Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава VI

Тревожное лето

1. На Балтике прохладно

В начале октября 1939 г. в швейцарском сатирическом журнале «Небельшпальтер» была помещена поражающая своей образностью политическая карикатура. На ней изображена приемная «хирурга». На висящей здесь же вывеске написано: «Поликлиника. Кремль. Ампутации производятся ежедневно и бесплатно». На стоящей вдоль стены скамейке сидят трое испуганных «больных». Первый из них держит флажок с надписью «Литва», второй - с надписью «Латвия», а третий держит флажок без надписи, видимо, символизирующий Финляндию, судьба которой к тому времени еще не была решена. Все они с ужасом смотрят на «больного», несущего флажок с надписью «Эстония». На костылях с ампутированной ногой он выходит из хирургического кабинета. Сам же «хирург» с грузинским носом и черными усами стоит у двери, услужливо приоткрытой человеком в форме эсэсовца. Сзади «хирурга» выглядывает лицо в пенсне. Руки «хирурга» по локоть в крови. Он держит хирургическую пилу, а за поясом у него кинжал. Текст под карикатурой: «Прошу, следующий!»{549}.

Так художник по свежим следам изобразил ампутацию государственного суверенитета Прибалтийских республик, которую произвели Сталин и Молотов в конце сентября - начале октября 1939 г.

Драматические события в Литве, Латвии и Эстонии, происходившие в 1939-1941 гг., привлекали внимание не только современников. Даже сейчас, 50 лет спустя, они не перестают быть актуальными. Об этом свидетельствуют те сложные противоречивые процессы, которые активизировались в 1989 г. и привели к нынешнему положению в этом регионе.

Так что же происходило в те предвоенные годы в Прибалтике и какова при этом была реальная роль Советского Союза?

Как известно, в первые месяцы после победы Великой Октябрьской социалистической революции в России и под ее влиянием в республиках Прибалтики была установлена советская власть и съезды рабочих, солдатских и безземельных депутатов провозгласили их автономными частями Советской России. Однако в ходе интервенции Германии и под давлением стран Антанты к 1920 г. советская власть в них была ликвидирована. [206]

В последующие два десятилетия часть трудящихся выступала за восстановление советской власти. Их борьбу возглавляли коммунисты. Буржуазия осуществляла свою власть, как правило, демократическими методами, но в острые моменты классовой борьбы и политической нестабильности прибегала к репрессиям и политическому произволу. А в Латвии в мае 1934 г. даже был совершен реакционный переворот.

Разумеется, во всех Прибалтийских республиках, хотя и с разной степенью активности, существовали общедемократические движения, которые могли бы привести к победе сил демократии и социального прогресса. Любое подталкивание этого закономерного процесса, как показывает исторический опыт, обычно приводит или к патовому состоянию, или к негативным последствиям. Обстановка в Прибалтийских республиках подтвердила эту историческую закономерность.

Прибалтийские республики пользовались уважением мирового сообщества. Они были членами Лиги Наций, а Латвия в 1936-1938 гг. являлась даже непостоянным членом Совета Лиги Наций.

Еще в начале 30-х годов, особенно после прихода к власти в Германии Гитлера, руководящие круги Советского Союза уделяли Прибалтийским республикам большое внимание. Так, в статье, опубликованной в декабре 1933 г., К. Радек писал, что «независимость Прибалтийских стран является гарантией мира в Восточной Европе и ее нарушение может подвергнуть опасности этот мир». Далее автор уточнял, что в Советском Союзе допускают, что нарушение независимости Прибалтийских стран может произойти как извне, так и в силу внутренних событий{550}.

Нетрудно уловить в этом высказывании идею о возможности прямой и косвенной агрессии, идею, которая несколько лет спустя в ходе англо-франко-советских переговоров стала серьезным препятствием для достижения соглашения.

В условиях угрозы фашистской агрессии против Прибалтийского региона правительства Литвы, Латвии и Эстонии провозгласили политику нейтралитета своих стран. Но это вовсе не гарантировало их безопасность. Вот почему в марте 1938 г. советский военный атташе в Варшаве заявил, что если Польша вторгнется в Литву, а немцы займут Мемель, то советские войска вступят в Эстонию и Латвию{551}. В июне 1939 г. эти страны заключили с Германией договоры о ненападении. Тогда же генерал Гальдер и адмирал Канарис посетили Эстонию.

Имея обширную информацию о нарушениях прав человека и массовых репрессиях в отношении миллионов советских граждан в годы сталинизма в СССР, общественность Прибалтийских республик с настороженностью относилась к внутренней и внешней политике Сталина. Поэтому усилия коммунистов приписать эти негативные сведения о Советском Союзе проискам империалистической пропаганды воспринимались в народе с недоверием. Но лозунги компартий с требованием защиты социальных завоеваний трудящихся и демократизации [207] общественной жизни своих стран находили поддержку. Остается фактом, что значительные слои населения были недовольны высокими залогами, а мелкие крестьяне испытывали трудности со сбытом своей продукции. Имели место и другие острые социальные проблемы, которые создавали напряженность в отношениях между народом и правительством. Однако вызывает сомнение, можно ли эти процессы именовать революционной ситуацией, которая впоследствии якобы переросла в революцию.

Существовавшие в этих республиках авторитарные режимы, хотя и имели некоторые различия, в целом же не носили характера, схожего с итальянским фашизмом или германским нацизмом. Отсутствовал массовый террор, который был характерен в то время для многих других европейских стран. В 1940 г. в Латвии, например, имелось 200, а в Эстонии - менее 100 политических заключенных{552}. Печать пользовалась относительной свободой. Не существовало жестокого угнетения национальных меньшинств, в том числе и русских, которые в Латвии составляли 10 %, а в Эстонии - 8 % всего населения{553}.

Из анализа документов можно сделать вывод о том, что большинство граждан Прибалтики в то время хотело жить в своих независимых республиках даже при существовании угрозы со стороны Германии. Многие согласились бы и с установлением советской власти, но не «русского» образца. В качестве оптимального варианта литовцы, например, считали, что, «опираясь на соседство Советского Союза», они будут «чувствовать себя значительно лучше, чем в последнее время», как записал в своем служебном дневнике полпред СССР в Литве Н. Г. Поздняков{554}.

Вооруженные силы Прибалтийских республик к началу войны были немногочисленными, о чем свидетельствует следующая таблица{555}.

  ЭстонияЛатвияЛитваВсе республики
Территория, тыс. кв. км486653*383
Население, млн, чел.1,12,02,45,5
Протяженность границы с СССР, км277269-546
Военный бюджет (1934), %202420 
Численность армии мирного времени, тыс. чел.16252465
Танки, шт.304030100
Самолеты, шт.125175100400
Подводные лодки, шт.22-4
* Без Мемельской области и Виленщины.
[208]

Накануне и в первый период второй мировой войны Прибалтийские государства вызывали экономический и политический интерес ряда ведущих европейских держав, которые рассматривали их как объект большой политики или, по выражению германского историка Г. Мейера, как «крестьян на шахматной доске»{556}. Что же касается советских руководителей, то их внимание к Эстонии, Латвии и Литве имело преимущественно военно-стратегическую окраску, причем для обоснования этого использовались различные аргументы. Если до заключения советско-германского договора о ненападении речь шла о предотвращении германской военной угрозы этим странам, что было вполне реально, то с августа 1939 г. - уже мифической угрозы со стороны англо-французского блока и, конечно же, ни словом не упоминалось об агрессивных устремлениях Германии.

Так, в книге «Внешняя политика Советского Союза», посвященной 50-летию В. М. Молотова, отмечалось, например, что заключение договоров о дружбе и взаимопомощи с Прибалтийскими странами «усилило оборонную мощь Советского Союза и предотвратило возможность вовлечения Прибалтийских государств в орбиту англо-французского военного блока»{557}. Журнал «Большевик» осенью 1939 г. обращал особое внимание на то, что «до заключения пактов о взаимопомощи с Эстонией и Латвией у нас главной военно-морской базой на Балтике был Кронштадт, расположенный вблизи Ленинграда, на острове Котлин. Теперь наш флот, получая новые базы, в огромной мере расширяет свои операционные возможности»{558}.

На политических переговорах с Англией и Францией Советский Союз выразил готовность предоставить странам Прибалтики гарантию безопасности. 1 июля партнеры по переговорам дать такую гарантию согласились только в случае прямой агрессии. Но советские представители выдвинули предложение распространить гарантию и на случай «косвенной агрессии» против Прибалтийских стран. Это новое понятие на языке международных отношений советское руководство представляло себе как возможный внутренний государственный переворот или поворот к политике в пользу агрессии. Западные партнеры по переговорам сразу же поняли, что скрывается за этой формулировкой, и отвергли ее. Советский полпред во Франции Я. 3. Суриц 19 июля 1939 г. докладывал в Москву, что там это предложение рассматривается как попытка предоставить «нам практическую свободу действия в Балтике, и притом не только в момент реальной германской угрозы, но в любой желательный для нас момент»{559}. Еще раньше, в мае 1939 г., суть советского предложения раскрыл министр иностранных дел Эстонии К. Сельтер, назвавший его «превентивной агрессией» со стороны Советского Союза. От советских гарантий отказались и правительства Латвии и Финляндии.

Великобритании и Франции становилось все более очевидным, что выдвигаемая Советским Союзом идея гарантий Прибалтийским республикам понималась им как шанс держать в них свои вооруженные силы. Ясно, что в Лондоне и Париже считали, что, во-первых, это [209] слишком дорогая цена за создание советско-англо-французского военного союза и, во-вторых, подобная ситуация в корне изменила бы соотношение политических сил в бассейне Балтийского моря. Это противоречило бы традиционной для Лондона концепции статус-кво в Европе. Что же касается Гитлера то, как позже оказалось, он готов был заплатить любую цену, лишь бы только обеспечить в данное время нейтралитет Советского Союза.

Вопрос о судьбе Прибалтийских стран советским руководством был поставлен и перед Риббентропом во время его посещения Москвы 23 августа 1939 г. Имея широкие полномочия от Гитлера, германский министр согласился на нечто большее, чем гарантии: вообще рассматривать Прибалтику как сферу государственных интересов Советского Союза, предоставив ему здесь полную свободу действий и заявив о незаинтересованности Германии в этом регионе. Гитлер и Риббентроп были так щедры на подачки за счет чужих земель, потому что были уверены: через несколько лет эти земли все равно окажутся во владении Германии. Как было правильно отмечено в «Заключении рабочей группы Комиссии Верховного Совета Латвийской ССР по оценке политических и правовых последствий тайного соглашения между СССР и Германией 1939-1940 гг.», «...Балтия из объекта возможной агрессии превратилась в объект торга между Германией и СССР»{560}.

Какие же шаги применительно к Прибалтике предпринял Сталин в последующем?

Нет, он не ринулся стремглав реализовывать свое «право» на владение территориями своих северо-западных соседей. 17 сентября 1939 г., когда советские войска перешли польскую границу, Молотов, опасаясь серьезной реакции западных стран, в ноте дипломатическим представителям 24 государств, в том числе Латвии, Литвы, Эстонии и Финляндии, подчеркивал: «В отношениях с ними СССР будет проводить политику нейтралитета»{561}.

Но 25 сентября 1939 г. Сталин заявил Шуленбургу, что он намерен «решить проблему Прибалтийских стран в соответствии с секретным протоколом» и в связи с этим ждет поддержки со стороны германского правительства. И Сталин «карт-бланш» на Прибалтику получил. При пассивности западных держав Германия еще раз заявила о признании свободы рук Советского Союза в зоне его интересов. Немецкие посольства в Прибалтике по указанию Риббентропа рекомендовали литовцам, латышам и эстонцам пойти навстречу пожеланиям советских властей. Когда же Берлин потребовал от них прекратить торговлю с Англией, то Молотов, в свою очередь, посоветовал, например, литовцам, также пойти немцам навстречу{562}. Более того, Гитлер уступил Советскому Союзу Литву, относившуюся, как уже говорилось, на первых порах к сфере интересов Германии, взамен на Люблинское и часть Варшавского воеводства.

Намерение Сталина в Прибалтике Гитлер понимал так, что эти страны непременно будут включены в состав СССР. Ибо чем иначе [210] можно объяснить тот факт, что на географических картах, изданных 1 апреля 1940 г. в Германии, но изготовленных еще в начале марта, территории Эстонии, Латвии и Литвы значились как составные расти Советского Союза?

Однако это не означало, что Германия отказалась от своих Притязаний в будущем на Прибалтийские земли. Она имела явно выраженные экспансионистские намерения, особенно в отношении соседней Литвы, президент которой А. Сметона поддерживал эти планы и решил содействовать их осуществлению. Директор департамента безопасности министерства внутренних дел Литвы А. Повилайтис ездил в Берлин, чтобы по поручению президента известить Гитлера о его решении переориентироваться на Германию и что Литва готова стать протекторатом рейха. Ответ Берлина гласил, что это возможно лишь после завершения войны{563}.

На территории этой республики под различными прикрытиями существовали такие немецкие фашистские организации, как «Культурфербанд», «Гитлерюгенд», «Союз немцев рейха», «Союз немецких девушек» и другие. Пользуясь территориальной близостью Литвы к Восточной Пруссии, германские власти содействовали активному внедрению немцев в литовскую экономику, на транспорт, в энергетическое хозяйство. По некоторым данным, к концу 1939 г. в Литве имелось около 300 немецких предприятий, 88 торговых точек и т. п. Немецкое землячество развернуло сеть культурно-просветительских учреждений, спортивных и религиозных обществ. Немецкие специалисты внедрялись в государственный аппарат, литовскую армию и полицию. Они вели не только активную профашистскую, но и шпионскую деятельность в пользу Берлина. По данным контрразведки генерального штаба Литвы, в 1934 г. было выявлено более 400 немецких агентов. Они продолжали действовать и ко времени вступления в страну Красной Армии{564}.

Как же характеризовала обстановку в Прибалтике и вокруг нее советская дипломатия?

В целом не всегда объективно. Так, советский полпред в Латвии И. С. Зотов в донесении от 21 августа 1939 г. так отзывался о настроениях в республике в связи с советско-англо-французскими военными переговорами: «Поездка военных делегаций Англии и Франции в Москву широкими кругами расценивается положительно и видят в этом рост международного авторитета СССР. Кулацкая верхушка деревни и буржуазия города ждут провала переговоров, чтобы сказать, что СССР не хочет мира - лицемерит, и этим усилить запугивание масс». В том же документе утверждалось следующее: «Речь тов. Молотова, тов. Жданова, разъяснение ТАСС нашли горячий отклик в латышском народе (курсив мой. - М. С.), что свидетельствует об одобрении нашей внешней политики, направленной на сохранение независимости Латвии от агрессии»{565}.

В другом донесении того же полпреда, отправленном в НКИД СССР 6 сентября 1939 г., в котором он информировал о политической [211] обстановке в стране в связи с началом второй мировой войны, в частности, утверждалось: «Политическое настроение трудящихся масс всегда было в сторону СССР , и теперь, исходя из особенностей начавшегося конфликта, они начали смелее и более открыто выражать свои симпатии к Советскому Союзу. Если враги СССР и мира распускают ложные слухи о разделе Прибалтики, то трудящиеся эти слухи воспринимают за истинное желание, чтобы Латвия была советской и присоединилась к СССР в качестве 12-й республики » (курсив мой. - М. С.){566}.

Разве не ясно, что заявления отдельных лиц или даже групп в данном случае неправомерно выдавались за желание всех трудящихся. Они как бы подсказывали советскому руководству предпринять соответствующие встречные шаги. Подобный уровень анализа имел и отчет полпреда СССР в Эстонии К. Н. Никитина. 23 августа 1939 г. он докладывал, что члены эстонского правительства позволяют «резкие выпады по поводу гарантий, которые якобы СССР навязывает Прибалтийским странам вопреки и помимо их желаний...». Обвинив с легкостью необыкновенной правительство Эстонии в подготовке войны против СССР на стороне Германии, полпред пришел к поразительному выводу, что эстонское правительство якобы тайно подстрекалось «Англией к пропуску немецких войск через свою территорию »{567} (курсив мой. - М. С.).

Не это ли образец того, как в угоду «хозяину» в Москве, некоторые советские полпреды любым путем стремились «разоблачить» Англию и Францию и обелить Германию?

Справедливо указывали на сложную обстановку, в которой работали советские полпреды в те трудные годы, авторы предисловия к изданному в 1990 г. сборнику документов «Полпреды сообщают...» В. А. Александров и Г. А. Тахненко. Они писали: «Перед каждым из них маячили тени и всполохи 1935-1938 годов, возможно, не все были уверены, что дотянут до времени без тюрем и расстрелов. Тревожными были их перспективы даже на ближайшее будущее. Этого тоже нельзя сбрасывать со счетов при чтении материалов той трагической поры»{568}.

Это честное признание дает нам основание критически отнестись к донесениям некоторых из советских полпредов в Прибалтике, когда они предпринимали попытку анализировать обстановку в странах аккредитации таким образом, чтобы она не расходилась с заранее предопределенной в Москве концепцией.

Исходя из своих далеко идущих планов в отношении Прибалтики и опираясь на соответствующие донесения советских послов, Сталин предпринял дипломатическое давление на все Прибалтийские страны, с тем чтобы они согласились заключить с СССР договоры о взаимной помощи. Переговорам с ними, включая и Финляндию, Сталин и Молотов придавали важное значение и возводили их в особую степень секретности. Поэтому в подготовке, обсуждении и подписании этих документов даже советские посольства в соответствующих странах [212] практически участия не принимали. Переговоры замыкались только на Сталине и Молотове. В служебных документах послов К. Н. Никитина (Эстония), И. С. Зотова (Латвия) и Н. Г. Позднякова (Литва), как утверждают советские исследователи Ю. Борисов и Г. Силласте, за сентябрь - октябрь 1939 г. ни одним словом не упоминается о ведущихся переговорах по вопросам взаимной помощи{569}.

Вспыхнувшая вторая мировая война создала для Прибалтийских стран исключительно трудную экономическую ситуацию. Она нарушила их торговые связи не только с Англией и Францией, но и частично с Германией. Попытки использовать транзитные пути через Скандинавию не увенчались успехом. В Литве, Латвии и Эстонии отсутствовали важные виды сырья, в связи с чем закрывались или переходили на неполный рабочий день многие предприятия. Увеличилась безработица. Например, в такой наиболее развитой в промышленном отношении республике, как Латвия, весной 1940 г. оказались без работы около 20 % трудящихся{570}.

Единственной страной, которая могла бы реально помочь своим соседям, был Советский Союз. В связи с этим в Латвии и Эстонии в сентябре 1939 г. стали поговаривать о необходимости улучшения отношений с великим восточным соседом. Как явствует из донесения К. Н. Никитина, 15 сентября 1939 г. из авторитетных источников ему стало известно, что правительство Эстонии «уже согласилось уступить часть пограничной линии до реки Наровы, населенной русскими, Советскому Союзу, но дальше этого не пустят и будут защищаться до последней капли крови»{571}. А через десять дней заместитель народного комиссара внутренних дел СССР И. И. Масленников докладывал Ворошилову, что «трудовое крестьянство эстонских пограничных сел высказывает симпатии к СССР и выражает желание о присоединении Эстонии к Советскому Союзу»{572}.

В отличие от предыдущих месяцев в сентябре - октябре 1939 г., когда Германия развязала в Европе войну, значительная часть населения Прибалтийских республик действительно видела в Советском Союзе меньшее зло и одобряла предложенные им договоры. Но удручали события, предшествовавшие официальному заключению договоров. Так, в беседе с министром иностранных дел Эстонии К. Селтером, прибывшим в Москву для подписания торгового договора, Молотов неожиданно и безосновательно обвинил эстонские власти в том, что они позволили уйти в открытое море польской подводной лодке «Орел», о чем уже упоминалось выше{573}.

Советское руководство было настроено в отношении Прибалтийских стран, и в частности Эстонии, решительно, вплоть до применения военной силы, если политические средства не приведут к успеху. 26 сентября 1939 г. нарком обороны К. Е. Ворошилов отдал приказ о подготовке к наступлению, чтобы 29 сентября «нанести мощный и решительный удар по эстонским войскам». Одновременно предусматривалось быстрое и решительное наступление 7-й армии в направлении Риги, если латвийская армия выступит в поддержку Эстонии{574}. [213]

27 сентября в Москве начались переговоры с прибывшей эстонской делегацией. Чтобы оказать давление на эстонцев, советские самолеты не раз нарушали воздушное пространство Эстонской республики. С той же целью во время переговоров на границе с Эстонией была сосредоточена группировка советских войск в 160 тыс. человек, 700 орудий, 600 танков и столько же самолетов. Вооруженные силы Эстонии в то время имели гораздо меньшую численность{575}. С целью принудить правительство Эстонии принять требование о заключении пакта о взаимопомощи советское руководство прибегло к военной провокации и потопило 27 сентября 1939 года в Нарвском заливе собственное торговое судно «Металлист». Советская сторона утверждала, что судно было обстреляно «неизвестной» подводной лодкой, которая базировалась в Эстонии, и было потоплено с провокационной целью советским миноносцем путем тарана. Об этом рассказали оказавшиеся в немецком плену в 1941-1943 гг. советские моряки. Один из членов экипажа подводной лодки Щ-303 сообщил, что его лодка в сентябре 1939 г. получила боевое задание потопить «Металлиста». Но две выпущенные торпеды не повредили судно. Позже оно было потоплено тараном миноносца{576}.

После подписания пакта о взаимопомощи между СССР и Эстонией 28 сентября 1939 г. директивой Ворошилова была создана специальная комиссия во главе с командующим войсками ЛВО командармом II ранга К. А. Мерецковым. Была определена дислокация войск на территории Эстонии, с тем чтобы они вступили в страну в начале октября 1939 г.{577}

На переговорах с латвийской делегацией 2 октября 1939 г. Сталин пообещал: «Ни вашу конституцию, ни органы, ни министерства, ни внешнюю и финансовую политику, ни экономическую систему мы затрагивать не станем. Наши требования возникли в связи с войной Германии с Англией и Францией». Далее он сказал, что ввод советских войск в Латвию необходим для обеспечения безопасности Советского Союза, и предупредил, что «с Германией у нас нет также расхождений и в отношении Прибалтийских государств»{578}. И когда министр иностранных дел Латвии В. Мунтерс напомнил о наличии советско-германского договора о ненападении, Молотов счел необходимым уточнить, что речь идет о «договоре о дружбе». Чтобы еще сильнее запугать латвийскую делегацию и убедить в безнадежности ее попыток обратиться за поддержкой к Германии, Сталин откровенно заявил: «Я вам скажу прямо: раздел сфер влияния состоялся... если не мы, то немцы могут вас оккупировать»{579}.

В последующем разговоре Сталин предложил ввести в Латвию советские войска численностью 40 тыс. человек. На меньшую численность он был не согласен, ибо, как он заявил, «эстонцы смеяться станут», так как они уже согласились на 25 тыс. Сталин пообещал, что гарнизоны останутся только на время нынешней воины, а «когда она окончится - выведем»{580}. В Риге, уверяло [214] советское руководство, войска не будут размещены. Латвийская делегация согласилась на 20 тыс. советских военнослужащих с обязательным их отзывом сразу же после окончания войны. Вследствие компромисса в приложенном к договору о взаимопомощи конфиденциальном протоколе была согласована численность советских войск в 25 тыс. человек{581}.

Упорство советской стороны на переговорах означало, что советская акция в Прибалтийских странах бесспорно была уже запрограммирована в секретном протоколе к советско-германскому договору о ненападении. Этот документ создавал необходимые предпосылки для ликвидации государственного суверенитета Эстонии, Латвии и Литвы. Опираясь на него, Сталин потребовал от руководителей этих стран принять его предложение о заключении пактов о взаимопомощи.

Эстония была первой из Прибалтийских стран, заключившей с СССР договор о взаимной помощи 28 сентября 1939 г. За ней 5 октября последовала Латвия. Договор с Литвой был подписан только 10 октября, когда в Москве стало окончательно ясно, что с согласия Германии республика переходит в сферу интересов СССР. Договоры были в основном идентичного содержания. Стороны обязывались оказывать друг другу всяческую помощь в случае агрессии со стороны любой третьей державы, не участвовать в коалициях и не заключать союзов, направленных против одной из договаривающихся держав. Было дано согласие на размещение в этих республиках в ограниченном количестве отдельных советских гарнизонов, а также создавались советские военно-воздушные и военно-морские базы{582}.

После подписания пакта о взаимопомощи с СССР министр иностранных дел Латвии Р. Мунтерс в заявлении от 9 октября разъяснил, что цель пакта состоит в сохранении мира и статус-кво в бассейне Балтийского моря. Пакт не затрагивает суверенных прав сторон и имеет в известной мере предупредительный характер. Он заключен в обстановке войны, и вовлечение Латвии в войну означало бы угрозу СССР. Но латвийский министр при этом счел нужным подчеркнуть, что «нынешнее положение на Балтийском море и на Восточно-Балтийском побережье не дает никакого основания для опасений подобного рода»{583}.

Реакция общественности Латвии на заключение договора была, как и следовало ожидать, неоднозначна. Хотя этот акт в некоторой степени и разрядил напряженность и растерянность в правительственных кругах, но страх перед возможной большевизацией страны усилился, так как среди трудящихся, как сообщал поверенный в делах СССР в Латвии И. А. Чичаев, распространяются слухи, «что в недалеком будущем Латвия будет советской». Тем не менее «значительная часть влиятельных кругов... восприняла пакт как «наименьшее зло» - лучше, мол, быть под влиянием русских, чем немцев, ибо при русских латыши все же сохранят свою национальность, а немцы [215] уничтожат не только национальную культуру, но и самих латышей»{584}.

В двадцатых числах сентября 1939 г. в Литве стали распространяться слухи о том, что она может оказаться в составе Германии в качестве протектората. И эти слухи не были лишены основания. Именно на это был нацелен проект так называемого охранного договора между Германией и Литовской республикой, разработанный 20 сентября. В документе говорилось, что Литва при сохранении своей государственной независимости становится «под охрану» Германии. С этой целью обе страны заключают военную конвенцию и экономическое соглашение. Было также определено, что численность, дислокация и вооружение литовской армии будут устанавливаться по согласованию с верховным командованием вермахта. С этой целью в Ковно (Каунас) будет направлена постоянная немецкая военная комиссия{585}.

Подобные слухи вызвали тревогу среди местного населения, которая нашла отражение в воззвании ЦК компартии 26 сентября. В нем говорилось, что «нашему народу грозит гитлеровское иго и гибель нации», и предлагалось повсюду создавать комитеты защиты Литвы, устраивать демонстрации протеста. Компартия призывала, чтобы «в защите своей независимости Литва опиралась лишь на Советский Союз - защитника и освободителя малых народов». Партия призвала к восстанию против Германии и фашистской власти Сметоны - Черниуса{586}.

Особенность договора СССР с Литвой состояла в том, что обязательство о взаимной помощи совмещалось с возвратом ей занятого советскими войсками города Вильнюса - древней литовской столицы, оккупированной поляками в 1920 г.{587}

Возникает, естественно, вопрос: почему Молотов настаивал на том, чтобы договор о взаимопомощи между Литвой и СССР обязательно совместить с актом о передаче Виленщины Литовской республике в одном документе? Не потому ли, что возвращение Виленщины литовскому народу могло бы как-то сгладить дурное впечатление от того, что этот акт был совершен совместными усилиями гитлеровской Германии и сталинского руководства Советского Союза?

Как явствует из донесения временного поверенного в делах СССР в Литве Н. Г. Позднякова от 13 сентября 1939 г., советское полпредство не было информировано из Москвы о намерениях правительства СССР относительно судьбы Вильно и Виленского края в случае поражения Польши. Из этого же донесения следует, что германские представители в Литве всячески внушали литовцам мысль о необходимости воспользоваться благоприятным случаем и взять Вильно. Эти сведения подтверждают и немецкие документы, опубликованные после войны. Из них видно, что еще 9 сентября 1939 г. Риббентроп после обсуждения с Гитлером предложил посланнику в Ковно Цехлину привлечь внимание правительства Литвы к вопросу о Вильно и поскорее решить его{588}. [216]

Через несколько дней Цехлин ответил, что в беседе с ним командующий литовской армией генерал С. Раштикис сообщил: Литва всегда была заинтересована в возвращении Вильно и Виленщины, но, объявив свой нейтралитет, она в настоящее время не может открыто выдвинуть это предложение, опасаясь негативной реакции как западных держав, так и Советского Союза{589}.

Однако советское полпредство, не зная тогда приведенных выше деталей, считало, что носителями идеи о возвращении Вильно являются реакционные силы, «тяготеющие к сильной Германии», и прочие «авантюристы в политике и экономике». Их аппетит на Вильно, как отмечалось в документе, обострился потому, что Виленщина в настоящее время оказалась свободной как от польских, так и от немецких войск. Одновременно сообщалось, что официальные представители Литвы открещиваются от этого «авантюризма и безумства», поскольку «считают большим риском для себя пользоваться плодами германских побед в Польше, так как будущие победители, в том числе и восстановленная Польша, неизбежно вспомнили бы тогда измену Литвы и постарались бы ее раздавить. Некоторые же, даже независимо от исхода войны, не хотят получать Вильно из рук немцев, говоря, что Берлин потребует за этот подарок беспрекословного подчинения его указаниям»{590}.

Эти же наблюдения подтвердил и советский военный атташе майор И. М. Коротких. В политическом обзоре в тот же день, т. е. 13 сентября, он утверждал, что правящие круги Литвы, включая и военных, не идут на соблазн присоединения Вильно, хотя это можно было бы легко сделать, ибо там нет никаких воинских частей. Как заявил советскому атташе начальник 2-го отдела генштаба литовской армии полковник Дулкснис, литовцы не хотят получать Вильно из рук немцев. «Другое дело, если бы здесь был бы причастен каким-либо образом Советский Союз, т. е., другими словами, из рук Советского Союза можно было бы брать, не боясь ничего»{591}.

В ходе боевых действий в Польше, а тем более после ее поражения Литва, конечно же, могла бы воспользоваться случаем, чтобы присоединить Виленщину. Когда министр иностранных дел Литвы Ю. Урбшис на переговорах в Кремле в начале октября 1939 г. упомянул об этой возможности, Сталин, как вспоминает Урбшис, сердито отрезал: «Так что, хотели воевать с нами?»{592}

Правящие круги Литвы, как в своей обзорной записке от 3 июня 1940 г. писал поверенный в делах СССР в Литве В. С. Семенов, «были непрочь отказаться от Вильно, лишь бы не допустить пребывания в Литве советских гарнизонов». Уже на другой день после подписания договора они расстреляли демонстрацию в Каунасе, которая выражала симпатии к СССР. При вступлении советских войск в Литву местные власти старались скрыть от населения советскую военную технику. Они приказали жителям по пути следования войск закрывать окна и не выходить на улицы. Пропаганда открыто твердила, [217] что большевики «возвратили нам Вильно, а забрали у нас всю Литву»{593}.

На протяжении нескольких дней в середине сентября 1939 г. представители литовского правительства были озабочены тем, что немцы постоянно говорят о судьбе Виленщины, а Советский Союз молчит. Литовцы заявляют, что мнения одной Германии недостаточно{594}. Правда, через несколько дней стало известно о заявлении Молотова литовскому представителю. Он сказал, что неясность общего положения не дает возможности подойти к виленской теме конкретно, и порекомендовал литовцам набраться терпения{595}. Такая неопределенность в советской позиции соответствовала действительности. 16 сентября 1939 г. во время беседы с Шуленбургом Молотов поставил вопрос, кто же будет занимать Вильно, оккупированный польскими войсками еще в 1920 г. И далее добавил, что советское правительство не желает столкновения с Литвой и хотело бы знать, состоится ли объединение Виленского края с Литвой{596}. Лишь с публикацией в 1948 г. документов о договоренностях между Германией и СССР выяснилось, что в эти дни шел торг, в чью же сферу интересов должна входить Литва. Теперь ясно, что в тот же день (16 сентября) Риббентроп предложил Цехлину более не затрагивать проблему Вильно и прекратить о ней все разговоры с представителями литовской стороны{597}. А на следующий день, когда в Польшу вступили советские войска, в Берлине внешне изменили свою позицию по Виленскому вопросу. Глава политического отдела министерства иностранных дел Германии Ворман вызвал литовского посла К. Скирпу (Шкирпу) и выразил ему недоумение по поводу распространяемых литовскими дипломатами в странах Запада слухов о якобы давлении Берлина на Литву с целью принудить к захвату Вильно{598}.

Если в Берлине в эти дни вообще перестали интересоваться судьбой не только Вильно, но и всей Литвы, то в Москве интерес к ней значительно усилился. Эта перемена была вызвана переговорами между Германией и Советским Союзом, которые 28 сентября закончились соглашением о передаче Литвы в сферу интересов СССР взамен на Люблинское и часть Варшавского воеводства.

Придавая большое политическое значение передаче Вильно и Виленской области Литве, Молотов в докладе на заседании V сессии Верховного Совета СССР, состоявшейся в конце октября 1939 г., особо обратил внимание на то, что этим актом Литва с ее населением в 2,5 млн. человек расширила свою территорию и увеличила население на 550 тыс. человек. При этом Молотов объяснил, что, хотя в Вильно преобладает нелитовское население, но важнее то, что с ним связано историческое прошлое Литовского государства{599}.

Как до, так и после 26 октября 1939 г., когда литовцы начали занимать Виленщину, заслугу в возвращении этой области литовская пропаганда приписывала президенту А. Сметоне, правительству генерала Ю. Черниуса и фашистского типа партии националистов (таутинников). И, надо сказать, литовские националисты нажили себе на [218] этом немалый политический капитал. Ведь несмотря на потерю в марте Клайпеды, благодаря присоединению Виленщины Литва увеличила свою территорию до 59 478 кв. км, а население до 2 879 070 человек{600}.

Во всех трех договорах с Прибалтийскими республиками советская сторона принимала обязательство не вмешиваться в их внутренние дела. Часть населения не верила в то, что эти обязательства будут соблюдены. Другая же часть, прежде всего коммунисты и другие левые силы, не сомневались в искренности руководителей советского рабоче-крестьянского государства.

Как же оценивал эти пакты с Прибалтийскими странами сам Сталин? На заседании «круглого стола» в АПН 15 августа 1989 г. приводился такой факт. В беседе с Г. Димитровым 25 октября 1939 г. Сталин говорил: «Советское руководство полагает, что пактами о взаимопомощи с Эстонией, Латвией и Литвой была найдена форма, которая позволит Советскому Союзу включить в свою орбиту ряд стран. Но для этого пока надо строго соблюдать их внутренний режим и суверенитет, не добиваясь советизации. Придет время, продолжал Сталин, когда они сами это сделают».

Переговоры военного командования СССР с представителями Прибалтийских стран по конкретным вопросам дислокации и статуса советских войск проходили также в целом в деловой обстановке, без какой-либо явно выраженной враждебности, но не легко. Они начались еще в конце октября 1939 г., затем продолжались в январе - феврале 1940 г., но так и не были завершены до июня 1940 г.

Особенно активно по настоянию советской стороны они проходили с мая 1940 г. Как докладывали своему правительству посол Эстонии в Москве А. Рей и генерал-майор А. Траксмаа, их усилия снизить правовой статус обсуждавшихся документов до уровня какого-либо «технического распоряжения правительства» и тем самым избежать ратификации не увенчались успехом. Советские представители придавали документам важное значение и настаивали на их скорейшем принятии.

Эстонская делегация предлагала, чтобы советские военные базы сохранялись только на период войны. Но советские представители настояли на том, чтобы эти базы оставались на все время действия пакта. Эстонской делегации не удалось добиться и того, чтобы на передаваемых территориях сохранить свой режим и до минимума свести количество эвакуируемого с этих территорий населения. Молотов категорически возражал против этих предложений. «Это военная необходимость, и все остальное должно быть принесено ей в жертву, - говорил он. - Мы в своей стране в таких случаях требуем гораздо больших запретных зон и гораздо более строгого порядка»{601}.

Вступление контингентов советских войск в Прибалтийские страны проходило в цивилизованной, спокойной и даже приветливой со стороны населения обстановке. На границе их встречали представители [219] высшего командования. В частности, в Эстонию советские войска начали входить утром 18 октября 1939 г. После взаимных приветствий оркестры исполнили с советской стороны «Интернационал», с эстонской - национальный гимн Эстонии. С обеих сторон были произведены орудийные салюты (по 21 выстрелу){602}. Часть войск убывала по железной дороге. Вылет самолетов задерживался из-за непригодности местных аэродромов. Всего на территорию Эстонии, по данным Мерецкова, направлялось 21 347 человек, 78 орудий, 283 танка, 54 бронемашины, 255 самолетов и 1950 транспортных машин{603}.

В связи с приближением советских войск к границе с Литвой после освобождения Вильно командующий литовской армией генерал С. Раштикис 20 сентября 1939 г. все же вынужден был отдать приказ встречать части Красной Армии в дружеском духе и помогать им в установлении новой литовской границы{604}. «В действительности же все так и было, - пишет В. В. Александров в предисловии к подборке документов «Прибалтика вступает в Союз», опубликованных в журнале «Международная жизнь», - и жар объятий, и ликующие звуки оркестров, и аромат яблочного вина, и пенистое пиво в кружках, передающихся по кругу. Как добрых друзей, хлебом и цветами, выращенными на трудной земле, встречали бойцов и командиров Рабоче-Крестьянской Красной Армии и в Латвии, и в Литве, и в Эстонии... Но не об этом идет речь, что было открытым для всех и широко внедрялось в сознание. Сейчас очередь дошла до тайников дипломатии, до таких документов, которые были, что называется, за семью печатями. В секрете же, как известно, подобные новости долго не хранятся»{605}.

Пребывание советских войск в Прибалтийских республиках в первые месяцы было сопряжено с большими трудностями. Довольно долго решался вопрос о пользовании путями сообщения, телефоном и телеграфом, а также проблема заключения арендных договоров на землю и постройки. Оставалось невыясненным, как будет осуществляться медицинское обеспечение войск и членов семей командиров и политработников. Долго продолжались споры о расходах по эвакуации местного населения из районов дислокации советских войск. Слишком затянулось решение вопроса о том, в какой валюте выдавать войскам денежное довольствие. Правда, эти проблемы были частично затронуты в специальном постановлении СНК СССР «О мероприятиях, связанных с размещением Советских Вооруженных Сил на территории Эстонии, Латвии и Литвы» от 28 февраля 1940 г.{606}

В соответствии с договором о правовом положении советских военных баз, заключенным между СССР и Эстонией 15 мая 1940 г., советской стороне передавались новые обширные территории, в том числе город Палдиски, три острова, а также почти 100 других населенных пунктов{607}.

Недовольство властей Эстонии, Латвии и Литвы неоправданно большими выселениями местных жителей из районов дислокации [220] советских воинских частей и необходимостью выделения для них жилых и служебных площадей было столь велико, что Совнарком СССР был вынужден 7 августа 1940 г. принять решение, чтобы на первое время эту площадь предоставлять в минимальных размерах, избегая переселения рабочих и служащих. Был также временно запрещен приезд в эти республики семей военнослужащих, и воинским частям было предложено освободить к началу учебного года занятые ими здания школ. Запрещалось производить закупку у эстонских органов автомобилей и других машин{608}. Эти указания советского правительства бесспорно внесли некоторое успокоение среди населения и властей Прибалтийских республик.

Имеющиеся в нашем распоряжении данные не подтверждают вывод о том, что присутствие советских войск в Прибалтике осенью 1939 г. оказывало тогда существенное влияние на ход политических процессов в этих странах. Но, естественно, оно не могло не быть определенным морально-политическим фактором, создававшим условия для активизации левых сил, и прежде всего компартий. Именно тогда обычным явлением стали митинги и забастовки, имевшие не только экономическую, но и политическую направленность{609}.

Как свидетельствуют служебные телеграммы Молотова полпредам в соответствующих странах, в первые дни после заключения договоров нарком действительно категорически требовал не вмешиваться во внутренние дела этих стран, не поощрять действия левацких экстремистов и особенно «пресекать всякие разговоры насчет советизации», ибо «всякое поощрение этих настроений насчет советизации... или даже простое непротивление этим настроениям на руку нашим врагам и антисоветским провокаторам». Полпредам предлагалось осуществлять связь только с правительственными, официальными кругами, постоянно помня, что полпредства аккредитованы при правительствах, и ни при ком другом{610}.

Однако в одной из телеграмм полпреду СССР в Эстонии К. Н. Никитину, датированной 23 октября 1939 г., Молотов приоткрыл завесу над истинными соображениями, которыми он руководствовался, давая всего лишь месяц тому назад подобные указания. Оказывается, это был тактический прием, ограниченный конкретными временными рамками, т. е. «данным моментом». В упомянутой телеграмме об этом говорится дважды: «...обязываю Вас пресекать разговоры о советизации Эстонии, как выгодные и угодные в данный момент лишь провокаторам и врагам СССР»; «...считаю в данный момент (выделено мною. - М. С.) нецелесообразным приглашение с Вашей стороны делегации эстонских текстильщиков на ноябрьские торжества в Москве»{611}.

В эти дни нарком К. Е. Ворошилов подписал приказы, в которых войскам также категорически воспрещалось вмешиваться во внутренние дела Прибалтийских стран{612}. Это касалось войск 65-го Особого стрелкового корпуса, дислоцированных в Эстонии (командир - комдив [221] А. А. Тюрин), 2-го Особого стрелкового корпуса в Латвии (командир - комдив Н. С. Морозов) и 16-го Особого стрелкового корпуса в Литве (командир - комдив А. А. Коробков){613}. Все эти войска рассматривались главным военным командованием как «авангардный заслон Красной Армии от возможных покушений со стороны врагов на Советский Союз» и на Прибалтийские республики{614}. К маю 1940 г. в их составе насчитывалось 67 тыс. человек и 1 065 танков{615}, тогда как в трех республиках национальные армии имели 65 тыс. человек.

Советские власти принимали и другие меры к тому, чтобы в то время не слишком связывать себя с местными просоветскими силами, выступавшими за немедленную советизацию Прибалтийских стран и их включение в состав СССР. Так, итальянский посол в Таллинне писал в Рим 11 ноября 1939 г.: «Заявления русских об уважении социальной, экономической и политической организации оккупированных в военном порядке стран учащаются. Когда во время прибытия русских войск в Эстонию представители местных коммунистов направлялись в советское посольство, чтобы передать послание Сталину, то посольство само попросило эстонскую полицию вмешаться и арестовать их. Утверждается, что московское правительство сообщило эстонскому правительству о своем намерении не одобрять ни одного движения местных коммунистов, а, наоборот, оставить за правительством полную свободу противодействия этому и даже подавления...»{616}.

Но в современных дискуссиях по этому вопросу упускаются из виду два существенных обстоятельства. Во-первых, все эти документы датированы начальным периодом действия заключенных договоров, т. е. сентябрем - ноябрем 1939 г., когда советскому руководству не хотелось преждевременно раскрывать свои карты. Да и контингент советских войск в этих республиках был тогда незначительным. Во-вторых, вовсе не обязательно было советскому руководству осуществлять свою политическую линию в этих республиках через посольства и войска. Как показали последующие события, не менее эффективным было личное давление Сталина и Молотова на государственных деятелей этих стран, а также деятельность особоуполномоченных, которые опирались на местные силы, верившие «социалистическому» Советскому Союзу и искренне желавшие лучших условий жизни для своего народа. Особо деструктивную роль играли представители советских органов государственной безопасности.

Конечно, можно соглашаться или не соглашаться с утверждением некоторых авторов о том, что договоры о взаимопомощи объективно были необходимы для безопасности как Советского Союза, так и Литвы, Латвии, Эстонии, а также Финляндии. Но тут возникает по крайней мере два вопроса: во-первых, оправданно ли для этой цели использовать право сильного и манипулировать ультиматумами и провокациями? Во-вторых, не странно ли, что советское руководство оказалось в роли того верующего, который больше католик, чем [222] сам папа, поскольку оно беспокоилось о безопасности других стран больше, чем их собственные правительства?

Ультимативные методы, которые применяли Сталин и Молотов в своей практике отношений с суверенными странами, нельзя оправдать никакими особенностями тогдашней международной обстановки, благородными требованиями безопасности и другими соображениями. Такие методы и в политическом и в юридическом плане противоречат общепринятым принципам в практике международных отношений и должны быть безусловно осуждены. Пакты о взаимопомощи с Прибалтийскими республиками были навязаны советским руководством под угрозой применения силы. Это были неравные договоры, которые существенно ограничивали проведение политики нейтралитета этими государствами.

Реализация договоров о взаимной помощи во всех Прибалтийских республиках проходила на первых порах спокойно, без каких-либо серьезных претензий друг к другу и вмешательства советских военных властей во внутренние дела стран пребывания. Однако в сложившейся ситуации трудно было избежать возникновения разного рода недоразумений и случайных инцидентов, в которых стороны, возможно, и не были заинтересованы. Другое дело, что советская сторона, имея в виду свои будущие намерения в отношении этих республик, иногда создавала искусственные трудности, провоцировала инциденты сама или преувеличивала значение конфликтов, возникавших по вине местных властей и правых сил. Это стало особенно наглядным в условиях, когда в Эстонии, Латвии и Литве при их определенных различиях начали активизироваться социальные процессы, обострялась борьба различных политических сил.

Правые силы стремились удержать свои позиции на прежнем уровне. Коммунисты же рассматривали советские войска как своих естественных классовых союзников и, конечно же, рассчитывали на их поддержку в случае, по их мнению, ухудшения политической обстановки. Тем более что советские средства массовой информации открыто солидаризировались с левыми силами, и советским военным органам трудно было в подобной обстановке удержаться на позициях нейтралитета.

После более или менее спокойного зимнего времени с весны 1940 г. резко изменилась международная военно-политическая обстановка. Как уже отмечалось выше, появились симптомы охлаждения отношений между Германией и Советским Союзом. Финский историк С. Мылыньеми пишет, что Молотов и Деканозов на встрече с министром иностранных дел Литвы В. Креве-Мицкявичюсом в июне 1940 г. заявили, что «благодаря второй мировой войне Европа упадет нам в руки как спелое яблоко»{617}. Однако вместо взаимного ослабления, чего ожидал Сталин от войны между капиталистическими странами на Западе, военная мощь Германии резко усиливалась. Существенно улучшалось ее стратегическое положение. В апреле 1940 г. Гитлер предпринял агрессивную акцию против Дании и Норвегии, [223] которые были, по существу, соседями Прибалтийских стран. Затем вермахт в ходе быстрой кампании нанес поражение Бельгии, Нидерландам и Франции.

Все эти внешние военно-политические события не могли не оказать должного влияния и на внутренние дела в Прибалтийских странах. Происходила дальнейшая поляризация классовых и политических сил. Кризис в обществе обострялся. Коммунисты и представители других левых сил, поощряемые Коминтерном и сталинским руководством, активно выступали за провозглашение в своих странах советской власти с последующим вступлением в состав СССР. Другие, более влиятельные общественные слои ориентировались на Запад, как это имело место еще до 1939 г., причем в Эстонии и Литве они больше рассчитывали на экономическую и военную мощь Германии, а в Латвии традиционно вот уже на протяжении 20 лет придерживались проанглийского курса. Разумеется, внутриполитические процессы в разных Прибалтийских странах протекали неодинаково. Но основные тенденции были именно таковы.

Ощутимый удар по авторитету Советского Союза в глазах населения Прибалтийских стран, особенно в Эстонии, нанесла советская агрессия против Финляндии. В знак протеста против этой акции в январе 1940 г. в Финляндию демонстративно выехали 150 добровольцев из Эстонии{618}. Позиция народов этих стран в отношении советско-финляндской войны формировалась в условиях присутствия на их территории советских войск и соответствующих договоров с СССР, что не могло не оказать определенного влияния на общественное мнение. Так, по сообщению полпреда СССР в Литве Н. Г. Позднякова 4 декабря 1939 г., местная печать не критиковала Советский Союз в связи с войной против Финляндии, но она не дала даже ни обширного изложения, ни декларации «правительства» Куусинена, ни договора СССР с ним о взаимопомощи и дружбе. Вообще об этих событиях печать открыто не высказывалась, но по всему видно было, что ее симпатии на стороне Хельсинки. Она чаще отмечала советские потери и медленное продвижение советских войск. «Значит, - делал вывод советский полпред, - с нашим методом разрешения советско-финляндских дел они не согласны». Следя за событиями в Финляндии, литовская буржуазия «не может не настораживаться с точки зрения своей собственной судьбы в том случае, если она совершит ложный шаг в отношении СССР». Затем полпред формулирует следующий примечательный вывод: «Это необходимость скорейшего прекращения военных действий в Финляндии (на базе быстрого продвижения) и восстановления в ней на новых началах нормальной жизни. Тогда отпадет всякая основа к различным рассуждениям и кривотолкам, появившимся в последние дни в Литве, по поводу нашей внешней политики. (Вероятно, в Эстонии и Латвии наблюдается то же самое)»{619}.

Как докладывал советский полпред И. С. Зотов, отношение правительства Латвии к войне в Финляндии определялось прежде всего [224] выгодными экономическими связями между обеими странами. Финляндию посещал ряд видных деятелей Латвии. Местное население обрабатывалось в духе сочувствия к Финляндии, а правительство Ульманиса - Мунтерса не скрывало своих симпатий к финнам. Некоторые высшие офицеры латвийской армии, в том числе и ее командующий генерал К. Беркис, в свое время служили в Финляндии и имеют родственные связи{620}.

Вместе с тем вызывает сомнение восторженный доклад полпреда о том, что, мол, «широкие трудящиеся массы... с радостью приветствуют и разделяют поведение Советского Союза по отношению к белофиннам. Народное правительство Финляндии при поддержке Советского Союза воспринимается как будущий прообраз власти в Латвии... Успешно пропагандируется программа Народной Демократической Республики Финляндии. Интеллигенция все больше и больше склоняется в сторону СССР»{621}.

Активизировались силы, выступавшие против присутствия в их странах советских войск. Они энергично распространяли не только достоверные сведения, но и ложные слухи о преступлениях сталинизма против советского народа, давая тем самым понять, что это ожидает и другие народы. Те же, кто не верил этим слухам и выступал за сотрудничество с великим восточным соседом, нередко подвергались репрессиям.

2. Ультиматумы

Летом 1940 г. началась вторая стадия предусмотренного в секретном протоколе к пакту Молотова - Риббентропа от 23 августа 1939 г. «территориально-политического переустройства» в Прибалтийских республиках. Внутриполитический кризис в этом регионе резко обострился. Его истоки следует искать не только в политике тогдашних режимов в этих странах. Бывали моменты, когда в общественно-политических изменениях Прибалтийских стран решающую роль играл именно советский фактор.

В чем же это выражалось?

Предлоги для давления на правительства суверенных государств Прибалтики советское руководство находило довольно быстро. По своему характеру некоторые из них были до примитивизма просты, а по времени во всех трех странах отличались поразительной синхронностью. Так, в советской печати с весны 1940 г. стали все чаще публиковаться статьи о неблагополучной политической ситуации в Прибалтийских республиках. Внимание акцентировалось на том, что определенные круги, в частности, в Литве всевозможными провокациями, в том числе и «похищениями» советских военнослужащих, стремятся ухудшить отношения с Советским Союзом. Что касается «исчезновения» советских военнослужащих, то советские полпреды сообщали об этом противоречивые сведения. Так, если полпред Поздняков из Литвы доносил о наличии подобных фактов, то [225] В. К. Деревянский из Латвии отмечал, что случаи исчезновения советских военнослужащих проверкой не подтверждены{622}.

После подобной предварительной психологической подготовки советской и мировой общественности 30 мая 1940 г. применительно к Литве было опубликовано уже официальное сообщение Наркоминдела СССР, озаглавленное «О провокационных действиях литовских властей». В нем было сказано, что некоторые лица, пользующиеся покровительством органов литовского правительства, организовали случаи исчезновения военнослужащих из советских гарнизонов. Далее были названы фамилии некоторых из них. Но от создания совместной комиссии для проверки этих случаев советская сторона отказалась.

В сообщении отмечалось, что 25 мая Молотов сделал соответствующее заявление президенту Литвы А. Сметоне, в котором потребовал прекратить подобные провокации и выражал надежду, что литовское правительство не вынудит правительство СССР прибегнуть к «другим мероприятиям»{623}. В печати публиковались сведения о том, что подобные случаи якобы отмечались в Латвии и Эстонии. Однако местные власти категорически отрицали свою причастность к этим фактам, если они действительно имели место. В печати этих стран не исключалось, что по вине пьяных советских военнослужащих или дезертиров могли произойти мелкие конфликты с местным населением.

Создалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, советские военные власти и посольства обвиняли правительства Прибалтийских стран в том, что они поощряют недоброжелательное отношение к Красной Армии и не содействуют раскрытию случаев «исчезновения» советских военнослужащих. Но с другой стороны, они жаловались, что местные органы власти с этой целью проявляют особое усердие, не вызванное необходимостью. Так, 12 июня 1940 г. временный поверенный в делах СССР в Литве В. С. Семенов докладывал наркому иностранных дел СССР, что литовские органы власти создают исключительный режим вокруг советских гарнизонов, стремятся полностью изолировать их от населения, наводняют районы расквартирования советских войск своими полицейскими агентами, создают для этого особые полицейские участки, берут на полицейский учет всех лиц, имеющих отношение к советским войскам и проживающих в районах их расквартирования, и т. д.{624}

В Москве сочли, что наступило подходящее время для решения прибалтийской проблемы в полном объеме, и с этой целью были предприняты соответствующие меры. В Эстонии 10 июня на советских военных базах была объявлена боевая готовность. 14 июня советское военное руководство ввело воздушную и морскую блокаду Эстонии.

Кампания в советской печати об «исчезнувших» военнослужащих еще продолжалась, а уже 14 июня 1940 г. Молотов разослал советским послам в Литве, Латвии, Эстонии и Финляндии ориентировку по новой искусственно созданной им «проблеме». Речь шла [226] об оценке деятельности так называемой Балтийской Антанты. Как известно, эта региональная организация, стимулировавшая сотрудничество Эстонии, Латвии и Литвы по внешнеполитическим проблемам, сформировалась после того, как в сентябре 1934 г. эти страны подписали договор о согласии и сотрудничестве, не имевший военной направленности.

В первые годы после оформления «Балтийской Антанты» Советский Союз относился к ней благосклонно, рассчитывая на то, что она послужит делу сопротивления стран этого региона германским притязаниям{625}. Однако, как справедливо считает известный финский исследователь С. Мылыньеми, это не значит, что в рядах Антанты царило всеобщее согласие, особенно по вопросу внешнеполитической ориентации. Эстония в своей дипломатической деятельности больше контактировала с Польшей, чем со своими союзниками по Антанте. На дружбе с Польшей особенно энергично настаивал генерал Лайдонер. В этой связи установившиеся советско-латвийские отношения беспокоили Эстонию, считавшую Советский Союз своим единственным потенциальным врагом. Латвия своим врагом считала Германию, а Литва, соглашаясь с такой оценкой, уточняла, что не менее опасной является и Польша. Теперь же, шесть лет спустя, «Балтийскую Антанту» Молотов стал именовать «антисоветским военным союзом» трех республик.

Советские архивные материалы не дают основания для обвинения «Балтийской Антанты» в деятельности, имевшей целью совершить агрессию против СССР. Это же не подтверждается и высказываниями хорошо информированных в этом вопросе германских дипломатов. Так, заведующий референтурой 4-го (скандинавского) отдела МИД Германии Грундхерр 17 июня 1940 г. в меморандуме отмечал, что сотрудничество Прибалтийских государств основывается на договоре о взаимопомощи и сотрудничестве от 12 сентября 1934 г. Автор категорически отрицал антисоветский характер этой организации даже после сентября - октября 1939 г. «Ввиду оккупации их государств советскими войсками, - писал далее Грундхерр, - все три правительства отдают себе отчет в опасности подобной политики»{626}.

Советское руководство позволяло себе почему-то предъявлять суверенным республикам претензии, что деятельность этой организации осуществляется «в тайне от СССР», и требовать ее роспуска. В представлении министру иностранных дел Литвы Ю. Урбшису, а через день и правительствам Латвии и Эстонии Молотов квалифицировал их действия как нарушение договоров о взаимной помощи и враждебные в отношении СССР{627}.

Однако наиболее характерными для внешнеполитической практики сталинского руководства того времени были сформулированные в этом документе конкретные требования, носившие форму откровенного ультиматума. Вот его пункты (применительно к Литве): 1. Немедленно предать суду министра внутренних дел К. Скучаса [227] и начальника департамента МВД А. Повилайтиса, как «прямых виновников провокационных действий против советского гарнизона в Литве». 2. Немедленно сформировать такое правительство, которое было бы способно и готово честно выполнять договор и обуздать его врагов. (Позже стало известно, что советские посольства во всех трех странах не ждали спокойно, пока такие правительства будут сформированы, а приняли в этом деле весьма активное участие.) 3. Обеспечить свободный доступ на территории своих стран новых контингентов советских войск для размещения их в важнейших центрах.

В конце этого документа, датированного 14 июня, давался срок выполнения требования - через 10 часов после его вручения. Ультимативные требования Латвии и Эстонии были предъявлены 16 июня. В установленные сроки были получены ответы о принятии советских требований{628}.

Как в последнее время стало известно, советское руководство не было абсолютно уверено в том, что включение Прибалтийских республик в состав СССР пройдет без вооруженного сопротивления со стороны армий этих республик и что не потребуется применить боевые действия. Поэтому органы НКВД готовили специальные лагеря для приема, как предполагалось, 50-70 тыс. военнопленных{629}.

Утром 17 июня 1940 г. границы всех трех республик пересекли крупные силы советских войск в составе 10 стрелковых дивизий и 7 танковых бригад{630}. В Таллинн прибыли также боевые корабли Балтийского флота, а в Двинск (Даугавпилс) - отряд легких боевых судов{631}. В частности, на территорию Эстонии вступило до 90 тыс. человек из Ленинградского военного округа. На встрече, состоявшейся на железнодорожной станции Нарва утром 17 июня, генерал армии Мерецков изложил главнокомандующему эстонской армии генералу И. Лайдонеру довольно жесткие условия того режима, который должен быть установлен в стране и который в Справке комиссии Президиума Верховного Совета ЭССР от 25 сентября 1989 г. назван как «режим военного вторжения»{632}.

Аналогичные приемы применялись и в отношении других стран региона, что, конечно, не содействовало взаимному доверию и взаимопониманию сторон. Среди общественности распространялись упорные слухи, ставившие под сомнение искренний и честный характер намерений советского правительства.

Как сообщается в зарубежных источниках, в ночь с 15 на 16 июня 1940 г. в здании КГБ СССР В. Г. Деканозов провел совещание, на котором объявил о решении направить в Прибалтику три группы советских представителей для «создания условий», при которых Красная Армия сможет защитить «северо-западные границы нашего социалистического отечества». Он также заявил, что, «если рабочие Латвии и других Прибалтийских стран выразят пожелание, чтобы их новые правительства назывались «советскими» и «социалистическими», товарищ Сталин сказал, что он не будет возражать против этих требований»{633}. [228]

Как писали 17 июня некоторые латышские газеты (и это соответствовало действительности), население Риги, Даугавпилса и Елгавы радостно встретило советских воинов. Однако на привокзальной площади Риги полиция спровоцировала столкновение, в результате которого были ранены 29 рабочих (2 смертельно) и 16 полицейских. Лишь с помощью армии в Риге был «восстановлен порядок»{634}.

Через несколько дней советское правительство признало, что в Прибалтийских странах находится «всего не более 18-20 дивизий», а попутно опровергло слухи о том, что «сосредоточение советских войск вызвано недовольством Советского Союза успехами Германии на Западе, что оно отражает ухудшение советско-германских отношений». Далее в сообщении заверялось, что «добрососедские отношения, сложившиеся между СССР и Германией в результате заключения пакта о ненападении, нельзя поколебать какими-либо слухами и мелкотравчатой пропагандой», ибо эти отношения основаны не на преходящих мотивах конъюнктурного характера, а на коренных государственных интересах СССР и Германии{635}.

Анализируя характер советских требований и поспешность их выполнения, представитель Эстонии генерал Траксмаа пришел к выводу, что Молотов был особенно непреклонен, когда стало известно о крупных победах Германии на Западе. Генерал докладывал: «Русские позиции стали особенно резкими после военных событий на Западе. Догадываюсь, что подлинной причиной тут служит то, что С. Россия чувствует теперь, что у нее руки развязаны. Война от нее отдалилась, и соглашение на Западе уже невозможно»{636}.

Между тем до начала фашистской агрессии против СССР оставался ровно год. Гитлер занял важные стратегические позиции в Скандинавии и нанес поражение Франции. В таких условиях сталинское руководство СССР решило поддержать свое реноме активизацией попыток усилить политическое и военное влияние в Прибалтике. Под предлогом солидарной поддержки местных «социалистических революций» было решено в грубой форме устранить правительства, избранные законодательные органы и тем самым сделать еще один шаг к ликвидации существовавшего в этих странах общественного и государственного строя.

Как отмечается в латвийских источниках, в ночь с 14 на 15 июня 1940 г. советские воинские подразделения устроили вооруженную провокацию. Они напали на пограничные посты латышей в пунктах Масленики и Шмайли, в результате чего погибли 4 человека и были увезены на советскую территорию 38 человек. Затем последовал советский ультиматум правительству Латвии{637}.

Не доверяя возможностям и способностям сотрудников советских посольств в быстром и решительном проведении линии Москвы, Сталин направил в Прибалтийские страны в качестве своих чрезвычайных уполномоченных, хотя они имели мандаты Президиума Верховного Совета СССР, таких деятелей, как А. А. Жданов (в Эстонию), А. Я. Вышинский (в Латвию) и В. Г. Деканозов (в Литву). [229] Они были наделены, по существу, неограниченными полномочиями для беспощадного претворения в жизнь ультиматумов и уже тогда вели себя как своеобразные советские генерал-губернаторы. Под их контролем и давлением во всех трех республиках произошла немедленная смена правительств.

«Охватывает буквально оторопь - до какого цинизма надо было дойти, чтобы позволить себе прямо-таки феодальный тон в разговоре с представителями суверенных государств, который взяли за норму Молотов и его подручные Деканозов, Вышинский, Жданов»{638}, - отмечал В. Александров. Нельзя не согласиться с этой характеристикой методов сталинистской дипломатии того времени.

В Латвии было сформировано народное правительство, в состав которого по тактическим соображениям не вошли представители коммунистической партии. В первые же дни своего существования оно провело ряд таких политических и экономических мер, которые, по мнению некоторых латышских историков, означали начало «социалистической революции». Не без давления Вышинского был расторгнут договор о «Балтийской Антанте». Перед тем как 21 июля 1940 г. оставить свой пост президента Латвии, К. Ульманис скрепил своей подписью все законодательные акты народного правительства. После этого они вступали в силу.

В Литве при обсуждении ультиматума Советского Союза от 14 июня 1940 г. большинство членов правительства выступило за его принятие, и на следующий день находившийся тогда в Москве министр иностранных дел Урбшис сообщил об этом Молотову. Как только в страну стали вводиться новые контингенты советских войск, президент А. Сметона и ряд других государственных и военных деятелей выехали в Восточную Пруссию. Туда же эвакуировались и некоторые части литовской армии. Комиссия Верховного Совета Литовской ССР по изучению германо-советских договоров 1939 г. и их последствий в августе 1989 г. отмечала: «Части Красной Армии вместе с дислоцированными ранее подразделениями заняли главные стратегические центры и объекты, совершая этим оккупацию Литвы»{639}.

Аналогичные события происходили и в Эстонии. Утром 19 июня в Таллинн прибыл Жданов. Через несколько часов он уже был на приеме у президента К. Пятса. О содержании их полуторачасовой беседы в деталях пока неизвестно. По выработанному Ждановым сценарию формирование нового правительства Эстонии должно было состояться в результате «всенародных уличных демонстраций». Соответствующее задание 20 июня было дано эстонскому коммунисту М. Унту, который поддерживал связь с советским посольством еще с 1932 г. В своей автобиографии, хранящейся в партархиве Института истории партии при ЦК КП Эстонии, он написал следующее: «18 июня 1940 г. получил приказ по телефону и телеграфу прибыть в Таллинн, что я сразу и сделал... Вечером 18 июня встретился с т. Бочкаревым, который спросил меня, согласен ли я быть [230] министром внутренних дел. Ответил, что если мне доверяют, то я выполню это задание. 19 июня я дважды встречался с т. Ждановым и, кроме этого, с т. Бочкаревым. 20 июня два раза встречался с тт. Ждановым и Бочкаревым и вечером того же 20 июня т. Жданов поручил мне организовать в течение ночи митинг и демонстрацию 21 июня... В течение ночи все приготовления были проведены как в Таллинне, так и в провинции, и 21 июня состоялась демонстрация и захват власти»{640}.

Здесь Унт, конечно, преувеличивает свои достижения в организации демонстраций в провинции. В действительности они были гораздо скромнее. Из 33 городов республики митинги состоялись в 12, а в Таллинне в митинге на площади Вабадузе участвовало до 5 тыс. человек, включая, как отмечают эстонские источники, и рабочих советских военных баз и граждан СССР. Кроме них на площади присутствовали советские воинские подразделения с танками. На следующий день об этом сообщила «Правда»{641}.

В день демонстрации к президенту прибыли Жданов, советский полпред К. Никитин и другие работники посольства. Они потребовали образовать новое правительство во главе с И. Варесом, что и было сделано.

3. «Революции» на марше

Факты свидетельствуют, что многие трудящиеся во всех Прибалтийских республиках действительно приветствовали образование народных правительств, связывая с ними возможность демократизации общественной жизни, улучшения материального положения народа, а бедные крестьяне рассчитывали получить землю. Коммунисты надеялись, что новые правительства будут содействовать реализации их программных требований по социалистическому переустройству общества.

Как же эти процессы протекали в разных республиках? Н. Андрезен, назначенный в новое правительство Эстонии министром иностранных дел, рассказывал, что 20 июня 1940 г. Жданов вызвал его и X. Хабермана (позже он стал заместителем министра внутренних дел) в свою резиденцию и, познакомив их со списком предполагаемого народного правительства, попросил высказать свое мнение. Выслушав их, Жданов внес в список некоторые уточнения. В правительство вошли три деятеля культуры, по одному активисту-общественнику, бизнесмену, ученому и военному, три члена Государственной думы. Ни один из них в тот момент не состоял в компартии Эстонии{642}.

Вот как в своем отчете описывал сложившуюся ситуацию советский полпред К. Н. Никитин: «Приезд тов. Жданова и директива из Москвы о недопустимости пассивного отношения к полицейским расправам резко изменили дело. На всех фабриках и заводах развернулись широкие собрания, продолжавшиеся по всей Эстонии всю [231] ночь с 19 на 20 июня. Правительство Лайдонера - Юримаа воочию убедилось, что ему не удастся сохранить никаких позиций, так как слух, что советское правительство само участвует в организации правительства Эстонии, проник во все самые глухие углы и везде встретил сочувственный отклик, но в некоторых головах он преломился совершенно неправильно. Часть людей не поняла нашей политики, смену правительства расценила как революцию и в демонстрацию 20 июня внесла элементы Октября. 21 июня к 13 часам дня мы должны были ехать к президенту Республики К. Пятсу с представлением кандидата в премьер-министры И. Варес-Барбаруса. В 12 часов дня началась демонстрация. Рабочие шли дружно в ногу с пением революционных и советских песен: «Широка страна моя родная», «Катюша» и пр., несли свои старые профессиональные знамена. Из колонн, проходивших мимо советского полпредства, все время раздавались крики «Ура!», «Да здравствует тов. Сталин!». С балкона их приветствовал тов. Жданов»{643}.

Далее в отчете описывалось, как собравшиеся у дворца президента Пятса демонстранты потребовали убрать правительство Лайдонера - Юримаа, дать свободу политзаключенным и создать условия для нормальной деятельности профсоюзов. Затем по своей собственной инициативе демонстранты разделились на три группы. Одна из них направилась к арсеналу, чтобы изъять оружие, другая - освобождать из тюрьмы политзаключенных и третья - захватить почту, телеграф, полицейское управление и др.{644}

Именно в ходе этой демонстрации Жданов, Никитин и группа сотрудников полпредства явились к перепуганному президенту. «Предложенную нами кандидатуру в премьер-министры Иоганнеса Вареса (Барбарус), - сообщал далее полпред, - (президент. - М. С.) принял без возражений и испуганно повторял: «Только, пожалуйста, поскорее организуйте правительство и приведите все в порядок». Визит наш окончился не более чем в 8 минут. Оставшуюся часть дня мы посвятили окончательному сформированию Эстонского правительства»{645}.

Отчет советского полпреда в Таллинне - весьма красноречивый документ. Если оставить на совести автора его утверждения, что собрания развернулись «на всех фабриках и заводах», проходили «всю ночь» и по «всей Эстонии» и что слух об участии советского руководства в формировании нового правительства Эстонии «во всех глухих углах встретил сочувственный отклик», то в остальном этот документ подтверждает, в какой степени грубо и противоправно советские власти вмешивались во внутренние дела суверенного и объявившего о своем нейтралитете государства.

По какому сценарию развертывались в те дни события в Риге, подробно осветил в докладе Молотову 3 июля 1940 г. советский полпред В. К. Деревянский. Он сообщал, что 17 июня в 2 часа дня в Ригу вступили передовые части советских войск. Население встретило их восторженно, с красными знаменами. Полиция [232] пыталась разогнать встречавших. После вступления в Ригу советские войска быстро заняли вокзал, почту, телеграф, телефон, радио. Все передачи по радио, в том числе выступление президента Ульманиса, передавались только с предварительного разрешения советских властей.

Вечером 18 июня в Ригу прибыл Вышинский, который приступил к формированию нового правительства. Его главой стал проф. А. Кирхенштейн, о чем было объявлено 21 июня. В этот же день состоялась грандиозная демонстрация. Ее участники требовали устранения президента Ульманиса, организации советской власти и присоединения Латвии к Советскому Союзу. Как писал Деревянский, «от полпредства демонстрацию приветствовали тов. Вышинский и Деревянский»{646}.

22 июня в Риге была опубликована декларация нового правительства. На следующий день состоялась еще одна демонстрация. Поводом для нее послужили похороны убитого 17 июня Пауля Криша. Правительство приняло постановление о разоружении айзсаргов. Учреждалась вспомогательная полицейская служба, состоявшая преимущественно из рабочих. Издано распоряжение, разрешавшее распространение советских изданий. Государственный аппарат очищался от сторонников Ульманиса, участвовавших в перевороте 15 мая 1934 г. В день вступления в Латвию советских войск перешла на легальное положение компартия - соответствующее постановление правительства было принято 30 июня{647}.

В Литве 16 июня 1940 г. было объявлено, что правительство рассматривает отъезд за границу президента А. Сметоны как его отставку с поста президента. Далее было решено, что в соответствии со ст. 72 Конституции республики обязанности президента поручается исполнять премьер-министру А. Меркису.

В тот же день премьер-министр обратился по радио к народу. Он заверил, что прибытие новых советских военных частей направлено на обеспечение безопасности как Советского Союза, так и Литвы. Он заявил далее, что этот факт не должен задевать внутренние социальные, культурные и политические дела Литвы. Исполняющий обязанности президента призвал население не верить необоснованным слухам и смотреть в будущее с доверием{648}. Литовская армия, которой командовал генерал В. Виткаускас, не принимала участия в подавлении демонстраций и митингов.

На следующий день назначенный совет министров республики по предложению компартии возглавил Ю. Палецкис.

Итак, в течение нескольких дней во всех трех Прибалтийских республиках были образованы новые органы исполнительской власти. Началась подготовка выборов в законодательные органы.

В эти дни общественная и политическая жизнь в Прибалтике резко активизировалась. Динамика политической борьбы нарастала. По всей Прибалтике проходили организованные прежде всего левыми силами собрания и митинги, одобрявшие политику народных правительств, [233] приветствовавшие Красную Армию и лично Сталина. Нет оснований сомневаться в том, что в такой ситуации многочисленные советские представители и командование контингента советских войск в Прибалтике в период подготовки и во время выборов вели себя далеко не пассивно и им были не безразличны их итоги. Трудно оспаривать тот факт, что вступление в Прибалтийские государства советских войск, а также деятельность сотрудников органов безопасности и ряда других высокопоставленных советских эмиссаров не только предрешили падение господствовавших в этих странах режимов, но и активизировали деятельность как сил, руководимых компартиями, так и других сил оппозиции. Председатель профсоюза Тарту К. Ялак, выступая 21 июня на митинге, заявил: «Нам на помощь пришла Красная Армия. С ее помощью мы завоевали то, что имеем». А в речи 6 июля он вновь повторил, что победа завоевана благодаря Красной Армии{649}.

Участники событий в Эстонии 21 июня рассказывают, что во время демонстрации на улицах Таллинна они видели советские броневики и группы советских военнослужащих. Колонну демонстрантов, следовавших к президентскому дворцу в Кадриорге, сопровождали советские броневики. Чтобы избежать провокации, охрана дворца, состоявшая из эстонских солдат, сдала оружие. Опасное вооруженное противостояние между демонстрантами с сопровождавшими их советскими броневиками и эстонской охраной возникло у тюрьмы на ул. Патарей. Как отмечается в эстонских источниках, в освобождении 27 политзаключенных участвовали не только демонстранты, но и три советских офицера, которые от директора тюрьмы «в корректной форме потребовали выдачи политзаключенных»{650}. В ряде мест избирательные участки охранялись советскими воинскими подразделениями.

По данным советского полпредства, в ночь на 20 июня демонстранты предприняли аресты, из рабочих избирались уполномоченные, которые поддерживали революционный порядок. Старики-рабочие записывались в гвардию и, вооруженные винтовками, вставали во главе патрулей. Имела место стрельба эстонских офицеров по советским военнослужащим. Советские войска разоружили эстонскую военную школу (400 человек). В ходе вооруженных стычек этой ночью погибли 3 человека рабочих эстонцев и ранены до 10 человек. Вечером 21 июня Жданов вызвал М. Унта и приказал ему прекратить революционные действия и разоружить рабочие дружины. В ночь на 22 июня в Таллинне был восстановлен порядок{651}.

По воспоминаниям свидетелей и по данным, приводимым в официальных материалах, на митингах в Эстонии выступали командиры Красной Армии, советские военнослужащие находились в зале во время заседания Государственной думы. На состоявшемся 9 июля в Таллинне митинге Н. Андрезен заявил: «Если на нашем сегодняшнем собрании выступает и представитель Красной Армии, то, мне кажется, это должно вам о чем-то говорить...»{652}. [234]

Из отчета советского полпреда позже стало известно, что перед демонстрантами выступал начальник политотдела корпуса Иванов, «который не понял совершавшихся событий и решил революционизировать, произнеся перед демонстрантами возбужденную речь», сильно подогревшую настроение демонстрантов, а «вмешавшиеся каким-то образом в среду демонстрантов броневики подкрепили это настроение»{653}.

Вот какое требование 17 июня 1940 г. направил начальник военно-морской группы С. Кучеров помощнику военного министра Эстонской республики генерал-майору А. Траксмаа: «Для размещения личного состава Краснознаменного Балтийского флота и учреждений прошу дать распоряжение об освобождении следующих помещений: 1. Здание военного министерства. 2. Здание штаба военно-морских сил. 3. Морской экипаж и его жилые здания. 4. Управление дорог. 5. Таможня. 6. Здание офицерского собрания. 7. Здание префекта полиции. 8. 20 дач в Пирита и Нымме. 9. Казармы калевского батальона». Затем следует перечень передаваемых арсеналов, заводов, гостиниц, театров, кинотеатров, универмагов, гимназии, аэродрома и ряда жилых зданий в Таллинне. Кучеров также потребовал передать в его распоряжение всю артиллерию ПВО. Срок исполнения названных требований устанавливался два дня - к 24 часам 19 июня 1940 г.{654}

Случаи вмешательства работников советского полпредства и военных властей в политическую жизнь Латвии наблюдались в Риге и в других крупных городах республики. Так, как 19 июня 1940 г., доносил полпред Деревянский, рабочие Либавы вышли на демонстрацию с красными знаменами, «я потребовал от латвийских властей не препятствовать мирной демонстрации и никоим образом не применять оружия. Не допускать полицейскими мерами раздражения народа. Обеспечить мирную обстановку прохождения демонстрации даны указания нашему командованию в Либаве»{655}. Через несколько дней Деревянский и Вышинский докладывали, что «весь порядок в городе обеспечивается нашими войсками»{656}.

В одной из телеграмм 22 июня 1940 г. Вышинский жаловался, что новые министры Латвии не обеспечены надежными помощниками, что он занимается подбором кадров, и просил «прислать из Москвы 10-15 человек для расстановки по разным министерствам в помощь министрам»{657}.

Вызывает недоумение, на каком основании 11 июля 1940 г. - за десять-пятнадцать дней до принятия народными сеймами Латвии и Литвы и Государственной думой Эстонии деклараций о провозглашении советской власти и о вступлении в состав СССР и за двадцать дней до сессии Верховного Совета СССР, принявшей соответствующий закон, - нарком обороны Тимошенко приказал сформировать управление Прибалтийского военного округа с дислоцированием в Риге и включить в этот округ войска, расположенные [235] в Латвии и Литве, а войска, дислоцированные в Эстонии, включить в Ленинградский военный округ?{658}

Важно напомнить и о том, что перед выборами и во время выборов во всех Прибалтийских республиках стремление инкорпорировать их в состав СССР скрывалось от избирателей. Видимо, надежды на то, что население согласится с добровольной потерей своего государственного суверенитета, не было.

Но уже подспудно шли разговоры о возможности установления советской власти. Так, деятель рабочего движения в Эстонии X. Хуберман в своих воспоминаниях подтвердил, что он и министр без портфеля X. Круус на переговорах со Ждановым пытались выяснить, нельзя ли в Эстонии вводить не сразу советскую власть, а нечто аналогичное несоветскому демократическому государственному строю, существующему в Монголии. Поначалу Жданов отозвался об этой идее положительно и X. Круус с Н. Андерзеном приступили к разработке конституции по монгольскому образцу. Но в дальнейшем эта идея не получила развития{659}.

Выступая в телепередаче «Депутаты Государственной думы свидетельствуют» 7 декабря 1989 г., бывший зам. министра социальных дел Эстонии Лембит Люйс рассказал: «Это было за два дня до выборов. Неэме Руус (министр социальных дел) сказал мне, что в Эстонии не удастся установить народно-демократический строй по примеру Монголии. Он сказал, что нам следует войти в состав Советского Союза. Я спросил: «Как же это так вдруг? Ведь были выборы, была и избирательная платформа». Он ответил, что ничего нельзя сделать, таково требование Жданова, и мы не имеем возможности противостоять этому. Одно из двух: либо мы будем согласны, либо нам здесь придется очень плохо. Ситуация чрезвычайно усугубляется. Другого выхода сейчас нет. Позже я слышал, что перед заседанием Государственной думы ее члены были вызваны в ЦК, и там им разъяснили, что следует голосовать за установление советского строя и вступление в СССР»{660}.

В Москве были удовлетворены развитием событий в Прибалтике, ведь все шло так, как и было предусмотрено. Однако с начала июля в связи с подготовкой выборов во всех республиках по единому сценарию, хотя каждая республика имела свои особенности, стали проявляться признаки радикализации общественной и политической жизни. Иногда принимались меры государственного принуждения. Из Москвы сюда зачастили всевозможные советники и комиссии. Имели место аресты по политическим мотивам. Глава правительства И. Варес и секретарь ЦК компартии Эстонии К. Сяре выступали 13 июля на митинге на площади Вабадусе с речами, в которых заверяли, что выборы создадут новую свободную Эстонию и они не допустят создания колхозов{661}.

В Латвии 4 июля кабинет министров принял постановление о новых выборах в сейм, хотя в соответствии с 81-й статьей Действовавшей тогда конституции такое решение мог принять не [236] исполнительный орган, а только предыдущий состав самого сейма. Для подачи списков кандидатов было оставлено всего 5 дней.

В связи с публикацией 5 июля постановления правительства о выборах в сейм в Риге состоялась демонстрация, участники которой несли портреты советских руководителей, а также большое количество лозунгов, как доносил Деревянский, с требованием присоединения Латвии к Советскому Союзу, установления в Латвии советской власти. «Были и такие не совсем политически грамотные лозунги, как, например, «Предоставить власть Сталину и Молотову». Митинг состоялся и перед зданием советского полпредства. На нем выступил с речью Вышинский. Отвергая призыв Вышинского принять активное участие в выборах в сейм, демонстранты кричали, что они не доверяют сейму, не нуждаются в выборах и требуют установления советской власти и немедленного присоединения к Советскому Союзу{662}.

8 июля 1940 г., т.е. за несколько дней до выборов в Латвии, был опубликован список кандидатов латвийского «Блока трудового народа». Список кандидатов от блока, в который вошли буржуазные партии, к этому времени еще не был опубликован.

Скоропалительно, через девять дней после объявления постановления, состоявшиеся 14-15 июля выборы в сейм не были демократичными. В избирательные бюллетени могли быть внесены только кандидаты от «Блока трудового народа», тогда как в центральную избирательную комиссию было прислано 17 списков кандидатов от других партий и общественных организаций 5 избирательных округов. Возражавшие против такого порядка голосования подвергались репрессиям. Были, в частности, арестованы авторы «Призыва латышских демократов»{663}. Разве неясно, что наличие лишь одного списка, как это тогда практиковалось по всему Советскому Союзу, гарантировало стопроцентное избрание предложенных кандидатов! Нарушением принципов демократической избирательной системы было то, что председатели всех окружных избирательных комиссий, включая и центральную, были одновременно кандидатами в депутаты{664}.

Что же касается предвыборной программы «Блока трудового народа», то некоторые ее положения заведомо вводили в заблуждение избирателей. Например, в программе не было сказано об установлении советской власти в Латвии и вхождении ее в состав Советского Союза, хотя через несколько дней после выборов, на которых Блок получил около 98 % голосов и его представители на многочисленных митингах активно выдвигали именно это требование.

Народное правительство Литовской республики в своей декларации от 5 июля 1940 г. заявило, что оно хочет оздоровить политическую жизнь страны, разработать новый закон о выборах и, «учитывая неотложные государственные задачи, день выборов в народный сейм назначить на 14 июля 1940 г.»{665}.

6 июля 1940 г., т. е. всего за восемь дней до выборов в новый сейм, «Союз трудового народа» Литвы опубликовал свою избирательную [237] платформу. Она предусматривала: в области внешней политики - крепить дружбу с народами СССР и союз Литвы с СССР: в области внутренней политики - освободить трудящихся крестьян от недоимок по налогам, оказывать им безвозмездную помощь в получении земли, повысить зарплату рабочим и служащим, развивать народное образование, национальную культуру, обеспечивать полное равенство национальностей, свободу вероисповедания, свободу слова, печати, собраний, понизить квартплату. В документе разоблачались сторонники старого режима, которые «распускают всякие слухи о насилии над верующими, о принудительном закрытии костелов и предполагающейся будто бы обязательной организации колхозов»{666}.

Анализ этого документа свидетельствует, что платформа «Союза трудового народа» не выдвигала лозунга о советизации страны и присоединении к СССР. Платформа дезориентировала избирателей и в вопросах церкви и колхозов, так как не прошло нескольких месяцев, как началось жестокое преследование священнослужителей и верующих и предпринималась попытка провести насильственную коллективизацию.

Требования об установлении советской власти, о вхождении республик в состав Советского Союза, о ликвидации частной собственности и ее национализации появились в коммунистической печати уже после объявления результатов голосования, и поэтому их нельзя рассматривать как требования всего народа, оформленные демократическим путем. Таким образом, стремление инкорпорировать республики в состав СССР скрывалось от избирателей. Они просто были введены в заблуждение{667}.

Информация о ходе предвыборной кампании в Литве содержится в телефонограмме Деканозова и Позднякова в НКИД СССР 9 июля 1940 г. В ней указывалось, что сформированы все избирательные комиссии. 7 июля в Вильнюсе состоялась большая демонстрация. Основными ее лозунгами были: «Да здравствует 13-я Советская Республика!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и др. Состоялся обмен приветствиями между демонстрантами и представителями советского консульства и командования. Группа «Трудового союза» предложила список кандидатов в сейм. Он был одобрен собравшимися{668}.

Поползли слухи о том, что тот, кто не будет участвовать в выборах и не будет иметь соответствующей отметки в паспорте, будет считаться врагом народа. Это вызвало обеспокоенность среди лиц немецкой и других национальностей, проживавших в Прибалтийских республиках. С другой стороны, утверждалось, что когда в Литву придут немецкие войска, то всем, кто будет иметь в паспорте отметку об участии в выборах, не поздоровится. Поэтому германский посланник в Каунасе Цехлин попросил министра иностранных дел Литвы В. Креве-Мицкявичюса развеять подобные опасения среди 40 тыс. литовских граждан немецкой национальности и дать публичное разъяснение. Но министр отказался это сделать{669}.[238]

Что же касается обстановки в Эстонии, то создание нового правительства Жданов считал недостаточным для укрепления политических позиций Советского Союза и особенно для реализации его следующего шага - включения Эстонии в состав СССР. Дело в том, что в избирательной платформе «Союза трудового народа» Эстонии от 6 июля 1949 г. совершенно не говорилось о вхождении республики в состав СССР. В ней было лишь сказано, что «в области внешней политики - дружба между народами Эстонии и Советского Союза и тесный союз между Эстонской республикой и СССР». Точно так же формулировался этот пункт и в платформе «Блока трудового народа Латвии»{670}.

Известно, что вопрос о возможности включения Эстонии в состав СССР в беседах членов нового правительства со Ждановым и работниками советского посольства имел место уже в конце июня - начале июля 1940 г. Как рассказал в 1955 г. Н. Андрезен (его запись хранилась в партархиве Института истории при ЦК КП Эстонии), в одной из таких бесед он сказал Жданову, что для ориентировки на длительный период ему нужно знать, в течение какого времени эстонское руководство должно подготовить присоединение Эстонии к Советскому Союзу. «Жданов поправил меня - не столько языково, сколько по существу, сказав вместо «присоединение» «вхождение», подчеркнув тем самым метод присоединения»{671}, - отмечал Андрезен.

Для того чтобы выполнить эту задачу, необходимо было полностью заменить законодательные органы власти, т. е. провести выборы в Государственную думу. Но на конституционной основе этого добиться не удалось бы. Поэтому Жданов пошел на грубое нарушение основного закона республики, которое выразилось в следующем: выборы проводились в девятидневный срок, что было явно недостаточно для основательной их подготовки; не предусматривался созыв второй палаты парламента; советские власти, включая и командование войск Красной Армии, вмешивались в избирательную кампанию.

В соответствии с указом президента Эстонской республики К. Пятса от 5 июля 1940 г. правительство в тот же день приняло противозаконное решение назначить выборы через 10 дней, т. е. 14-15 июля. Затем 9 июля, «чтобы избежать использования выборов в Государственную думу в целях, направленных против интересов Эстонской республики и эстонского народа», было дано также противозаконное распоряжение всем кандидатам в депутаты представить свою избирательную платформу не позднее 14 часов следующего дня{672}. Но это требование не относилось к кандидатам, выступавшим от «Союза трудового народа», поскольку их избирательная платформа официально уже была обнародована во всех средствах массовой информации{673}.

10 июля Главный избирательный комитет принял инструкцию, которая еще больше ограничивала демократический характер избирательной системы и препятствовала свободному выдвижению любых [239] кандидатов. Для поощрения отказа кандидатов в ней было сказано, что тот кандидат, который откажется от своего выдвижения, получит обратно свой залог в сумме 250 крон. Но и этого препятствия оказалось еще недостаточно, и Главный избирательный комитет присвоил себе право решать судьбу уже представленной платформы, если она «является голословной или откровенно направлена на обман избирателей»{674}.

В ЦГАОР Эстонии хранится немало и других документов, свидетельствующих о недемократическом характере происходивших выборов. Имелись случаи повторного голосования граждан из других избирательных округов, участия военнослужащих, признания избирательным комитетом действительными бюллетеней, которые были неправильно заполнены, допуска к голосованию по истечении отведенного времени и другие нарушения.

Активную роль в становлении новой власти играли коммунисты. Они шли в авангарде левых сил. К лету 1940 г. компартия Латвии насчитывала около тысячи членов. Ее влияние распространялось преимущественно на рабочий класс городов. В сельских районах она проявляла значительно меньшую активность. Определенное влияние на массы оказывала компартия Литвы. Ее численность была выше, чем в Латвии и особенно в Эстонии. К осени 1939 г. компартия Эстонии насчитывала 130 членов. Наиболее активной в то время была партийная организация Таллинна, насчитывавшая более 60 членов. К лету 1940 г. в компартию Эстонии было принято еще 1200 человек.

В последующем численный состав компартий Прибалтийских республик вырос значительно и к началу 1941 г. составлял: в Литве - 2 486, в Латвии - 2 798 и в Эстонии - 2 036 членов{675}. Компартии имели некоторое влияние в профсоюзах и других рабочих организациях. Ее поддерживала и часть интеллигенции, которая вдохновлялась идеей социализма. Но это вовсе не означало, что все эти силы стремились к провозглашению советской власти и включению Эстонии в состав Советского Союза. Они требовали демократических свобод, повышения жизненного уровня трудящихся и образования нового правительства.

Академик А. Никонов - бывший секретарь ЦК КП Латвии, в июне 1940 г. работавший уездным старшиной в Даугавпилсе, - о выборах в сейм в своем уезде рассказывает следующее: «Все это, правда, проходило по известному сценарию: один список, безальтернативность, борьба за стопроцентную явку и т. д. Конечно, имело значение само присутствие Красной Армии. Но мы не сталкивались с фактами ее прямого вмешательства в выборы»{676}.

Итоги выборов были таковы. В выборах в народный сейм Литвы приняло участие 1 386 569 человек, т. е. 95,51 % всех имевших избирательное право. За кандидатов «Союза трудового народа» Литвы голосовало 1 375 349 избирателей, т. е. 99,19 % участвовавших в голосовании{677}. В выборах во II Государственную думу Эстонии приняло участие 591 030 граждан, или 84,1 % общего числа избирателей. За [240] кандидатов «Союза трудового народа» Эстонии проголосовало 548 631 человек, или 92,8 % от числа голосовавших{678}. В Латвии в выборах участвовало 94,8 % избирателей, т. е. 1 246 214 человек. За кандидатов «Блока трудового народа» голосовало 1 155 807 граждан, или 97,8 % от общего числа проголосовавших{679}.

После победы на выборах значительная часть левых сил стала настойчиво требовать в своих странах не только установления советской власти, но и вхождения в состав Советского Союза. Так, на состоявшейся в Таллинне 17 июля манифестации некоторые группы демонстрантов требовали вступления Эстонии в Советский Союз. Выступивший на митинге секретарь ЦК компартии Эстонии К. Сяре заявил, что победа на выборах убедительно продемонстрировала доверие эстонского народа к Советскому Союзу и лично И. Сталину.

Все последующие акции вновь избранных законодательных органов в Прибалтике, затрагивавшие коренные интересы стран, включая и сохранение их государственного суверенитета, которые должны были приниматься всенародным референдумом, проходили так же стремительно, как и предыдущие.

Уже на первом заседании народного сейма Латвии 21 июля была провозглашена советская власть, принята Декларация о вхождении Латвии в состав Советского Союза, декларировано образование Латвийской ССР, в Москву была направлена просьба о принятии Латвийской ССР в состав СССР. Сформированный сейм Литвы стал чутко прислушиваться к мнению советского посольства и лично уполномоченного Деканозова. Имея абсолютное большинство в сейме, депутаты от «Союза трудового народа» фактически отказались от декларированных ими обещаний. Так же поспешно, как и в Латвии, 21 июля были приняты Декларации о вступлении Литвы в СССР, о провозглашении в республике советской власти и другие документы, которые должны были быть поставлены на всенародное голосование. В июльские дни 1940 г. такие же события происходили и в Эстонии: выборы в Государственную думу, в которых безальтернативно победил «Союз трудового народа», и без какого-либо референдума провозглашение о вступлении Эстонии в состав Советского Союза.

Декларации всех трех республик поразительно схожи не только по духу, но и по стилю, с буквальным повтором целых абзацев. В Декларации Литвы прямо признавалось, что «теперь народ с помощью могучей Красной Армии сбросил ярмо сметоновских поработителей и установил в своем государстве Советскую власть»{680}. Может быть, такое совпадение текстов деклараций законодательных органов этих республик объясняется соответствующим решением совещания, которое провел в Таллинне 17 июля Жданов совместно с прибывшими Вышинским и Деканозовым?

Хотя проходившие в июле 1940 г. выборы, конечно же, были не образцовыми в смысле их демократичности, но все же нельзя не признать: высокий процент участия населения в выборах и абсолютная победа кандидатов «Блока (Союза) трудового народа» во всех [241] республиках свидетельствовали о том, что избиратели выразили поддержку принципам социальной справедливости, которые содержались в предвыборных платформах левых сил. «Кризис завершился созданием просоветских правительств, действовавших в отпущенное им историей время на основе директив Москвы и ее представителей на местах» - так на основании архивных документов МИД СССР справедливо оценивает обстановку советский исследователь А. Г. Донгаров{681}.

3-5 августа 1940 г. на VII сессии Верховного Совета СССР было принято решение о вхождении Латвии, Литвы и Эстонии в состав СССР{682}.

Что же было решающим фактором в определении политического характера этих событий, в корне изменивших жизнь народов Прибалтийских республик?

Ответ на этот вопрос представляется непростым. Конечно, свою роль сыграли и классовые противоречия, и тревога за свою судьбу на фоне военных побед Германии в Западной Европе, и представление о Советском Союзе как о меньшем зле в сравнении с гитлеровской Германией. Но существовала еще одна причина, которую сформулировала в своем письме Президиуму Верховного Совета ЭССР 20 сентября 1989 г. ветеран партии, секретарь Государственной думы II созыва Ольга Лауристин: «Сталин обманывал и более мудрых, более опытных деятелей, чем были мы, эстонские коммунисты. Мы были обмануты и обманывали народ, но делали это не сознательно, не преднамеренно»{680}.

Проведением выборов в законодательные органы Прибалтийских республик и принятием ими соответствующих законов советское руководство, казалось, должно было быть полностью удовлетворено. Оно добилось того, что новые правительства этих стран будут гарантированно выполнять все требования Москвы. Таким образом, поводы, вызвавшие в июне 1940 г. острую реакцию в Москве, были полностью устранены и можно было бы впредь уважать их суверенитет и не вмешиваться в их внутренние дела.

Но на деле все было иначе. Даже после выборов в новые парламенты представители Москвы продолжали диктовать им свою волю. Так, Вышинский из Риги передал в НКИД СССР 23 июля 1940 г. свои предложения о том, какие предприятия и в какой очередности национализировать. Он считал, что списки предприятий, подлежащих национализации, должны быть утверждены кабинетом министров только после одобрения их Москвой{684}.

Новая власть придавала важное значение усилению своего влияния на армию. В июле 1940 г. во все воинские части национальных армий были назначены политические руководители, как правило, из членов рабочих организаций и левых политических партий. Эти армии как самостоятельная вооруженная сила существовали до августа 1940 г. Затем в течение сентября - декабря они были расформированы. Отдельные их части влились в регулярные войска [242] Красной Армии, но большинство кадровых офицеров было уволено в отставку.

О настроениях, царивших в вооруженных силах Прибалтийских республик, бывший известный государственный деятель Латвии, социал-демократ Б. Калниньш сказал: «Приходилось выбирать между Гитлером и Сталиным. В основном все офицеры армии считали, что если уже приходится с кем-то идти, то лучше с русскими». И далее: «Я не ожидал, что советский штаб окажется настолько глуп, что ликвидирует три антинемецки настроенные армии»{685}.

Реакция в странах Запада на события, протекавшие в Прибалтике до июля 1940 г., была однозначна. В июне 1940 г. 19 стран Запада сохраняли с Прибалтийскими странами дипломатические отношения, надеясь, что Советский Союз не пойдет дальше в своем вмешательстве во внутренние дела этих стран. Так, в момент образования 20 июня 1940 г. правительства проф. А. Кирхенштейна аккредитованные в Риге иностранные дипломатические представительства не высказывали какого-либо сомнения в его законности, признали его, так же как и большинство латвийских дипломатов за рубежом (за исключением посланников в Эстонии и Финляндии).

Как же реагировали в Берлине на советскую акцию в Прибалтийских республиках, акцию, которая на языке Молотова - Риббентропа нарочито туманно именовалась «политическим переустройством»?

Ответ напрашивается сам собой, если иметь в виду, что Германия, создав еще в августе - сентябре 1939 г. благоприятные условия для реализации советской акции, явилась таким образом ее соучастницей. Из секретного дополнительного протокола, подписанного 28 сентября 1939 г. Молотовым и Риббентропом, вытекало, что Германии было известно о тех шагах, которые правительство СССР намерено предпринять в Литве «для охраны своих интересов». Тогда же было согласовано, что небольшая часть литовской территории все же отходит к Германии{686}.

Торг между СССР и Германией о дележе не принадлежавшей им земли продолжался и позже. Так, 13 июля 1940 г., когда Литва еще сохраняла свой государственный суверенитет, Молотов через Шуленбурга внес предложение, чтобы Германия отказалась от небольшой территории на юго-западе. При этом он сослался на прецедент, когда 23 августа 1939 г. советское правительство разрешило в пользу Германии вместе со всей Литвой и вопрос о Сувалкском выступе площадью в 8 200 кв. км.

Свою просьбу о передаче этой территории Литве, которая с конца сентября 1939 г. вошла в «сферу интересов СССР», Молотов обосновывал тем, что «разрешение этого вопроса Германией, в соответствии с просьбой Советского правительства, имеет для него при теперешних отношениях СССР с Литвой особый политический интерес»{687}. А этот «политический интерес» состоял в том, что Молотов, удовлетворяя национальные чаяния литовцев об объединении их исконной территории, которая через несколько дней все равно [243] станет частью Советского Союза, убивал сразу двух зайцев. Речь шла о Вилькавишском уезде и о частях Мариампольского, Сеймского и Алитского уездов с населением 184 108 человек (на декабрь 1939 г.).

Разумеется, Молотов не рассчитывал на то, что этот вопрос будет разрешен «по-дружески», в духе договора «О дружбе и границе» от 28 сентября 1939 г. Естественно, он не удивился, когда 7 августа 1940 г. Шуленбург заявил ему: «Германское правительство считает, что отказ от этой территории представляет для него большую жертву (это в условиях, когда Гитлер прибрал к рукам половину Европы. - М. С.), и ставит вопрос, какую компенсацию Советское правительство может предложить ему взамен этой территории»{688}.

После тщательного изучения этого вопроса в Москве, которое продолжалось около недели, Молотов известил Шуленбурга, что территориальная компенсация без «морального и материального ущерба для СССР» невозможна. Кроме того, свое мнение он дополнил еще одним «веским» аргументом: «...всякое новое изменение официально объявленных границ между Германией и СССР дало бы пищу враждебным элементам для кампании о серьезных трениях между нашими странами и неустойчивости в их взаимоотношениях». Здесь же Молотов предпринял последнюю попытку избежать компенсации, сославшись на то, что Сувалкская область была уступлена Германии без какой-либо компенсации, и это «явилось выражением желания Советского Союза максимально пойти навстречу удовлетворению интересов Германии».

После того как вся аргументация была исчерпана, Молотов, «учитывая интересы и нужды Германии, связанные с обстановкой происходящей войны» (иначе говоря, желая содействовать победе Германии. - М. С.), вынужден был согласиться за «уступаемый Советскому Союзу кусочек Литвы» в течение двух лет уплатить 3 860 тыс. золотых долларов».{689} При этом он счел уместным провести более чем странную в данной ситуации аналогию с продажей Америке русской Аляски, совершенной за вдвое большую сумму. Однако это сыграло с Молотовым злую шутку, так как немецкая сторона затребовала действительно вдвое большую сумму, и в соответствии с секретным протоколом, подписанным 10 января 1941 г., Советский Союз согласился уплатить 7 500 тыс. золотых долларов, равных 31 500 тыс. германских марок{690}.

Таким образом, территория Литвы была расширена. Столицей республики стал город Вильнюс, благодаря чему было воплощено в жизнь историческое устремление литовского народа. Секретная сделка о продаже Германией участка литовской земли с осени 1939 г. готовилась и оформлялась без участия правительства, как считалось, «суверенной» республики. А позже советской и мировой общественности этот неправовой акт был стыдливо преподнесен в виде «Договора между СССР и Германией о советско-германской границе от реки Игорка до Балтийского моря», подписанного Молотовым и Шуленбургом 11 января 1941 г. [244]

Хотя договор был подписан, но демаркация этого участка границы на местности шла трудно и сопровождалась длительными дискуссиями, что раздражало обе стороны. Лишь 15 апреля 1941 г. генеральный секретарь НКИД СССР А. А. Соболев официально сообщил поверенному в делах Германии в СССР Типпельскирху, что СССР желал бы иметь линию границы, установленную конференцией послов 15 марта 1923 г., но готов признать границу, которая существует фактически в настоящее время{691}. Тем не менее окончательная демаркация границы состоялась месяц спустя - 24 мая 1941 г.{692} Это решение было, видимо, связано с тем фактом, что еще в начале мая 1941 г. главой советского правительства стал Сталин. К тому времени СССР полностью рассчитался за эту территорию поставками цветных металлов и золотом.

В ходе событий в Прибалтике Шуленбург неоднократно заверял Молотова, что Германия не будет вмешиваться в политические дела Прибалтийских государств, но настаивал на том, чтобы ее экономические интересы в этом регионе были обеспечены{693}.

Из крупных держав Европы лишь Германия настойчиво рекомендовала Прибалтийским республикам смириться со своей участью. Так, статс-секретарь МИД Германии Вайцзеккер в своем циркулярном письме всем дипломатическим миссиям Германии за рубежом от 17 июня 1940 г. предлагал учесть, что поведение России в Прибалтике касается только России и Прибалтийских стран. И далее: «Ввиду наших неизменно дружеских отношений с Советским Союзом у нас нет никаких причин для волнения, каковое нам открыто приписывается некоторой частью зарубежной прессы. Избегайте пространных высказываний»{694}.

На следующий день Риббентроп получил донесение от Шуленбурга о его беседе с Молотовым. Советский нарком сообщил послу, что цель советских действий в Прибалтике состоит в том, чтобы положить конец интригам Англии и Франции, имеющим целью посеять недоверие между СССР и Германией. Далее он информировал гостя о направлении в Прибалтийские страны кроме аккредитованных полпредств еще и особых эмиссаров{695}.

Прошел месяц, и 21 июля Риббентроп принял литовского посланника полковника К. Шкирпу, который жаловался на действия советских властей в его стране. 14 июля, отмечал посланник, они приказали провести фальсифицированные выборы. Компартия стала единственной легальной политической силой, на выборах существовал только один, приемлемый для нее список. Не желавших голосовать власти называли врагами народа. После выборов в стране была принята советская государственная система, что являлось нарушением советско-литовских договоров. Шкирпа по поводу «советской агрессии» выразил протест{696}.

В последующие дни МИД Германии поочередно посетили посланники всех трех Прибалтийских республик и просили, чтобы Германия не признавала их новых правительств. Однако представители МИД [245] Германии по поручению Риббентропа отклонили эту просьбу и посоветовали им воздерживаться от подобных просьб. Их ноты протеста были также отклонены. По этому поводу Ворман в меморандуме 24 июля 1940 г. сообщал следующее: «Сегодня я дружески вернул литовскому и латвийскому посланникам их ноты в связи с включением этих стран в состав СССР... В соответствии с инструкцией я не указал, что ноты им возвращены по распоряжению имперского министра иностранных дел. Эстонский посланник тоже хотел мне сегодня передать аналогичную ноту. Я просил его воздержаться от этого...»{697}

В отличие от Германии западные державы и США реагировали на события в Прибалтике весьма бурно. Галифакс, например, был убежден, что советское военное присутствие в Прибалтике носит оборонительный характер. На заседании правительства 17 июня 1940 г. он говорил: «Не может быть сомнений, что за действиями России скрывается стремление усилить ее позиции против Германии, чьи военные успехи ей совершенно не нравятся». Однако позже, когда была установлена советская власть и встал вопрос о вступлении Латвии в состав СССР, государственный департамент США предпринял демарш. Исполняющий обязанности государственного секретаря С. Уэллес 23 июля 1940 г. заявил: «В эти последние дни подошел к концу тот извилистый процесс, в ходе которого политическая независимость и территориальное единство трех небольших Прибалтийских республик - Эстонии, Латвии и Литвы - были преднамеренно ликвидированы одним из наиболее могущественных соседей... Политика нашего правительства всем известна. Народ Соединенных Штатов против разбойничьих действий, независимо от того, осуществляются ли они с помощью силы или в виде угрозы силой»{698}.

Соединенные Штаты, как и другие западные державы, не признали и поныне не признают советской аннексии Прибалтийских республик. В ноябре 1975 г. палата представителей конгресса США приняла резолюцию о том, что США, независимо от Заключительного акта, принятого в Хельсинки, продолжают признавать суверенитет и независимость Эстонии, Латвии и Литвы{699}. Тогда же, после Совещания в Хельсинки, президент Франции, премьер-министр Великобритании и канцлер ФРГ также заявили, что их подписи не означают никакого изменения в позициях их стран, не означают юридического признания перехода Прибалтики в состав СССР{700}.

В условиях ясной позиции Соединенных Штатов Америки и некоторых других стран латвийские посланники в США, Великобритании и Германии не хотели сотрудничать с новым режимом. Правительства США и Великобритании отказались вернуть золотые запасы Латвии, хранящиеся в банках Нью-Йорка и Лондона, и арестовали 14 латвийских торговых судов, находившихся в то время в портах Атлантики{701}.

Президент Рузвельт в «Приказе исполнительной власти ? 8484» [246] от 15 июля 1940 г. запретил операции, затрагивающие собственность Прибалтийских республик и их граждан без лицензий, выдаваемых министерством финансов США. В связи с этим распоряжением Федеральный резервный банк США не выполнил телеграфных распоряжений литовского, латвийского и эстонского банков от 13 июля 1940 г. о перечислении в депозит Госбанка СССР золота, как официально утверждалось, «купленного» последним у банков Прибалтийских республик. По этому поводу советское правительство выразило протест{702}.

12 августа 1940 г. США направили Советскому Союзу меморандум, в котором Прибалтийские республики назывались «оккупированными» странами, лишенными свободы распоряжаться своим имуществом. Вскоре в Каунасе, Риге и Таллинне были закрыты миссии США. А в США были задержаны несколько судов, принадлежавших Прибалтийским республикам. Правда, с конца года позиция США несколько смягчилась, а 8 января 1941 г. было даже отменено «моральное эмбарго»{703}.

4. Новая власть действует

В дальнейшем вплоть до германской агрессии в июне 1941 г. события в Прибалтике развивались уже в рамках советской общественной и государственной системы. Советское правительство принимало необходимые меры для построения в Прибалтийских республиках «социалистического общества». В течение этого короткого периода оно в определенной мере содействовало экономическому, социальному и культурному развитию новых союзных республик. Часть их населения, как выяснилось к лету 1940 г., одобряла эти меры. Кроме общих проблем все классы и социальные слои выступали за решение своих специфических задач. Для крестьянства ими являлась земельная реформа (в Латвии, например, в результате этой реформы 75 тыс. бедняков получили земельные наделы), аннулирование долгов. Для рабочих важно было устранить безработицу или предотвратить ее появление. Новая народная власть предприняла первые шаги по защите коренных интересов трудящихся, а затем эту работу широко развернула и советская власть. Поэтому часть трудящихся оказала ей свое доверие.

Но наряду с теми решениями советской власти, которые с одобрением воспринимались народом, были и такие, которые повергли в уныние даже давних и верных друзей Советского Союза. Так, осенью 1940 г. был осуществлен переход с местной валюты на общесоюзную с соответствующей системой цен. Результат сказался немедленно - произошло резкое снижение жизненного уровня трудящихся, особенно рабочих и служащих, что привело к ряду забастовок на предприятиях.

Крестьяне, еще вчера благодарившие советскую власть за землю, тоже стали роптать, когда в начале 1941 г. их обязали сдавать государству сельскохозяйственную продукцию по символическим ценам, [247] причем размеры поставок часто превышали объем производства продуктов в хозяйствах.

Проводившиеся в первые же месяцы установления советской власти такие политические и социально-экономические меры, как земельная реформа, национализация крупных и средних промышленных, торговых предприятий, крупных домовладений и другие, осуществлялись в спешке, без серьезной психологической, политической и организационной подготовки, сопровождались нарушением элементарных прав людей, репрессиями, изъятием не только крупных и средних предприятий, но и предприятий мелких владельцев, которые также считались потенциальными противниками советской власти даже при отсутствии соответствующих доказательств.

В итоге этих мер только в Латвии владельцы и члены их семей, т.е. 15 процентов крестьянских хозяйств, 90 процентов промышленных и торговых предприятий, фабрик и заводов, немалое число домовладельцев, представителей творческой интеллигенции, техников, инженеров и духовенства, а также члены распущенных в июне 1940 г. политических партий и общественных организаций, уже к июню 1941 г. составили довольно влиятельную социальную базу того движения, которое в служебной переписке советских органов госбезопасности и в литературе получило наименование «бандформирований»{704}.

Отмечая место советского фактора в событиях в Прибалтике, необходимо подчеркнуть, что особую роль играли советские органы госбезопасности. Так, по данным Комиссии Верховного Совета Эстонской ССР по выработке историко-правовой оценки событий в 1940 г., созданной в октябре 1989 г., следует, что «наряду с советским посольством и армией в преобразовании всего государственного аппарата и осуществлении сталинского режима террора в Эстонии активно участвовали советские спецслужбы»{705}. К аналогичным выводам пришли комиссии, созданные Верховными Советами и других Прибалтийских республик. 6 ноября 1940 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР о временном применении уголовного, гражданского и трудового законодательства РСФСР на территории Литовской, Латвийской и Эстонской Советских Социалистических Республик. В нем, в частности, устанавливалось, что привлечение к уголовной ответственности за преступления, совершенные на территории этих республик до установления советской власти, должно производиться в соответствии с кодексами РСФСР. Не нужно быть юристом, чтобы понять, в каком вопиющем противоречии находился этот законодательный акт с мировой практикой судопроизводства до того, как в конце 1940 г. были приняты соответствующие указы республиканских Верховных Советов.

В октябре 1990 г. в «Известиях ЦК КПСС» была опубликована подборка новых документов из архива КГБ СССР, подтверждающая преступный характер многих действий советских властей в Прибалтике. Так, 21 апреля 1941 г. НКВД - НКГБ СССР разработали [248] положения о выселении ряда категорий граждан из республик Прибалтики. В них, в частности, определялось, что из принадлежавших им вещей и в каком количестве могут взять с собой выселяемые. Остальное имущество доверенные лица выселяемых обязаны были реализовать в течение 10 дней и затем выслать вырученные деньги на новое место жительства его владельцам{706}.

12 мая 1941 г. нарком госбезопасности Литвы в своей докладной записке предлагал: с целью пресечения подрывной деятельности немецкой агентуры и литовской националистической контрреволюции арестовать и принудительно выселить «наиболее активную категорию лиц» из государственного буржуазного аппарата, контрреволюционных партий, руководящего состава самых реакционных фашиствующих организаций, фабрикантов и купцов, имеющих высокий годовой доход, русских белоэмигрантских формирований, лиц, подозреваемых в шпионаже, уголовников, а также проституток и притоносодержателей{707}.

Через четыре дня уже более высокие инстанции - ЦК ВКП(б) и СНК СССР - приняли постановление о выселении «контрреволюционных элементов», и 14 июня 1941 г. в Прибалтике началась кампания арестов и массовая депортация{708}.

Все эти противозаконные, сопровождаемые служебными злоупотреблениями, и довольно жесткие меры советских властей, призванные стабилизировать обстановку в оперативном тылу советских войск в преддверии возможной войны с Германией, на практике дестабилизировали ее, вызывали массовое недовольство населения. В итоге тысячи молодых людей, опасаясь репрессий и выселений, ушли в леса. Поэтому 15 июня НКГБ СССР дал указание: в случае выявления лиц, арестованных или сосланных неправильно, поставить вопрос об их освобождении. Указывалось также, что изъятию подлежит только оружие, валюта, золото, серебро и контрреволюционная литература, но не бытовые ценности{709}.

Массовые репрессии, депортации и расстрел многих невинных людей лишь только потому, что они оказались «классово-неприемлемыми», явились настоящим геноцидом. Ведь, по некоторым сведениям, число высланных из Эстонии на спецпоселение в Сибирь составило НПО человек. По косвенным данным, эстонские власти установили, что из числа арестованных не менее 7500 погибло еще до начала Великой Отечественной войны либо на территории Эстонии, либо в местах лишения свободы на территории других советских республик. Кроме того, как считают, из числа высланных на спецпоселения погибло примерно 5 700 человек. После войны и реабилитации вернулось на родину 5 300 человек. Если иметь в виду, что на 1 января 1939 г. население Эстонии составляло 1 133 917 человек, то нетрудно представить масштабы сталинского геноцида в отношении этого малочисленного народа. Было также подвергнуто репрессиям 15 851 литовец, из них арестовано 5 664 человека и выселено 10 187 человек. Примерно 12 тыс. коммунистов и политэмигрантов из Литвы, [249] проживавших в СССР, погибли в период репрессий 1937-1938 гг. только в роковую ночь с 14 на 15 июня 1941 г. из всех трех республик было депортировано около 40 тыс. человек.

В справке органов госбезопасности утверждалось, что всего было переселено 49 331 «литовец» (так на чекистском жаргоне тех лет именовались все народы Прибалтики), из них прошли переучет в 1948-1949 гг. 44 814 человек. Остальные умерли{710}.

Во многих уездах местные советские и партийные органы вообще не знали, кого и на каком основании чекисты депортируют. Им также было непонятно, почему в первые дни гитлеровской агрессии была осуществлена мобилизация лошадей, но молодых людей из-за политического недоверия не призывали в Красную Армию. Поэтому гитлеровцам легко удалось организовать их для борьбы против советских войск{711}.

В 1940-1941 гг. в Прибалтийских республиках были репрессированы многие известные государственные, политические и общественные деятели, военные, чиновники, активная часть интеллигенции. Жертвами массового террора стали самые энергичные и активные, творческие и трудолюбивые представители народов этих стран. Так, 22 июля 1940 г. из Рижского замка по указанию Вышинского, при непосредственном участии посла Деревянского обманным путем с обещанием отправить в Швейцарию был вывезен в Советский Союз президент Латвии К. Ульманис. После войны стало известно, что он отбывал административную ссылку в Ставрополе и проживал по улице им. Молотова. Затем 4 июля 1941 г. он был арестован и до начала августа 1942 г. содержался в местной тюрьме. А сообщение о его смерти поступило уже из Красноводска, куда он был эвакуирован в связи с продвижением германских войск к Северному Кавказу{712}.

В Литве были арестованы и тайно вывезены в глубь Советского Союза министр внутренних дел генерал К. Скучас, начальник департамента безопасности МВД А. Повилайтис и многие другие политические и государственные деятели вместе с их женами и детьми{713}. Ряд видных государственных к деятелей Латвии также были депортированы.

Трагедия народов Прибалтики станет еще более впечатляющей, если вспомнить, что 140 тыс. человек подверглись депортации в 1945-1949 гг. (в том числе 81 158 литовцев, 39 279 латышей и 19 520 эстонцев). Было также выселено 18 104 так называемых кулаков из Литвы и тысячи иеговистов из всей Прибалтики в 1951 г.{714}

Кстати, опыт депортации, приобретенный органами НКВД и НКГБ в Прибалтике, был использован позже, в годы Великой Отечественной войны, когда совершались массовые выселения целых народов - немцев Поволжья, калмыков, крымских татар и других{715}. Все эти факты неопровержимо свидетельствовали, что народы [250] Прибалтийских республик в полной мере ощутили на себе жестокие сталинские репрессии.

Более чем странная оценка этой преступной акции со стороны советских органов безопасности давалась осенью 1990 г. Центром общественных связей КГБ СССР: «Обострившаяся подпольная борьба и нараставшая угроза военного нападения Германии на СССР привели к решению о массовой депортации «неблагонадежных элементов», которая была проведена 13-14 июня 1941 г. Депортация хотя и диктовалась объективно требованиями самообороны Советской власти (курсив наш. - М. С.), была осуществлена с типично сталинско-бериевскими извращениями и нарушениями законности».

Отдав весьма скромную дань разоблачению этих извращений, в последующем изложении авторы начисто их игнорируют и стремятся все же обосновать правомерность этих акций. Между тем именно этими акциями, как и всей своей деятельностью, советские органы госбезопасности в обстановке сталинского террористического режима несут главную ответственность за сложившуюся как до, так и после войны напряженную обстановку в Прибалтике. Ее отголоски сказываются и в наше время, полвека спустя. Авторам приведенных материалов так и не удалось доказать, что «вооруженное националистическое подполье» в Прибалтике стремилось «под маской независимости» ввергнуть свои страны в ярмо каких-то других государств{716}.

К лету 1941г. напряженность во внутриполитической обстановке в Прибалтийских республиках продолжала сохраняться. Из-за невыполнения ряда предвыборных обещаний депутатами государственных органов, применения насилия и методов террора в осуществлении промышленного развития и проведении коллективизации, массовых депортаций населения советскими органами госбезопасности идея социализма и Советский Союз теряли среди трудящихся свою былую привлекательность.

Многие из тех, кто требовал установления советской власти по образцу Советского Союза, знали, по выражению академика А. Никонова, «лишь фасад советской действительности, искренне веря написанному и сказанному»{717}.

С конца 1940 г. началось объединение внутренних и эмигрантских сил для борьбы против новой власти, укреплялись их контакты с немецкими разведывательными органами. Спасшиеся от депортации бежали в леса и создавали отряды так называемых «лесных братьев». Накануне фашистской агрессии они развернули против СССР вооруженную борьбу, устраивали диверсии и поджоги предприятий и советских учреждений.

Утверждения историков-марксистов из Прибалтийских республик о том, что их народы в период острого предвоенного политического кризиса связывали с вхождением в СССР свои надежды на лучшую жизнь, на мир и на сохранение своих наций перед лицом нашествия гитлеровской Германии, соответствует действительности. Эти надежды еще теплились в течение нескольких месяцев после вступления на [251] их территории советских войск осенью 1939 г. Но позже они постепенно стали рассеиваться и летом 1941 г. исчезли совсем. Лучшей жизни - ни материальной, ни духовной - они не получили. Их мирное развитие также не было обеспечено - в течение нескольких недель после начала Великой Отечественной войны советские войска вынуждены были оставить территорию Прибалтики, на которую вступили войска вермахта. Установлением немецко-фашистской оккупации в Литве, Латвии и Эстонии начался новый акт трагической драмы в их новейшей истории.

Изложенные выше события 1939-1941 гг. в Прибалтийских странах независимо от того, проходили ли они эволюционным или революционным путем, действительно имели неординарный характер и заслуживают того, чтобы попытаться дать им политическую и правовую оценку.

Нарушение сталинским руководством норм международного права, элементарных прав человека, репрессии и особенно массовые депортации нанесли тяжелый урон народам Прибалтики. Эти действия советского руководства в те годы не ускорили построение социалистического общества в Литве, Латвии и Эстонии, а, наоборот, прервали естественные процессы прогрессивных социальных преобразований, скомпрометировали идею социализма.

Не подходят ли к сложившейся тогда в Прибалтийских республиках ситуации слова, сказанные президентом ЧСФР В. Гавелом, о том, что Чехословакии была навязана «тоталитарная власть, которая навела бюрократический «порядок» в живом беспорядке истории», в результате чего «история была забальзамирована»?{718}

В Прибалтийских республиках с лета 1940 г. начала действовать новая политическая власть. Констатация этого факта требует выяснения по крайней мере двух вопросов: во-первых, имела ли провозглашенная советская власть подлинно социалистический характер или она была копией той деформированной Сталиным модели «социализма», которая существовала тогда в Советском Союзе, и во-вторых, явилась ли эта власть результатом социалистической революции низов, возникшей на местной почве, или же следствием экспорта революции извне и выполнением директив сталинского руководства СССР.

На вопрос, как можно оценить обстановку в Латвии в 1940 г., бывший известный государственный деятель Латвии видный представитель латышской социал-демократии Б. Калниньш ответил: «Никакой революции не было. Коммунисты в большинстве своем были либо расстреляны в России, либо сидели в центральной тюрьме в Латвии. Когда меня назначили политическим руководителем армии, они сразу взбудоражились: Калниньша нельзя, он - меньшевик. Больше у них ничего не спрашивали. Все устроили Деревянский и Вышинский». Далее он заявил, что в 1918 г. была подлинная революция. В ульмановский период имели место и определенные [252] положительные моменты, но от свободы Латвии и от того, что прокламировали в 1918 г., при Ульманисе мало что осталось{719}.

Если события 1939-1941 гг. и признавать революцией, то следовало бы непременно уточнить, Что это была революция, экспортированная советским руководством.

Довольно жесткую оценку событий лета 1940 г. в Литве дал секретарь ЦК компартии Литвы В. Балтрунас. На научной конференции, состоявшейся в Вильнюсе в июне 1989 г., он сказал: «...С научной точки зрения не соответствует исторической правде утвердившаяся в прежние годы трактовка событий, начавшихся в Литве, Латвии и Эстонии в середине июня 1940 г., как чисто местных социалистических революций. На самом деле решающее воздействие на дальнейший ход политических событий оказывали директивы сталинского руководства, которые усердно претворялись в жизнь чрезвычайными уполномоченными - В. Деканозовым, В. Вышинским и А. Ждановым. Они не только определяли состав народных правительств, но и наметили в неимоверно сжатые сроки характер выборов в парламенты трех республик, механизм включения трех государств в состав Советского Союза в качестве союзных республик»{720}.

Иное мнение об этих событиях высказал руководитель бывшей коммунистической партии Литвы М. М. Бурокявичюс. Он заявил в середине 1990 г., что с 1935 г. в стране начала складываться революционная ситуация. В первой половине 1940 г. она полностью созрела. Когда в середине июня 1940 г. было создано Народное правительство во главе с Ю. Палецкисом, мирным путем началась политическая революция. Бурокявичюс считает, что она была социалистической по содержанию и одновременно антифашистской, антигитлеровской, а по форме - народной{721}.

М. М. Бурокявичюс также считает «странными» упреки в том, что выборы в июле 1940 г. «в Литве проводились в то время, когда в ней были дислоцированы по договору части Красной Армии». И далее он приводит пример с ФРГ, где после войны выборы проводились в условиях, когда на ее территории были размещены войска США, Великобритании и Франции. «Но мы не говорим, что выборы там недействительны, - утверждает автор. - Так почему такое негативное отношение к выборам в Народный сейм Литвы в 1940 ГОДУ?»{722}

Из приведенного высказывания следует, что М. М. Бурокявичюс не отрицает, что выборы проходили в условиях пребывания Красной Армии в республике. Он лишь считает «странным» утверждение об их недемократическом характере. Конечно, вывод М. М. Бурокявичюса выглядел бы более убедительно, если бы он использовал фактические аргументы о положении в своей республике, а не метод сравнения с выборами, проводившимися в оккупированной Западной Германии. К сведению М. М. Бурокявичюса, власти как западных союзников, так и Советского Союза на основе Потсдамских решений довольно активно вмешивались в политическую жизнь оккупированной [253] Германии, включая и организацию выборов. Это делалось с целью воспрепятствовать профашистским элементам прийти к власти.

А какую же цель преследовали органы советской власти, непосредственно или косвенно вмешиваясь в избирательную кампанию неоккупированной, как считает М. М. Бурокявичюс, Литвы?

Наибольшую сложность вызывает оценка вхождения Прибалтийских республик в состав СССР. Литвинов в ноте, переданной Шуленбургу, о потере самостоятельности малыми государствами, имея в виду Чехословакию, писал: «Трудно допустить, чтобы какой-либо народ добровольно соглашался на уничтожение своей самостоятельности и свое включение в состав другого государства, а тем более такой народ, который сотни лет боролся за свою независимость и уже двадцать лет сохранял свое самостоятельное существование»{723}. Эти слова, сказанные применительно к Чехословакии, могут относиться и к странам Прибалтики, присоединение которых к СССР было осуществлено почти одновременно с вхождением в состав Советского Союза Западной Украины и Западной Белоруссии. Однако следует учитывать и принципиальное различие при этом: вышеназванные территории являлись как бы частями Украины и Белоруссии, поэтому их присоединение к единокровным братьям в Советском Союзе по замыслу, но не по методам осуществления воспринималось в сложившихся условиях как естественное. Статус Латвии, Литвы и Эстонии был совершенно иной - они являлись суверенными государствами, хотя и входившими в свое время в состав царской России, и потеря своей независимости была воспринята ими весьма болезненно.

Первый секретарь ЦК КПЗ В. Вяляс имел основание на XVI пленуме ЦК компартии Эстонии 7 декабря 1989 г. заявить: «Давайте называть вещи своими именами. Верховный Совет ЭССР заявил 12 ноября, что вступление Эстонии в состав СССР в 1940 году не отражало свободного волеизъявления эстонского народа. И эстонский народ всегда осознавал это, знали это и члены Государственной думы, принявшие в 1940 году решение... То, что каждый народ желает жить в условиях своей государственности, является столь неоспоримой, элементарной истиной, что для ее выяснения бессмысленно проводить съезды и референдумы»{724}.

С правовой точки зрения такое судьбоносное для народов решение, как вступление их республик в состав СССР, должен был принимать сам народ путем референдума, а не парламенты, к тому же сформированные путем выборов с грубыми нарушениями демократии.

Было ли решение о вхождении Прибалтийских республик в состав СССР оптимальным в тех сложных условиях? Видимо, существовало иное, альтернативное решение. В частности, в этих странах по желанию их народов мог бы быть установлен народно-демократический строй при сохранении их государственного суверенитета. Они могли бы установить конфедеративные отношения с СССР, располагая при [254] этом широкой автономией. При таком развитии событий был бы сохранен их государственный суверенитет, одновременно обеспечивались бы политические и военные интересы Советского Союза, так как на основе соответствующих договоров в Прибалтике дислоцировались бы крупные вооруженные силы.

В своем докладе на VII сессии Верховного Совета СССР 1 августа 1940 г. Молотов, конечно, высоко оценил «стремление» Эстонии, Латвии и Литвы войти в состав Советского Союза. Он заявил, что их вхождение в СССР обеспечит им быстрый экономический подъем и всесторонний расцвет национальной культуры, будет укреплена их безопасность{725}. Но все же главное внимание Молотов обратил на военно-стратегические выгоды для Советского Союза. Вхождение Прибалтийских стран в СССР дало прибавку населения в 6 млн. человек (Литва - 2 880 тыс. человек, Латвия - 1 950 тыс. и Эстония 1 120 тыс.). «Первостепенное значение для нашей страны, - говорил Молотов, - имеет тот факт, что отныне границы Советского Союза будут перенесены на побережье Балтийского моря. Вместе с этим у нашей страны появляются свои незамерзающие порты в Балтийском море, в которых у нас такая большая нужда»{726}.

Конечно же, вхождение Прибалтийских республик в состав СССР следует рассматривать в контексте общей ситуации в восточноевропейском регионе, сложившейся в конце 30-х - начале 40-х годов. Но было бы неправомерно оправдывать таким образом те противоправные методы, которыми осуществлялась политика советского руководства в Прибалтийских республиках, включая и их вхождение в состав Советского Союза. Трудно согласиться с утверждением, что решение о вхождении в СССР получило поддержку Прибалтийских стран, потому что в этом они якобы видели надежную гарантию от угрозы фашистского порабощения. Народы Прибалтики видели определенную защиту от агрессии со стороны Германии только во вступлении советских войск в их страны осенью 1939 г., но никак не в событиях лета 1940 г.

Уместно поставить вопрос, действительно ли народы Прибалтики предпочли социалистический выбор существовавшему тогда буржуазно-демократическому строю? Видимо, большинство населения Прибалтийских республик не считали этот вариант самым оптимальным в сложившейся обстановке. Народы Прибалтики верили, что их нейтральный статус может обеспечить им возможность избежать как немецкой, так и советской оккупации. Они хорошо знали террористический характер оккупационного режима гитлеровцев. Что же касается общественно-политического строя в СССР, то народы были достаточно информированы о нем, чтобы иметь реальное представление о том, какой «социализм» там построен или строится.

Оценивая политический характер тех процессов, которые происходили в Прибалтийских республиках летом 1940 г., нельзя признать убедительным тезис, будто «в рамках СССР в республиках сохранялась [255] национальная государственность балтийских народов, хотя принципы этой государственности были серьезно деформированы под воздействием сталинской командно-административной системы»{727}. Но ведь никакая «национальная государственность» не может «сохраняться», если она «серьезно деформирована». К тому же сам Советский Союз не был правовым государством.

Своими действиями в Прибалтике СССР в одностороннем порядке нарушил всю систему договоров 1920-1939 гг., которая вытекала из права народов на свободное самоопределение и регулировала отношения между СССР и каждой из республик этого региона. В постановлении Верховного Совета ЭССР «Об историко-правовой оценке событий, имевших место в Эстонии в 1940 году», принятом 12 ноября 1989 г., отмечается что «внешнеполитические и военные акции, предпринятые сталинским руководством Советского Союза против Эстонской республики в 1940 году, квалифицируются как агрессия, военная оккупация и аннексия Эстонской республики», и делается вывод, что «включение Эстонии в 1940 году в состав Советского Союза не было правомерным»{728}.

Не в полной мере выясненным остается вопрос, существовал ли в Прибалтике с 1939 г. статус оккупированных стран. По этому вопросу имеется три точки зрения. Сторонники первой считают оккупацией весь период пребывания в этом регионе советских войск начиная с сентября - октября 1939 г. Другие исследователи усматривают оккупацию с лета 1940 г., т. е. с прибытия крупных контингентов советских войск и последующего незаконного вступления Прибалтийских стран в состав Советского Союза. Наконец, третьи вообще отрицают наличие советской оккупации.

Вот как по этому вопросу высказался секретариат временного ЦК КПЛ (на платформе КПСС) в заявлении «О постановлении Верховного Совета Литовской ССР от 7 февраля 1990 года «О советско-германских договорах от 1939 года и ликвидации их последствий для Литвы»: «Рассуждения об «оккупации» и «аннексии» Литвы летом 1940 года несостоятельны и необоснованны, потому что советские войска были введены в Литву на основе договора и согласия обеих сторон. Советские войска не вмешивались во внутренние дела Литвы и не устанавливали оккупационного режима»{729}.

Подобный разнобой мнений объясняется не только различиями в политических взглядах авторов, но и тем, что в международном праве еще не выработаны критерии для определения такой категории, как оккупация. В XVIII - XIX вв. под оккупацией подразумевалось занятие территории, никому прежде не принадлежавшей. Наличие коренного населения при этом в расчет не бралось. Однако события XX в. и особенно первая мировая война, 30-е годы, вторая мировая воина и первый послевоенный период значительно «обогатили» арсенал разнообразных форм господства воевавших стран на занятых ими территориях. К сожалению, эта практика еще не настолько обобщена, чтобы дать научно обоснованную дефиницию понятия [256] «оккупация», ибо до сих пор она отягощена идеологизированными стереотипами.

Нас не может в полной мере удовлетворить определение термина «оккупация», данное, например, в Советской военной энциклопедии. В ней сказано, что военная оккупация «в международном праве - временное занятие вооруженными силами территории противника»{730}. Подобное определение не отвечает на вопрос, как же определить акцию страны, которая своими вооруженными силами заняла территорию соседнего государства не в условиях войны, а в мирное время, и эта акция сопровождалась аннексией.

Не все ясно и в отношении критериев, которыми характеризуется оккупация и в военное время. Возьмем практику немецко-фашистских агрессоров в годы второй мировой войны. Если за основу понятия «оккупация» взять факт ликвидации существовавшего до ее начала общественного и государственного строя в той или иной захваченной стране, то, строго говоря, оккупированной можно назвать лишь часть территории Советского Союза. Во всех остальных странах Европы тип общественного и государственного строя захватчиками был сохранен. Можно ли на этом основании отрицать наличие в них оккупации? Конечно, нет. То же касается и сохранения или ликвидации национальных правительств. Только в Советском Союзе и в Польше гитлеровцы и не пытались создавать марионеточные центральные правительства, хотя национальные местные власти существовали. В других же странах остались различные формы участия национальных органов в управлении. Значит, наличие или отсутствие прежнего строя или правительства не может быть единственным критерием для определения статуса оккупации.

Единственным и универсальным критерием не может служить и господство, установленное победителем путем вооруженной борьбы, военными действиями. При подобном варианте, например, Австрия не подпадает под категорию оккупированных стран. Тем не менее антигитлеровская коалиция признала за ней статус оккупированной страны, оккупация которой была осуществлена путем мирным, хотя и с угрозой применения насилия. Даже инкорпорация Австрии в состав рейха была осуществлена, казалось бы, «демократическим» путем - народным референдумом, но в присутствии войск вермахта.

Диапазон не только форм, но и существа видов оккупации расширится, если учесть, что в последние месяцы второй мировой войны и в послевоенные годы Советский Союз и другие государства антигитлеровской коалиции в побежденных странах: Германии (включая и Австрию), Италии и Японии - также осуществляли свои оккупационные функции, обусловленные решениями ряда международных конференций и находившиеся в полном соответствии с принципами международного права.

Таким образом, если этот исторический опыт экстраполировать на события в Прибалтийских странах, то трудно прийти к какому-то определенному научно обоснованному и международно-правовому [257] заключению. Здесь обязательно следует учитывать политические соображения. Если за «образец» взять австрийский вариант, то можно признать наличие в странах Прибалтики тех или иных элементов оккупации, которые не исчезли и с их включением в состав Советского Союза. Но если иметь в виду более типичный для второй мировой войны немецко-фашистский вариант оккупации, который характеризовался такими признаками, как территориальное расчленение стран, полная ликвидация государственного суверенитета, экономический грабеж, бесправие народа, геноцид, отсутствие избранных свободным волеизъявлением населения демократических органов власти и наличие специфических оккупационных органов управления, то рассматриваемые в совокупности эти признаки к ситуации в Прибалтийских странах в 1939-1941 гг. в полной мере не подходят.

В этой связи в принципе понятен тезис Декларации по вопросу государственной независимости Эстонии, принятой на Республиканском собрании народных депутатов ЭССР всех уровней 2 февраля 1900 г. о том, что «после окончания второй мировой войны в соответствии с общепризнанными принципами Атлантической хартии в качестве самостоятельных государств были восстановлены все государства, оккупированные во время войны воюющими странами, - все, кроме трех членов бывшей Лиги Наций, трех Прибалтийских государств, одним из которых является Эстония». Понятно также и требование Декларации о том, что «никогда больше решения и соглашения великих держав не должны определять судьбу малых народов и государств»{731}.

При определении военно-политического характера советской акции в Прибалтике в рассматриваемые годы следует признать, что это была аннексия, осуществленная сталинским руководством СССР в интересах расширения территории страны и получения военно-стратегических преимуществ. Как известно, принятый в ноябре 1917 г. II Всероссийским съездом Советов Декрет о мире дал следующее определение аннексии: «Под аннексией, или захватом чужих земель, правительство понимает, сообразно правовому сознанию демократии вообще и трудящихся классов в особенности, всякое присоединение к большому или сильному государству малой или слабой народности без точно, ясно и добровольно выраженного согласия и желания этой народности, независимо от того, когда это насильственное присоединение совершено, независимо также от того, насколько развитой или отсталой является насильственно присоединяемая или насильственно удерживаемая в границах данного государства нация. Независимо, наконец, от того, в Европе или в далеких заокеанских странах эта нация живет»{732}.

В условиях современных коренных преобразований в СССР появились реальные возможности того, что народы Литвы, Латвии и Эстонии изберут сами приемлемые для них общественный строй и форму государственной власти. И они воспользовались этой возможностью. После длительной и упорной борьбы этих стран за [258] свою независимость Государственный совет СССР на своем первом заседании 6 сентября 1991 г. вслед за 50 другими государствами мира признал независимость Латвийской Республики, Литовской Республики и Эстонской Республики. Как заявил министр иностранных дел СССР Б. Д. Панкин, «решение было принято единогласно с учетом конкретной исторической обстановки, предшествовавшей вхождению в состав СССР этих республик» (Известия. 1991. 7 сентября)

Напоминание о сложных и противоречивых событиях, происходивших в Прибалтийских республиках в 1939-1940 гг., и далеко не безупречном поведении в них тогдашнего советского руководства, как и любое другое напоминание о трагическом прошлом, должно быть не только его осуждением, но и предостережением о недопустимости повторения чего-либо подобного.

5. Батальоны переходят Днестр

Одновременно с военно-политической акцией на северо-западе - в Прибалтике - была осуществлена такая же акция и на юго-западе - в Бессарабии и Северной Буковине. При этом цель ставилась та же: присоединить эти территории к Советскому Союзу. Но предпосылки, содержание и особенно методы в «прыжке на юго-запад» существенно отличались от тех, что применялись в «прыжке на северо-запад».

Во-первых, если с молодыми Прибалтийскими республиками Советская Россия заключила мирные договоры и признала их полную независимость, то с Бессарабией дело обстояло сложнее. Пользуясь слабостью молодой советской власти в первые месяцы после Октябрьской революции, королевская румынская армия вторглась в Бессарабию. Несмотря на заверения румынского командования о временном пребывании войск в Бессарабии с целью «наведения порядка», румынские власти при поддержке своих сторонников в созданном в Кишиневе органе «Сфатул цэрий» вскоре провели акт о присоединении этой области к королевской Румынии вопреки принятой в Бессарабии декларации о ее вхождении в состав Российской республики.

Поскольку решение румынского правительства было принято без участия правительств РСФСР и УССР, они не признали его, а линию, проходившую по реке Днестр, считали не государственной границей, а демаркационной линией. Румынская оккупация Бессарабии затянулась на два десятилетия. Советское правительство на протяжении всего этого периода считало себя свободным в выборе времени и средств для решения проблемы Бессарабии.

Во-вторых, в отличие от суверенных Прибалтийских республик Бессарабия являлась частью независимого румынского государства. Поэтому правительство СССР вело переговоры с румынским правительством в Бухаресте, а не с региональными властями в Кишиневе. [259] К тому же, как указывают очевидцы, местное молдавское население встретило приход в 1918 г. бухарестских властей в сопровождении армии и жандармерии холодно, а то и просто враждебно. История освободительной борьбы молдаван в эти годы наполнена многими вооруженными выступлениями. Среди них особенно выделяются Хотинское (в 1919 г.) и Татарбунарское (в 1924 г.) крестьянские восстания, жестоко подавленные румынскими властями.

В-третьих, требуя решить советско-румынский конфликт из-за Бессарабии, советское правительство в своих действиях не нуждалось в каких-либо промежуточных этапах, вроде создания военных баз и временной дислокации контингентов Красной Армии. Речь шла о прямом возвращении этой территории Советскому Союзу без каких-либо условий и законодательного оформления.

Тем не менее в 20-30-е годы советское правительство не ставило в категорической форме вопрос о немедленном возвращении Бессарабии. Было ясно, что правящие круги Румынии, лавируя между западными державами и Германией, могли обратиться к ним за помощью и получить ее. Эта проблема могла быть решена только при коренном изменении международной обстановки и при иной расстановке политических сил в Европе. Такая ситуация наступила в 1939-1940 гг., когда ведущие державы Запада были заняты войной друг с другом, а возможные шаги Германии в пользу Румынии были заблокированы секретным протоколом, приложенным к советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 г. В этом документе одна из ведущих капиталистических держав Европы Германия, конечно, не забывая при этом и свои интересы, впервые, по существу, признала право Советского Союза на возвращение отторгнутой от него территории. Правда, в пункте третьем этого протокола было сказано несколько расплывчато: «Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии»{733}. Северная Буковина здесь не упоминалась. Как свидетельствуют документы о переговорах Молотова и Гитлера в Берлине 13 ноября 1940 г., на соответствующие и неоднократные упреки Гитлера и Риббентропа в том, что захват Советским Союзом Северной Буковины является нарушением советско-германских договоренностей, Молотов отвечал, что Буковина стала тем последним звеном, которого не хватало Советскому Союзу для объединения всех украинцев в одно государство. И переходя в контратаку, советский нарком заявил, что год назад в секретном протоколе Советский Союз действительно ограничивал свои требования только Бессарабией. Однако «в нынешней ситуации... Германия должна понять заинтересованность русских и в Южной Буковине. Но Россия не получила ответа и на этот запрос. Вместо этого Германия гарантировала целостность всей территории Румынии, полностью пренебрегая планами России в отношении Южной Буковины»{734}.

Парируя, Гитлер с раздражением ответил высокому гостю что «даже если только часть Буковины останется за Россией, то и это [260] будет значительной уступкой со стороны Германии». Далее он напомнил, что «в соответствии с устным соглашением бывшая австрийская территория должна войти в германскую сферу влияния»{735}.

Из записи бесед в Берлине можно сделать вывод, что советское руководство при подготовке требований к Румынии консультировалось с Гитлером по поводу возможности присоединения к СССР всей территории Буковины, но поддержки не получило. Более того, Гитлер, предоставив гарантии территориальной целостности Румынии, вообще заблокировал реализацию этого советского намерения.

Обсуждая бессарабскую проблему, правительство Румынии, как и Советского Союза, постоянно консультировалось с Германией, выясняя ее позицию в случае обострения советско-румынских отношений, и, после того как советские войска вступили в Западную Украину и Западную Белоруссию, они действительно обострились. Уже 21 сентября 1939 г. министр иностранных дел Румынии Г. Гафенку заявил, что «Польша и Румыния выполняли до сих пор функцию барьера против большевизма. Румыния не сможет впредь выполнять одна эту функцию...». В последующем Гафенку призвал западные державы помириться с Германией и объединиться с ней для совместного выступления против Советского Союза.

В начале декабря 1939 г., когда шла советско-финляндская война, Гафенку жаловался германскому посланнику в Бухаресте В. Фабрициусу, что Советский Союз имеет притязания на Бессарабию, а Болгария - на Добруджу. Он просил посла выяснить, сможет ли Германия удержать Россию от этого шага, и запугивал его тем, что большевизм, проникнув на Балканы, будет угрожать всей Европе{736}.

В январе 1940 г. по случаю 22-й годовщины присоединения Бессарабии к Румынии в Кишиневе состоялось заседание министров с участием местной администрации. Вскоре Бессарабию посетил король, в связи с чем было заявлено, что, мол, и Одесса является исконно румынским городом. Румынская печать широко и с удовольствием расписывала англо-французские планы завоевания Кавказа.

Все эти провокационные акции, как справедливо квалифицировало тогда советское полпредство в Бухаресте, свидетельствовали о том, что румынское правительство было проводником комбинаций западных держав и возлагало большие надежды на организацию их похода против Советского Союза.

О планах Румынии свидетельствовала и концентрация в начале 1940 г. румынских войск в районах Бессарабии и Буковины, а весной того же года в стране демонстративно была проведена мобилизация более миллиона резервистов, увеличены военные расходы. Одновременно румынское правительство обратилось к Германии за помощью в создании линии укреплений вдоль Днестра. Таким образом, милитаризация Румынии шла полным ходом в предвидении военной акции со стороны Советского Союза.

В специальной директиве немецкому посланнику в Бухаресте статс-секретарь Вайцзеккер посоветовал сообщить румынскому правительству, [261] что германия не располагает данными, которые свидетельствовали бы об агрессивных намерениях России в отношении Румынии. Вайцзеккер сообщил также, что у Румынии нет оснований претендовать на Бессарабию, которая до 1918 г. принадлежала России, и поэтому советское правительство имеет право не признавать присоединение этой области к Румынии{737}.

На последовавшие затем новые тревожные запросы румынского правительства относительно возможности советской агрессии Риббентроп 8 февраля 1940 г. еще раз повторил, что положение Румынии его не беспокоит и что он не предвидит никакой русской агрессии{738}.

О намерении советского правительства практически реализовать свой «интерес» к Бессарабии было впервые высказано на сессии Верховного Совета СССР 29 марта 1940 г. Молотов тогда заявил: «У нас нет пакта о ненападении с Румынией. Это объясняется наличием нерешенного спорного вопроса о Бессарабии, захват которой Румынией Советский Союз никогда не признавал, хотя и никогда не ставил вопрос о возвращении Бессарабии военным путем»{739}.

Заявление Молотова вызвало серьезное беспокойство в правящих кругах Бухареста. Как на следующий день заявил германскому посланнику В. Фабрициусу и особо уполномоченному Германии К. Клодиусу премьер-министр Г. Татареску, в речи Молотова нет прямых выпадов против Румынии, но все же обстановка требует от Румынии дальнейшего вооружения. Он поблагодарил Германию за продажу Румынии трофейного польского вооружения и просил повлиять на Москву, чтобы она не претендовала на Бессарабию. Германские представители ответили, что германо-румынские отношения будут зависеть от того, как Румыния будет выполнять свои экономические обязательства перед Германией{740}.

Через несколько дней такую же озабоченность румынский посланник в Берлине Р. Круцеску высказал и Вайцзеккеру. Но тот изложил личную точку зрения: бессарабский вопрос для России будет по-прежнему существовать, но он не будет решаться ни в настоящее время, ни в ближайшем будущем{741}.

В эти дни в Румынии сохранялась напряженная обстановка, на демаркационной линии было отмечено несколько провокаций, пропаганда и официальные лица предупреждали об угрозе для Румынии, исходящей от Советского Союза. В Бессарабии был усилен полицейский террор. 19 апреля 1940 г. коронный совет Румынии, в состав которого входили все бывшие премьер-министры, все члены тогдашнего правительства и высший генералитет, под председательством короля Кароля II высказался против добровольного возврата Бессарабии Советскому Союзу, предпочитая пойти даже на военный конфликт с ним{742}.

Потеряв всякую надежду на серьезную поддержку со стороны Англии и Франции, в Бухаресте рассчитывали теперь только на Германию. Король Карол II неоднократно высказывал германским дипломатам мысль о том, что для ведения войны Германия крайне [262] зависит от румынской нефти. Поэтому она должна быть заинтересована в том, чтобы Румыния не была вовлечена в любой военный конфликт. Король пригрозил, что в случае русского наступления все нефтедобывающие и нефтеперегонные предприятия будут взорваны (соответствующие предварительные меры уже были приняты), а сам король эмигрирует за границу. По мнению одного из германских дипломатов, находившихся в Румынии, М. Киллингера, для продолжения борьбы против Советского Союза румынский король может присоединиться не к Германии, а к западным союзникам{743}.

Король и его приближенные использовали любую возможность, чтобы продемонстрировать свои дружеские чувства к Германии, восторгались ее победами в войне с Англией и Францией и постоянно подчеркивали, что только Германия в состоянии предотвратить попытки СССР занять Бессарабию. Но германские дипломаты, следуя указаниям из Берлина, успокаивали румын, заверяя их в том, что Москва не имеет намерения применить силу в решении бессарабского вопроса.

Особенностью внешней политики правящих кругов Румынии с весны 1940 г. была ее полная переориентация на гитлеровскую Германию. 29 мая 1940 г. между Румынией и Германией был подписан договор («нефть - оружие»), по которому за поставки нефти Германия взяла на себя миссию обеспечить румынскую армию современной боевой техникой и вооружением{744}. Этим документом фактически было установлено военное сотрудничество и предоставлено место Румынии в гитлеровском блоке.

Как доносил в Берлин посланник Фабрициус 29 мая 1940 г., в разговорах с ним румынский премьер-министр и другие члены кабинета предлагали Германии сотрудничество не только в экономической области, но и в любой другой по желанию германской стороны. Но для этого правительство Румынии хотело бы знать, как правительство Германии представляет себе в будущем обстановку на юго-востоке Европы. А маршал двора в одной из бесед заявил, что король сейчас уже не говорит о нейтралитете Румынии. Всю надежду он возлагает на Германию{745}.

По поводу часто ставившихся румынской стороной вопросов о том, что предпримет Германия в случае «агрессии советской России» против Румынии, 1 июня 1940 г. Риббентроп заявил, что эта проблема Германию не интересует, поэтому она должна беспокоить только румынское правительство{746}.

Пока в румынских кругах шла дискуссия о том, как поступить в случае советского ультиматума, Москва постепенно форсировала события, хотя подготовка к решению вопроса о Бессарабии велась весьма тщательно. В ней приняли участие высшее политическое руководство страны. Наркомат иностранных дел, Наркомат обороны и другие заинтересованные ведомства. Как докладывал 22 июня 1940 г. в Берлин Шуленбург со ссылкой на беседу с итальянским посланником в Москве А. Россо, до последнего времени Молотов не [263] считал бессарабский вопрос актуальным. Лишь недавно он заявил, что советское правительство желало бы разрешить его в срочном порядке, но мирным путем{747}.

26 июня 1940 г. советское правительство предъявило правительству Румынии ноту, в которой в ультимативной форме потребовало возвращение Бессарабии.

В связи с обострением обстановки, вызванной ультиматумом Советского Союза Румынии, румынский посол в Берлине обратился к статс-секретарю Вайцзеккеру с вопросом, смогла бы Германия быть, во-первых, посредником в советско-румынском конфликте и, во-вторых, согласна ли Германия в случае советско-румынской войны удерживать Болгарию и Венгрию от вмешательства в нее. Информируя Риббентропа об этих предложениях Вайцзеккер сообщал, что он заверил посла в заинтересованности Германии в румынской нефти и указал, что именно Англия выдала Румынию в руки России{748}.

В эти дни Молотов неоднократно напоминал Шуленбургу о намерении советского правительства теперь уже срочно и мирным путем решить бессарабскую проблему. Вместе с тем во время беседы 23 июня 1940 г. он выразил надежду, что Германия не только не будет мешать этой акции, но и поддержит ее. В ответ Шуленбург сказал, что решение советского правительства оказалось для Германии неожиданным, ибо раньше оно не обсуждалось{749}.

На следующий день посол в Москве получил от Риббентропа инструкцию о позиции Германии по бессарабскому вопросу: 1) Германия стоит на почве московских договоренностей, поэтому к бессарабскому вопросу она не проявляет никакого интереса. Нужно только позаботиться о судьбе проживающих в Бессарабии около 100 тыс. этнических немцев. Германия имеет намерение переселить их на собственную территорию, как это было сделано с волынскими немцами; 2) притязание советского правительства на Буковину составляет для Германии нечто новое. Прежде Буковина была частью Австрийской империи и была заселена немцами. Поэтому Германия заинтересована в их дальнейшей судьбе; 3) остальная территория представляет для Германии очень сильный экономический интерес, особенно что касается нефти и хлеба. Поэтому Германия, как неоднократно напоминалось советскому правительству, весьма заинтересована в том, чтобы этот регион не оказался театром военных действий; 4) при всем понимании решения советского правительства Германия в соответствии с московскими договоренностями настаивает на том, чтобы советское правительство совместно с правительством Румынии достигло мирного разрешения бессарабского вопроса. Германия выражает готовность повлиять на правительство Румынии в духе удовлетворения интересов СССР{750}.

Срочность решения этой проблемы, как и Прибалтийской, была вызвана в первую очередь крупными военными успехами Германии на западе и неожиданным для советского руководства быстрым поражением Франции. Пока все германские войска были заняты [264] борьбой на западе, Сталин стремился извлечь максимальную пользу из советско-германских договоренностей для осуществления своих территориальных приобретений в Восточной Европе.

В связи со складывавшейся международной обстановкой через несколько дней после официальной капитуляции Франции советское руководство решило ликвидировать затянувшийся конфликт между СССР и Румынией, причем не только в связи с возвращением Бессарабии, но и с передачей Советскому Союзу Северной Буковины, хотя эта проблема прямо не была связана с конфликтом по поводу Бессарабии.

Как же возникла северобуковинская проблема?

Буковина - это историческое название территории, расположенной в восточной части Карпат. Коренным населением Буковины были восточнославянские племена. На протяжении нескольких веков местное население находилось под игом татар, венгров, а с начала XVI в. до русско-турецкой войны 1768-1774 гг. - под игом турок. После чего эта территория стала владением Австрийской империи. Проживавшие здесь украинцы, румыны, представители других национальностей совместно боролись против социального и национально-религиозного гнета австрийских оккупантов.

В годы первой мировой войны на территории Буковины шли ожесточенные бои между русскими и австрийскими войсками. После поражения Германии и Австро-Венгрии в этой войне Буковина в ноябре 1918 г. была оккупирована румынскими войсками и военное положение здесь сохранялось до 1940 г. Особенно активно против румынских оккупантов выступало население Северной Буковины, расположенной до реки Серет, где большинство составляли украинцы. Правительство Советской Украины не признало румынской оккупации Буковины и заявило, что оно использует все средства, чтобы освободить ее от румынского ига.

Такова была предыстория события, которое произошло 26 июня 1940 г. В этот день Молотов вручил румынскому посланнику в Москве Р. Дэвидеску заявление советского правительства, в котором говорилось: «Советский Союз никогда не мирился с фактом насильственного отторжения Бессарабии, о чем Правительство СССР неоднократно и открыто заявляло перед всем миром». Далее в заявлении предлагалось вместе с Румынией немедленно приступить к решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу. Одновременно советское правительство указывало, что этот вопрос органически связан с вопросом о передаче СССР «той части Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава»{751}.

На коронном совете, состоявшемся 27 июня, против принятия советского предложения решительно выступил бывший премьер-министр профессор Н. Иорга, а также представители администрации Бессарабии и Буковины. Но их позиции были сильно поколеблены, [265] ибо западные державы, особенно недавно капитулировавшая Франция, уже не могли оказать Румынии никакой помощи. В тот же день к назначенному сроку премьер-министр Г. Татареску дал принципиальное согласие «приступить немедленно, в самом широком смысле, к дружественному обсуждению с общего согласия всех предложений, исходящих от советского правительства»{752}. Это была попытка затянуть решение вопроса, с тем чтобы выиграть время для консультаций с другими, как считали в Бухаресте, заинтересованными странами, в том числе и с Германией. Но поскольку Германия еще 23 июня 1940 г. была извещена правительством СССР о своих намерениях в отношении Румынии и согласилась с ними, то, учитывая это обстоятельство, германский уполномоченный в Румынии Киллингер заявил о незаинтересованности Германии в бессарабском вопросе и дал ясно понять королю, что «уступка Советскому Союзу будет иметь временный характер»{753}.

Чтобы устранить сложившуюся неопределенность, содержавшуюся в ответе Румынии, Молотов в тот же день, т. е. 27 июня, в ультимативной форме потребовал от Бухареста ясного ответа. Посланник Дэвидеску ответил, что его правительство принимает все советские условия, после чего ему было сообщено, что в течение четырех дней, начиная с двух часов дня по московскому времени 28 июня, румынские власти должны очистить территорию Бессарабии и северной части Буковины и за этот же период советские войска займут эти территории. 28 июня они вступают в Черновцы, Кишинев и Аккерман. На королевское правительство возлагалась ответственность за сохранность всего оставляемого имущества, для чего создавалась смешанная советско-румынская комиссия{754}. В то же время король через германского посланника обратился к Гитлеру с просьбой гарантировать румынские границы и прислать в Румынию военную миссию{755}.

Ровно в назначенное время 28 июня южная группа советских войск под командованием генерала армии Г. К. Жукова перешла Днестр и вступила в Бессарабию и Северную Буковину. Войска двигались в двух эшелонах: в первом находились подвижные части - танковые и кавалерийские, во втором - стрелковые дивизии.

Румынские войска имели приказ организованно отходить. Однако многие солдаты, особенно из местных жителей, предпочитали бросать оружие и расходиться по домам. Имели место и случаи, когда советские войска разоружали отставшие румынские части. Много оружия было оставлено румынами на складах. Как докладывал начальник генштаба Румынии 27 июня 1940 г., эвакуация населения и войск проходила в Бессарабии стихийно, многие материальные Ценности были оставлены советским войскам{756}. Всего быль изъято 52 704 винтовки, 4 480 пистолетов, 1 071 ручной и 346 станковых пулеметов, 40 минометов, 258 орудий, около 15 млн. винтовочных патронов, 54 309 гранат, 16 907 мин, 73 320 снарядов и другое оружие{757}. [266]

В обращении советского командования к местному населению говорилось: «...пришел великий час вашего освобождения из-под ига румынских бояр, помещиков, капиталистов и сигурацны». К вечеру 30 июня 1940 г. вся территория Бессарабии была освобождена и по рекам Прут и Дунай государственная граница СССР была восстановлена. Одновременно северная часть Буковины перешла к СССР, а южная осталась в составе Румынии. В целом эти территории составляли 51 тыс. кв. км с населением до 4 млн. человек{758}.

Созданная 28 июня в Одессе смешанная советско-румынская комиссия довольно оперативно решала спорные вопросы, возникавшие в связи с эвакуацией румынских войск. Так, удовлетворительно для обеих сторон был решен вопрос о передаче вооружения и военного имущества в руки советских военных властей.

Местное население встречало советских воинов как своих долгожданных освободителей. Молдаване и украинцы рассказывали о притеснениях со стороны румынских властей на оккупированных территориях. В городах и селах проходили многочисленные митинги.

29 июня в Кишинев прибыли секретарь ЦК КП(б)У Н. С. Хрущев и маршал С. К. Тимошенко. Вскоре на освобожденные территории стали прибывать железнодорожные составы с сельскохозяйственной техникой для помощи крестьянам. Восстанавливались транспорт, торговля. 7 июля из Одессы в Аккерман прибыли первые торговые суда с мукой, крупой и другими продуктами{759}.

Активно создавались советские органы власти и партийные органы. С этой целью временно были расширены полномочия Молдавского обкома партии, Верховного Совета и Совета народных комиссаров Украины. Из России и Украины прибыли свыше 5 тыс. партийных и советских работников, специалистов народного хозяйства{760}.

3 июля Политбюро ЦК компартии Украины утвердило председателей и членов уездных исполкомов Советов и уездных партийных комитетов. Создавались местные органы власти и партийные органы в городах и волостях. Всего же на территории Бессарабии было создано 1 048 сельских, 11 поселковых, 6 городских, 42 волостных и 6 уездных исполкомов Советов, где было занято 8 тыс. сотрудников{761}.

Но восстановительный процесс протекал с большими трудностями. Румынское правительство чинило всяческие препятствия возвращению бессарабцев из Румынии на родину, потворствовало издевательствам над ними. В связи с этим 13 и 15 июля советским правительством ему были сделаны соответствующие представления. По данным на 26 июля, на родину возвратилось 149 974 бессарабца. Но эвакуация продолжалась{762}.

В начале июля 1940 г. была организована кампания с требованием создать Молдавскую Советскую Социалистическую Республику. Везде проходили митинги и собрания. 10 июля ЦК КП(б)У и Совнарком Украины обратились с соответствующим предложением в Верховный Совет СССР{763}. [267]

По решению VII сессии Верховного Совета СССР (2 августа 1940 г.) была образована Молдавская Советская Социалистическая Республика. В тот же день Указом Президиума Верховного Совета СССР Северная Буковина, преобразованная в Черновицкую область, а также Хотинский, Аккерманский и Измаильский уезды были включены в состав УССР{764}. 4 ноября 1940 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР была установлена новая граница между УССР и МССР. После разрешения этого вопроса территория МССР составляла 33,7 тыс. кв. км с населением около 2,7 млн. человек, из них 2/3 составляли молдаване.

В начале февраля 1941 г. в МССР была принята новая конституция, сформированы высшие органы власти и управления. Молдавия провозглашалась социалистическим государством рабочих и крестьян. Она добровольно вступила в состав СССР. В Конституции отмечалось наличие многоукладной экономики. Не предусматривалось никаких правовых ограничений для граждан. Этим актом было юридически завершено формирование молдавской государственности как союзной республики. Но начавшаяся вскоре Великая Отечественная война прервала развитие государственных институтов республики.

С середины августа 1940 г. и до начала войны советские власти стали активно проводить национализацию земли, промышленных предприятий, транспорта, средств связи и др., при этом насаждались антидемократические порядки, существовавшие тогда по всей стране.

Отношения между СССР и Румынией, энергично входившей в орбиту германского господства, оставались напряженными. И прежде всего из-за споров по вопросу о точной демаркации государственной границы. Участились провокации с румынской стороны, облеты границы румынскими самолетами. Острые разногласия возникли, например, при определении пограничной линии на участке Северной Буковины и особенно в дельте Дуная, где не было установлено, по какому же из нескольких протоков главного рукава Дуная - Килийского гирла - должна проходить граница{765}. В свою очередь Антонеску жаловался Гитлеру на то, что на протяжении двух месяцев из-за саботажа советских представителей не может работать пограничная комиссия, что советские власти создают на границе пустяковые конфликты, обвиняя при этом румын{766}.

Новый румынский посланник в Москве Гафенку, сменивший 10 августа Дэвидеску, особенно настаивал на возвращении Румынии некоторых районов, которые, по его мнению, никогда не входили в Северную Буковину.

В румынской и германской печати распространялись сведения, будто Гафенку в августе 1940 г. во время венских переговоров об арбитраже по Трансильвании выдвинул предложение о создании советского протектората над Румынией, после чего, как указывалось в печати, «положение румынской делегации в Вене стало [268] невыносимым»{767}. Советское правительство обычно опровергали эти слухи.

Как явствовало из обзора военно-политической ситуации, составленного румынским генеральным штабом 26 августа 1940 г., угроза вторжения в Румынию, по его мнению, существовала практически со всех сторон. Считая наиболее опасным восточное стратегическое направление, со стороны Советского Союза, генштаб предлагал активно оборонять горные дефиле в районах Фокшаны - Бузэу и Галац - Бузэу, для чего потребуется максимум 10 пехотных и 3 кавалерийские дивизии. Для отражения атак объединенных русско-болгарских сил в Добрудже потребуется 2 пехотные дивизии и 1 кавалерийская бригада. Для удержания фронта против венгров потребуется 13 пехотных и 1 кавалерийская дивизия{768}.

В связи с назначением 6 сентября 1940 г. генерала И. Антонеску главой правительства и фактическим диктатором («кондукэтором») страны в практическую плоскость был поставлен вопрос о направлении в Румынию представительной немецкой военной миссии для оказания помощи в реорганизации румынской армии. Об этом вскоре Риббентроп проинформировал Молотова{769}.

В начале октября 1940 г., после присоединения Румынии к Тройственному пакту и получения ею соответствующих гарантий, Германия по просьбе румынского правительства дала согласие направить в Румынию кроме военной миссии еще несколько войсковых соединений для обучения румынской армии и, как было заявлено Гитлером, для защиты нефтяных районов страны от возможной агрессии со стороны Англии{770}. Первые их подразделения появились в стране 12 октября 1940 г., и к весне 1941 г. они имели численность около 200 тыс. человек{771} (вместе с войсками, предназначенными для нападения на Грецию, в Румынии находилось 2 танковые и 7-8 других дивизий, крупные силы авиации и другие войска под командованием фельдмаршала Листа){772}.

Когда Типпельскирх проинформировал Молотова о целях этих войск в Румынии, тот с улыбкой заметил, что в настоящее время Англия имеет другую заботу, нежели нападать на Румынию{773}.

На этом завершился «прыжок на юго-западе».

В последующие месяцы советско-румынские отношения продолжали ухудшаться. На территории Румынии создавались германские авиационные базы, гитлеровцы обосновались в черноморских портах. Военно-фашистская клика И. Антонеску присоединилась к Тройственному пакту, фактически прекратились торгово-экономические отношения с Советским Союзом, обсуждались конкретные меры военного сотрудничества Румынии с Германией на случай войны. В мае 1941 г. правящие круги Румынии уже стали требовать «общей границы между Румынией и Германией» и не довольствовались «возвратом» Бессарабии и Северной Буковины, требуя присоединения новых советских территорий.

Советское правительство оказало моральную поддержку Болгарии, [269] которая потребовала от Румынии возвращения Южной Добруджи. В Москве были явно недовольны решением Румынии ввести в страну германские войска для «защиты нефтеносного района Плоешти и обучения румынских войск».

Вместе с тем Советский Союз пошел на заключение 26 февраля 1941 г. с Румынией Договора о торговле и мореплавании и Соглашения о товарообороте и платежах. Правда, эти договоренности не получили полной реализации. В июне 1941 г. в качестве союзника гитлеровской Германии Румыния вступила в войну против СССР.

Какую же политическую и правовую оценку в свете вышеизложенного следовало бы дать советской акции по присоединению к СССР Бессарабии и Северной Буковины? В вопросе о судьбе Бессарабии прослеживается поразительное сочетание разных аспектов. Одни из них вытекают из факта непризнания советским правительством румынской оккупации Бессарабии и необходимости восстановить справедливость. Другой же аспект непосредственно связан с согласованными действиями Германии и Советского Союза по перекраиванию территории Восточной Европы.

Учитывая сложность и противоречивость этой проблемы, ее необходимо рассматривать в двух плоскостях: политическое содержание советской акции и методы ее осуществления. По политическому содержанию мера советского правительства была направлена на устранение исторической несправедливости в отношении Бессарабии, бывшей составной части Советской России, и ее трехмиллионного народа - молдаван, украинцев и представителей других национальностей. В международно-правовом плане румынская оккупация Бессарабии была незаконной и поэтому она не была признана Советским Союзом. Кроме того, между СССР и Румынией не существовало договора о ненападении или другого документа, который удерживал бы советское правительство от применения военной силы с целью устранения этой несправедливости.

Несколько по-иному следовало бы рассматривать политическое содержание советской акции в Северной Буковине, территория которой к 1918 г. была частью Австро-Венгерской монархии и никогда не входила в состав ни царской, ни Советской России. Поэтому советское правительство в своем заявлении от 26 июня 1940 г. поступило честно, когда сформулировало свое требование применительно к Бессарабии как ее «возврат», а к Северной Буковине - как ее «передачу» Советскому Союзу. В пользу этой «передачи» приводились следующие аргументы: общность исторической судьбы с Советской Украиной, общность языка и национального состава и, наконец, самый любопытный довод - необходимость возместить тот «громадный ущерб, который был нанесен Советскому Союзу и населению Бессарабии (?!) 22-летним господством Румынии в Бессарабии»{774}.

Разумеется, эти «доводы» не соответствовали нормам международного права и не являются состоятельными. Если бы они часто [270] применялись в межгосударственных отношениях, то войны из-за пограничных споров стали бы постоянным способом их решения.

Советское руководство не сочло также нужным поставить вопрос о воссоединении Бессарабии и передаче Северной Буковины Советскому Союзу на народный референдум. При этом оно ссылалось на то, что подобный референдум якобы уже состоялся более 20 лет назад и что этот вопрос поставили перед советским правительством советские и партийные органы Молдавской АССР, а не население самой Бессарабии. Судьба Северной Буковины была также решена без участия ее населения, что тоже противоречило императивным нормам международного права.

Таковы политические и международно-правовые аспекты советской акции в Румынии.

Что же касается внутригосударственного права, то в этом отношении сталинское руководство СССР по отношению к новым своим гражданам допустило не только грубейшие нарушения их прав, но и явные преступления.

Вступившие на эти территории вслед за регулярными войсками Красной Армии войска и органы государственной безопасности СССР развернули против местного населения массовый террор, осуществлялась кампания недоверия к местным кадрам. Политические репрессии охватили в те годы от 67 тыс. до 89,5 тыс. человек. Это были не только молдаване, но и украинцы, русские, евреи, представители других национальностей{775}. Люди гибли в тюрьмах, в концлагерях, были депортированы - в Сибирь, в Казахстан и на Урал. Присланные в Бессарабию и Северную Буковину из России и Украины тысячи государственных чиновников и партийных функционеров верой и правдой насаждали здесь сталинские «порядки».

Дальше