и Турции пошло неприкрытое давление на Персию с внушениями о необходимости объявить войну России. Петербург и Лондон предпринимали ответные меры, чтобы удержать Тегеран от скатывания в лагерь Центральных Держав. Сулили кредиты, территориальные вознаграждения, стараясь таким образом обеспечить 'верность' шаха и его правительства. А иттихадисты вели себя все более дерзко. 13.10 наместник на Кавказе Воронцов-Дашков докладывал царю о военных приготовлениях на сопредельной территории. Сообщал, что отряды курдов стали нарушать границу и угонять скот. Что в Эрзеруме закидали камнями секретаря русского консульства и арестовали товары наших купцов, а пропуск из Турции и обратно российских подданных был вдруг прекращен. Николай II на докладе поставил резолюцию Сазонову: 'Сделать резкое представление Турции'. И не более того. Хотя младотуркам было уже плевать на любые представления.. А германский посол Вангенгейм настолько обнаглел, что начал лично информировать Гирса о действиях своих крейсеров. Предупреждал, например, что 'Бреслау' вышел в Черное море, но 'не будет провоцировать русский флот'. То ли хотел притупить бдительность русских, то ли наоборот, лелеял надежду, что получив такую информацию, Эбергард попытается напасть на противника — и тогда-то уж дело начнется…

Войну на Востоке силились предотвратить не только русские и их союзники. Во второй половине октября американский посол Моргентау по поручению президента Вильсона доказывал Энвер-паше и Талаат-паше, что нарушение нейтралитета невыгодно самой Порте. Что за этот нейтралитет она сможет выторговать куда больше, да и экономические ресурсы использовать со значительной прибылью. Энвер и Талаат все его аргументы отвергли. Для них вопрос был решен. В официальных документах 'Иттихада' указывалось: 'Наше участие в мировой войне оправдывается нашим национальным идеалом. Идеал нашей нации ведет нас к уничтожению нашего московского врага, для того чтобы благодаря этому установить естественные границы нашей империи, которые включат в себя и объединят все ветви нашей расы'. А вскоре сочли, что наконец-то настала пора проводить это решение в жизнь (русские в Польше перешли в наступление — а значит, бросили туда все резервы). 21.10 Энвер-паша был утвержден в должности Верховного Главнокомандующего, фактически получив права неограниченного диктатора. И 22.10 отдал первый приказ — адмиралу Сушону: 'Турецкий флот должен добиться господства на Черном море. Найдите русский флот и атакуйте его без объявления войны, где бы вы его не нашли'.

Как ранее отмечалось, российская судостроительная программа в 1914 г. только начинала реализовываться. И Черноморский флот был далек от современных требований. В его составе было 7 старых линкоров, причем 2 из них в море уже не выходили, а были приклепаны на мертвом якоре в качестве блокшивов — 'Георгий Победоносец', где размещался штаб флота, и 'Синоп', используемый в качестве учебного судна. А в строю оставались 'Иоанн Златоуст', 'Евстафий', 'Пантелеймон', 'Ростислав' и 'Три святителя'. Кроме того, имелось 2 крейсера, 'Кагул' и 'Память Меркурия', 26 эсминцев и миноносцев (из них 9 новых), 4 подводных лодки (устаревших конструкций), 6 минных заградителей, 2 посыльных судна, несколько транспортов, канонерских лодок и тральщиков. Но считалось, что против Турции этого пока достаточно.

Правда, в предвоенный период она предпринимала активные усилия по наращиванию флота, закупала и строила корабли в Англии, в Латинской Америке. Однако ее морские силы все еще уступали русским. Они включали в себя 3 додредноутных линкора — 'Хайреддин Барбаросса', 'Торгут-Рейс' и 'Мессудие', 4 крейсера — 'Меджидие', 'Гамидие', 'Пейк' и минный крейсер 'Берк', 2 минных заградителя и 10 эсминцев. Но добавка в виде 'Гебена' и 'Бреслау' сразу дала перевес на сторону противника. Потому что один лишь 'Гебен' имел 10 одиннадцатидюймовых орудий и 12 шестидюймовых, а русские броненосцы — по 4 двенадцатидюймовки. Если же учитывать большую скорострельность и дальнобойность пушек линейного крейсера, то получалось, что по силе огня он был равен всей линейной дивизии Черноморского флота вместе взятой. Командование турецкими кораблями также было усилено. На линкоры назначили по два капитана — турка и немца, на остальных судах капитанами стали немцы. Для нападения был выбран 'сценарий Порт-Артура', горячими сторонниками которого являлись и Энвер, и Сушон — так же, как некогда японцы внезапной атакой сразу вывели из строя ряд кораблей, добившись превосходства на море, так и германо-турецкое командование решило первой же операцией погромить и сбросить со счетов Черноморский флот.

Чтобы не возникло недоразумений, 25.10 морской министр Джемаль-паша отдал специальный приказ о правах Сушона, поясняя для тех, кто может оказаться слишком непонятливым: 'Адмирал действует по высочайшему повелению султана, и флот обязан ему повиноваться'. А Сушон, дабы предотвратить весьма вероятную на Востоке утечку информации, только выведя корабли в море, 27.10 в 15.45, отдал боевой приказ. В нем в лучших традициях кайзеровской 'дипломатии' делалась ссылка, будто 'многие сведения указывают на то, что русский флот подготовляет нападение'. А потому, дескать, ничего не остается, как нанести превентивный удар. Операция была четко разработана, атака предполагалась сразу в нескольких местах. Флот разбивался на отряды. На Одессу направлялись 'Меджидие', минный заградитель 'Самсун' и 2 эсминца. Крейсер 'Пейк' должен был рвануть важный кабель Севастополь — Варна. На Севастополь нацеливались 'Гебен', минный заградитель 'Нилуфер' и 2 эсминца, на Южный берег Крыма — 'Гамидие' с эсминцами, на Керчь и Новороссийск — 'Бреслау' и 'Берк'. Все отряды должны были выйти к своим целям 29.10 к 6.00 утра и нанести удары одновременно по всему Черноморскому побережью, чтобы вдобавок вызвать панику и дезорганизовать русское командование. Кстати, германское посольство в Константинополе получило из Берлина официальную установку о начале боевых действий только 28.10, когда корабли Сушона уже на всех парах шли к объектам атаки. Следовательно, договоренность на уровне правительств и военного руководства была достигнута где-то раньше.

И в какой-то мере план удался. Русский флот удалось застать врасплох. Скорее всего, сама продолжительность трехмесячного напряженного ожидания притупила бдительность. Очередные тревожные сигналы поступали изо дня в день — но они и раньше поступали… А раз война не началась вчера и сегодня, то можно было надеяться, что она не начнется и завтра — а когда-нибудь послезавтра или еще через месяц-другой. Правда, учитывая мощь 'Гебена', линейные силы флота Эбергард держал в едином кулаке. Но легкие корабли оказались рассредоточенными. Дивизия эсминцев ушла в Евпаторию на учебные стрельбы. В Одессе находились канонерские лодки 'Донец', 'Кубанец' и минный заградитель 'Бештау'. В Очакове — заградитель 'Дунай', в Батуме — заградитель 'Духтау' и транспорт 'Березань'. А тут еще из Ставки обратились с требованием помочь с перевозкой войск. В Ялте отстал батальон 62-й дивизии, отправляемой на фронт, и его нужно было побыстрее перебросить в Севастополь, к железной дороге. Для такой цели следовало бы выделить транспорт, но его пока загрузят углем, пока подготовят — и Эбергард, чтобы выполнить задачу побыстрее, послал минный заградитель 'Прут', находившийся в боевой готовности, под парами.

28.10 линкоры выходили в море. Но от купеческого судна поступило сообщение, что на высоте Амастро видели 'Гебен' с 2 миноносцами. И кораблям была дана команда возвращаться на базу — ведь положение оставалось непонятным, войны не было и все еще действовала установка 'не поддаваться на провокации'. В море перед гаванью оставались бригада тральщиков и дозорный 4-й дивизион эсминцев — 'Лейтенант Пущин', 'Живучий' и 'Жаркий'. Но вечером Эбергарду пришла телеграмма от Янушкевича: 'По полученным сведениям Турция решила объявить войну не позднее 24 часов'. Командующий флотом отдал приказание 'Пруту' и минной дивизии из Евпатории тоже идти в Севастополь. Среди ночи с наблюдательного поста на мысе Сарыч доложили, что в море видели прожектор большого судна. Однако подумали, что это может возвращаться 'Прут'. В 5.58 последовал доклад с мыса Лукулл — видят корабль, идущий к Севастополю. А вскоре последовало уже однозначное донесение: 'Вижу 'Гебен' в 35 кабельтовых на норд-норд-ост, курс зюйд'.

И почти сразу же последовал залп пяти гигантских орудий немецкого линейного крейсера. За ним — еще один. Снаряды стали падать в бухту, рваться в городе. Один попал в Морской госпиталь, другой на Корабельную слободку, вызвав пожар в скопище жилых домишек бедноты. Еще один — в угольные склады. Бригада траления, находившаяся в море, стала спешно уходить под прикрытие берега. А из кораблей, стоящих в гавани, 'Гебену' стал отвечать старый, доживающий свой век на приколе, штабной 'Георгий Победоносец'. Остальные молчали, либо растерявшись и ожидая приказа, либо стояли так, что не имели возможности открыть огонь. Ожили и русские батареи береговой обороны, вступая в дуэль. Снаряд 'Гебена' попал на батарею №16 имени Генерала Хрулева, выведя из строя одно орудие, пожар начался в пороховых погребах. Его тушение героически возглавил штабс-капитан Миронович, увлек за собой солдат и чудом сумел ликвидировать опасность. Но положение оставалось критическим — на рейде стояли заградители с полными комплектами мин, и достаточно было попадания в любой из них, чтобы порту и городу были нанесены колоссальные разрушения, да и флот понес бы серьезные потери.

Спас ситуацию командир дозорного дивизиона капитан II ранга Головизнин. Он приказал трем своим миноносцам атаковать — и его 'Лейтенант Пущин' ринулся на врага. За ним — 'Живучий' и 'Жаркий'… Это выглядело просто самоубийством. Три маленьких кораблика устаревшей постройки, с машинами, работающими на угле и позволявшими развивать скорость лишь до 25 узлов, стреляя из малокалиберных пушчонок, пошли на гигантский новейший крейсер. Но своей цели Головизнин достиг. Вызвал огонь на себя. 'Гебен' прекратил бить по городу и порту и перенес стрельбу на 'Пущина'. Были попадания в командный кубрик, в рубку, дыра зияла под носовой трехдюймовкой, но все равно развороченный и горящий миноносец продолжал идти на врага. У него были сбиты трубы, он начал терять ход — и не в силах больше сблизиться с противником, все же пустил торпеду. Издалека, не имея шансов поразить цель. Однако пресловутый 'Гебен', сразиться с которым остереглись английские и французские эскадры… струсил. Испугался отчаянной атаки подбитого миноносца. За которым готовились атаковать еще два. Да и батареи береговой обороны, оправившись от неожиданности, били все более организованно, их снаряды ложились все ближе. 'Гебен' развернулся и стал уходить.

Самым обидным оказалось то, что во время бомбардировки Севастополя вражеский корабль безнаказанно прогулялся… по минным заграждениям. Они имели систему централизованного электрического включения и были обесточены из-за того, что ждали возвращения 'Прута'. Офицер, ведавший главным рубильником, оказался тупым педантом, ожидавшим приказа. А пока в суматохе бомбардировки отдали этот приказ, пока он достиг исполнителя, противник уже сошел с минных полей и удалялся в море, ведь бой продолжался всего 25 минут. На 'Лейтенанте Пущине' было 7 убитых и 11 раненых, на батарее Хрулева 6 убитых и 12 раненых, да при попадании в Морской госпиталь погибло 2 и было ранено 8 моряков, находившихся там на излечении.

Однако дело этим не кончилось. Из Ялты шел практически беззащитный, не имеющий никакого прикрытия, заградитель 'Прут', по счастью, не успевший взять на борт злополучный батальон. И 'Гебен', уходящий от Севастополя, встретил его у мыса Фиолент. Вот такая добыча Сушона вполне устраивала, и он передал 'Пруту' требование сдаться. Командир заградителя лейтенант Рогусский ответил отказом. Линейный крейсер открыл огонь. С дальней дистанции, ничем не рискуя, как по мишени — большой, тихоходной, удобной. После первых же попаданий возник пожар. А на борту 'Прута' было 750 мин. Тогда Рогусский приказал команде спасаться, а сам, оставшись на корабле, открыл кингстоны. С ним остался еще один человек — судовой священник, иеромонах Бугульминского монастыря о. Антоний (Смирнов). Моряки кричали ему, чтобы прыгал, предлагали место в шлюпке. Но он не хотел отнимать это место у ближнего. Потому что в октябрьской воде долго держаться на плаву было невозможно, а средств спасения не хватало — часть шлюпок была разбита при обстреле, и люди гроздьями цеплялись за борта уцелевших. И о. Антоний один стоял на палубе тонущего корабля, осеняя крестом матросов. Успел надеть ризу и поднял Евангелие, благословляя их, а потом, исполняя свой долг до конца, пошел искать Рогусского для последней исповеди и причастия. После чего 'Прут' пошел на дно. Но наверное, молитва о. Антония дошла до Господа — ни один из членов команды, барахтающихся в море, не утонул. Ни один не был взят в плен. Потому что к Севастополу в это время подоспела минная дивизия из Евпатории и была послана навстречу 'Пруту'. А 'Гебен', заметив приближающиеся эсминцы, снова предпочел удрать. Когда русские корабли подошли к месту трагедии, 300 моряков теснились в шлюпках, плавали в воде — и кричали 'ура'. В честь подвига своего капитана и священника…

Вражеский флот наделал бед и в других местах. В Одессе в результате бомбардировки была потоплена канонерская лодка 'Донец', получили различные повреждения канонерка 'Кубанец', минзаг 'Бештау', гражданские пароходы 'Витязь', 'Португалец', 'Вампоа' и 'Оксус'. Неприятельские снаряды попали в сахарный завод, трамвайную станцию, получил пробоину один из резервуаров в нефтяной гавани. С некоторым запозданием русская артиллерия с берега стала отвечать, и хотя в Одессе она была довольно слабой, отмечалось несколько попаданий в неприятельские корабли, и они ушли прочь. Крейсер 'Гамидие' обстрелял Феодосию — абсолютно беззащитную и не имевшую никаких военных объектов. В городе возникло несколько пожаров. 'Бреслау' и 'Берк' потопили в Керченском проливе рыбачьи лодки и набросали мин, на которых подорвались потом пароходы 'Ялта' и 'Казбек'. А крейсера противника проследовали к Новороссийску и обстреляли его — сгорел хлебный амбар, была разрушена труба цементного завода. Причем на берег высадился в одиночку турецкий офицер — судя по всему, обкурившийся анаши, — и потребовал сдачи города. Его тут же арестовали, а корабли ушли.

Черноморский флот сразу после налета вышел из Севастополя, чтобы наказать врага, но уже не нашел его. Только русский крейсерский отряд заметил какие-то турецкие крейсера, однако они боя не приняли и обратились в бегство. Неприятельские отряды стягивались к Босфору и скрылись под прикрытием его укреплений. Но, как нетрудно понять, несмотря на фактор внезапности, никакого 'Порт-Артура' у Сушона не получилось. По сути его силы лишь набезобразничали и нагадили по побережью, не добившись не только разгрома русского флота, но и его ослабления. Однако это была уже не провокация, а начало боевых действий. И Сазонов послал Гирсу распоряжение о разрыве дипломатических отношений и выезде из Константинополя. 30.10, когда посол явился к великому визирю, чтобы сообщить ему о полученных установках, тот не принял его 'по болезни'. Но дальше наглость турецкой дипломатии стала, как говорится, 'зашкаливать'. Иттихадисты уже тогда хорошо освоили прием, которым и поныне пользуются эмиссары 'Ичкерии' — откровенно врать с 'чистыми и честными восточными глазами', проникновенной 'искренностью' в голосах и демонстрацией абсолютного убеждения в своей правоте. В тот же день великий визирь вдруг 'выздоровел', захотел поговорить с российским послом, и в Петроград полетела телеграмма: 'Срочно. Только что видел великого визиря, который выражал мне свое горькое сожаление по поводу нападения турецкого флота, утверждая, что оно было совершено вопреки приказанию Порты. Он уверял, что сумеет привести к порядку немцев'.

Турецкий посол в Париже Рифаат-паша тоже вдруг захотел увидеть министра иностранных дел Франции и сделал заявление — дескать, турецкая эскадра 'к северу от Босфора' встретила русский отряд из трех миноносцев и минного заградителя, который 'в ходе скоротечного огневого контакта был затоплен'. И тогда же, мол, были 'нанесены повреждения одному из русских портов'. Ну что ж, если следовать этой логике, то Крым действительно находится севернее Босфора. И намного севернее. Но в контексте заявления это звучало так, будто русские нарушили нейтралитет и шли ставить мины у входа в Босфор. Хотя и не стыковалось — каким же тогда образом можно было нанести повреждения 'одному из русских портов'. Причем Турция великодушно соглашалась… простить России ее действия, не считать инцидент поводом к войне и даже 'вернуть пленных' (которых у нее не было). И Рифаат-паша был очень удивлен, что французский министр Делькассе слушал его 'совершенно рассеянно' и простился, 'не дав никакого ответа'. А посол в Питере Фахреддин-бей попытался пудрить мозги Сазонову. Опять же указывая, будто Османская империя считает — ничего непоправимого не произошло, и готова начать переговоры о 'компенсациях' за нанесенный ущерб. Но только пусть Россия пообещает, что не пошлет свой флот к турецким берегам, а турки в ответ готовы пообещать, что их корабли не пойдут больше в Черное море. Сазонов ответил — предварительным условием для любых переговоров может быть только удаление немцев из армии и флота. За что, кстати, один из самых беспардонных фальсификаторов истории двух мировых войн, Лиддел Гарт, как и ряд большевистских авторов, оплевали российского министра. Мол, настолько уж он жаждал получить вожделенные проливы, что выдвинул несчастным туркам 'заведомо невыполнимые' условия.

31.10 Россия объявила Порте войну. В манифесте Николая II говорилось: 'С полным спокойствием и упованием на помощь Божью примет Россия это новое против нее выступление старого утеснителя христианской веры и всех славянских народов. Не впервые доблестному рускому оружию одолевать турецкие полчища, покарает оно и на сей раз дерзкого врага нашей Родины'. И на брошенный вызов флот ответил адекватно. Миноносцы начали рейды к берегам Анатолии, а эскадра из 5 линейных кораблей бомбардировала Трапезунд. О позиции России Сазонов телеграфировал и послам в Англии и Франции, чтобы они добились от союзников выполнения ими своих обязательств. Впрочем, несмотря на дипломатическую клоунаду, турки и с западными державами не церемонились, и тоже еще безо всякой войны, без предупреждений обстреляли британский эсминец, патрулировавший вблизи Дарданелл. 5.11 войну Османской империи объявили Англия и Франция. Но любопытно, что сама Турция продолжала играть в 'миролюбие' даже тогда, когда эта игра уже потеряла смысл. По принципу — а вдруг что-нибудь все же получится? И султанский фирман об объявлении войны странам Антанты был издан только 12.11 — через 2 недели после рейда Сушона. Но уж тогда-то пропаганда 'Иттихада' развопилась, что на них напали несмотря на все жесты доброй воли. Провозглашалась священная война против 'врагов ислама' и объявлялось, что от Гибралтара до Индии и от Египта до Крыма все мусульмане должны объединиться под руководством Порты и создать великую империю, которая сметет любых противников.

24. Баязет и Кеприкей

Грянули, ударили, понеслись на брань,
И в секунду с четвертью взяли Эривань...

Солдатская песня



Чтобы представить себе новый фронт, возникший на Кавказе, нужно вспомнить, что границы Российской империи в 1914 г., значительно отличались от советских. Они включали в себя не только современные Грузию, Армению и Азербайджан, но и северо-восточную часть Турции — так называемый Зачорохский край (лежащий за р. Чорох), города Артвин, Ардануч и Ардаган, а также соседние районы, протянувшиеся полосой до границы с Ираном — с городами Карс, Ольты, Сарыкамыш, Кагызман, Парнаут, Игдырь, Оргов. Здешние природные условия диктовали и особенности ведения боевых действий. Высокие горные хребты шли в различных направлениях, и продвижение крупных войсковых частей возможно было только по долинам. А попасть из одной долины в соседнюю можно было лишь через немногочисленные перевалы. Путей, связывающих российское Закавказье с Турцией, было не так уж и много. Главная и важнейшая дорога, вдоль которой велись все войны XIX в., шла от Пассинской долины в Османской империи до Араратской долины. С турецкой стороны ее запирала мощная крепость Эрзерум, с российской — крепости Карс и Александрополь (позже Ленинакан, ныне Гюмри). В Аджарию и Западную Грузию можно было попасть по берегу Черного моря. Тут русским опорным пунктом была Михайловская крепость. В пределы Порты (и обратно), существовал и обходной путь, через Иранский Азербайджан. На этом направлении османские рубежи охраняла крепость Баязет.

Турция располагала 4 армиями общей численностью около 800 тыс. штыков и сабель. Но они были рассредоточены, имея различные задачи. 1-я, фон Сандерса, и 2-я Джемаль-паши (вместе 250 тыс.) должны были защищать от возможных атак Стамбул, Босфор и Дарданеллы. 3-я, Хасана Изет-паши, развертывалась вдоль русских границ и должна была наступать на Закавказье. 4-я базировалась в Сирии для действий на Суэц и Египет. Кавказское направление считалось главным. 3-я армия состояла из 3 корпусов, 2 отдельных пехотных и 5,5 конных дивизий, насчитывая 100 батальонов, 35 кавалерийских эскадронов — 180 тыс. штыков и сабель, 112 пулеметов и 224 орудия. На приморском направлении действовал еще один корпус — 45 тыс. бойцов, а в дополнение к регулярным войскам было отмобилизовано около 130 тыс. курдской конницы. В дальнейшем предполагалось перебросить на этот театр соединения из Месопотамии и арабские ополченские части. Основной удар наносился из района Эрзерума на Карс. Предполагалось уничтожить противостоящую русскую группировку и двигаться на Александрополь и Эривань. По флангам планировались вспомогательные удары. На левом — на Батум и Ардаган с последующим выходом на Тифлис, на правом — через Иранский Азербайджан на Нахичевань и Джульфу, с развитием наступления на Баку и Северный Кавказ.

Считалось, что при прорыве в Закавказье турок поддержат местные мусульманские народы, среди которых давно велась подрывная работа. И в переговорах с немцами лидеры 'Иттихада' вовсю делили будущий 'пирог', дискутируя о создании на Кавказе трех зависимых от Турции образований — Грузии, 'Армяно-татарского кантона' и 'Федерации горских народов'. Чтобы сочетать военные шаги с политическими, кроме командующего армией был назначен еще и 'командующий на Кавказе' — Мехмед Фазыл-паша Дагестани, эмигрант из России, игравший роль 'полномочного представителя' мусульман Северного Кавказа, и участник многих подрывных акций. А верховное руководство операцией оставил за собой сам Энвер-паша, не желавший никому уступать лавров триумфатора. Но по той же специфике местных условий — из-за недостатка дорог, сложностей с перебросками и снабжения в горах больших масс людей и лошадей, войска 3-й армии были разбросаны по разным населенным пунктам. Примерно треть развертывалась по линии Байбурт — Эрзерум — Ван, в 100 — 200 км от русской границы, еще треть в 250 — 350 км, а остальные в 450 — 500 км. И на подготовку наступления, чтобы подтянуть задние эшелоны, требовалось от 30 до 40 дней. Поэтому турецкие дипломаты и тянули резину, стараясь выиграть еще недельку-другую.

Русские планы, составлявшиеся еще без учета войны с Германией и учитывавшие наличие в Закавказье не 1, а 3 корпусов, также предполагали активные действия — наступление из района Карса и Сарыкамыша на Эрзерум, взятие которого расчленяло неприятельский фронт надвое и открывало пути в глубь Турции. Переброски на Запад поставили эти проекты под вопрос. И великий князь Николай Николаевич допускал даже возможность временных неудач и оставления Закавказья. Однако и на русские планы накладывались особенности здешнего театра боев. Было крайне важно перехватить инициативу, занять ключевые пункты и перевалы, чтобы сковать маневр противника. А пассивная оборона при отсутствии сплошного фронта и его протяженности в 720 км оказывалась вообще проблематичной — турки получили бы возможность сконцентрировать силы где им угодно и прорваться не в одном месте, так в другом. К тому же характер действий оказывал неизбежное влияние на настроения местных народов. Поэтому план было решено оставить наступательный.

Но из-за недостатка сил командованию приходилось теперь импровизировать. И вместо корпусов и дивизий для прикрытия тех или иных направлений составлялись смешанные единицы — 'группы' и 'отряды', неоднородные и различной численности, в зависимости от решаемых задач. Костяком становились какие-то соединения или части, командиры и штабы которых руководили группами и отрядами, а им в подчинение придавались подразделения из иных частей и соединений. Полки 2-го Туркестанского корпуса на замену ушедших войск только начали прибывать в Закавказье. А Кавказский округ был преобразован в отдельную армию. К началу боевых действий в ее составе насчитывалось 153 пехотных батальона, 175 казачьих сотен и 350 орудий. Но некоторые из частей еще находились в дороге или были в стадии формирования. Войска разделялись на 5 групп. Главной была 1-я, на которую и возлагалось наступление к Эрзеруму. Ее состав определялся в 54 батальона, 56 сотен конницы и 160 орудий, а начальником стал командир 1-го Кавказского корпуса ген. Берхман. Группа включала в себя несколько отрядов. Сарыкамышский (примерно половина всех сил) наносил основной удар. Его левый фланг прикрывал Ольтинский отряд, а левый Кагызманский (оба небольшие).

2-ю группу возглавил начальник 2-й Кавказской казачьей дивизии ген. Абациев, старый вояка, выслужившийся из низов и имевший три степени солдатского Георгия. Его войска действовали восточнее и должны были преградить туркам путь в Иранский Азербайджан и Российскую Армению. Группа насчитывала 30 батальонов, 66 сотен и 74 орудия и состояла из Эриванского, Макинского и Азербайджанского отрядов. Ей предстояло наступать на юг, на Баязет, Ван и Котур. На 3-ю группу возлагалось прикрытие Батума, Зачорохского края и Черноморского побережья Грузии. Она состояла из 16 батальонов, 6 сотен и 32 орудий, распределенные между Батумским, Чорохским, Рионским отрядами и гарнизоном Михайловской крепости. В 4-й группе было всего 4 батальона, 14 сотен и 4 орудия. Она должна была охранять почти всю границу с Ираном от Джульфы до Каспийского моря и дороги, ведущие из Каспийских портов в глубь Персии. Для этого ее силы разделялись на Пограничный, Ардебильский и Кавказский отряды. Возглавлял ее ген. Фидеров, давно служивший в этих местах и хорошо знавший, что 'восток — дело тонкое'. У племен иранских шахсевен он пользовался большим авторитетом, и главной его задачей было удержать эти племена, чтобы не поднимали оружия против русских. 5-я группа составляла армейский резерв в Тифлисе и осуществляла охрану тылов. Она насчитывала 21 батальон, 8 сотен и 56 орудий.

Главнокомандующим Кавказской армией (с правами главнокомандующего фронтом) стал наместник на Кавказе Воронцов-Дашков — очень старый и опытный администратор, прекрасно знавший местные проблемы. Но на нем же оставалось общее управление краем. А фактическое руководство войсками перешло к его помощнику по военной части генералу А.З. Мышлаевскому. Правда, он был по натуре скорее теоретиком, прежде преподавал в Академии Генштаба. Но начальником штаба армии стал генерал в полном смысле слова 'боевой' — 52-летний Николай Николаевич Юденич. Москвич по рождению, сын чиновника среднего ранга, он после гимназии и Александровского училища служил в Туркестане, окончил Академию Генштаба, участвовал в научных экспедициях на Памире и в Афганистане. Прославился в Японскую, командуя 18-м стрелковым полком — под Мукденом его полк выдержал удар 2 дивизий, сорвав охват всей русской армии. Юденич, дважды раненный в этом бою, был награжден Георгиевским оружием, а полк указом императора был удостоен особого отличительного знака, который отныне должен был носиться на головных уборах. С января 1913 г. он был начальником штаба Кавказского округа и здешний театр действий успел изучить досконально. Сослуживец вспоминал о нем: 'В самый короткий срок он стал близким и понятным для кавказцев. Точно он всегда был с нами. Удивительно простой, в котором отсутствовал яд под названием 'генералин', снисходительный, он быстро завоевал сердца. Всегда радушный, он был широко гостеприимен. Его уютная квартира видела многих сотоварищей по службе… Работая с таким начальником, каждый был уверен, что в случае какой-либо порухи он не выдаст головой подчиненного, защитит, а потом сам расправится как строгий, но справедливый отец-начальник'.

1.11, на следующий день после объявления войны, главнокомандующий приказал перейти границу. Эриванский отряд Абациева и Макинский — ген. Николаева, с двух сторон двинулись на Баязет. Турки, зная о малочисленности русских войск, столь быстрого вторжения, собственно, не ожидали. Они полагали, что время у них в запасе еще есть, и сосредотачивались на тыловых рубежах. И наступающие были встречены лишь передовыми заслонами и курдским ополчением. Произошли первые бои. В авангарде у Абациева двигалась казачья конница и 2-я пластунская бригада ген. Гулыги. Пластуны — это были в русской армии особые части, кубанская казачья пехота. Они славились исключительной выносливостью, могли двигаться пешком почти без привалов и без дорог, и в таких маршах нередко опережали конницу. Отличались и боевым мастерством, меткостью в стрельбе. Но предпочитали действовать холодным оружием, причем молча — без криков, без выстрелов, с ледяным спокойствием, что всегда производило на врага ошеломляющее впечатление. Из-за своих маршей и переползаний внешний вид имели крайне обтрепанный, но это считалось особым шиком, это было привилегией пластунов — выглядеть оборванцами. Сохранили они и остатки духа запорожской вольницы, командир тут был настоящим 'батькой', а важные вопросы решали в кругу. Кстати, одним из батальонов бригады командовал наследник иранского престола Амманула Мирза — и считал это за честь.

С противником пластуны столкнулись на Чингильском перевале, и первого раненого Гулыга публично расцеловал и 'поздравил с Георгием'. Подтянув орудия, противника сбили, заняли перевал и армянское село Аграпат, где были встречены с большой радостью. Как вспоминал есаул Куркин: 'Старые крестьяне. Бьют себя кулаками в грудь и каждому пластуну сообщают: 'Кристун!… Кристун! — то есть христиане. 'И мы кристуны!' — отвечают пластуны'. Но у следующего, Мысунского перевала снова встретили оборону 2 батальонов турок. Одновременно с фронтальной атакой Абациев бросил им во фланг 1-й Лабинский казачий полк Рафаловича. Около 200 врагов изрубили, остальные сдались. Русские потеряли 6 чел. убитыми и 5 ранеными. Дорога в глубь турецкой территории была открыта, и 2-я Кавказская казачья дивизия Певнева ринулась на Баязет.

У Макинского отряда, состоявшего из Закаспийской казачьей бригады, сперва пошло не так гладко. Сотня 1-го Таманского полка, следовавшая в авангарде, попала в засаду курдов. Старыми 10-зарядными винтовками, которыми их перед войной вооружили, курды пользовались снайперски, а крупнокалиберные свинцовые пули без оболочки наносили жуткие раны. Многих казаков во главе с командиром хорунжим Семенякой перебили. Ген. Николаев послал в атаку две сотни 1-го Кавказского полка (казачья сотня — 135 шашек). Сумели обойти врага, и когда те стали отступать, пошли вдогон и порубили. Был взят пост Гюрджи-Булах, Николаев связался разъездами с Абациевым и продолжил наступление. 4.11 конница обоих отрядов одновременно подошла к Баязету. Это была довольно внушительная твердыня, сыграла большую роль в прошлой войне, но модернизировать ее для соответствия современным требованиям турки не успели. Не успели они и подвести достаточно войск для ее обороны. А русские войска создали угрозу окружения, и гарнизон оставил крепость и город без боя. Соединившаяся конница Эриванского и Макинского отрядов составила внушительную силу в 7 тыс. сабель. И не задерживаясь, тотчас же повернула на запад в Диадинскую долину. За 30 часов преодолела 80 км, в двух боях смела курдское ополчение и турецкие пехотные части и 6.11 взяла г. Диадин, захватив много пленных, склады оружия и боеприпасов.

Одновременно развивалось и наступление на главном, Эрзерумском направлении. Части Берхмана перешли границу у селений Караурган, Меджингерт и Башкей и двинулись вперед по Пассинской долине. В первые же дни операции был занят Зивинский перевал, конница с боем взяла г. Каракилису-Пассинскую. На правом фланге ударной группировки Ольтинский отряд ген. Истомина, выйдя 2.11 к турецким позициям у г. Ардап, атаковал их ночью, наведя панику, и противник бежал, бросив своих раненых. А на левом по берегу р. Аракс устремилась 1-я Кавказская казачья дивизия Н.Н. Баратова, с налету захватившая важный Кеприкейский мост через реку и Кара-Дербентский проход — фактически узкую и глубокую трещину в горах, но по ней можно было проникнуть на восток и установить всязь с Эриванским отрядом. На этом же фланге действовал Кагызманский отряд — 1-я пластунская бригада ген. Пржевальского. Захватив Ахтинский и Чухурчамский перевалы, она перешла хребет Агри-даг, штурмом овладела г. Ахты и стала продвигаться в Алашкертскую долину. Неожиданной ночной атакой был взят значительный город Алашкерт.

А основные силы 1-го Кавказского корпуса заняли г. Хорасан, и вышли к сильной линии турецкой обороны, располагавшейся на господствующих высотах у г. Кеприкей. Но к моменту наступления они были заняты еще небольшими силами турок, Берхман атаковал с ходу. 7.11 позиции были взяты, и казалось, что путь на Эрзерум открыт. Части Сарыкамышского отряда тремя колоннами двинулись вперед. Правда, в это время серьезно ухудшилась погода. На Кавказе началась ранняя зима, похолодало, и выпал снег. А главные контингенты армии Изет-паши уже двигались навстречу. И на рассвете 8.11 на пути русских вдруг оказались части 9-го и 11-го турецких корпусов и войска Эрзерумского гарнизона, направленные к месту прорыва. И перешли в контратаку. Закипело ожесточенное встречное сражение. Турки отчаянно наседали, дважды пытались обойти северный фланг, где ввели свежую дивизию. Эти попытки Берхман отбил перебросками войск с других участков и, в свою очередь, пытался опрокинуть врага атаками.

Но превосходящие силы теснили его, и 11.11 русские оставили Кеприкей. Турки отжимали их дальше, обтекая фланги. И на правом, у с. Караурган, прорвались к русской границе. Но благоприятным образом сказались успешные действия восточной группировки ген. Абациева. Его конница после Дильмана продолжила движение на запад, внезапным налетом взяла г. Каракилису (это название означает 'черная церковь' и встречается в Армении очень часто), войдя в Алашкертскую долину и установив таким образом контакт с частями Берхмана. А вслед за конницей продвигалась отставшая пехота, 66-я дивизия, закрепляя занятые рубежи. И частями Абациева оказались прочно заняты все приграничные долины, Баязетская, Диадинская и Алашкертская. Он выслал отряды, с боями занявшие перевалы Клыч-Гядук и Тапаризский — перекрыв противнику пути для ударов с юга. И восточный фланг группировки Берхмана оказался надежно обеспеченным. А бригаду Пржевальского, изначально направленную в Алашкертскую долину, стало возможно перебросить на главное направление.

Туда же стали подходить части 2-го Туркестанского корпуса. Они контратаковали на правом фланге, ликвидировав прорыв у Караургана. А 1-я пластунская совершила тяжелейший форсированный марш — от Алашкерта обратно через горы на Кагызман, оттуда на левый фланг корпуса Берхмана, 15.11 атаковала 33-ю турецкую дивизию и отбросила ее. А в ночь на 17.11 Пржевальский оставил на позициях один батальон, а с остальными четырьмя пошел в рейд за Аракс. Подавая пример, генерал первым вошел не раздеваясь в ледяную реку, за ним пластуны, держась за руки, чтобы не снесло течением. И в темноте невесть откуда в тылу у турок возникли вдруг мокрые казаки и молча, по-пластунски ударили в штыки и кинжалы. Панику навели жуткую, перевернули все вверх дном и… исчезли. Тем же путем вернувшись назад. Фронт стабилизировался, и турки начали перегруппировку. В Кеприкейском сражении они потеряли 15 тыс. убитыми, ранеными и пленными, русские — 6 тыс.

Начались операции и в Иране. В начале мировой войны он заявил о нейтралитете, и Россия вывела оттуда гарнизоны. Но Турция с нейтралитетом не очень считалась, для нее слабая Персия являлась скорее плацдармом для борьбы с русскими. Туда сразу начались вторжения отрядов и банд, а эмиссары 'Иттихада' стали поднимать местные племена, активизировать антирусские элементы в городах. От шахского правительства турки потребовали изгнать из страны всех русских и примкнуть к союзу с Портой. Причем заявлялось, что иначе 'уважение нейтралитета будет невозможно'. Что трудно было назвать логичным, поскольку выходило, что для 'нейтралитета' Тегерану нужно выступить против России. А в западные районы, на которые претендовала Турция, вошли ее пограничные батальоны, части жандармской дивизии, курдского ополчения. И в Персию был направлен Азербайджанский отряд ген. Чернозубова из 4-й Кавказской казачьей дивизии и 2-й Кавказской стрелковой бригады при 24 орудиях. Он разогнал разгулявшиеся банды, своим появлением заставил угомониться готовые восстать племена и развернулся параллельно турецко-иранской границе по линии Хой — Дильман — Урмия.

Война гремела и на море. Русские эсминцы рейдировали у турецких берегов и 13.11 торпедировали несколько судов, перевозивших боеприпасы. Противник пытался повторять свою практику налетов. Легкий крейсер 'Гамидие' с отрядом миноносцев бомбардировал Туапсе, по городу и порту было выпущено 125 снарядов, получили повреждения радиотелеграф и маяк. Но вскоре охоту к таким подвигам отбили. 18.11 русская линейная эскадра возле мыса Сарыч перехватила 'Гебена' и 'Бреслау', снова пожаловавших к берегам Крыма. Первым огонь открыл 'Евстафий', за ним другие броненосцы. Было несколько попаданий, 'Гебен' получил повреждения, его экипаж потерял несколько десятков убитых и раненых. И противник поспешил скрыться, воспользовавшись туманом и своей скоростью, вдвое превосходившей русские корабли.

В ноябре Кавказский фронт посетил царь. Кстати, в чем в чем, а в трусости его трудно было обвинить. Он побывал в пострадавшем Севастополе, а потом на крейсере 'Кагул' отправился в Батум. Хотя такое плавание было довольно опасным, но моряки оценили жест по достоинству — несмотря ни на что, Черное море остается русским. Несомненно, большое моральное значение имело и то, что Николай II объехал Зачорохский край, прибыл в Сарыкамыш и ездил на передовую, в селе Меджингерд вручал награды отличившимся. Правда, не обошлось без курьезов. Когда среди пластунов на 'кругу' стали решать, кого представить к Георгиевским крестам, то проблема оказалась не в том, чтобы найти героев — их было сколько хочешь, а в том, чтобы найти таких, кто сможет предстать перед царем. Называют одного — но раздаются сомнения: 'Так вин же босый!', предлагают другого — следует аргумент: 'У нього штанив чорт ма!' И в результате своих кандидатов снаряжали тоже всем 'кругом', кто бешмет даст, кто шапку.

Дальше