Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Часть первая.

Увертюра для оркестра мировых держав

1. 'Германский вопрос'

Чтобы проследить истоки той или иной войны, обычно бывает достаточно проанализировать итоги войны предыдущей. Но чтобы проследить вызревание такого глобального конфликта, как Первая мировая, нужно вернуться во времени гораздо глубже — к потрясению, которое тоже по своим масштабам было близко к мировому и перекроило всю политическую карту земли — к наполеоновским войнам. Последствия их коснулись многих держав и регионов. Свое лидирующее положение в Европе утратила Франция. Была ослаблена ее традиционная соперница в борьбе за лидерство Австрия. Выбыли из числа 'великих держав' Голландия, Испания, Португалия, а из числа 'мировых банкиров' — итальянцы. В выигрыше оказалась Англия, лишившаяся главных конкурентов и на морях, и в торговле, и в промышленной и финансовой сферах. В раздробленной Германии французская оккупация вызвала ответную реакцию — мощный всплеск национального самосознания. Пруссаки, баварцы, саксонцы, гессенцы вдруг вспомнили, что все они — немцы, и стали усиливаться тенденции к государственному объединению, что позволило бы противостоять врагам в будущем. И наконец, разгром Наполеона выдвинул на роль самой сильной континентальной державы Россию. Получившую таким образом право стать одним из главных арбитров в послевоенном устройстве Европы.

Александр I и попытался играть такую роль. На Венском конгрессе, вырабатывавшем условия мира, он предложил создать Священный Союз государей, входящих в коалицию победителей. Это, кстати, была первая в истории попытка образовать международный коллективный орган для поддержания мира, стабильности и правопорядка. Предполагалось, что Священный Союз будет опираться на принципы нерушимости государственных границ, легитимизма правительств и сможет мирным путем регулировать возникающие спорные вопросы. Но такого единства не получилось. Усиление России вызвало озабоченность западных держав, и на том же самом Венском конгрессе против нее уже был заключен тайный союз Англии, Австрии и Франции, что предопределило на будущее не коллективную, а коалиционную политику. Условия мира также удовлетворили не всех.

Недовольной осталась Германия. Хотя Пруссия внесла значительный вклад в победу, но и Австрия не хотела терять гегемонию в германском мире и, ловко играя на принципах 'легитимизма', вступилась за права мелких немецких князей, не желавших попасть в зависимость от прусского короля. Поэтому Берлин не получил приращений, на которые рассчитывал, а тенденции немцев к объединению остались нереализованными. Вместо этого был создан чисто формальный Германский Союз, высшим органом которого стал Франкфуртский Сейм из представителей различных немецких государств, заведомо послушный Вене. Недовольной осталась взбаламученная в ходе войн Италия. При изгнании наполеоновских ставленников и возвращении прежних правителей тут утвердились австрийцы, и оккупацию страна восприняла болезненно. Недовольной осталась Польша — конгресс окончательно подтвердил ее раздел, хотя при этом в российской части поляки получили довольно широкую автономию вплоть до права иметь свою армию. Так возникли 'германский вопрос', 'итальянский вопрос', 'польский вопрос'.

Но недовольной была и Франция. Хотя по инициативе Александра I с ней обошлись очень мягко, согласились считать войны не французской, а наполеоновской агрессией и вернули все владения Бурбонов, то есть дореволюционные границы. Однако французы все еще грезили былой славой и возмущались, что им не оставили… и их завоеваний. Или хотя бы 'естественные границы' по Рейну и Альпам, включая Бельгию, часть итальянских и немецких земель. А Англия весьма прохладно отнеслась к принципам легитимизма и вместо них взяла на вооружение принципы либерализма, что в условиях XIX в. было равнозначно политике 'экспорта нестабильности' и на чем ощутимо выигрывала сама Англия. Скажем, поддерживая революции в Латинской Америке, но одновременно и революции в Испании и Португалии, что не позволяло этим странам подавить восстания в Латинской Америке. А в итоге и новые государства, и ослабленные старые попадали под политическое и экономическое влияние Британии. Франция же в попытках повысить утраченный рейтинг встревала всюду — пробовала утвердиться в Италии, вводила войска в Испанию, заигрывала с поляками. И вместо легитимизма сделала ставку на 'принцип национальностей' — право каждой нации иметь свое государство, что можно было использовать против многонациональных России и Австрии.

Возникшие коалиции получились отнюдь не стабильными. Так, в 'польском' и 'итальянском' вопросах Россия, Австрия и Пруссия выступали заодно, а Англия и Франция им противодействовали. Но в 'германском вопросе' Пруссия не находила поддержки ни у кого. А в 'испанском' Франция выступала союзницей России и Австрии — против Англии. А вскоре добавился и сложнейший 'восточный вопрос'. Ведь в прошлом Париж был традиционным союзником Турции, обеспечивая ей финансовую, дипломатическую и техническую поддержку. И разгром Франции косвенно ударил и по Османской империи. Теперь французов стали заменять англичане. И поскольку Россия в конце XVIII — начале XIX в. прочно утвердилась в Закавказье, принялись помогать туркам играть против нее. Через порты, сохраненные Турцией на побережье Кавказа, засылалось оружие и деньги северокавказским горцам, пошли их интенсивные набеги на казачьи станицы и грузинские селения. Русские до этого времени в горные районы вообще не лезли, предоставляя им жить независимо и по своим обычаям. Но постоянные нападения, жертвы и угоны людей в рабство вынудили Петербург к ответным военным мерам. Началась полоса тяжелейших кавказских войн.

А ослаблением Турции воспользовались балканские народы. В 1821 г. вспыхнуло восстание в Греции. Греки были настроены пророссийски, что очень обеспокоило Вену и Лондон. И Александра I, 'царя-джентльмена', но более чем посредственного дипломата, стали водить за нос, указывая на его же принципы легитимизма и требуя через Священный Союз искать 'политическое решение'. Дело тонуло в словопрениях, турки резали повстанцев, а те разочаровались в России, не получая от нее помощи. Но окончательно подавить их не удавалось, и тогда Англия вдруг сменила тактику. Начала сама поддерживать греков в качестве 'верного друга', привлекая к этому и французов. Ситуация изменилась после воцарения Николая I, человека не только решительного, но и проявившего себя тонким политиком. Формально соглашаясь с 'международным сообществом', он настоял на том, чтобы объединенная миротворческая эскадра, направленная для пресечения перевозки карательных экспедиций, получила право при неповиновении применять силу. И грянуло Наваринское сражение, лишившее Порту ее флота (британский король Георг IV назвал эту победу 'злосчастным происшествием').

И турки сами полезли в полномасштабную войну. Русские провели ее блестяще. Армия Паскевича на Кавказе взяла Карс и Эрзерум, а армия Дибича с победоносными боями прошла Болгарию и очутилась на подступах к Константинополю. Впрочем, царь пообещал Западу не искать частных приобретений, и для себя Россия потребовала немного. По условиям Адрианопольского мира к ней отошли Анапа и Поти, через которые шло снабжение горцев оружием, а также Ахалцих и Ахалкалаки — для укрепления южных границ. Кроме того, для России и государств, с которыми она находится в мире, предоставлялся свободный проход через Босфор и Дарданеллы. Но зато получила независимость Греция, а автономию — княжества Молдавия, Валахия и Сербия. Однако распадом Османской империи решили воспользоваться и французы (из-за чего распался их альянс с Англией, еще тогда получивший название 'Антант кордиаль' — 'Сердечное согласие'). Они начали завоевание Алжира, поддержали сепаратизм египетского хедива. На этом опять умно сыграл Николай I — помог султану против хедива, и в благодарность был заключен Униар-Искелесский договор, по которому Россия признавалась союзницей Турции, получала право присылать султану войска и большие привилегии по использованию проливов. Действовал он, правда, недолго — встревоженные англичане, французы и австрийцы тут же объединились и при очередных затруднениях Порты навязали ей другой договор — о коллективном покровительстве Европы и нейтралитете проливов.

Надо заметить, что в XIX в. внешняя политика воспринималась общественностью куда более горячо, чем сейчас. Уступка конкурентам в каком-либо уголке Земли считалась общенациональным позором, и в подобных случаях слетали правительства. Но особенно обострялись все международные вопросы в периоды революций. Так было в 1830 г., когда грянуло восстание в Польше с массовой резней русскоязычного населения, восстали тяготевшие к Франции бельгийцы, не желая быть в составе Нидерландов. А революционные французы вопили о реванше, требовали поддержать поляков и Бельгию и двинуть войска на Рейн и в Италию. Большой войны удалось избежать лишь из-за того, что войск у Франции не было — они завязли в Алжире. Поляков подавили, и царь в наказание лишил их автономии. А Бельгия переориентировалась на Англию и получила независимость на условиях нейтралитета, гарантированного пятью державами. Но и Германия, пережив угрозу вторжения, снова заговорила об объединении для борьбы с 'наследственным врагом'. И Пруссия сумела сделать шаг к интеграции, создав Цоллерферейн — Таможенный союз, объединивший в единое экономическое пространство сперва 8 государств, потом стали вступать остальные… Решения по уставу Цоллерферейна должны были приниматься только единогласно, что льстило мелким княжествам. Но когда Австрия спохватилась и захотела тоже вступить в Союз, Пруссия легко заблокировала ее принятие.

В еще большей степени те же проблемы выплеснулись в революциях 1848 г., которые развернулись под лозунгами 'свободы наций'. Но все 'освобождающиеся' нации повели себя крайне агрессивно. Во Франции брали верх как раз те политики, кто громче всех поднимал тему реванша. При подавлении восстания в Париже было расстреляно 11 тыс. чел., но большинство французов оказалось все равно довольно, поскольку во главе государства вместо миролюбивого Луи-Филиппа встал Луи-Бонапарт, вскоре провозгласивший себя Наполеоном III. Забузила Италия, и королевство Пьемонт, подстроившись к общим настроением, при науськивании французов и англичан выступило против Австрии. В самой Австрии передрались все против всех — хорваты, венгры, чехи, немцы. Причем все переманивали императора Фердинанда I на свою сторону и выражали готовность подавлять остальных. В Германии революционеры создали во Франкфурте парламент, требовали объединения против Франции, но предъявляли претензии уже на все земли, где жили немцы, — и на Эльзас с Лотарингией, и на Шлезвиг и Гольштейн, принадлежавшие Дании, и на Польшу, и на российскую Прибалтику (впрочем, войну против 'реакционной' России провозглашали вообще 'одной из необходимых мер нашей эпохи'). Прусский король Вильгельм IV начал под шумок войну с Данией за Шлезвиг и Гольштейн, чем заслужил чрезвычайную популярность, и парламент предложил ему императорскую корону. Но игрушкой в руках демагогов он стать не захотел и вместо этого начал помогать германским князьям подавлять революцию. Заставляя их взамен признать гегемонию Пруссии. А это вызвало угрозу войны с Австрией, тоже вознамерившейся реорганизовать Германский Союз в свою пользу… Выпутаться изо всей возникшей неразберихи помог столь мощный стабилизирующий фактор, как Россия. По просьбе императора Франца-Иосифа, занявшего престол отрекшегося отца, Николай I направил войска в Венгрию, разгромив повстанцев и позволив Вене сосредоточиться на Италии и навести там порядок. Немцев заставил оставить в покое Данию. А прусского короля и австрийского императора царь помирил и вынудил вернуться к прежнему статус-кво с Германским Союзом. После чего уже несложно было совместными усилиями ликвидировать последние революционные очаги.

Но большая война все же разразилась. Она требовалась Наполеону III, чтобы примазаться к славе 'великого предка' и упрочить власть. И он с англичанами, озабоченными усилением авторитета России, заключил тайный союз с Турцией. Там как раз в это время визирем стал Решид-паша, основатель партии 'Молодая Турция', и начал реформы 'танзимата' — вводились местные суды, общинные и окружные советы, провозглашалось 'равенство перед законом', что было широко разрекламировано западной пропагандой как переход на демократический путь. Однако на деле 'равенство' подразумевалось только для мусульман. Началось восстание в Боснии, поддержанное Черногорией. Турки двинули туда карателей. Россия начала заступаться за христиан. И на войну ее фактически спровоцировали. Не зная о сговоре против себя и считая состояние Порты плачевным, она серьезно к войне не готовилась, надеясь обойтись дипломатическими мерами и демонстрацией силы. А Турция, чувствуя мощную опору, наглела, усилила военную помощь Шамилю, наотрез отвергала все предложения. И первой открыла боевые действия, внезапно захватив форт Св. Николая. Лишь тогда царь дал команду атаковать — результатом чего стала Синопская победа. И тут же против России единым фронтом выступили Англия, Франция, Пьемонт. Фактически к ним примкнула и Австрия, 'отплатив' за недавнее спасение и понадеявшись, что после поражения царя Балканы окажутся в ее зоне влияния. В драку австрийцы не полезли, но ввели войска в Молдавию и Валахию, сконцентрировали силы в Галиции, вынуждая держать там две трети русских войск. 'Отблагодарила' и Дания, отказавшись соблюдать нейтралитет и открыв англичанам балтийские проливы.

К такой войне Россия и впрямь была не готова — предположить, что на нее обрушится вдруг вся Европа, которой она не сделала ничего плохого, согласитесь, было трудновато. Но стоит обратить внимание и на другой аспект — под Севастополем впервые в новой истории война неожиданно приняла позиционный характер, когда наступательные средства не могли преодолеть оборонительных, и сражения вылились в перемалывание живой силы на одном месте. И к такому варианту западные державы оказались тоже не готовы. Военной победы им достичь так и не удалось. Понеся колоссальные потери, они вынудили русских оставить одну лишь Южную сторону Севастополя. На Балтике, на Белом море и на Камчатке нападения были успешно отбиты. А на Кавказе генерал Муравьев взял сильную крепость Карс. И первоначальные планы и требования антироссийской коалиции, доходившие до отторжения Польши, Финляндии, Северного Кавказа, где намечалось создание зависимой от турок 'Черкессии' во главе с Шамилем, пошли прахом. Но и силы России иссякали. И тяжело сказывалась дипломатическая изоляция.

Единственным верным другом проявила себя Пруссия. Там тоже была сильна антироссийская партия, но взяли верх более мудрые политики, убедившие короля, что не стоит играть на руку австрийцам и французам. Пруссия была еще слишком слаба, чтобы открыто поддержать царя, однако вела сложные дипломатические игры, связавшие Вену по рукам и ногам и не позволившие ей двинуть свои армии в бой. А потом дипломатам Александра II, занявшего престол после смерти отца, удалось склонить к миру Наполеона III, потерявшего 200 тыс. солдат и уже понявшего, что за 'моральное удовлетворение' цена высоковата, а 'материальные' плоды этих жертв пожнут англичане и турки. Тем не менее не по военным результатам, а по причине изоляции условия Парижского трактата о мире стали для России тяжелыми. Ей запрещалось держать флот и арсеналы на Черном море. У нее отбиралась часть Бессарабии — в пользу Молдавии. Ее протекторат над Молдавией, Валахией и Сербией передавался 'под покровительство Европы'. А права христиан в Турции отдавались на волю султана — хотя он обязывался обеспечить их равноправие. При этом Турция 'допускалась к участию в выгодах общего права и европейского концерта', и все державы обязались не предпринимать в ее отношении никаких действий без согласования с другими.

21 августа 1856 г. русский канцлер Горчаков издал свой знаменитый циркуляр: 'Говорят — Россия сердится. Россия не сердится. Россия сосредоточивается'. Но были в этом циркуляре и слова, на которые тогда Запад легкомысленно не обратил внимания. Что Россия 'в сложившихся обстоятельствах считает себя свободной от всех обязательств, которые брала на себя ранее'. Первой это почувствовала Австрия. Умело играя на противоречиях между европейскими державами, Россия ей закрепиться на Балканах не дала, вместо этого родилась автономная Румыния. А когда французы в союзе с Пьемонтом начали с Австрией войну, Петербург рассчитался с Веной адекватно — сосредоточив войска на Украине и вынудив Франца-Иосифа держать значительный контингент на восточной границе. Россия не позволила ему привлечь и германские княжества, заявив, что 'Итальянская война не угрожает Германскому союзу'. И Австрия потерпела разгром.

Наполеон III в это время находился в пике могущества, и его авантюры расплескались на весь мир. В союзе с англичанами Франция дважды громила Китай, влезла в Индокитай, начала строительство Суэцкого канала, укреплялась в Африке, а пользуясь тем, что в США шла войной Севера с Югом и они были не в состоянии применить свою 'доктрину Монро', запрещавшую европейским державам вмешиваться в американские дела, Наполеон III послал войска в Мексику, провозгласив там новую империю во главе со своим ставленником эрцгерцогом Максимилианом. Он также вынашивал проект 'Латинской империи', где под его гегемонией объединились бы Италия, Испания, Мексика. Ничего хорошего из этого не вышло. Англия начала опасаться аппетитов Парижа. Мексиканцы встретили оккупантов пулями. А Италия вовсе не спешила сменять австрийцев на французов. Наполеон хотел образовать на Апеннинах конфедерацию нескольких государств, связанных с Францией так же, как немцы с Веной. Но Пьемонт вместо этого поддержал и инициировал цепную реакцию революций — и произошло объединение всей Италии, кроме Венеции, оставшейся у австрийцев, и Рима, занятого французами.

Французская экспансия встревожила и немцев, и Пруссия под этим предлогом стала усиленно вооружаться. А вскоре Наполеон рассорился и с Россией. В 1863 г. в Польше опять вспыхнуло восстание, активно подпитываемое из-за рубежа. Базы мятежников находились в австрийской Галиции, в Париже открыто шла вербовка добровольцев в Польшу. И Запад снова попытался говорить с русскими на языке ультиматумов. Англия, Австрия и Франция предъявили требования создания в Польше национального правительства, назначения поляков на государственные должности и даже исключительного употребления польского языка в государственных учреждениях и системе образования. А увлекшийся Наполеон III опять стал сколачивать тайный союз, предлагая восстановить Польшу 'в полном объеме' — с возвращением ей Украины, Белоруссии, Литвы, отобрать у Пруссии Силезию, а Турции отдать 'Черкесский край'. Но Россию снова поддержала Пруссия, где на политическом небосклоне взошла новая звезда — министром-президентом стал Бисмарк. Он сам предложил царю Альвенслебенскую конвенцию, по которой пруссаки обещали содействовать подавлению инсургентов и даже разрешали для этого русским войскам заходить на свою территорию. Да и Россия была уже не та, что в 1856 г. И канцлер Горчаков на западные ноты ответил совершенно другими условиями: безоговорочная капитуляция восставших, а англичанам и французам в эти дела вообще не лезть. Позже русский канцлер издал еще один меморандум, указывая, что единственной причиной длительности восстания являются симпатии к нему со стороны Европы. И советовал ей порекомендовать своим подзащитным бунтовщикам безоговорочную сдачу.

И… тут же отступили. Австрия поняла, что если будет воевать против Пруссии в союзе с 'наследственным врагом', это подорвет ее позиции в германском мире. Британия вспомнила, что за союз с Италией Наполеон взял Савойю и Ниццу, прикинула, что теперь он за союз как минимум хапнет Бельгию, и Пальмерстон пошел на попятную, заявив, что 'с удовлетворением принимает благожелательные намерения России в отношении Польши'. А о 'наполеоновских планах' в России и Пруссии узнали. И запомнили. Ну а восстание в Польше и впрямь быстро погасло, едва лишь прекратилась помощь из-за рубежа.

Вена между тем старалась упрочить свое пошатнувшееся влияние на немецкие государства. И созвала во Франкфурте 'съезд князей', которых всегда можно было подмять под себя. Но и Пруссия была уже не та. И ощущала за собой поддержку России. Ее король Вильгельм I съезд князей проигнорировал, а Бисмарк бросил настоящую политическую 'бомбу', объявив, что высшим органом Германского Союза может стать лишь парламент, избранный всеобщим голосованием. Однако тут же и 'подыграл' Вене. Предложил для повышения авторитета среди немцев отвоевать у датчан спорные герцогства Шлезвиг, Гольштейн и графство Лауэнбург. Австрийцы клюнули… И Дания тоже пожала плоды своей неблагодарности в Крымской войне — на этот раз Россия за нее заступаться не стала. Пруссаки, австрийцы и федеральные войска Германского Союза без помех захватили 'немецкие земли'. А когда по этому вопросу все же созвали в Лондоне конференцию, сослались… на 'право войны' — создав тем самым прецедент, опрокидывавший всю систему международного урегулирования.

Ну а захваченные территории Бисмарк использовал весьма своеобразно — сделал споры об их статусе предлогом для ссоры с Австрией. В принципе сама война была ему не очень-то и нужна. Он хотел лишь объединения Германии. Но в данном случае это действительно было невозможно без войны. Даже без двух войн — с Австрией и Францией. Был заключен союз с Италией, претендовавшей на Венецию. А Наполеону III 'железный канцлер' запудрил мозги проектами еще и похлеще 'наполеоновских'. Пруссия и Италия открыто вооружались, но стоило начать мобилизацию и Австрии, они завопили о 'подготовке агрессии'. Предъявили ультиматум об отказе от мобилизации со сроком в несколько часов и после отказа нанесли удар. Прусская армия, обкатанная в репетиции Датского конфликта, действовала блестяще. И впервые проявил себя прусский Генштаб во главе с Мольтке. Все было спланировано четко, вплоть до часов. Немецкие княжества, союзные Вене, были мгновенно изолированы друг от друга и раздавлены, не успев мобилизоваться. А Австрию разбили 'блицкригом', за две недели.

По итогам войны Пруссия и еще 21 государство вошли в Северо-Германский союз. При этом им были поставлены условия: они сохраняют полную автономию, а лишаются всего-навсего… иностранных дел, армии, положения о гражданстве, федеральных налогов, уголовного, торгового, договорного права, банков, исполнения приговоров о наказаниях, почт, телеграфа, железных дорог, патентования, таможен, торговли, страхования и т. д. и т. п. Многие взвыли, но деваться было некуда. Была создана единая законодательная власть из рейхстага и бундесрата, где большинство заведомо принадлежало Пруссии. Был также распущен Таможенный союз. И южным германским государствам, еще не вошедшим в Северо-Германский союз, предложили перезаключить таможенные договоры на новых условиях. Главой союза становился прусский король, избирался 'таможенный парламент' — по сути, уже расширенный, общегерманский рейхстаг. А в компетенцию союза вводились и мероприятия 'вне таможенной зоны для безопасности общих таможенных границ'. Далеко не всем это понравилось, но выгоды, которыми пользовались участники Таможенного союза в течение десятилетий, были слишком большими, к ним уже привыкли — и пришлось подчиниться.

Италия получила Венецию и… раскатала губы на новые приращения. А в Австрии после разгрома к власти пришел новый премьер Бейст и провел ряд реформ. Для укрепления государства империя была преобразована в дуалистическую Австро-Венгрию с двумя правительствами, двумя парламентами и одним императором. Россия в этот период вела себя независимо. Начала осваивать Среднюю Азию. Завела новых друзей, в частности США, поскольку в ходе войны Севера с Югом поддержала северные штаты и посылкой боевой эскадры не позволила англичанам и французам вмешаться на стороне южан. Ну а Наполеон III продолжал совершать ошибки. Его отношения с русскими оставались крайне недружественными. Предложения Петербурга о вмешательстве международного сообщества в ходе новых восстаний в Османской империи — на Крите, в Боснии, Фессалии, Эпире, о нажиме на султана после случаев массовой резни христиан Париж неизменно блокировал вместе с Лондоном и Веной. И на Всемирную выставку во Франции в 1867 г. был приглашен султан, встреченный с большой помпой. А вот Александра II 'забыли' пригласить. Правда, по настоянию дипломатов 'недоразумение' устранили, но на царя в Париже произошло покушение. Стрелявшему в него поляку Березовскому суд вынес относительно мягкий приговор, а царя при посещении Дворца Правосудия французские судьи демонстративно приветствовали: 'Да здравствует Польша, месье!' Комментарии излишни.

Но положение Наполеона становилось все более шатким. Авантюра в Мексике, стоившая 50 тыс. погибших солдат, кончилась провалом — американцы, едва завершив гражданскую войну, потребовали от французов убраться, угрожая оружием. Поссорились и с итальянцами, расстреляв гарибальдийцев, пытавшихся атаковать Рим. Отреагировать на австро-прусскую войну Наполеон не успел — он ожидал победы Австрии, после чего хотел вмешаться с вооруженным посредничеством за соответствующие выгоды. И теперь, оставшись ни с чем, вспоминал, что же ему наобещал Бисмарк, и затеял торг о 'компенсациях' в надежде получить то ли германское левобережье Рейна, то ли Бельгию и Люксембург. Французские дипломаты вели себя чрезвычайно глупо. Соглашались на просьбы Бисмарка изложить эти претензии письменно. А канцлер познакомил с ними представителей южногерманских княжеств, и те тут же заключили с Пруссией военный союз. Бисмарк тянул резину, выдвигал все новые оговорки, пока до Наполеона не дошло, что его просто дурачат и не дадут ничего. Он стал делать угрожающие заявления — что и требовалось Бисмарку для сплочения Германии и настройки общественного мнения.

Францию все сильнее раскачивала и собственная демократия, и император пошел на уступки, введя вместо прежней фактической диктатуры парламентский режим. Но это только усугубило положение, и раскачка пошла еще сильнее. Запахло новой революцией. Выход Наполеон увидел в новой победоносной войне, чтобы шовинистический подъем и приобретение новых земель подняли его престиж на прежнюю высоту. И впрямь — стоило начать подготовку к войне, как референдум по вопросу, быть или не быть империи в ее прежнем виде, дал Наполеону 7,5 млн. голосов против 1,6 млн. Предлог был выбран смехотворнейший — согласие одного из Гогенцоллернов стать кандидатом на освободившийся испанский престол, что было объявлено попранием 'французских интересов'. И даже когда Гогенцоллерны сняли эту кандидатуру, Париж продолжал цепляться, требовать еще каких-то извинений и заверений, что немцы 'больше не будут'.

Настрой воевать был всеобщим. Депутатам парламента, пытавшимся занять более миролюбивую позицию, толпа била стекла, называла их 'предателями' и 'пруссаками'. Англия и Россия предлагали созвать конференцию по урегулированию. Но куда там! Франция спешила! Потому что рассчитывала… застать Пруссию врасплох! Ну и напоролась. Ведь эта война требовалась и Пруссии как лучший способ завершить объединение Германии. Бисмарк не преминул опубликовать в 'Таймс' французский проект аннексии Бельгии, и позиция Британии тоже стала однозначной. Австрийцам не позволили вмешаться русские. А прусская военная машина снова показала свою мощь, и Наполеон III был разгромлен. Впрочем, поражение еще не было катастрофическим — у Франции имелись еще армии, резервы. Но за Седаном и пленением императора грянула революция. Демократы, составившие правительство Национальной обороны, кричали о войне до победного конца, но правителями оказались никудышными. Они 'выросли в оппозиции', выучились критиковать и клеймить, но сами не умели ничегошеньки. И пошел дальнейший развал вплоть до возникновения Коммуны.

А Бисмарк получил возможность торговаться, соглашаясь признать ту власть, которая больше даст. Причем демократы ценой дополнительных уступок вынуждены были даже купить право самим подавить Коммуну, считая позором, если их внутренние проблемы будут решать немцы. Падением Франции воспользовалась Италия и смогла наконец-то занять Рим. Воспользовалась и Россия. И 29 октября 1870 г. канцлер Горчаков издал циркулярную ноту о разрыве Парижского трактата. В ноте указывалось, что царь отнюдь не испрашивает у Европы разрешения на нарушение этого вынужденного соглашения. Он просто расторгает его в одностороннем порядке. 'Его императорское величество не может больше считать себя связанным обязательствами Парижского трактата, поскольку он ограничивает его права суверенитета на Черном море'. В Европе это вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Но реально выступать против России было некому, а Бисмарк с серьезным видом предложил созвать в Лондоне конференцию, где и спустил все на тормозах.

Франция утратила Эльзас и часть Лотарингии, должна была выплатить 5 млрд. франков контрибуции с поэтапным выводом немцев, по мере выплаты. Но главным результатом войны стало окончательное объединение Германии. Бисмарк провел переговоры о присоединении к Северо-Германскому союзу южных немецких государств. Пугал угрозой французского реванша, соблазнял совместным пользованием плодами побед. Да и в Германии на волне триумфа царило такое настроение, что при отказе кого-то из князей его смели бы свои же подданные. В январе 1871 г. в пышных декорациях оккупированного Версаля Вильгельм I был провозглашен германским императором и телеграфировал Александру II: 'Пруссия никогда не забудет, что именно благодаря Вам война не приобрела большого масштаба'. Но… сразу после победы начальник Генштаба Мольтке начал разрабатывать первый план войны против России…

2. 'Балканский вопрос'

В 1872 г. в Берлине на встрече Александра II, Вильгельма и Франца-Иосифа был образован 'Союз трех императоров'. Хотя стал он чисто номинальным — монархи лишь обменялись нотами, обязавшись сохранять территориальный статус в Европе и совместно решать важнейшие вопросы. Но внутреннего единства между ними не было. Австро-Венгрия, утратив влияние в Италии и Германии, перенацелила свою политику на Балканы, где ее интересы неизбежно сталкивались с русскими. А перед Германией был выбор. Сближение с Россией (но в таком альянсе первая роль принадлежала бы Петербургу) или с более слабой Веной (в союзе с ней лидировал бы Берлин). Бисмарк выбрал второе. Завершив объединение Германии, он откровенно заявил премьеру Бейсту, что причин для разногласий между их государствами больше не существует. И Австро-Венгрия пошла навстречу, сообразив, что утраченного не вернешь, а союз с победителями — дело выгодное.

Но после отмены Парижских трактатов и свержения Наполеона III и у России не осталось причин враждовать с Францией. Мало того, на русских произвели неприятное впечатление как суровые условия капитуляции, так и варварское поведение германских войск, когда с ведома и при поощрении начальства сжигались французские деревни, производились расстрелы заложников, осуществлялись грабежи. Русская армия, что бы там ни говорили на Западе о ее 'варварстве', никогда не позволяла себе подобного, это было просто несовместимо с психологией тогдашнего русского офицерства. Среди германского руководства пересказывали случай с баварским солдатом, который спросил своего офицера: 'Как прикажете поступить с деревней: следует ли ее сжечь или умеренно опустошить?' Это вызывало благодушные улыбки. Русских представителей, тоже слышавших такие рассказы, они шокировали.

Начинали сказываться опасения столь резкого усиления Германии, ее быстро растущих амбиций. И вопреки Бисмарку, стремившемуся держать Францию в изоляции, Петербург начал налаживать с ней контакты. А она возрождалась после поражения очень быстро — в ХIX в. она играла роль страны-банкира, главного центра мировой финансовой жизни. Поэтому огромная контрибуция оказалась для Франции отнюдь не критической. Она расплатилась досрочно, и уже в 1873 г. немцы должны были вывести оккупационные части. И забеспокоились — как бы соседи, восстановив силу, не нацелились на реванш. У Бисмарка возникла идея 'превентивной войны', пока Франция еще не окрепла, и в 1875 г. Германия стала явно искать ссоры — точно такими же способами, как перед прошлыми войнами. Выдвигались требования отобрать у французов Бельфор и остатки Лотарингии, ограничить армию, наложить еще одну контрибуцию — такую, чтобы уже не оправилась. Бисмарк обратился с угрожающими нотами не только к Франции, но и к Бельгии. И начал зондировать почву о позиции других держав на случай войны. Французы в панике обратились за помощью к России. И она помогла, видя, что Германия попросту начала зарываться. Было твердо заявлено, что в данном случае немцы заняли вызывающую позицию без всяких оснований и в случае конфликта Россия возложит всю ответственность на них и оставляет за собой свободу действий. Чуть позже вмешалась и Англия, не желая уступать миротворческую миссию одним русским. И мир в Европе был сохранен.

А тем временем опять обострилась ситуация на Востоке. Широко разрекламированный в Европе 'демократический' режим танзимата, то есть местных самоуправлений, чрезвычайно усугубил положение христиан. Если паша, прежде правивший провинцией, все же поддерживал некое равновесие (хотя бы из собственной выгоды), то теперь власть фактически была отдана местным мусульманским общинам. А они беззастенчиво сваливали на христиан все повинности, вводили новые поборы, и о правосудии местных судов говорить не приходилось. Поэтому под угрозой постоянно находилась даже личная безопасность христиан, их семей и имущества — когда кого-то из них грабили, убивали, похищали жен, добиться правды было невозможно. В 1875 г. началось очередное восстание в Боснии и Герцеговине, пожелавших присоединиться к автономным Сербии и Черногории. И Россия поначалу проявила чрезвычайное терпение, пытаясь решить проблему совместными действиями международного сообщества. Но натолкнулась на противодействие Англии, где правительство возглавлял ярый русофоб Дизраэли. Он вообще вел весьма агрессивную политику. Перекупил у Египта контрольный пакет акций Суэцкого канала, хотя недавно помешал Франции сделать то же самое. Задумал покорить Трансвааль. А в турецких же делах нашел союзника в лице Австро-Венгрии. Которая, собственно, хотела сохранить на Балканах статус-кво, чтобы продолжить свою 'мирную' политическую и экономическую экспансию.

Шли переговоры, споры о формулировках. Султан Абдул-Азис хотел отделаться пустыми обещаниями, но христиане этому уже не верили, восстание разрасталось, к нему присоединилась Болгария, выступила Сербия. И в самой Турции произошел переворот, фанатики убивали европейцев, даже французского и немецкого консулов. Свергли султана за то, что он вообще ведет переговоры. И под влиянием улемов новый султан Мурад V провозгласил 'священную войну'. Османские войска и башибузуки (вооруженные добровольцы, в основном эмигранты с Северного Кавказа) разбили Сербию, учинили кошмарную резню в Болгарии и Боснии, истребляя самыми зверскими способами всех, кто под руку попадется. И западное общественное мнение, весьма активно поддерживавшее турок, прикусило язык. А Россия сделала тонкий ход, предложив поручить посредничество именно Британии, от чего та не могла отвертеться, не потеряв лицо.

Но в Константинополе случился новый переворот, на трон сел Абдул-Гамид. И опять провозгласил широкие реформы, вплоть до парламентаризма и конституции на принципах Великой Французской революции. Всерьез этого никто уже не принимал. Но Дизраэли прикинулся, будто поверил, и потребовал, чтобы Турции дали время для проведения этих реформ. И в Константинополе собралась новая конференция, бесцельно заседавшая три месяца. А после ее закрытия Абдул-Гамид отказался от всех обещаний. Лишь тогда царь стал говорить, что при нежелании Европы защитить турецких христиан он готов действовать самостоятельно. Однако в Лондоне состоялась еще одна конференция, принявшая декларацию с требованием реформ для турецких христиан. Но Россия огласила и отдельную резолюцию, что, 'если произойдет резня, наподобие той, которая обагрила кровью Болгарию, это неизбежно остановит демобилизационные меры'. Кстати, это требование очень возмутило все ту же западную 'общественность'. Она сочла подобный тон 'оскорбительным', требования 'высокими' и сетовала, что царь таким образом делает войну неизбежной.

Она и была уже неизбежной. Даже самые умеренные и обтекаемые требования Порта отвергла. Но лишь после двух лет бесплодных дипломатических баталий, убедившись в невозможности иных решений, Россия перешла к решительным действиям. Заключила союз с Румынией, пообещав ей вместо прежней автономии полную независимость, договорилась о нейтралитете с Австро-Венгрией и объявила войну. Причем было обещано, что русские не займут Константинополь, не затронут зон британских интересов, не будут искать приобретений за Дунаем и добиваться исключительного покровительства по отношению к балканским христианам. Но немедленно Запад поднял вой, напрочь забыв о своем возмущении по поводу недавней резни! Против Турции выступить единым фронтом оказалось невозможно, а против России — очень просто. Англия послала флот к Дарданеллам. Начала вооружаться и Австро-Венгрия, а в Будапеште венгры устраивали манифестации в поддержку турок. Правда, неудачи под Плевной Европу успокоили. Кстати, во многом они были обусловлены тем же, чем неудачи французов и англичан под Севастополем. Развитие вооружений уже диктовало другие законы войны, но на это еще не обратили внимания, и Запад счел, что Россия проиграла.

Но ситуация вскоре изменилась. На Кавказе талантливый генерал Лорис-Меликов взял Карс и двинулся на Эрзерум. Тотлебен сумел овладеть Плевной. А Скобелев разгромил турок под Шипкой и Шейново, и его корпус стремительным победным рывком вышел на подступы к Константинополю. И 3 марта 1878 был заключен Сан-Стефанский договор. По нему предоставлялась независимость Румынии, Сербии и Черногории. К Черногории отходило два порта на Адриатике, к Сербии — Ниш. Босния и Герцеговина приобретали автономию под совместным контролем Австрии и России. Болгария становилась автономным княжеством с территорией до Эгейского моря и Албании (с присоединением Македонии). В Европе у Турции оставалось лишь несколько частей — Константинополь с областью проливов, Салоникский полуостров, Фессалия и Албания. Крит также получал фактическую автономию. Город Котур с округом передавался Персии. В Европе России уступалась часть Добруджи, которую царь передавал Румынии, а взамен получал Бессарабию, отнятую после Крымской войны. Султан признавал себя должником России и ее подданных на сумму 1,5 млрд. руб. Но 1,1 млрд. ему уступали, за что он отдавал России на Кавказе Батум, Ардаган, Карс, Алашкертскую долину и Баязет.

И вот тут-то Россия снова получила против себя объединенный фронт всей Европы! Австрия объявила мобилизацию и стягивала войска к Дунаю. Англия ввела в Мраморное море флот с десантным корпусом, перебрасывала вооруженные силы с Мальты и из Индии. Потребовали считать Сан-Стефанский договор 'прелиминарным' и уточнить на международном конгрессе. Англию неожиданно поддержали Франция, у коей чувство благодарности оказалось вполне 'на уровне', и Италия, позарившаяся на Албанию. И даже Румыния! Пытаясь жаловаться Европе, что ее 'обобрали'. Требовала возврата Бессарабии и оплаты ей со стороны русских военных издержек. Израсходовав в войне материальные и финансовые ресурсы, к новой, куда более масштабной кампании Россия была не готова. Но все зависело от позиции Германии, на которую, в общем, и рассчитывали. Поддержи Берлин Россию — и все ее враги дали бы задний ход, да и Бисмарк всячески демонстрировал благожелательное отношение к Петербургу. Поэтому была достигнута договоренность о созыве конгресса в Берлине… На котором 'железный канцлер' внезапно раскрыл карты и сделал крутой поворот в сторону противников России. И Берлинский конгресс в 1878 г. стал чудовищным дипломатическим поражением русских.

Условия мира изменились очень сильно. Боснию и Герцеговину оставили номинально в составе Турции, но позволили их оккупировать австрийцам. Сербия и Черногория получили независимость, однако территориальные прирезки им сократили на 60% и сделали не за счет Боснии, а за счет Болгарии. Ее сократили втрое и поделили на две части — северная становилась автономным княжеством, южная оставалась под турками. Румынам в утешение за Бессарабию увеличили прирезки на 2 тыс. кв. км — и тоже за счет Болгарии. Порта сохранила право открывать и закрывать проливы по своему усмотрению. Из приобретений в Азии русские лишались Алашкертской долины и Баязета, отказывались от дальнейшего расширения границ в Закавказье. И оговаривалось, что турецкий долг России нельзя заменять территориальными уступками, и он не может уплачиваться в ущерб Англии и другим кредиторам. То есть такой долг не мог быть возвращен никогда. В довершение Британия преподнесла дурно пахнущий сюрприз — причиной ее ярой протурецкой позиции оказалось тайное соглашение с Портой, по которому она за защиту османских интересов получала Кипр.

А в довесок к 'балканскому вопросу' Берлинский конгресс породил еще и 'армянский вопрос'. Армян в Турции жило более 2 млн., и по Сан-Стефанскому договору для них предусматривались реформы по обеспечению их прав. Гарантом реформ выступала Россия, и требовалось немедленное их проведение, до вывода русских войск. В Берлине это тоже спустили на тормозах. Реформы в Турецкой Армении передавались под обезличенную гарантию 'держав' без определенных сроков. Горчаков настаивал, чтобы конгресс выработал хотя бы меры контроля и воздействия на Турцию для выполнения данных резолюций. Однако и эти пожелания после трехдневной дискуссии закончились ничем. И вот этот мирный договор заложил уже очень серьезные предпосылки к будущей мировой войне. Потому что недовольными остались все. Разумеется, Турция, потеряв часть территорий. Разумеется, Россия, так круто облапошенная. И Италия с Грецией, не получившие ничего. И расчлененная Болгария. И урезанные Сербия с Черногорией. Причем округа, на которые претендовали болгары, достались сербам и румынам. А Вена получила сомнительное приобретение в виде Боснии и Герцеговины с оппозиционным ей населением и вражду с Россией.

Что же выиграл Бисмарк своими маневрами? О, очень много. Подорвал позиции России, которая после разгрома Франции и Австрии начала было лидировать в континентальной Европе. Впервые вывел Германию на роль верховного международного арбитра. А Вена теперь откровенно боялась русских, что толкнуло ее к дальнейшему сближению с Берлином. И 15 октября 1879 г. между ними был заключен военный союз. Главным его пунктом стало соглашение, что если одна страна подвергнется нападению России, другая должна поддержать ее всеми средствами. Через Австро-Венгрию Германия получила возможность распространять влияние на Балканы. А Турция разочаровалась в англичанах — за такую цену, как Кипр, она рассчитывала на большее. И одна лишь Германия, не потребовавшая для себя ничего, выступила 'бескорыстным' другом Порты. Получив огромные преимущества для экономической экспансии на Восток.

Кстати, в 1879 г. Мольтке разработал новый план войны против России. Уже третий. Если по первому варианту предусматривались одновременные удары против Франции и России, по второму, уточненному в 1875 г., — последовательные, сперва на Запад, потом на Восток, то теперь был создан новый вариант. Примерно половина сил оставлялась против французов, в обороне, а главный удар наносился по России. Но вторжения вглубь страны с решительными целями план не предусматривал — печальный урок Наполеона еще помнили. Война ограничивалась сугубо частными задачами. Одновременно должны были наноситься удары из Восточной Пруссии и австрийцев из Галиции, чтобы 'отрезать Царство Польское еще до сосредоточения русских армий', а потом предполагалось удерживать захваченное в оборонительных боях, пока не получится измотать противника и склонить к миру. По расчетам Мольтке, эта война была бы весьма затяжной и продлилась 7 лет.

3. Вопрос точки зрения

Наверное, стоит сделать отступление и остановиться на той системе двойных стандартов, которая, как нетрудно заметить, во все времена проявлялась в отношении России. Взять, скажем, упоминавшийся 'польский вопрос'. Отметим, что сами по себе екатерининские войны против Польши, завершившиеся ее разделами, начались с того, что поляки, поддержанные Францией, наотрез отказались обеспечить юридическое равноправие православного населения в своем государстве. И первый-то раздел со стороны России касался только присоединения угнетаемых православных областей, украинских и белорусских. С чем поляки не смирились и раз за разом брались за оружие, что и привело к новым разделам. Но никакие нарушения 'прав человека' в отношении православных, совершавшиеся поляками, Европу никогда не волновали. Не волновали ее и восстания в Индии или Ирландии — это было внутренним делом Англии, а в Индокитае — внутренним делом Франции. Но едва касалось поляков — начинались международные осложнения.

Или взять пресловутый 'восточный вопрос', где Россию всегда обвиняли в 'хищнических устремлениях'. Но не секрет, что значительные территориальные приращения в войнах с турками она осуществляла только в XVIII в. — за счет Крымского ханства и ничейного 'Дикого поля'. Кстати, и эти войны начала Порта при подстрекательстве французов. Разумеется, и Россия не занималась чистым альтруизмом. В войнах с Османской империей она преследовала свои геополитическое цели, укрепляла свое влияние в Балканском регионе. Однако нетрудно заметить и другое — что собственные ее приобретения в XIX в. были очень даже скромными. Куда скромнее, чем у западных 'друзей' Порты, отхвативших у турок Алжир, Тунис, Марокко, Кипр, Египет. В опровержение расхожих баек, русские никогда не пытались захватить Константинополь, в 1829 и 1878 г. сами останавливались на подступах к нему, а в 1832 — 1833 гг. их эскадра покинула Босфор, едва лишь выполнила свою миротворческую миссию. Для России, на самом-то деле, важнее было не обладание проливами, а всего лишь право свободного прохода через них. Потому что из Черного моря через Босфор и Дарданеллы шел главный путь для экспорта украинского зерна.

Но захват западными державами даже чисто мусульманских регионов, вроде Алжира, мог вызвать между ними лишь умеренные дипломатические трения, в рамках 'нормального соперничества'. То же касалось 'защиты христиан', когда это было выгодно Западу — например, Наполеон III по согласованию с англичанами в 1860 г. предпринял карательную экспедицию в Сирию, когда там произошла резня христиан-маронитов, признающих главенство римского папы. А стоило в защиту христиан выступить русским, как они немедленно вооружали против себя всю Европу!… Словом, отчетливо видно, что и в событиях XIX в. отношение Запада к России бытовало в точности такое же, как повторяется сейчас — когда, например, борьба с терроризмом в Афганистане — это одно, а на Кавказе — совсем другое.

И чтобы понять такую особенность, нам придется обратить внимание на столь уродливое (и тоже исторически сложившееся) явление, как западная русофобия. Более подробно я разбирал этот вопрос в своей книге 'Государство и революции', поэтому здесь коснусь его лишь в общих чертах. Самой парадоксальной гранью русофобии оказывается то, что с точки зрения обычной логики и строгих фактов она получается вообще необъяснимой, поскольку те отрицательные черты, которые Запад традиционно приписывал и приписывает русским, выглядят либо несостоятельными, либо в большей степени присущими самому Западу. Возьмем хотя бы широко распространенные в зарубежной литературе представления о некой исконной русской 'дикости' и о том, что всю культуру, как таковую, Россия переняла из Европы. Что представляется абсолютным нонсенсом. На самобытную и глубочайшую культуру Киевской, Московской, Новгородской Руси та же Европа, вроде бы, не претендует. А что касается международного обмена культурными достижениями — то ведь это явление в истории вполне обычное. И сама Европа некогда очень интенсивно перенимала культуру Рима, Византии, арабского Востока.

Очень характерными представляются и обвинения в 'русской жестокости' — тут западные 'специалисты' сразу хватаются за фигуры Ивана Грозного и Петра I. Но при более строгом взгляде оказывается, что правители Англии, Франции и Испании, современные Ивану Грозному, казнили в 30 — 40 раз больше своих подданных, чем он. А во времена Петра и в Англии, и во Франции, и в Германии, Италии, Швеции, Польше публичные казни были очень распространенным и любимым зрелищем как у простонародья, так и у аристократии. Но если перейти ко временам более поздним, то в правление Елизаветы в России смертной казни не было вообще. Екатерина вспомнила о ней только при подавлении пугачевского бунта. И дальше снова не было — вплоть до пяти декабристов. А после них — до 1847 г. Но в это же время в Англии вешали даже женщин и подростков за кражу предметов от 5 шиллингов и выше. Смертные приговоры мог выносить любой местный судья, и такие казни происходили по всем городам чуть ли не каждый базарный день. Или другой пример — маршал Мак-Магон при подавлении Парижской Коммуны казнил 20 тыс. чел. За неделю. В то время как Иван Грозный за все время царствования, по разным оценкам от 3 — 4 до 10 — 15 тыс. Но Мак-Магона никто 'чудовищем' не считал. Наоборот, уже после этого громадным большинством избрали президентом Франции.

Можно сопоставить и поведение в Италии солдат Суворова и матросов Ушакова с поведением союзных им англичан Нельсона, учинивших чудовищную бойню после взятия Неаполя. Или поведение русских во Франции в 1815 г. с немцами в 1870 — 71 гг. Как, впрочем, и с поведением французов в России в 1812 г. Но тем не менее в западной литературе в качестве общепризнанного пугала все равно утвердились 'русские казаки'. Неопровержимым доказательством 'дикости' считается и российское крепостное право, задержавшееся до 1861 г. Но в Германии и Австрии оно существовало до 1848 г. — разница небольшая. В США рабовладение задержалось до 1865 г. Причем в войне Севера с Югом Англия и Франция поддержали именно южных рабовладельцев — в отличие от России. Большими друзьями англичан были и рабовладельческая Бразилия, и Османская империя. А в Трансваале рабство просуществовало до 1901 г. Впрочем, и в британских и французских колониях местные жители если и сохраняли личную свободу, то полноценными 'людьми' не признавались. Но попутно отметим и то, что сами по себе юридические критерии крепостничества или его отсутствия никак нельзя считать однозначными показателями благоденствия. Так, в 1845 г. в Ирландии не уродился картофель. Крестьян, не способных из-за этого уплатить ренту, стали сгонять с земли и разрушать их фермы. И за 5 лет от голода умерло около миллиона человек! Случалось ли хоть что-то подобное в 'крепостнической' России? Вот уж нет…

Общеизвестным является и пресловутый штамп 'русского кнута'. Что ж, уточним — в России телесные наказания были отменены вместе с крепостным правом. В том числе и в армии, и в учебных заведениях. А в Англии их отменили только в 1880-х, на 20 лет позже. Причем в британском флоте они задержались до начала ХХ в., и в школах сохранялись — даже Черчилль вспоминал, что пороли его частенько. Ну а в английских колониях, например, в Индии, телесные наказания вполне официально существовали и в 1930-х гг. Неувязочка получается…

Совершенно несостоятельными выглядят и умозрительные противопоставления якобы традиционной западной демократии и опять же традиционного русского деспотизма. Ведь в тех формах, которые мы наблюдаем сейчас, демократия даже и на Западе утвердилась относительно недавно. В Англии в XVIII в. избирательными правами обладали лишь 2% населения. Какая же тут демократия? Расширение избирательного права пошло где-то с 1830 — 1840-х гг. В большинстве европейских государств демократические начала стали внедряться с середины XIX в. — в историческом плане не намного раньше, чем в России, где демократические реформы начались в царствование Александра II. Они были не полными? Но и на Западе они шли постепенно. Скажем, избирательное право для женщин в США было введено только в 1920 г., в Англии — в 1928 г., во Франции — в 1944 г., а в Швейцарии — в 1971 г.. А 'цветных' Америка уравняла в правах лишь в 1960-х.

Впрочем, даже и во времена абсолютизма этот термин понимался на Западе и в России по-разному. Достаточно вспомнить высказывание Людовика XIV 'Государство — это я!' и, по сути, его современника Петра I: 'Не за Петра вы сражаетесь, но за отечество!' Или его повеление Сенату не выполнять царских распоряжений в случае своего пленения. И уж тем более смехотворным оказывается тезис о 'рабской психологии', в подтверждение которого авторы очень лихо передергивают эпохи, ссылаясь на обращения к царям 'холопов Ивашек' и 'холопов Митюшек'. Но уже и в XVIII в., когда в России такие обращения были официально отменены, видные западные ученые и деятели искусства унижались перед своими покровителями ничуть не меньше. Почти в тех же выражениях. Причем лебезили даже не перед монархами, а перед второстепенными вельможами в надежде на подачку.

Особо стоит коснуться и штампа 'имперских амбиций', 'постоянной угрозы' со стороны России, ее завоеваний, обеспечивших колоссальные размеры страны. Однако факты говорят, что в течение всего XIX в. Россия ни на одну из европейских держав не нападала и ни одной не угрожала агрессией. А вот наоборот — было. И не раз. И относительно размеров завоеваний не мешает вспомнить, что размеры Британской империи в то время были куда больше. Да и Франция вместе со всеми колониями не сильно уступала. Причем при русских 'завоеваниях' (которые в значительной доле были все же добровольными присоединениями), и грузин, и армянин, и якут становились полноправными 'русскими'. В отличие от индуса в составе Британии или алжирца в составе Франции. И, кстати, к тезису о 'дикости' и 'варварстве' очень красноречивой иллюстрацией служат 'опиумные войны'. Когда Китай пытался препятствовать ввозу наркотиков, но дорогу им расчищали бомбардировки английских и французских эскадр. Насильно заставляли принимать опиум, целенаправленно травили страну, плодя наркоманов и создавая спрос, чтобы затем грести сверхприбыли. Или возьмем истребление американских индейцев, уничтожение патагонцев и огнеземельцев, подбрасывание зараженных оспой одеял. Или охоты англичан на тасманийцев, объявленных 'не людьми'. Или истребление франкоязычных метисов в Канаде в 1885 г. Это дела 'цивилизованных' людей Запада, а не русских 'варваров'. За русскими-то никогда и ничего подобного не наблюдалось.

Столь же предвзятыми оказываются и другие 'общеизвестные истины'. 'Русское пьянство'? Но Бисмарк, много лет проживший в России, пьяную женщину, валявшуюся под забором, в первый раз в жизни увидел в 'культурной' Англии. И это его так потрясло, что он описал данный случай в своих дневниках. 'Русское взяточничество'? Французские талейраны дали бы фору любым русским меншиковым. А в США в 1832 г. был даже введен в оборот красноречивый термин 'дележ добычи' — когда вновь избранный президент или губернатор расплачивался разными 'добрыми услугами' с теми, кто помог ему выиграть выборы. Взяточничество принимало даже легальные формы — во Франции считалось нормальным, когда чиновнику за решение определенного вопроса предлагалось 'войти в дело'. И таких примеров можно привести еще много, но все они будут говорить об одном — что обосновать фактами явление русофобии не получается. Никак не получается.

Куда более логично данное явление объясняется теорией Л.Н. Гумилева о 'суперэтносах' — западном, евразийском (русском), мусульманском, китайском и т.п. Которые представляют собой исторически сложившиеся сообщества людей, отличающиеся друг от друга стереотипами мышления и поведения. А разные стереотипы мышления как раз и создают представления о 'загадочной русской душе'. Ну а то, что не всегда понятно и 'загадочно', то чуждо и вызывает барьер недоверия. При этом я вовсе не хочу обосновывать какое-либо превосходство российского суперэтноса перед западным — они просто другие.

Так что и корни русофобии, можно сказать, сложились исторически. Западный суперэтнос всегда считал себя 'наследником' римско-греческого мира. Для которого как раз и было характерным признание в качестве 'цивилизации' только собственных порядков и обычаев, а все народы, не входящие в собственную систему, объявлялись 'варварами'. Сюда же наложились и особенности другого типа мышления — католического. Которое не только в вопросах религии, но и в вопросах бытовой, социальной и государственной организации объявляло все, отличающееся от собственного, ложным и враждебным. А на основе подобных представлений мыслители-гуманисты эпохи Возрождения породили теорию 'европоцентризма', согласно которой главным и единственным носителем цивилизации объявлялся западный мир, остальные же народы признавались 'неисторическими', способными получить культуру только от европейцев. И если в наше время эта теория затрещала по швам, сохраняясь лишь на уровне инерции мышления, то в XVIII — XIX вв. она была общепризнанной, позволяя и объяснить технические успехи Запада, и обосновать 'просветительскую' необходимость колониальных захватов.

Ну а русские попадали под ту же теорию — 'неисторический' народ, а претендует на роль мировой державы! Что же касается конкретных обвинений, разобранных выше, то их в значительной мере можно отнести к закономерности, которая хорошо известна психологам, — любой человек, начиная выискивать недостатки у другого, в первую очередь склонен приписывать ему собственные пороки. Более понятные и более близкие собственной психологии. Но тем не менее, одними лишь суперэтническими различиями явление русофобии тоже не объясняется. Ведь при непосредственных контактах русских и западноевропейцев им почти всегда удавалось и удается найти общий язык. Те же солдаты в заграничных походах быстро сходились с местными жителями. А многие немцы, французы, шведы, ирландцы и т.д. поступали в Россию на службу или переселялись в качестве фермеров, торговцев, ремесленников. Иногда 'обрусевали', иногда сохраняли национальные особенности, но тоже всегда находили взаимопонимание с местным населением. А с другой стороны — Запад часто находил взаимопонимание с Османской империей. Отличавшейся от европейцев куда сильнее России. Так что вывод следует еще один — 'психологическая' разница становилась благодатной почвой для целенаправленной политической пропаганды.

А этим оружием европейцы умели пользоваться очень хорошо. Еще Наполеон успешно применял для раскачки противостоящих государств пропаганду свобод, декларированных в его 'наполеоновском кодексе'. (Между прочим, сам он этот кодекс в своих владениях и не думал вводить.) Ну а в XIX в. его опыт успешно переняла Англия, а затем и Франция, занявшись экспортом идей либерализма. А поскольку на протяжении почти всего этого столетия их соперницей или противницей оказывалась Россия, то пропагандистское оружие чаще всего использовалось против нее. Эти информационные войны велись из года в год, из месяца в месяц, что и привело к формированию в 'общественном сознании' устойчивого антироссийского штампа.

Но и в самой России следствиями тех же информационных войн стали два побочных явления — панславизм и западничество. До XIX в. панславизма как такового не существовало. Воевали и со славянами-поляками, а на Балканах не делали различия между поддержкой славян и других христиан — молдаван, валахов, греков. И истоки панславизма, как и его суть, сильно отличались от пангерманизма. Пангерманизм родился в разобщенной Германии, выражая на первых порах ее тягу к объединению, а затем трансформировался в теорию возвышения и дальнейшего расширения объединенной Германии. А панславизм стал инстинктивной реакцией на слишком явную систему 'двойных стандартов' со стороны европейских держав. Откуда следовало — надо искать других друзей, близких по крови, более 'родных', чтобы вместе с ними противостоять единому фронту Запада. Иногда это оказывалось верным, и некоторые славянские народы действительно проявляли искреннюю тягу к России. Но часто оставалось иллюзией — и панславистские идеи использовались различными славянскими политическими группировками лишь по мере собственной выгоды. Но во всяком случае, никакие, даже самые крайние российские панслависты не провозглашали цели объединения всех славян в одно государство. В лучшем случае речь шла лишь о союзе при главенстве России.

Нужно коснуться и русского западничества, также оказавшего заметное влияние на последующие исторические события. Причем в данном случае под 'западничеством' я вовсе не имею в виду заимствование технических или культурных достижений Европы и Америки. Это явление вполне нормальное. Почему бы не поучиться полезному? Я хочу рассмотреть те уродливые формы западничества, которые выросли из семян все той же русофобии, но пересаженной на собственную русскую почву. И выражающиеся формулой: 'У них все хорошо, у нас все плохо'. Нет, такое западничество родилось не при Петре. Да он и сам говорил: 'Европа нужна нам лет на сто'. Чтобы преодолеть техническое отставание и не стать чьей-нибудь колониальной добычей, как Китай. Не внедрилось подобное западничество и при немке Екатерине II. Она правила, опираясь на русскую национальную основу, подчиняла политику русским национальным целям, и вряд ли можно найти какую-то самоподгонку под иностранные образцы в Потемкине или в канцлере Безбородько, выражавшемся: 'А як матушка императрыця скаже, то нехай воно так и буде'.

А вот пушкинская Татьяна, хотя и 'русская душою', уже не могла по-русски письмо написать и переходила на французский. Потому что западничество вошло в Россию при Александре I. И не из-за того, что русские в Наполеоновских войнах повидали Европу и призадумались над ее благосостоянием. Это миф. В Европе, разоренной многолетними войнами, никаким благосостоянием тогда и не пахло. И впервые-то побывали за рубежом только солдаты и младшее служилое офицерство, западничеством отнюдь не заразившиеся. А укоренилось оно именно в верхушке общества, которая и раньше никакими преградами не была отделена от зарубежья. Произошло же это не в войну, а после смерти Павла I, державшего аристократию в строгой узде. И высшее дворянство ошалело от обретенных 'свобод', да и сам Александр принялся играть в либерализм. В это время и из-за границы хлынули беженцы от наполеоновских завоеваний — и не служилые специалисты, как при Петре, или искатели заработка, как при Екатерине, а тоже из 'верхов', привнося в российское общество свой 'лоск' и свои суждения. А после победы над Бонапартом, когда Россия утвердила свое могущество, данные процессы активизировались. Александр примерялся к роли общеевропейского арбитра, и его окружение тоже вовсю подстраивалось 'под Европу'. Шла интенсивная космополитизация аристократии — и через браки с западной знатью, и через расплодившиеся масонские ложи, и через западные моды, через западных учителей и гувернеров. И через 'передовые' либеральные учения, популяризаторами которых стали англичане и французы.

В высших кругах отрезвение наступило довольно скоро. После восстания декабристов, после враждебных демаршей Запада в период русско-турецкой войны 1829 г. Но тогда идеи западничества были перехвачены либеральной оппозицией — которая, увы, нередко становилась просто ретранслятором западной политической пропаганды. Так, когда разразился мятеж в Польше и по поводу антироссийских выпадов за рубежом Пушкин написал свои стихотворения 'Клеветникам России' и 'Бородинская годовщина', то по словам Герцена, эти произведения 'вызвали негодование у лучшей части нашей журналистики'. В общем, точка зрения, что 'у нас все плохо, а у них все хорошо', не только утвердилась в России, но и стала считаться 'передовой'. И чем 'передовее' хотело выглядеть то или иное политическое течение, тем радикальнее оно принималось охаивать все свое в противовес чужому. Ведь тем легче оно находило 'понимание' в Европе! Чем и гордилось, зараженное своими 'комплексами национальной неполноценности'.

4. Тройственный союз

После Берлинского конгресса Россия была оскорблена тем, что вся Европа опять объединилась против нее. И когда в 1881 г. Александр II погиб в результате теракта, а на трон взошел Александр III, он повел 'национальную' политику. Послал всю Европу подальше вместе с ее интригами и альянсами, а во главу угла поставил внутренние проблемы страны и ее дальнейшего развития. Германию это пока устраивало. Самый грозный конкурент был устранен из интересующих ее политических игр. Был вбит клин между Россией и Францией.. А сама Франция опасности для немцев не представляла — там торжество демократов над монархистами обернулось внутриполитическим хаосом, и за 10 лет сменилось 14 правительств. Причем французы боялись уже не только поражений от немцев, но и победы, поскольку демократы там пришли к 'мудрому' выводу, что удачливый полководец не устоит перед соблазном 'цезаризма'.

Главной проблемой европейских держав в это время стало колониальное соперничество. Ведь по понятиям XIX в. любая держава, чтобы быть 'великой', должна была иметь колонии. И для престижа, и для решения социальных проблем — отселения туда части граждан, и для развития экономики — в качестве сырьевой базы и рынков сбыта. И в 1880-х как раз и началась самая бешеная фаза борьбы за колонии, когда страны Запада будто с цепи сорвались и принялись захватывать все, что еще где-нибудь 'плохо лежит'. Причем новоиспеченные Италия и Германия колоний еще не имели и спешили наверстать упущенное. Итальянцы чуть не начали войну с Францией, захватившей у них из-под носа Тунис. Но Бисмарк, умело ловивший рыбку в мутной воде, счел это пока невыгодным и решил 'законсервировать' их вражду на будущее. Уговорил итальянцев пока примириться с утратой. И втянул их в военный блок. В 1882 г. возник Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии.

Испортились и отношения между Англией и Францией. Из-за захвата британцами Египта, Бирмы, а французами — Мадагаскара, Тонкина. И в этом противостоянии Бисмарк принял сторону французов, поощряя их дальнейшую экспансию. Чем больше войск отправят за моря, тем меньше можно опасаться реванша. И наконец, когда соперничество достигло апогея, возникла идея поделить Африку по-хорошему, 'по-цивилизованному'. Для чего в 1884 г. была организована конференция. Угадайте, где? Ну конечно, в Берлине. А председательствовал на ней опять 'незаинтересованный' Бисмарк. И все толком поделил. Но только и себя не забыл. Хапнув Юго-Западную Африку, Того, Камерун, Восточную Африку, Северную Новую Гвинею и архипелаг Бисмарка в Тихом океане. Мнения негров или арабов при разделе, ясное дело, не спрашивали, и если к началу 1880-х европейские колонии в Африке были рассеяны цепочкой вдоль побережья, то теперь пошло интенсивное продвижение в глубь материка — со всех сторон.

Развернувшееся соперничество великих держав не ограничивалось колониальной проблемой. Оно охватывало и сферы финансов, промышленности, торговли. Только надо учитывать, что формы этой конкуренции в XIX в. во многом отличались от нынешних. Скажем, для финансовых операций, в том числе и международных, тогда широко привлекались частные средства. Когда одна страна обращалась к другой на предмет займа, то деньги предоставлялись определенными банками, а эти банки, в свою очередь, продавали с прибылью для себя заемные облигации рядовым гражданам. И они потом 'стригли купоны' процентов. Отсюда, кстати, и происходила еще одна особенность, упоминавшаяся ранее, — повышенный интерес населения к внешней политике. Ведь если правительство плохо помогало какому-то союзнику, то могло понести убытки множество мелких рантье. Да и банки, осуществлявшие займы, через подконтрольную им прессу старались подправить 'общественное мнение' в нужную сторону.

Часто банки и сами проводили краткосрочные займы для тех или иных правительств. Хотя при этом государства-дебиторы оказывались уязвимыми со стороны кредиторов: займы можно было отозвать, если в инвестируемом государстве возникла нестабильная ситуация. Или оно вдруг начало проводить 'не ту' линию. В разных державах данные процессы имели свои отличия. Скажем, в Германии экспорт капитала находился под полным контролем правительства, во Франции под более слабым, а в Англии государственными рычагами не регулировался. Поэтому немецкие банки оказывали услуги Австро-Венгрии даже в ущерб собственной прибыли. А французские нередко занимали деньги у себя в стране и ссужали в Германии — там процент прибыли был вдвое выше, чем в Париже. Отличалась финансовая политика и в других отношениях. Немцы предпочитали вкладывать деньги в собственную промышленность, англичане — в свои колонии и доминионы, а французы — куда угодно, лишь бы приносили доход. Поэтому к началу ХХ в. у Англии находилось за рубежом менее 6% от общей суммы капиталов, а у Франции — свыше 60%.

В области промышленности Германия сразу же после объединения совершила гигантский рывок — реализовался и изрядный потенциал, накопленный за полвека мирного существования, и колоссальные вливания контрибуций. И ее развитие пошло чрезвычайно быстро, в результате чего она стала выходить на второе место в мире после Англии, а по некоторым направлениям и на первое. Вступив в игру 'на новенького', Германия принялась осваивать новейшие, самые перспективные отрасли промышленности — электротехническую, химическую и т.п. Но и промышленная, и торговая конкуренция в то время были тесно связаны с политикой. Так, считалось обычной практикой защищать свою экономику от зарубежных производителей протекционистскими тарифами, ограничениями их импорта в свои страны и колонии. Такую политику повел и Бисмарк. Особенно сильно оказывались связаны с государством производители и продавцы оружия — вооружение союзников и потенциальных союзников уже само по себе было политикой. Поэтому Крупп, Сименс или банкиры, контролирующие австрийскую фирму 'Шкода', французскую 'Шнейдер-Крезо', британскую 'Армстронг и Виккерс' имели прямые выходы на министров и глав государств, что и использовали для получения выгодных контрактов и рынков сбыта. Часто они нуждались в правительственной поддержке против иностранных конкурентов и получали ее. Скажем, обычной тактикой было, когда государству соглашались предоставить заем при условии монопольной продажи оружия своими фирмами.

Что же касается России, то она тоже переживала бурный экономический подъем. Он начался еще раньше, после освобождения крестьянства, а 'национальная политика' Александра III направила на эти преобразования главные усилия правительства. В стране росли новые фабрики и заводы, разрабатывались месторождения полезных ископаемых, строились железные дороги. Пошло интенсивное освоение Средней Азии, Сибири, Дальнего Востока. В европейские дрязги царь теперь почти совсем не лез — и подействовало! Уже наоборот, иностранцы засуетились перед Россией, силясь склонить ее на свою сторону. На что Александр III реагировать не спешил. Известен случай, когда он сидел с удочкой на берегу пруда и ему доложили, что прибыли западные послы. Александр ответил: 'Когда русский государь удит рыбу, Европа может подождать'.

В Германии отношение к России было неоднозначным. Горячие головы, у которых все еще кружились головы от прошлых побед, считали ее целью для очередного удара. Главным выразителем этой тенденции стал военно-морской министр Каприви, заявлявший, что следующей 'войной у нас будет война на два фронта — с Россией и Францией'. Однако Бисмарк подобным идеям ходу не давал. И не потому, что был другом России, а просто умным человеком. Он хорошо знал нашу страну, проведя в ней несколько лет в должности посла. Знал ее, кстати, и Мольтке-старший, послуживший в Петербурге военным атташе. И оба приходили к выводу, что окончательно сокрушить Россию вообще нереально. Бисмарк указывал, что главная ее сила заключается не в территориях и армиях, а в единстве народа, который, собственно, и есть сама Россия. А Мольтке, как уже отмечалось, высчитал, что даже за одну Польшу пришлось бы воевать 7 лет. Пожалуй, дороговато. И даже в случае удачи пришлось бы жить под дамокловым мечом ответного удара…

Поэтому Бисмарк полагал, что воевать с Россией нельзя. Можно интриговать против нее, столкнуть с кем-то другим, но самим — ни в коем случае. В данном направлении он и действовал. Старался втянуть в орбиту Германии все новые страны, отрывая их от русских, поощрял Австро-Венгрию на Балканах. Заключил оборонительный союз с Румынией. Поучаствовал в каше, заварившейся там в 1885 — 1887 гг. 'Изгнав' Россию, уже ни Англия, ни Австрия не возражали против воссоединения Болгарии. И в ней произошло восстание. Турцию заставили смолчать. Зато возмутились сербы из-за одностороннего приращения соседей. Но сербов болгары разгромили, и князь Обренович, видя, что Россия не может ему помочь, стал искать сближения с Веной. А на трон Болгарии немцы, австрийцы и англичане возвели своего ставленника — принца Фердинанда Саксен-Кобургского.

Петербург на недружественную политику отвечал аналогично. Ввел повышенный налог на иностранных владельцев недвижимости, что ударило по прусской аристократии, имевшей поместья в России. Бисмарк разозлился — и сделал ошибку. Россия в это время очень нуждалась в иностранных инвестициях для вложения в развивающуюся промышленность. Но Бисмарк стал играть на понижение курса русских ценных бумаг, а потом вообще запретил их продажу на Берлинской и Бременской валютных биржах. И русские обратились к Франции. А там откликнулись очень охотно. Во-первых, это было выгодно, а во-вторых, начали осознавать, что поссорившись и с Россией, и с Англией, и с Италией, они очутились в щекотливом положении. Тут-то Бисмарк и сообразил, что перегнул палку. И что дальше бодаться с русскими уже опасно. Потому что при дальнейшем развитии Германии как колониальной и промышленной державы ее главной соперницей должна была стать не Россия, а Англия. А Франция ох как охотно примкнет к любому противнику немцев…

И 'железный канцлер' совершил очередной резкий поворот. Пригласил российского посла и зачитал ему точный текст своего договора с австрийцами. После чего предложил заключить тайный договор о мире и дружбе между Германией и Россией. Нет, он и в этот момент не стал приятелем русских — просто счел, что все возможные выгоды от противостояния с ними уже получил. А теперь собирался получить выгоды от сближения. В Петербурге подумали — и согласились. В конце концов, Франция тоже никогда не была для нас искренним другом. В 1887 г. Германия и Россия заключили на 3 года так называемый 'договор перестраховки'. О ненападении, экономическом и политическом сотрудничестве. И взаимовыгодные отношения между двумя государствами очень быстро стали улучшаться. Однако ненадолго. В 1888 г. умер старый кайзер Вильгельм. Его наследник Фридрих-Вильгельм был тяжело болен и властвовал лишь несколько месяцев. Кайзером стал его сын Вильгельм II.

Дальше