Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Послесловие

В течение 1991 и 1992 годов засекреченные до 2017 года документы по Гессу, на которые делались ссылки в этой книге, были открыты; для публичного ознакомления были выставлены и другие бумаги по Гессу, "Прочие незарегистрированные материалы", прежде неизвестные. Однако ожидания, которые были с ними связаны, не оправдались; особых откровений в них не оказалось, удивительно было лишь то, что столь безобидные документы так долго оставались за семью печатями. Часть бумаг хранилась в секрете по той простой причине, что в них содержались ссылки и даже записки и отчеты из МИ-5 и МИ-6, но другие в своем большинстве лишь повторяли то, что уже давно было известно из других источников. В результате их анализа сложилась картина так называемой "официальной" версии истории в изложении министерства иностранных дел с несколько чокнутым идеалистом в центре событий, предпринявшим попытку восстановить свое пошатнувшееся положение в окружении фюрера стремлением одиночки принести мир двум великим нордическим народам. Но это поверхностное впечатление; сегодня, когда доступны все документы (кроме одного, оставленного с грифом секретности на неопределенно долгий срок), детальный анализ обнаруживает необъяснимые пробелы в записях и фундаментальные противоречия между историей, представленной в документах, и той, которая вытекает из других, не менее ценных [553] источников. Обе версии не могут быть правильными. Рассекреченные материалы сделали загадку еще более сложной.

Более интересными в некоторых отношениях представляются не недавно открытые для широкого ознакомления досье, а информация, ставшая известной автору из ряда других источников, которая не только подтверждает правильность некоторых предположений, выдвинутых в этой книге, сужая тем самым круг вопросов, но и дает ключ к разгадке тайны. К несчастью, документальное доказательство этого ключа пока отсутствует, а человек, сообщивший информацию, пожелал, чтобы его имя в книге не фигурировало. Существование ключа подтверждается многими документами, но проверить это без наличия самой бумаги невозможно. Раз так, то и сказанное также пока остается на уровне предположения.

Прежде чем дать изложение новых фактов (в свете которых инцидент предстает еще более экстраординарным, чем в "официальной" версии, и раскрывается один из величайших секретов ведения войны Черчиллем), нужно сказать несколько слов о рассекреченных документах: сначала о документах министерства иностранных дел, непосредственно касающихся Гесса, которые содержат сведения, решающие разногласия, имеющиеся в официальных сообщениях относительно получения Гамильтоном письма от Гесса, что является важным фактом в свете открывшихся обстоятельств. Темы они не касаются: три состоят из размышлений, предположений и утратившего оригинальность мнения о причинах полета Гесса, его здравомыслии и освещения истории Би-Би-Си; в четвертом содержатся послания из разных уголков мира, адресованные Гессу после его прибытия в Шотландию, все из которых уже были доступны для широкого ознакомления в досье министерства информации. Тот факт, что все эти лишенные смысла бумаги, из которых только последние [554] могли поставить в неловкое положение еще здравствующих людей, подлежали секретному хранению на протяжении 75 лет, является примером фетишистского отношения британцев к вопросам официальной секретности.

Второй из рассекреченных папок, не оправдавшей надежды автора, высказанной в этой книге, является часть "Би" дела военного министерства с документами о задержании Гесса в Шотландии и помещении его под арест. Ранее прозвучало предположение, что в папке должны содержаться перечни личных вещей Гесса, обнаруженных у него по прибытии. Эти списки были изъяты из отчетов, содержащихся в половине "Эй" дела, доступной для ознакомления ранее. Без указанных списков нет документального подтверждения того, что привез Гесс в страну; в связи с этим возникает подозрение, что перечни могли быть изъяты с тем, чтобы скрыть факт наличия у него письма или документов. Доподлинно известно, что список его вещей был составлен, потому что командир 3-го батальона Ренфрюширского полка местной обороны докладывал:

"Капитан Барри забрал с собой вещи, описанные и изъятые у пленника [Гесса]. К рапорту прилагается копия указанного перечня".

Барри, подписавшийся "Майор", доставив Гесса в Мэрихиллские казармы, сообщал:

"Я вернулся к дежурному офицеру и передал ему все вещи, изъятые у задержанного, о чем получил соответствующую расписку".

Одна из папок с ранее "незарегистрированными бумагами" содержит отчет о предварительном допросе Гесса польским консулом из Глазго, Романом Баттаглия, проводимом в скаутском бараке в Джиффноке, после чего он был доставлен в казармы Мэрихилла). Из отчета Баттаглия следует, что Гесс был "совершенно спокоен. Некоторую усталость он продемонстрировал, [555] когда в перерыве наклонился вперед и положил голову на руки". В общих чертах он дал описание полета от самого Аугсбурга, после чего Баттаглия спросил, зачем он прибыл.

- У меня есть письмо для герцога Гамильтона.

- Вы знаете герцога Гамильтона?

- Я видел его на Олимпийских играх в Берлине, и у нас есть общий друг.

- Что за послание вы должны передать ему?

- Оно в высшей степени соответствует интересам Британских военно-воздушных сил.

Этот отчет наконец отвечает на вопрос, встречались ли Гамильтон и Гесс прежде; вопреки многочисленным указаниям на обратное, Гесс, вероятно, просто видел герцога, то есть их могли представить друг другу на одном из людных приемов, на котором они оба присутствовали. С другой стороны, отчет поднимает вопрос о пассивности Гамильтона в ту ночь. Баттаглия утверждает, что о личности задержанного ему известно не было, в то время как из отчета Грэма Дональда, следует, что "несколько человек заметили его сходство с Гессом". Если, как констатирует Грэм Дональд, он (Дональд) добрался до Гамильтона к 2 часам ночи (как свидетельствует Баттаглия, к этому времени он закончил двухчасовой допрос) и сообщил ему, что прилетел Гесс, у которого есть для него послание, и он хочет его видеть. Послание на самом деле соответствовало "высшим интересам Британских военно-воздушных сил", но Гамильтон проявил, в лучшем случае, флегматичность. Но не исключена возможность, что он отреагировал несколько более активно, чем следует из его рапорта. Вдова герцога Гамильтона вспоминает, что в ту ночь его вызвали в операторскую сообщением, что произошло нечто странное, имеющее отношение к пилоту разбившегося самолета. Скорее всего, это был звонок оператора из Эйра, получившего от полиции Иглшем сигнал, что немецкий летчик имеет послание [556] для герцога Гамильтона. Позже, вернувшись домой, герцог отправился в постель, но "в середине ночи его разбудил" другой звонок. Он поднялся и сказал ей: "Мне нужно идти. Это имеет какое-то отношение к разбившемуся самолету". Когда он вернулся, она не помнит. Снова она увидела его только после обеда следующего дня. О его передвижениях в ее воспоминаниях сведений нет. Возможно, он в ту ночь отправился в Мэрихиллские казармы, но тогда неясно, зачем ему понадобилось в своем рапорте указывать более позднее время.

Отчет Баттаглии о допросе Гесса должен покончить с безосновательными предположениями, что командование противовоздушной обороны знало о его прибытии и обеспечило ему свободный доступ в воздушное пространство страны. Если это так, то в своих последующих действиях оно проявило полную беспомощность. Во-первых, ни один офицер ВВС не сделал попытки допросить важного, хотя и непрошенного гостя. Вместо этого, допрос позволили провести некому Баттаглия, поляку с невыясненными полномочиями. На протяжении двух часов допрашивал он задержанного в условиях, которые и он, и Гесс сочли просто невероятными. Вопросы, адресованные Гессу, сыпались со всех сторон комнаты, некоторые из них были столь оскорбительными, что Баттаглия не считал нужным их переводить. "Точной записи... допроса никто не вел, и люди от нечего делать бродили по комнате, рассматривали пленного и его личные вещи". На основании этого Баттаглия заметил, что если в таком духе проводились все допросы, масса ценной информации могла быть потеряна.

Дальнейшая информация о реакции ВВС на вторжение Гесса лишь усиливает впечатление, что его прибытие было неожиданностью. Среди представленных данных имеется схема полета его самолета, начерченная в Центре службы наблюдателей за воздухом в [557] городе Дурэм. Из нее видно, что "Рейд Х42", следуя в западном направлении, пересек береговую линию в районе Эмблтона (несколько южнее того места, где Гесс совершил приземление), после чего сделал разворот на сто восемьдесят градусов и снова направился в сторону моря, миновал Фарнские острова и взял курс на северо-восток, пройдя восточнее Холи-Айленд. Тем временем его вторая "отколовшаяся" половина "42J", идентифицированная как "Me-110", уходила из района наблюдения, продолжая двигаться на запад вглубь страны. На схеме также обозначен "дружеский" самолет, замеченный над Фарнскими островами. Т.Н. Добсон, дежуривший в операторской Службы наблюдения за воздухом, вспоминает, что это был "Спитфайр", следовавший на север. Эти данные совпадают с последующим рапортом о "Слежении за Рейдом Х42", из которого следует, что "обозначившийся след... оставлен не "Рейдом Х42", а истребителем, поднятым на перехват "Рейда Х42". В книге регистрации операций базы ВВС в Устоне сказано, что след "Рейда 42", повернувшего на восток и затем исчезнувшего, "мог быть оставлен двумя "Спитфайрами", поднятыми по тревоге и направленными на обследование Фарнских островов и Холи-Айленд". Похоже, эти "Спитфайры" были направлены на северо-восток по радиолокационному следу, оставленному ими самими, в то время как Гесс на низкой высоте, недоступный радарному наблюдению, двигался на юго-запад. Факт, что в книге регистрации операций 72-й эскадрильи отсутствует запись о "Спитфайрах", находившихся в тот момент в воздухе, указывает на то, что дежурный офицер, ведущий запись, нечаянно пропустил этот патруль. Многочисленные свидетельства и результаты исследований, проведенные командиром эскадрильи Р. Дж. Вудменом и Роем Несбитом, не оставляют сомнения, что на перехват самолета Гесса было отправлено, по меньшей мере, четыре истребителя: два "Спитфайра", [558] получивших задание облететь Фарнские острова, "Спитфайр", поднятый с базы ВВС Эклингтона в момент пересечения Гессом береговой линии страны, и "Дефайнт" (несмотря на низкую скорость, снискавший славу удачливого ночного патрульного), вышедший на задание из Эйра после предупреждения дежурного оператора о приближении к его сектору быстро движущегося "нарушителя". Пилот "Дефайнта" получил указание: "Подняться на высоту 2500 футов и следовать курсом 009 градусов", после набора нужной высоты ему было сказано: "Пикировать до достижения максимальной скорости и держаться курса 350 градусов". При этом самолет должен был оказаться ниже цели, хорошо заметной на фоне ночного неба. Не приходится сомневаться, что если бы "Спитфайры" или "Дефайнт" увидели самолет Гесса, то непременно атаковали бы его.

Единственными базами, находившимися в указанном секторе и не поднявшими истребители на перехват нарушителя, были Тернхаус и Дрем, находившаяся под командованием Тернхауса. Вопреки последнему письму в воскресную газету, ни "Спитфайры" 603-й эскадрильи, ни "Харрикейны" 43-й эскадрильи задействованы не были. Более того, когда "Me-110" вошел в зону противовоздушной обороны Клайда, находившуюся также под контролем операторской Тернхауса, просьба офицера, дежурившего в штабе 42-й бригады ПВО на Кингс-Парк в Глазго, об открытии огня была отклонена. Младший офицер из штаба бригады, непроизведенный в чин, помнит "хлопок" той ночью. После 11 часов вечера он находился в комнате отдыха, когда туда за чаем и кофе для коллег вошел один из планшетистов командного пункта ПВО, располагавшегося в подвале дома. "Вот уже час летает неопознанный самолет, - начал он, ~ он не реагирует на запросы и отказывается назвать позывные дня. Его держат под прицелом, по крайней мере, две точки ПВО - и только ждут приказа открыть огонь!" Тернхаус дать такое [559] разрешение отказался. Деннис Роуз, офицер разведки при штабе, дежуривший в тот вечер на командном пункте, подтверждает воспоминания Дебни. В Тернхаус был отправлен запрос типа: "Что нам с этим делать? В небе есть дружеские самолеты?", но открыть огонь дозволено не было. Роуз полагает, что дело было в том, что в Тернхаусе, как и в штабе бригады, не поверили сообщению наблюдателей, что указанным самолетом был "Ме-110", таким образом объект попал в категорию "неопознанных". Существовало правило не открывать огня по неопознанным самолетам. В любом случае реакция Тернхауса отличалась от реакции Эклингтона и Эйра, поднявших самолеты на перехват нарушителя. Иными словами, исследователю есть над чем задуматься; возможно, бездействие Тернхауса (то есть Гамильтона) является еще одним примером собаки, которая в ту ночь не залаяла, следовательно, его поведение требует объяснения.

Имеются достоверные сведения, что сообщение наблюдателей за воздухом о том, что в небе обнаружен самолет "Ме-110", в операторской Тернхауса было "поднято на смех". Этот факт подтверждает и Нэнси Марион Гудолл, член женской вспомогательной службы, работавшая за пультом военно-морской связи в операторской. Отец ее, командир эскадрильи У. Джеффри Мур, был заместителем командующего шотландского подразделения службы наблюдения за воздухом. Она вспоминает, что видела на планшетном столе схему движения одинокого самолета, идентифицированного службой наблюдателей как "Ме-110". Но в правильности их определения усомнились. Чувствуя, что честь службы поставлена на карту, она спросила командира, почему самолет не может быть "Ме-110". "Потому что у него не хватит горючего, чтобы вернуться домой", - пояснил он ей, как ребенку. Через некоторое время поступило сообщение, что самолет разбился, потом, примерно через полчаса, к телефону на [560] контрольном пункте пригласили герцога Гамильтона. Нэнси Марион Мур (Гудолл) показалось, что у него под формой надета пижама, словно его подняли из постели; она очень хорошо помнит, как он "стоял, согнувшись над телефоном и прижимая трубку к плечу, выглядел он чрезвычайно встревоженным". Она не слышала, о чем он говорил, но прошел слух, что командира вызывают для разговора с пилотом разбившегося самолета. Как ей помнится, его явную тревогу заметили все. Когда ее дежурство закончилось, вероятно, уже за полночь, она на своем маленьком автомобиле поехала домой. Отец в соседнем Кремонде снимал дом. Дорога заняла минут двадцать. Отец еще не спал, и она рассказала ему о немецком пилоте, высказавшем пожелание переговорить с командиром. Он ответил, что нарушит конфиденциальность информации, но если она пообещает сохранить это в тайне, то он скажет, что этот пилот - Рудольф Гесс.

Возможно, телефонный звонок, свидетелем которого она стала, был от дежурного из командного пункта в Эйре. Точное время, когда она вернулась домой, неизвестно. Оно зависит от того, когда именно закончилось ее дежурство, но она этого не помнит. Единственное, что она может утверждать, что это была ночь. На основании сказанного можно сделать вывод, что заместитель командующего службы наблюдения Шотландии доподлинно знал, что речь идет о Гессе, раз сказал дочери, что, сообщив ей это, "нарушит конфиденциальность"; если предположить, что ее дежурство закончилось в полночь, значит, он узнал об этом до звонка Грэма Дональда, раздавшегося в 2 часа ночи. Если это было после его звонка, был бы он так уверен в непроверенной информации, полученной от одного из офицеров? Как бы там ни было, слух быстро распространился. Когда на дежурство на командном пункте в Тернхаусе в 9 утра заступила Айрис Пальмер, база об этом только и говорила. [561]

Ранее уже высказывалось предположение, что в ночь на 10 мая Эрнст Бевин сообщил Черчиллю о прибытии Гесса с мирными предложениями, с которыми он намерен обратиться к герцогу Гамильтону. По свидетельству Джеймса Дугласа, дежурного инспектора "Информационного бюро" службы наблюдения Би-Би-Си, располагавшейся на Мейфер в Лондоне, о прибытии Гесса было известно даже ранее, когда он находился еще в полете. Вечером того дня, вероятно, часов в восемь, Дуглас из центра прослушивания радиотрансляций Би-Би-Си в Ившеме получил короткое сообщение-"молнию". В Центре поймали какуюто южно-германскую радиостанцию, возможно мюнхенскую, по которой передали, что заместитель фюрера отправился в полет, но из полета не вернулся. Он попросил Ившем пропустить сообщение по телеграфу, что они и сделали, и тотчас отправил его в министерство авиации и штаб командования ПВО. Далее Дуглас получил еще два сообщения, дополненные деталями, включавшими тип пилотируемого Гессом самолета и направление его движения. Когда в 2.00 дня Дуглас покинул Бюро, Гесс, насколько ему было известно, все еще продолжал отсутствовать. Придя домой, он рассказал об этом жене; миссис Дуглас хорошо помнит это.

Вся проблема состоит в том, что ни в сводках прослушиваемых вражеских радиопередач Би-Би-Си, ни среди телеграмм-"молний", хранящихся в архивах Музея империалистических войн, не удалось найти никаких следов сведений о Гессе, переданных 10 мая; с другой стороны, оба источника информации содержат первое, так сказать, объявление о полете и исчезновении Гесса, переданное "Дойчланд Зендер" в Берлине в 8.00 12 мая. Очевидно предположить, что по прошествии 50 лет Дугласу изменила память, и он на два дня ошибся. Чтобы проверить это, автор этой книги прочитал Дугласу, не называя дату, "молнию" [562] Би-Би-Си от 12 мая и попросил ответить, не то ли сообщение он помнит:

"...Член партии Гесс, которому, ввиду его болезни, с годами все более усугублявшейся, фюрер категорически запретил пользоваться летательными машинами, на днях, нарушив приказ, сумел завладеть самолетом. В субботу, 10 мая, примерно в 18.00 Гесс отправился из Аугсбурга в полет, из которого до сих пор не вернулся. Оставленное им письмо, к несчастью, свидетельствует о признаках психических нарушений и позволяет заключить, что Гесс стал жертвой галлюцинаций..."

Услышав отрывок о "признаках психических нарушений", Дуглас совершенно определенно заявил, что это не та "молния", которую он получил. Он был бы еще увереннее, если бы прочитал заголовок, стоявший на этой "молнии" от 12 мая: "Заместитель фюрера, сумасшедший с большим стажем: жертва крушения самолета".

С чего бы стал Дуглас тревожить министерство авиации и командование ПВО, если бы получил сообщение о вылетевшем два дня назад самолете, заканчивавшееся предположением, что он, вероятно, "разбился или попал в аналогичную аварию"? К тому же Дуглас совершенно уверен, что в полученной им информации никаких упоминаний о сумасшествии или галлюцинациях не было, кроме того, имелись дополнительные детали о типе самолета и направлении его движения, напрочь отсутствующие в сообщении от 12 мая и последующих повторах, ни одно из которых телеграфировано в Лондон не было. Еще известно, что 12 мая в девятичасовых новостях Би-Би-Си передало коммюнике. Если бы миссис Дуглас слушала новости, она вряд ли удивилась бы рассказу мужа о Гессе после полуночи.

Бывший глава лондонского "Информационного бюро", Джон Кейзер, о подобных отдельных сообщениях ничего не помнит. В этом нет ничего удивительного, [563] поскольку с тех пор прошло 50 лет, и он непосредственного отношения к ним не имел. Тем не менее он констатировал: "Зная Джима [Дугласа], могу сказать, что память его не подводила. Боюсь, что больше мне добавить нечего".

Отсутствие документальных доказательств в поддержку воспоминаний Дугласа может найти два вероятных объяснения. Первое - наблюдательная служба Би-Би-Си находилась под началом министерства информации, генеральным директором которого был Уолтер Монктон; стоит вспомнить, что Монктон работал в непосредственном контакте с секретными службами и знал о деле Гесса больше, нежели его министр, Дафф Купер. В свете особой секретности сведений о прибытии Гесса, было бы удивительно, если бы Монктон не приказал исключить из ежедневных сводок всякие упоминания об этих радиосообщениях (если память не подвела Дугласа) и изъять бланки "молний". Второе - источником сведений могли стать не заявления, обнаруженные службой слежения Би-Би-Си, а радиосигналы, перехваченные "У"-службой, занимавшейся радиоперехватом. Стоит вспомнить, что Геринг приказал Адольфу Галланду, командиру истребительной группы, дислоцированной на берегу Ла-Манша, выйти на перехват заместителя фюрера, летевшего на "Ме-110" в Англию. Судя по воспоминаниям Галланда, это было на закате, то есть часов в десять вечера. В таком случае либо он, либо Дуглас относительно времени ошибается. Именно этот и последующие сигналы о самолете Гесса могли вызвать тревогу в лондонском "Информационном бюро". Если Галланд во времени не ошибся и сообщения были перехвачены на закате, командиру истребителей было поздно принимать какие-либо меры; Гесс в это время приближался к Фарнским островам, и база ВВС Эклингтона пыталась вывести на его курс находившиеся на патрулировании "Спитфайры". Но это только предположение. [564]

Верно лишь то, что Геринг принимал участие в планировании миссии; без его ведома Гесс не смог бы пройти такое количество зон ПВО, и массированная атака на Лондон не была простым совпадением. Таким образом, не исключена возможность, что сообщение Геринга Галланду, иначе никак не объяснимое, было радиосигналом, предназначенным для ушей противника. Известно, что Геринг был причастен к многочисленным попыткам мирного урегулирования отношений с Британией и позже передал британцам и американцам информацию о готовящемся наступлении на Россию. Нельзя сбрасывать со счетов еще одну возможность: сообщения, о которых вспоминает Дуглас, перехваченные "У"-службой, могли идти с завода Мессершмитта в Аугсбурге. Они могли быть отправлены Пинчем по распоряжению Гесса или самим профессором Вилли Мессершмиттом, впоследствии предупредившим Ли Меллори об эсэсовском отряде, специально подготовленном для убийства Гесса.

После предположений приятно перейти к изложению точных событий. Во вновь открытых для ознакомления документах обнаружен отчет о полете Гесса, сделанный им для сына. Поскольку он был написан в Митчетт-Плейс, в то время, когда после визита лорда Саймона Гесс планировал самоубийство, он несет печать завещания человека, приготовившегося к смерти, и, следовательно, содержит правдивое описание совершенного им поступка, которым он, к тому же, гордился, и тем самым кладет конец домыслам и догадкам относительно пройденного маршрута. Он соответствует карте, начерченной им для британских следователей, и данным описаниям (позже такое же описание он давал своей жене, Ильзе), но дополнен указанием точного курса полета: 320 градусов на Бонн, оттуда 335 - на "Зуидер Зее-Хельдер" (Тексель):

"...оттуда первые 23 минуты (против ветра) на восток (65 градусов), затем 60 минут я летел на север (335 [565] градусов)... прибыв к северной точке, я 20 минут (с ветром... дующим спину со скоростью 20 км/ч) придерживался 245 градусов до точки Б на моей карте. Но еще было так светло (я рассчитывал на тучи!), что я долгое время летал взад-вперед по курсу 65 и 245 градусов".

Он нигде не упоминает свой радиокомпас, но из его карты ясно, что его метания с запада на юг и снова на запад довели его до широты Калундборга, потом, когда "на закате" он полетел на запад, чтобы приземлиться, он прибыл "как раз к Холи-Айленд", расположенному на той же широте. Увидев "у острова стройный ряд крейсеров [вероятно, корветтов] и небольших лодок", он поспешил обойти его стороной и, нацелив курс на Шевиоты, начал снижение с 3000 м, чтобы пересечь береговую линию на высоте 10м, набрав максимальную скорость, "не оставив преследователям ни малейшего шанса на успех. За мной на расстоянии 5 км следовал "Спитфайр"". Это был "Спитфайр", о котором говорил ему герцог Гамильтон, о том, что он видел его сам, он не упоминает. "Перевалив через деревья и дома" и склон Шевиотов, он взял курс на 280 градусов, к озеру у Брод Лоу, оттуда на 300 градусов - к Дангевелу. "Уже было темно, чтобы узнать [дом]", поэтому он полетел к западному побережью, увидел "сказочный гористый остров, озаренный лунным светом", и, описав петлю, вернулся в окрестности Дангевела, после чего с большим трудом совершил прыжок с парашютом.

В запись он вносит дополнение:

"Буц! Возьми на заметку, в жизни есть высшие, определяющие судьбу силы, которые мы называем, когда хотим дать им определение, Божественными. Они начинают вмешиваться, если нужно, во время великих событий. Я должен был прибыть в Англию и говорить здесь о понимании и мире.

Часто мы не понимаем трудных решений; их значение становится понятно позже". [566]

Если принять во внимание, что отчет составлен после принятия решения о самоубийстве, не приходится сомневаться в достоверности записи. Из соображений безопасности он лишь не упомянул в нем свой радиокомпас. Из показаний Гесса видно, что он, вопреки предположению Хельмута Кадена и автора этой книги, не следовал на север до датского побережья, прежде чем повернуть на запад и пересечь Северное море на широте Калундборга. На этом основании представляется вероятным, что Гейдрих сопровождал его над голландскими островами и южной частью Северного моря; это не противоречит воспоминаниям Лины Гейдрих о том, что в это время ее муж летел на "Ме109" над "побережьем пролива".

О настроении Гесса в момент написания записки для "Буца" можно судить по двум его посмертным письмам, написанным 14 июня вместе с дубликатами, передать которые после войны он просил лейтенанта Малоуна из рук в руки; это было после того, как визит Саймона окончательно лишил его надежды и убедил, что его миссия провалилась. Одно письмо было адресовано "Моему фюреру": это был его последний привет, писал он, "тебе, кто последние два десятка лет вдохновлял мою жизнь. После коллапса 1918 года ты сделал мою жизнь снова исполненной смысла". "Людям редко везло служить человеку и его идее с таким успехом, с каким служили под его началом", - продолжал он и благодарил его от всего сердца за все, что он дал ему, за все, чем был для него, после чего он процитировал пять строчек из стихотворения Гете "Das Gottiche":

Следуя вечным, неумолимым, великим
Законам,
Все мы должны
Круг нашей жизни
Завершить.

Эти строки он писал, со всей ясностью понимая, [567] что не имеет иного выхода, как ни тяжело было ему признать это. Передавая свою семью и близких на попечение Гитлера, он обращался к нему как к воплощению "нашей великой Германии, идущей к немыслимому величию". В заключение он писал:

"Я умираю, убежденный, что моя последняя миссия, даже несмотря на то, что закончилась смертью, принесет плоды. Вопреки моей смерти, а может быть, и благодаря ей, мой полет принесет мир и понимание с Англией. Heil mein Furer!

Твой преданный Рудольф Гесс".

Второе письмо, адресованное Ильзе и предназначенное для всей семьи, начиналось: "Мои дорогие". Приняв решение свести счеты с жизнью, он посылал им свой последний привет и благодарил за все, чем они были для него. Сделать этот последний шаг, писал он, очень трудно, но у него нет другого выхода. Он посвятил себя великой идее, но судьба предрешила его конец. И, как в письме Гитлеру, он выразил надежду на конечный успех своей миссии: "возможно, вопреки моей смерти или скорее благодаря ей, мой полет в конечном итоге принесет мир".

Смысл этой загадочной фразы становится ясным из других недавно рассекреченных документов, в частности, из письма, адресованного им Гамильтону. Написанное 19 мая в Тауэре Лондона, оно к герцогу так и не попало. Явно обеспокоенный тем, что оказался во власти "клики сторонников войны" Черчилля, заинтересованных в его смерти, он указывал, что в письме, оставленном для Гитлера, он высказывает опасение, что его смерть может быть представлена в Англии как самоубийство или случившаяся при подозрительных обстоятельствах; но даже если будут причины подозревать, что в этом повинны "элементы в Англии, противостояние миру", это не должно помешать германскому правительству продолжить борьбу за мир. Это его последняя воля, продолжал он, и его смерть, вероятно, [568] даже поможет его миссии, "потому что только после заключения мира смогут англичане свести счеты с теми, кто будет причастен к моей смерти. Моя смерть, с пропагандистской точки зрения, сыграет существенную роль". Как следует из других сообщений, он рассчитывал на широкое освещение своего полета, полагая, что это могло бы убедить британцев в искренности желания германского правительства заключить мир и объединить их под знаменем "оппозиционных" лидеров, также стремящихся покончить с войной. Поскольку этого не произошло, он надеялся, что нужную ему реакцию вызовет шумиха, связанная с его смертью.

Что касается возникновения идеи его миссии, оригинал письма Альбрехта Хаусхофера герцогу Гамильтону, датированного 23 сентября 1940 года, находится в недавно рассекреченных бумагах, но сопроводительного письма к Вайолет Роберте там нет; оно, скорее всего, осталось в реестре МИ-5. Недавно рассекреченная папка с бумагами цензуры содержит копии с оригинала докладной цензора по письму и кое-какую корреспонденцию, адресованную Уолтеру Монктону, генеральному директору министерства информации, с пояснениями "хитросплетений полуправды", опутавших письмо в результате работы Би-Би-Си и правительственных заявлений; этот материал уже содержался в открытых для ознакомления делах. Кое-какая информация по письму имеется в "незарегистрированных" документах. Так, 22 ноября МИ-5 послал письменный запрос в министерство иностранных дел относительно мер, принятых по копии направленного им письма, "подписанного Д-р А.Х., вероятно, немцем", и не усматривает ли оно препятствий для передачи его герцогу. Генри Хопкинс из министерства иностранных дел 7 декабря подготовил ответ:

"Сами мы ничего по этому поводу не делали и не возражаем, чтобы оно пошло по месту назначения, если это еще имеет смысл, так как с того момента, как [569] оно было написано, прошел изрядный промежуток времени".

Столь явное отсутствие срочности и тот факт, что ни МИ-5, ни ответственные чиновники из министерства иностранных дел к декабрю еще не определили, кто скрывается за подписью "Д-р А.Х.", служит подтверждением информации, недавно полученной от полковника Т.А. Робинсона, в то время возглавлявшего Би1эй МИ-5. В данной книге приводятся доводы, что "Комитет двойного креста" и Би1эй могли заманить Гесса в Великобританию фальшивыми сообщениями и поддельными письмами, написанными якобы герцогом Гамильтоном, однако указывалось, что если это и так, то сам Альбрехт Хаусхофер эти ответы не получал. Полковник Робертсон утверждает, что поддельных ответов не было. Письмо герцогу не считалось таким уж важным, и задержка была связана, главным образом, с переездом МИ-5 из Лондона в Оксфорд, состоявшимся в это время. Позже к вопросу вернулись и обсудили возможность выгоды, которую можно было извлечь из письма. Тогда в министерство авиации вызвали герцога Гамильтона и спросили, не поедет ли он в Лиссабон на встречу с Хаусхофером, но Робертсон отсоветовал делать это, так как прошло много времени. Таким образом, отпуск Гамильтона с 12 ноября 1940 года, то есть через неделю после пересылки письма Альбрехта в МИ-5, был простым совпадением, а утверждения шефа чешской разведки Моравеца, что он видел фальшивые ответы якобы от герцога, а также подобные утверждения статьи 1943 года. из "Американ Меркьюри" были не более чем дезинформацией.

Тот факт, что Гесс не являлся мишенью, избранной "Комитетом двойного креста", и не был умышленно вовлечен в игру, не означает, что в Британии не распространялся слух о наличии раскола в настроении гражданского населения и существования сильной "партии мира"; несомненно, такая кампания проводилась, и [570] участие в ней принимал Душко Попов, один из первоклассных агентов Би1эй, бывший, как подтверждает полковник Робертсон, на "дружеской ноге" с "Си". Как не означает, что слух о существовании британской "Оппозиции", готовой пойти на соглашение с германским правительством, не распространялся на высоких (министерском и посольском) уровнях. Заслуга в этом принадлежит, в основном, Келли в Берне и Хору в Мадриде. В Англии Гесс без конца повторял, что хочет видеть лидеров этой "партии", которые готовы сбросить "клику Черчилля". У Гесса имелись хорошие контакты, и он не был сумасшедшим. Одно из двух: либо такая мощная группировка, с которой он находился в непосредственном контакте, существовала, либо он был твердо убежден в ее существовании; чувствуется также значительное влияние элемента случайности в лавировании между полуправдой и полуложью - даже шантаж на дипломатическом уровне, адресованный Вашингтону или Москве. Потому что в Британии в то время, несомненно, были влиятельные фигуры, не видевшие иного выхода, кроме компромисса с Гитлером.

Что касается собственной подготовки Гесса к полету, в недавно рассекреченных досье, включающих его переписку в плену, имеется интересная приписка, приложенная им к письму Ильзе от 2 февраля 1942 года. В ней говорится, что в папку, которую он оставил перед полетом своему адъютанту Пинчу, он вложил "Записку о вещем сне Генерала" (Хаусхофера), гороскоп, составленный Шульте-Штратхаусом, и предсказание, сделанное ему на Рождество 1940 года некой Гретой Зуттер. Он просил Ильзе снять со всех бумаг копии и оставить у нотариуса, а в конце добавил: "Меня это интересует с научной точки зрения". Это противоречит утверждению, что Гесс не написал, не сказал ничего такого, что бы намекало на астрологическую подоплеку назначенной им для полета даты. Своим посредником он выбрал герцога Гамильтона, [571] главным образом потому, что у того в Дангевел-Хаус имелась взлетно-посадочная полоса. Хотя он, по всей видимости, недооценил трудность посадки скоростного современного истребителя на травяной дорожке, более подходящей для "Тайгер-Мота" герцога. К тому же отыскать сам дом в кромешной ночной тьме тоже оказалось задачей не из легких. Совершенно очевидно, что он не готовился к парашютному прыжку, а планировал посадить самолет. Из некоторых вновь открытых для ознакомления документов видно, что в выборе в качестве посредника герцога Гамильтона не последнюю роль сыграл профессор Карл Хаусхофер - более значительную, чем Альбрехт. Хотя не исключена возможность, что Гесс намеренно говорил о "Генерале", желая отвлечь внимание от истинного автора идеи его миссии - Гитлера. Это предположение находит подтверждение в меморандуме доктора Гибсона Грэма, ухаживавшего за Гессом сначала в Шотландии, затем в Митчетт-Плейс. План полета Гесс вынашивал с августа 1940 года, писал Грэм, "но он никому о нем не распространялся" - что было явной ложью. Далее в меморандуме говорилось:

"Его старый друг профессор Карл Хаусхофер впоследствии обмолвился, что будет ужасно, если эта никчемная война с перспективой такой бойни будет продолжаться. Он, профессор, знал англичанина, по имени герцог Гамильтон, который может оказаться полезным связующим звеном с королем; сам Гесс встречался с герцогом только раз или, возможно, два на обеде, который устроил в Берлине. Он точно не мог припомнить, так как народу на приеме было много... Как мне кажется, для Гесса профессор Хаусхофер был своего рода пророком, предсказания которого всегда сбываются. Гесс привел несколько примеров. Недавно профессор сказал Гессу, что видел его в трех разных снах, пилотирующим аэроплан, но куда, он не знал..."

Этой же линии придерживался Гесс и со своими [572] "опекунами" в Митчетт-Плейс. Вот что в августе 1941 года записал Фрэнк Фоли о своих впечатлениях:

"...он просто переоценил влиятельность герцога Гамильтона. Он даже не захотел, чтобы его просветили на эту тему. Было бы неправильно сказать, что он считал герцога профашистом. Он видел в герцоге человека, предназначенного судьбой, которого назвал его друг-пророк, профессор Хаусхофер, в качестве посредника для проникновения в английские круги, которые, на его взгляд, отнесутся с пониманием к его мирным предложениям..."

Несомненно, это так. 31 августа 1940 года Гесс действительно обсуждал проект с "Генералом". Беседа их проходила столь оживленно, что они не заметили, как проговорили до 2 часов ночи. Ясно и другое, что Гесс никогда не сделал бы шага с такими жутковатыми последствиями без твердых предписаний со стороны фюрера. Тот факт, что такие предписания имелись, подтверждается газетной статьей от 30 сентября 1945 года. Эту газетную вырезку в папке министерства иностранных дел недавно обнаружил доктор Скотт Ньютон из Кардиффского университета. В ней описывается, как французский военный корреспондент, Андрэ Гербер, на руинах берлинской Канцелярии в конце войны нашел документы, "определенно указывающие на то, что Гесса в Британию отправил никто иной, как Гитлер".

Документы, которые еще могут появиться из бывших советских архивов, показывали, что за месяц до полета, то есть в апреле 1941 года, Гитлер отправил Гесса в командировку в Мадрид, "где через Франко и кое-кого из британских агентов он пытался установить контакт с британским правительством" и за это время пришел к убеждению, что Британия хочет мира. Следует вспомнить, что в серии дел о германском давлении на Испанию министерства иностранных дел имеется закрытое для публичного ознакомления досье, [573] датированное 20 апреля, и что эта дата соответствует документу, который в записке от 26 апреля Фрэнк Роберте называет "страхом последних выходных". Сообщения о встрече Гесса с Франко в Мадриде начали поступать в министерство иностранных дел 22 апреля, и 25-го числа в ответ на министерский запрос по этому поводу Хор ответил, что вся имеющаяся у него информация склоняет его усомниться в достоверности сведений. В устах столь тонкого дипломата это едва ли походило на опровержение.

Гербер также нашел дословную запись встречи Гитлера, Геринга и Гесса, проходившей в Бергхофе 4 мая, во время которой Гесс сказал Гитлеру, что уверен, что Британия хочет мирных переговоров. Гитлер ответил, что принял торжественное решение до наступления осени начать войну против России; он даст Британии последний шанс выжить. Этим он как бы хотел сказать британцам: "Убирайтесь из войны! Вон из войны Германии!" Это, конечно, согласуется с известными фактами, что после падения Франции Гитлер неоднократно предлагал британцам мир, и 30 апреля, то есть за четыре дня до этого, назначил окончательную дату нападения на Россию, 22 июня.

Позже, в тот же день, как следует из обнаруженных Гербером документов, Гитлер снова пригласил Гесса, который подтвердил свою уверенность, основанную на докладах разведки о результатах бомбардировок и условиях жизни в Англии, что британцы готовы сесть за стол переговоров. В заключение он сказал: "Мы должны показать британцам, что мы искренни. Если мы это сделаем, британцы поднимутся и заставят Черчилля заключить мир". Ясно, особенно из недавно рассекреченных документов, что речь идет о миссии Гесса. Таким образом, доктор Гибсон Грэм в процитированном выше меморандуме констатирует, что идея Гесса состояла в том, чтобы совершить полет, встретиться с герцогом Гамильтоном и королем, чтобы "быть [574] наготове с мирными предложениями к тому моменту, когда в стране придет к власти новое правительство". Объяснить, почему новое правительство должно было прийти к власти, Гесс не мог, но был совершенно убежден в том, что это случится.

Обе эти встречи, как указано в документах, имели место 4 мая. В этот день Гитлер произнес в Рейхстаге и Кролль-Опере триумфальную речь по поводу окончания балканской и греческой кампаний. Он вошел в сопровождении Гесса, Геринга, Гиммлера и доктора Фрика в 6 часов вечера- так что для проведения утренней встречи с Гессом и Герингом в Бергхофе времени у него было более чем достаточно. Оба, Гитлер и Гесс, впоследствии констатировали, что после его речи снова разговаривали. Гитлер сказал об этом в Бергхофе 13 мая, когда собрал партийную верхушку и попытался объяснить цели и задачи миссии Гесса. Гесс сделал это в тот же день во время первой беседы с Киркпатриком в Шотландии. Более того, во время своего выступления Гитлер обосновал причины грядущей смены правительства в Британии. "Если бы какой другой политик потерпел такое поражение, - заявил он, ссылаясь на ответственность Черчилля за провал в Греции, - или солдат перенес такую катастрофу, он не удержался бы на своей работе и полугода..." Через три дня аналогичные чувства охватили и палату общин. И хотя Черчилль восторжествовал над своими критиками, на другой день Гарольд Николсон заметил, что боится, как бы люди не ухватились за любую возможность, при которой трусость выглядит респектабельна. Хотя парламент и оказал Черчиллю поддержку, источники Гесса вовсе не были так плохо информированы, как было принято считать в послевоенной Британии.

Документ, найденный Гербером на руинах Канцелярии и подтвердивший его предположение, что Гесса в Британию снарядил Гитлер, представлял собой копию плана, обозначенного "ABCD [для четырех [575] частей, на которые он был поделен] N S 274 К". Его должен был взять Гесс с собой в Шотландию. Первая часть "А" с помощью документов должна была продемонстрировать британскому правительству, что после коллапса Франции бесполезно продолжать войну; "В" должна была заверить Британию, что если она выйдет из войны, то сохранит и независимость, и колонии, но не должна будет вмешивать ни во внутренние, ни во внешние дела стран Европы; "С" предлагала 25-летний альянс с Рейхом; и "D" - гарантия, что Британия во время германо-русской войны сохранит по отношению к Германии благожелательный нейтралитет.

Гербер, когда комментировал найденные документы, не мог видеть ни досье британского министерства иностранных дел, ни копии отчетов Киркпатрика и Гамильтона, которым еще только предстояло быть выставленными на Нюрнбергском процессе. Из последних на основании допроса 11 мая видно, что Гесс выполнял части "А" и "В" плана. Что касается частей "С" и "D" с предложением альянса, требовавшим от Британии проявлять благожелательный нейтралитет, пока Германия будет сводить счеты с Советским Союзом, то о них нет никаких упоминаний ни в докладах, ни в других документах министерства иностранных дел. Стоит вспомнить, что из первого отчета Киркпатрика следует, что на вопросы о Советском Союзе Гесс просто сказал, что "у Германии имеются определенные претензии к России, которые могут быть решены либо путем переговоров, либо в результате войны", и добавил, что оснований для слухов, что Гитлер замышляет в скором времени напасть на Россию, нет.

В обнародованных документах имеется тому подтверждение. Речь идет о напечатанной на машинке докладной записке Киркпатрика, составленной на основе "Размышлений" о его беседах с Гессом. В ее первом пункте говорилось, что Гесс "не представляется [576] мне человеком, не вхожим в правительственные круги Германии, в частности, занимающиеся разработкой операций"; в последнем повторялось утверждение Гесса, что у Германии имеются претензии к России, "но намерений нападать в скором времени нет". Упоминаний об альянсе и благожелательном нейтралитете нет. Либо Гесс частями "С" и "D" плана не занимался, либо Гербер дал неточный обзор документов или же, чтобы вызвать сенсацию, сфабриковал их. Не исключена и третья возможность: Киркпатрик мог умышленно умолчать о многом из того, что сказал Гесс. Этой точки зрения придерживается лорд Бивербрук, привлеченный к делу в понедельник утром, 12 мая. В 1961 году он писал Джеймсу Лизору, что Гесс должен был дать понять - или "даже дал понять", уточнил он, - во время его первой беседы с Гамильтоном, что его цель состояла в том, чтобы урегулировать с Британией вопрос о предстоящем нападении Германии на Россию. Бивербрук добавил, что даже если этот вопрос Гесс обсуждал с Киркпатриком, эта часть беседы "должна была быть исключена из отчета Киркпатрика, представленного общественности".

Бивербрук, несомненно, был близок к Хору, Ллойд Джорджу, Лидделлу Харту; в 1940 году он поддерживал "мирное" движение Дика Стоукса. Тогда Ванситтарт назвал его "дружком мистера Кеннеди и большинства членов отряда Пятой колонны". В докладной, поступившей в германское министерство иностранных дел из Лиссабона в январе 1941 года, о нем есть упоминание как о человеке, представляющем в кабинете мнение, что Британия не может предпринять наступление на Средиземноморье, так как это ослабит защиту родины; в том же рапорте сказано, что лорд Галифакс был выведен Черчиллем из правительства и отправлен послом в Вашингтон, потому что представлял в кабинете политику "умиротворения". Таким образом, Бивербрук, Галифакс, Р. Э. Батлер, Хор и с ними Ллойд [577] Джордж, а также премьер Австралии, Мензис, являлись теми крупными объектами, на которые рассчитывал Гесс. Стоит вспомнить, что Киркпатрик после первой беседы с Гессом сказал, что он может раскрыться полнее, если поверит, что разговаривает с кем-то, кто мечтает о свержении нынешней администрации. В обнародованных документах имеется сообщение о другом телефонном звонке Киркпатрика в министерство иностранных дел, на этот раз после третьей беседы с Гессом, состоявшейся 15 мая. Он снова подчеркивал, что "если мы хотим добиться от Гесса большего, нам нужно снарядить кого-то другого на роль парламентария, кто мог бы расспросить его о его предложениях и попросить подтвердить свои утверждения...". Бивербрук был очевидным кандидатом на роль такого "парламентария" при условии, конечно, что Черчилль испытывал к нему доверие.

На другой день после последней встречи Киркпатрика с Гессом пленного перевели в Лондон, в Тауэр. 18 мая русский оператор Кима Филби прислал донесение, содержащее сведения о том, что Филби узнал о Гессе от своего друга. Тома Дюпре, заместителя руководителя департамента печати министерства иностранных дел. В нем говорилось, что, несмотря на официальное опровержение факта, Гесса навестили Бивербрук и Иден. Остальная информация, полученная Филби от Дюпре, была правильной: "Гесс считает, что в Британии существует мощная партия, противостоящая Черчиллю, которая выступает за мир; прибытие Гесса... даст ей мощный стимул". Не исключена вероятность, что Бивербрук (и Иден) все же навестили Гесса в Тауэре Лондона; это могло бы объяснить ссылки на их "последнюю встречу в Канцелярии в Берлине" во время приезда Бивербрука к Гессу в Митчетт-Плейс, когда оба они все время повторяли это.

Если у Бивербрука имелось больше сведений о миссии Гесса, чем он говорил, то его утверждения [578] приобретают дополнительный смысл. Особенно важно то, что в своем другом письме Джеймсу Лизору от 1961 года он констатирует, что "всегда придерживался мнения, что Гесс был прислан, что Гитлер знал о его полете, что он намеревался заключить мирный договор на самых выгодных условиях [предположительно, выгодных для Великобритании], если только Германия получит свободу действий в войне с Россией". Именно это и сказал Бивербрук Сталину, когда в ноябре 1941 года был в Москве: цель визита Гесса в Британию состояла в том, чтобы заручиться британской помощью в нападении на Россию.

То же самое в предыдущем месяце говорил военному атташе США, Реймонду Э.Ли, Дезмонд Ли, осуществлявший связь Черчилля с разведкой: Гесс, сообщил он, сказал герцогу Гамильтону, что Германия "собирается напасть на Россию", и Киркпатрику, что знает, что "герцог немедленно поймет, что Англии продолжать войну с Германией нелепо и страшно...". Можно возразить, что это была дезинформация; конечно, слух об этом дошел до Москвы также от шефа чешской разведки, Моравеца; конечно, он сопровождался ложью о том, что Гесс живет в особняке близ Глазго, снятом для немецких офицеров, что явно напоминает сведения, полученные агентом Гейдриха в мае 1942 года о том, "что Гесс размещен на вилле в Шотландии". Но могла ли история Мортона настолько одурачить Бивербрука, по меньшей мере однажды допрашивавшего Гесса во время его пребывания в английском плену, чтобы спустя двадцать лет он повторил ее Джеймсу Лизору?

Теперь, когда для публичного ознакомления открыты все дела министерства иностранных дел (кроме одного), становятся ясными несоответствия между тем, что называется версией полета Гесса Киркпатрика/Гамильтона, вырисовывающейся из документов, и версией Бивербрука/Мортона, уже 18 мая переданной [579] Филби в Москву, которой, кстати, придерживаются большинство разведывательных агентств. Либо Гамильтон и Киркпатрик умышленно скрыли от министерства иностранных дел главную цель миссии Гесса, либо Бивербрук и Мортон распространяли намеренную дезинформацию, адресованную США, союзнику во всем, кроме имени, и Советскому Союзу, который к тому времени являлся союзником официальным. Так как обе они совершенно несовместимы.

Ключ к тайне, окружающей полет, дает Джон Хауэлл, один из стародавних друзей которого, благодаря беглому владению немецким языком, принимал личное участие в деле. Он пожелал, чтобы его имя и должность остались нераскрытыми, поэтому он будет фигурировать под именем "информатор". Но Хауэлл совершенно уверен в правдивости его информации;

более того, его рассказ согласуется с открытиями, сделанными Андрэ Гербером на руинах Канцелярии, и объясняет несоответствия, существующие в двух версиях, авторитетными источниками которых являются официальные бумаги, с одной стороны, и доверенные лица Черчилля, Бивербрук и Мортон, - с другой.

Ключом служат документы, привезенные Гессом и, несомненно, переданные Гамильтону во время их первой встречи. Они включали пронумерованные по пунктам предложения для мирного договора, изложенные официальным языком и напечатанные на бумаге канцелярии, сопровожденные переводом на английский язык. Являясь, по словам "информатора", "предложением, которое не может быть отвергнуто, от человека, которому нельзя доверять", они ставили Черчилля перед исторической дилеммой. Если бы Черчилль позволил просочиться хотя бы намеку на их истинное содержание, он никогда бы не смог вывести страну на тот курс, к которому стремился. Помешали бы ему в этом либо влиятельные тори, магнаты Сити, реалисты государственных служб и колеблющиеся политики, [580] которые в этот решающий момент, когда Британия проигрывала войну (и шансов на победу не было, даже шансы выжить были ничтожны), ухватились бы за любую возможность, тем более что эта сулила им такие блага, на которые они и не надеялись; либо лейбористская половина коалиционного правительства и управляемые коммунистами профсоюзы промышленной сферы, которые возмутились бы сделке с фашистами. Черчилль не мог позволить, чтобы хоть намек на серьезные мирные предложения достиг ушей нового посла США, Джона Дж.Уайнента, или эмиссара Рузвельта, Эверелла Харримена.

Эту же идею в 1961 году высказал Джеймсу Лизору Бивербрук, не упомянув, правда, официальные предложения: Черчилль, писал он, не имел намерений проводить с Германией мирные переговоры, полагая, что это поставит Германию в господствующее положение; "поэтому было так важно, чтобы выступающая за мир группировка не высунула свою уродливую голову... он с должным упорством осуждал миссию Гесса и делал все возможное, чтобы воспрепятствовать серьезному к ней отношению".

Вскоре после прибытия Гесса "информатора" пригласили принять участие в изучении проекта мирного договора; даты он не помнит, знает только, что это было примерно сразу после того, как Киркпатрик вернулся в Лондон после встречи с Гессом в Шотландии. Кирпатрик пригласил в штаб-квартиру Би-Би-Си, Портленд-Плейс, ряд лиц, владеющих немецким языком, среди них был и "информатор". Он коротко осветил важность документов, которые собирался передать им, и подчеркнул необходимость соблюдать абсолютную секретность; нельзя было говорить ни слова. После чего каждый из них получил отдельную часть с перепечатанными предложениями проекта мирного договора с просьбой дать точный перевод на английский; перевод, привезенный Гессом, был [581] ходульным, словно был сделан с помощью словаря. Перед ними стояла цель уточнить термины и сложные слова немецкого языка, составленные из нескольких корней, поскольку немецкий не переводится на английский дословно. "Информатор" видел оригинал только раз. Все остальное время он, как и остальные, работал над порученным ему разделом. Рабочую группу он называет комитетом под председательством Киркпатрика. Комитет всегда собирался на Би-Би-Си в Портленд-Плейс. По количеству их встреч и подробных обсуждений можно судить, насколько серьезным было отношение к предложениям, иначе и быть не могло. На данном этапе войны Британия вела борьбу в одиночестве. Если Гитлер не двинется на восток и Америка не вступит в войну, подписать договор придется. "Информатор" вспоминает фразу, вызвавшую споры - "wohlwollende Neutralitat" ("великодушный нейтралитет"); в конце концов комитет перевел ее как "благожелательный нейтралитет". Стоит вспомнить, что часть "D" плана, обнаруженного Андрэ Гербером, призывала Британию придерживаться во время германо-русской войны благожелательного нейтралитета.

Первые две страницы предложений перечисляли цели Гитлера в России, определяли его план завоеваний на востоке и уничтожения большевизма; в остальных разделах оговаривались условия невмешательства Великобритании в дела континента, в обмен на которые она сохраняла свою независимость, империю и вооруженные силы. Поскольку у Франции и других западно-европейских государств также имелись колонии, которые служили потенциальной угрозой для возникновения трений с Британской империей, специально оговаривалось количество вооруженных сил, сосредоточенных в этих местах; "информатор" хорошо помнит пункт 12, в котором давалась детальная характеристика военной силы для сосредоточения в районе Суэцкого канала. Как это ни удивительно, но ни слова [582] не было сказано о еврейской "проблеме". По прошествии пятидесяти лет "информатор" не помнит, имелось ли упоминание об альянсе, предложенном в части "С" документа, найденного Гербером, тем не менее "благожелательный нейтралитет" во время германорусской войны, как говорилось в части "D", в предложениях в качестве непременного условия фигурировал. Что касается даты грядущей атаки Гитлера, "информатор" уверен, что Гесс назвал ее.

Доверенным лицом Черчилля, которого премьер назначил для наблюдения и контроля над комитетом Киркпатрика, был Джок Колвилл; машинописную работу, несомненно, выполняла та или иная из секретарей-машинисток Черчилля. Вероятно, причастностью Колвилла можно объяснить невероятную путаницу, возникшую, когда он и Гамильтон предприняли попытку согласовать свои версии событий.

Мирные предложения, привезенные Гессом, а также их многочисленные копии и переводы, напечатанные для "комитета" Кирпатрика, остаются государственной тайной и, вероятно, погребены в Регистратуре МИ-5 или МИ-6, или королевском архиве в Виндзоре, или, возможно, уничтожены. Однако зная, что ищешь, их слабые следы можно обнаружить между строк и в пробелах официальных документов и существующих свидетельств.

Первое, в Нюрнберге Эрнст Боль и Геринг без подсказки извне, а с целью оживить память Гесса, напомнили ему о "письме" для Гамильтона, с переводом которого на английский помогал ему Боль. Следов этого "письма" найдено не было. Вопрос о передаче Гессом письма Гамильтону возник сразу после его приземления и тотчас увяз в "паутине полуправды", опутавшей официальные заявления, связанные с письмом Альбрехта Хаусхофера, датированным сентябрем 1940 года. Это можно было бы объяснить попыткой очистить имя Гамильтона от подозрений в сговоре с [583] врагом, если бы не лорд Суинтон, тогдашний глава координационного комитета безопасности, игравший в этом деле ведущую партию. Более значимо в этом вопросе отсутствие перечня личных вещей Гесса в папках, где он должен был находиться. Неофициальный список из современных свидетельств Джеймса Лизора содержит "письмо, адресованное герцогу Гамильтону".

Из дословных записей встреч, найденных Гербером, видно, что уверенность Гесса в благополучном исходе своей миссии основывалась на сводках разведки о бомбардировках и условиях жизни в Англии. В делах германского министерства иностранных дел таких примеров имеется множество. 4 января 1941 года агент из Лиссабона сообщал, что немецкие воздушные обстрелы Британии оказывают действие: "Несмотря на все попытки отрицать это, британское население деморализовано настолько, что о продолжительном сопротивлении не может быть и речи". В сообщении в конце месяца, исходившем, несомненно, от друга "Си", Душко Попова, говорилось о введении в Великобритании карточного распределения продуктов и больших нехватках: "апельсины практически недоступны, масла мало и оно плохого качества... мясо- по карточкам... свежих овощей не хватает, почти нет яиц... сахар отпускается по карточкам... положение с кофе неважное и продолжает ухудшаться...". Далее говорилось о городе Бристоле, который "полностью разрушен и безжизнен. Центр практически выгорел...". Большой воздушный налет на Лондон в воскресенье, 29 декабря, описывался как "самое ужасное испытание" в жизни агента, "адский обвал огня, взрывов, шрапнели. Пожары после бомбардировки продолжались до середины следующего дня". Он [агент] назвал город разрушенным. Дать подробности он не мог, потому что ущерб был настолько великим и полным... Люди, 100000-150000, живут в ужасных условиях, в подземке, [584] говорилось в отчете; "по ночам... стоит ужасная вонь, и в течение дня приходится переступать через людей, спящих на платформах станций, у них ничего нет, кроме одежды, в которую они одеты. Поскольку существует опасность возникновения эпидемий и последующей деморализации живущего под землей населения, были приняты меры для удовлетворения элементарных гигиенических потребностей (т.е. туалеты)..." Это, если читатель помнит, был рапорт, в котором говорилось, что три благородных лорда, Брокет, Лондондерри и Лимингтон, готовы согласиться на мир на любых условиях.

Докладная венгерского военного атташе в Лондоне от 22 апреля, то есть вскоре после возвращения Гесса из командировки в Мадрид, описывает воздушный налет на Лондон 16 апреля как превзошедший все предыдущие:

"Хотя моральный дух населения еще не сломлен, все же повторяющиеся разрушения таких важных коммуникаций, как вода, свет, ремонт которых день ото дня делается сложнее из-за нехватки материалов и сырья, должны в конце концов остановить в городе жизнь..."

Хотя ряд сводок сообщал о пока еще высоком моральном духе населения, Гесс, несомненно, имел разведывательные данные, поддерживавшие его точку зрения, что сопротивляться вечно Британия не сможет.

Теперь стоит вернуться к его разговору с герцогом Гамильтоном, происшедшим в утро его прибытия в Шотландию, в воскресенье, 11 мая. Они остались вдвоем. Единственный рапорт о том, что произошло между ними, был написан Гамильтоном. Миссис Пайн, бывшая Айрис Пальмер, одна из двух женщин, служивших на командном пункте базы Тернхаус, вспоминает, что герцог появился после обеда - следует вспомнить, что он совершил поездку в Иглшем, чтобы взглянуть на [585] разбившийся самолет Гесса. Он тотчас приказал ей вызвать на линию группу. Обычно, когда он появлялся, он первым делом просил связать его с Гренуэллом или Престуиком, где служили его братья. В тот день он показался ей "разбитым, чрезвычайно взвинченным", в отличие от его нормального состояния спокойствия. О чем он говорил со штабом 13-й группы, она не знает, так как его кабинет от операторской был отделен стеной, как не знает, куда потом еще звонил. Зато она помнит, что он вызвал вторую девушку из женского добровольного отряда, Перл Хайетт, и продиктовал ей отчет о событиях. Перл печатала за своим столом в операторской. Его содержание миссис Пайн неизвестно; но обе девушки и так знали, что это дело чрезвычайной важности - "первый герцог Шотландии встречался с заместителем фюрера!" - и что это не тема для разговоров.

Примерно в 4 часа дня он вернулся в свой дом близ базы. Вдова герцога Гамильтона насчет времени уверена, так как они пригласили на чай майора авиации Сайрила Лонгдена и двух его детей. Они прибыли вскоре после прихода герцога, который по возвращению тотчас поднялся к ней в комнату, располагавшуюся на парадным входом. С ночи она видела его впервые. Он показал ей фотографию, которую принес с допроса пилота и сказал: "Думаю, что это Гесс. Мне нужно немедленно ехать в Лондон. Я никому не говорил об этом, и ты молчи". Позже он сказал ей, что хотел объяснить суть дела на случай, если по пути на юг его самолет собьют, и он погибнет. Но в этот момент в окно она увидела приближающихся гостей и воскликнула: "Вот и Сайрил!" Потом это стало шуткой, что, услышав, что на встречу с ним прилетел заместитель фюрера, она только и сказала: "Вот и Сайрил!"

Настало время исправить ошибку, допущенную ранее, - что герцог являлся членом Англо-германского [586] товарищества; его сын, лорд Джеймс Дуглас-Гамильтон, проверил списки членов и выяснил, что в товарищество входили только его братья, Малькольм и Дэвид; Клайдсдейлу прислали форму заявления, но он не вернул ее.

Когда Гамильтон вечером того дня достиг Дичли-Холла и увиделся с Черчиллем, с собой, кроме фотографий Гесса и, вероятно, мирных предложений, он имел докладную записку о беседе с ним, отпечатанную Перл Хайетт. Этой докладной нет ни в делах премьер-министра, ни в других рассекреченных папках. Не приходится сомневаться, что если в отчете имелись ссылки на проект мирного договора и слова Гесса о предстоящем нападении на Россию, Черчилль вернул документ и попросил переписать, убрав опасные моменты. Тот факт, что Гамильтона попросили о переделке, засвидетельствован в сопроводительном письме, приложенном ко второму рапорту о его беседе с Гессом, отправленном из министерства авиации личному секретарю Черчилля, Джону Мартину, 18 мая:

"Уважаемый личный секретарь!

Как Вам известно, премьер-министр видел мои черновые записи о первой встрече с господином Гессом.

Теперь я посылаю более подробный и точный отчет, составленный на основе этих записей, на который, я думаю, будет интересно взглянуть премьер-министру".

Поступивший с письмом отчет, до сих пор соседствующий с ним в деле премьер-министра, не имеет даты и известен под названием "Отчет о беседе с господином Гессом, проведенной полковником авиации герцогом Гамильтоном в воскресенье, 11 мая 1941 года". Его копия, в свое время, фигурировала на Нюрнбергском процессе. Миссис Пайн помнит, что Перл Хайетт, чтобы после возвращения Гамильтона из Лондона напечатать ему второй отчет, взяла машинку в его кабинет. [587]

Это свидетельствует о большой секретности работы. Она помнит, как Перл воскликнула: "О, мне придется тащить эту проклятую штуковину в кабинет старикана!" Работа над вторым, исправленным, вариантом рапорта заняла у нее гораздо больше времени, но не исключена возможность, что Перл печатала также отчет Киркпатрика. После встречи с Гессом Киркпатрик вернулся с Гамильтоном в Тернхаус. В своих воспоминаниях он пишет о привлекательной молодой особе из женских вспомогательных вооруженных сил, которая печатала на базе докладные о его беседах. Оригинал, или "черновые записи" отчета, напечатанный Перл во второй половине дня 11 мая, перед полетом Гамильтона в Лондон для встречи с Черчиллем, как и перевод письма Боля, адресованного Гамильтону, исчез.

Как уже упоминалось, когда Киркпатрик позвонил Кадогану и поделился впечатлениями от первой встречи с Гессом, имевшей место в то утро, он внес предложение, что, "в силу сдержанного отношения Германии к переговорам с настоящим правительством", убедить Гесса раскрыться можно было бы попробовать, представив ему "кого-то из членов консервативной партии, кто произведет на него впечатление человека, снедаемого желанием избавиться от настоящего правительства". Было предложено попробовать это позже, послав к нему в Тауэр Бивербрука. Любопытную историю поведал отставной майор авиации Фрэнк Дей. Из нее следует, что Бивербрук или кто другой из подставных "парламентариев" мог посетить его уже вечером того же дня, вторника 13 мая. Дей, в то время молодой офицер, учился летать на "Спитфайрах" в Гренджмауте, близ Тернхауса. 12 мая он совершил свой первый самостоятельный полет на "Спитфайре". Гордый достижением, он записал о нем в летном журнале. На другой день, 13 мая, он и еще пятеро молодых пилотов с его курса получили распоряжение явиться в Тернхаус, где им сказали, что им предстоит стоять в [588] карауле; после чего (не выдав оружия) их отвезли на небольшое расстояние в большой дом в викторианском стиле. За парадной дверью была винтовая лестница. Они поднялись на первый этаж. Там его и еще одного курсанта попросили встать у средней из трех дверей, выходивших на площадку. Вскоре по лестнице в сопровождении двух мужчин в защитной форме поднялся высокий немецкий офицер, одетый в мундир и летную кожаную куртку, и скрылся за дверью, у которой стоял Дей. Один из сопровождавших его людей тоже вошел вместе с немцем. За дверью Дей увидел прихожую, из которой открывался вид на просторную гостиную с мягкими креслами и тахтой. Второй сопровождающий остался снаружи с бумажным пакетом. Как выяснил Дей, в нем были "пилюли", привезенные немцем. Минут через пять по лестнице поднялся высший чин ВВС. С ним был человек в штатском. Оба они тоже скрылись за дверью. От прислуги Дей узнал, что офицера ВВС называют "герцог"; теперь он понимает, что это был герцог Гамильтон. Поздно вечером Дея отвезли назад в Тернхаус. Когда на другой день в офицерской столовой, гудевшей от слухов, Дея спросили, не видел ли он Гесса, он ответил: "Секунд тридцать".

В это время Гесс, предположительно, должен был находиться в хорошо охраняемом военном госпитале Бьюкененского замка, Драймен, к северу от Глазго. Его туда перевели из Мэрихиллских казарм в воскресенье днем, 11 мая. Он оставался там до 16-го числа, после чего его перевезли в Лондон. Дей, однако, уверен, что дом в викторианском стиле, куда его доставили, не был ни замком, ни военным госпиталем и находился на коротком расстоянии от Тернхауса - в 20 минутах езды, не более. Даже если принять во внимание, что по прошествии 50 лет память могла изменить Дею, здравый смысл подсказывает, что никому не пришло бы в голову привезти молодых невооруженных [589] курсантов, проходивших обучение в Гренджмауте, в военный госпиталь к северу от Глазго, чтобы приставить в качестве караула к Гессу, и без того охраняемому сотней солдат. Ясно и другое, что Гесса доставили не в дом Гамильтона, представлявший собой любопытное строение 18-го века в виде башни. Утверждать с уверенностью можно только одно: что высокий немец в кожаной летной куртке был Гесс, так как сопровождавший его человек нес пакет с "пилюлями". Рассказывая эту историю, Дей не знал, что карманы Гесса, когда он приземлился, были набиты всевозможными гомеопатическими лекарствами. Осматривавшим его врачам он сказал, что проходит шестинедельный курс лечения и должен иметь их при себе.

Значение этого эпизода остается невыясненным. Записей о встрече с Гессом вечером 13 мая нет. Известно только, что в этот день в ранние предутренние часы состоялась его беседа с Киркпатриком и Гамильтоном в военном госпитале Драймен. Возможно, что человеком в штатском, прибывшем с Гамильтоном, был лорд Бивербрук, прилетевший в Тернхаус по просьбе Черчилля. В докладе Кима Филби не сказано, где Бивербрук встречался с Гессом. Тем человеком едва ли мог быть Иден, иначе Дей его бы узнал. Возможно, что это был Киркпатрик. Пока же этот эпизод остается темой для размышлений.

Что бы ни произошло в тот вечер, отчет Киркпатрика о второй беседе с Гессом, во время которой также присутствовал Гамильтон, состоявшейся на другой день, 14 мая, звучит неправдоподобно. На допросе в понедельник, 13 мая, Гесс до бесконечности долго развивал мысль о причинах войны с германской точки зрения, постепенно подводя к выводу о неизбежности германской победы. Когда, наконец, он перешел к вопросу о цели своего визита, его мирные предложения, в пересказе Киркпатрика, как устном Кадогану, так и письменном, сводились к предоставлению Германии [590] свободы действий в Европе, в обмен на что Великобритания получала от Германии свободу действий в своей империи. Киркпатрик попытался, но безуспешно, склонить его к разговору о России и Италии. К этому времени Киркпатрик и Гамильтон настолько устали, что вернулись в Тернхаус. Все же следующую беседу, 14 мая, Киркпатрик начал с вопроса о самочувствии Гесса, потом выслушал его жалобы и просьбы - принести ему для чтения книги, вернуть фотокамеру, гомеопатические лекарства и принести кусок его разбитого самолета на память. Далее Гесс поведал о полете, о трудностях парашютного прыжка над Дангевелом. Когда, наконец, он перешел к политическим вопросам, он только и сказал, что выпустил из предложений два условия: Германия не может бросить Ирак в беде, и немецкий и британский народы получат компенсацию за понесенные во время войны материальные убытки; после чего он перешел к угрозам, что если Британия не согласится с условиями, Гитлер будет вынужден заставить ее подчиниться голодом. Что не сказано, так это о попытке Киркпатрика прозондировать Гесса насчет его чрезвычайно запутанных мирных предложений (как написано в его рапорте), а также о попытке со стороны Гесса прояснить этот вопрос. Вот как записал Киркпатрик прощальные слова Гесса: "...если бы беседы велись, как он надеялся, он рассчитывал на помощь квалифицированного переводчика и что во время разговора не будет присутствовать такое количество народа".

Пока Гесс находился в Шотландии и ждал переговоров, Роджер Мейкинс в министерстве иностранных дел в Лондоне составил записку. Ее суть сводилась к следующему: прежде чем будут даны конкретные директивы агентствам пропаганды относительно линии, которой следует придерживаться в отношении Гесса, "в первую очередь, нужно прийти к соглашению относительно причины полета Гесса...", далее он [591] приводил некоторые рассуждения: Гесс мог находиться под впечатлением разрушений и страданий, свидетелями которых стал, происшедшая в нем перемена "могла привести других членов партии к выводу, что он чудаковатый"; почувствовав опасность, он, возможно, решил поставить на карту все, чтобы положить войне конец. Естественно, что сотрудники министерства во главе с Кадоганом знали не больше того, что сообщил им по телефону Киркпатрик, и представления не имели о деталях мирных предложений В тот же вечер Кадоган подготовил вставку для замены параграфа в заявлении Черчилля, с которым последний предполагал выступить в парламенте. Вместо абзаца, начинавшегося словами "Из этого заявления можно заключить, что у него [Гесса] сложилось впечатление, что в Великобритании существует выраженное стремление к миру или пораженческие настроения...", Кадоган предложил:

"Его причина появления здесь еще не совсем ясна, и на основании информации, которую он сообщил к настоящему моменту, объяснить его эскападу пока не представляется возможным. Можно надеяться, что объяснение мы все же получим, но дать его сейчас я не могу..."

Следует вспомнить, что на полях одного из черновиков этого заявления, так и не сделанного Черчиллем, имеется пометка от руки:

"Он сделал также и другие заявления, раскрывать которые не в общественных интересах..."

Сейчас, когда все секретные документы доступны для ознакомления, видно, что в отчетах Гамильтона и Киркпатрика нет ничего такого, что могло бы оправдать пометку на полях; в проекте заявления содержатся все данные из этих источников, ничто не осталось без внимания. "Другие заявления" могли быть отражены либо в устном докладе Гамильтона в Дичли-Холл, либо письменно в его первом "черновике" отчета, отсутствующего [592] в документах. Не исключена возможность, что с Гессом до вечера 14 мая мог переговорить Бивербрук или кто Другой из "парламентариев", не оставивший о том письменных свидетельств. Любопытно отметить, что ужинавший в тот вечер с Черчиллем Бивербрук также поддержал доводы Кадогана и Идена против выступления Черчилля в парламенте с заявлением.

На другой день, 15 мая, Гамильтон на "Харрикейне" вылетел в Нортхолт, Лондон, взяв первые два отпечатанных отчета Киркпатрика о беседах с Гессом и, предположительно, свой собственный, исправленный рапорт, хотя, как известно, личному секретарю Черчилля, Джону Мартину, он отправил его не раньше 18-го числа - возможно, он хотел показать его в министерстве авиации, или потому, что Черчилль снова попросил внести в документ поправки. Тем временем в Шотландии Киркпатрик нанес Геесу третий зарегистрированный визит. В 4.50 дня он позвонил в министерство иностранных дел из госпиталя в Драймене; на звонок ответил Генри Хопкинсон:

"Мистер Киркпатрик подчеркнул, что если мы хотим выудить из Гесса больше информации, нам нужно представить кого-то в роли парламентария, кто мог бы порасспрашивать его о мирных предложениях и попросить привести доказательства его утверждений, фактов и т.п. Он сказал, что его визит Гесс воспринял как дань вежливости и склонить его к разговору о политике было трудно. Он воспользовался ситуацией и спросил его о книгах, пожаловался на шумную охрану и попросил вернуть его [гомеопатические] лекарства. (Я попросил мистера Киркпатрика проследить, чтобы этого не сделали.) Мистер Киркпатрик пояснил, что ситуация для него сложилась довольно неловкая и что до тех пор, пока не найдут парламентария для переговоров с Гессом, тревожить его не стоит, пусть думает, что его предложения обсуждаются в Лондоне..."

Возникает вопрос: о каких предложениях речь? [593]

Единственное предложение, нашедшее отражение в исправленном отчете Гамильтона, состоит в том, что Великобритания должна "оставить свою извечную политику поддержания наиболее сильной в Европе державы"{12}; в отчетах Киркпатрика, кроме поддержки Ирака и гарантии возмещения материальных убытков, нанесенных войной, народам Германии и Британии, говорилось о предоставлении Германии со стороны Британии свободы действий в Европе, в то время как Германия взамен давала ей свободу действий в ее империи, за исключением бывших германских колоний, которые она должна была вернуть метрополии. Вряд ли эти предложения требовали длительного обдумывания. Они нуждались всего лишь в детальных пояснениях. Более того, из всех отчетов вытекало, что они не были официальными предложениями, исходящими от Гитлера или германского правительства. Киркпатрик в своем первом телефонном звонке Кадогану сказал, что Гесс "уверяет, что прибыл по собственной инициативе"; в записке Мейкинса относительно пропаганды, составленной в тот же день, сказано, что "[он] прибыл исключительно по собственной инициативе и никакого поручения германского правительства в нашей стране не исполняет...". На другой день в проекте заявления Черчилль укажет: "Более чем ясно, что никакого задания от германского правительства в нашей стране он не имеет..." Киркпатрик, умный и опытный политик, едва ли мог рассчитывать, что этот одинокий, никем не уполномоченный визитер мог бы поверить, что такие туманные предложения (как значится в досье) находятся на рассмотрении в Лондоне. Его совет Хопкинсу едва ли имеет смысл, если только настоящее официальное предложение уже не лежало на столе, "предложение, от которого нельзя отказаться".

На другой день, 16 мая, Черчилль написал Кадогану записку, из которой следует, что такая возможность не исключается: [594]

"Пожалуйста, составьте обстоятельное резюме по разговорной части трех бесед с Гессом, особо выделяя пункты, упоминаемые мной в подготовленном, но не сделанном заявлении. Я отправлю его президенту Рузвельту с сопроводительной телеграммой".

Что может означать "разговорная часть" бесед с Гессом? Что имелась еще и "документальная часть"? Если так, то напрашивается вывод, что Гамильтон доставил Черчиллю в Дичли-Холл привезенный Гессом проект мирного договора, после чего документ снова последовал в Шотландию, в портфеле Киркпатрика; задание Киркпатрика на этот раз состояло не столько в том, чтобы произвести опознание (официальное коммюнике, подтверждающее личность Гесса, министерство иностранных дел выпустило в 11.20 утра 12 мая, за час до прибытия Гамильтона и Киркпатрика в военный госпиталь Драймена), а чтобы проверить его на предмет значения и авторитетности его предложений.

Причину для этого притворства можно увидеть в жалобной записке Р.Э. Батлера от 22 мая, адресованной Кадогану:

"Время от времени до меня доходят отдельные обрывки информации о Гамильтоне. Я встречаюсь с большим количеством иностранных дипломатов и должен признаться, что имею в связи с этим большие затруднения, поскольку не обладаю достаточным объемом знаний, чтобы соблюдать свою обычную осторожность, и несколько нервничаю по этому поводу, так как не знаю, как мне с этим быть. Не могу ли я получить несколько больше информации относительно того, что он сказал?"

На что Кадоган ответил: "Вы в завидном положении, так как можете сказать, что не знаете! Но, если хотите, мистер Хопкинс покажет вам интервью Киркпатрика", - и добавил, что Гесс ничего существенного с тех пор не сказал. "Благодарю", - ответил "Рэб". Было это 26 мая. [595] Батлер, помощник министра иностранных дел, Идена, был человеком неблагонадежным. По духу он был близок бывшему министру иностранных дел, Галифаксу, и крылу "умиротворения" консервативной партии. Уже высказывалось предположение, что Черчилль оставил его на посту заместителя министра после отбытия Галифакса в Вашингтон с обманной целью; что подтверждается этим обменом записками. Батлер служил своего рода наживкой, но, когда уловка сработала (несомненно, к вящему удивлению всех заинтересованных лиц), он стал угрозой для политики Черчилля, и его следовало держать в неведении.

Вхожие в узкий круг доверенных лиц Черчилля люди продолжали утаивать истинную информацию от сотрудников министерства иностранных дел и других государственных служб. Когда лорд Саймон готовился в июне к посещению Гесса, Генри Хопкинс, чтобы ввести его в курс дела, составил для него меморандум, из которого следовало, что: "Мы не имеем четкой картины относительно планов и намерений Гитлера в России". Киркпатрик уже составил для Саймона записку с примерным перечнем направлений вопросов, которые ему следовало задать Гессу:

"Россия: Какой нам смысл заключать мирный договор с Германией, если Германия намерена заключить договор с Россией и открыть большевизму путь в Европу? ...Испания и Португалия: Это не просто европейские государства. Мы должны знать, не намерена ли Германия вторгнуться в их африканские владения..."

Эти и другие вопросы из примерного плана беседы с Гессом детально прорабатывались в привезенных им предложениях, которые, по свидетельству "информатора", изучались на Би-Би-Си секретным комитетом Киркпатрика. Этих вопросов явно нет в отчетах Киркпатрика по беседам в Шотландии. Интересно было бы знать, почему Гесс во время беседы с Саймоном не [596] адресовал его к привезенным им предложениям. Вместо этого, на просьбу представить конкретные предложения, он протянул Саймону две половинки листа бумаги, на которых в общих чертах набросал пункты по сферам интересов, нашедшие отражение в отчетах Киркпатрика и озаглавленные "Основа для понимания". Можно предположить, что лорда Саймона он принял за члена правительства, представлявшего "клику", мешавшую ему выйти на нужных людей, ради встречи с которыми он прибыл. Эта интерпретация находит поддержку в отчете Франка Фоли, написанного им в конце мая:

"Он [Гесс] снова поднял вопрос о герцоге Гамильтоне и мистере Киркпатрике. В своем заблуждении он, похоже, полагал, что они не входят в окружение клики или секретных служб, которое мешает ему встретиться с людьми, по-настоящему стремящимися к миру, и королем. Он все время повторял, что прибыл по собственной доброй воле, уповая на благородство короля..."

Без документов, которые, по словам "информатора", Гесс якобы привез с собой, без официального списка его личных вещей, по которому можно было бы установить, привез он документы или нет, утверждение, что Киркпатрик, Гамильтон и близкий Черчиллю круг людей вступили в сговор с тем, чтобы утаить взрывоопасную информацию даже от министерства иностранных дел, остается голословным. Тем не менее, необъяснимые, часто вопиющие расхождения в версиях всех основных участников событий: Черчилля, Идена, Колвилла, Гамильтона, Кадогана, Дезмонда Мортона, разногласия в вариантах истории в изложении документов министерства иностранных дел и наиболее близких соратников Черчилля убедили автора в том, что, пока не будут обнаружены дополнительные доказательства, наиболее приближенным к правде надо считать совокупность историй Андрэ Гербера, "информатора" и Бивербрука. Не исключена возможность, что [597] основные направления предполагаемого урегулирования отношений с Великобританией были определены после падения Франции в беседах с герцогом Виндзорским в Мадриде и Лиссабоне, а потом пропущены через других посредников, включая комиссионера Красного Креста, Карла Буркхардта, и Альбрехта Хаусхофера. Возможно, в апреле Гесс ездил в Мадрид; возможно, находясь там, он собирался полететь в Гибралтар, чтобы встретиться с Сэмом Хором, намек на это прозвучал во время парламентских дебатов в палате общин 19 июня. Хор некоторое время провел в Гибралтаре и вел себя в том месяце странно. Вероятно, Хор окончательно убедил Гесса через посредников или непосредственно, что Британия хочет мира. То, что он это сделал в соответствии с "секретным планом", выработанном с Черчиллем и Стюартом Мензисом, тоже представляется вероятным, поскольку друг Мензиса, Душко Попов, распространял заведомую дезинформацию о "партии мира" и страшных разрушениях, наносимых германскими бомбардировками. Возможно, правда, и то, что "Скользкий Сэм" вел двойную игру. Знаменательно то, что, несмотря на свои высокие амбиции и отличную работу в Испании во благо Британии, после войны он с почетом канул в Лету. Также вероятным представляется и то, что, как бы Черчилль и Мензис ни хотели заставить Гитлера повернуть на восток, они и остальные участники событий, включая герцога Гамильтона, были удивлены прибытию Гесса. И если, как утверждает "информатор", он привез такое предложение, Черчиллю ничего другого не оставалось, как скрыть этот факт от широкой общественности, ограничив круг посвященных до наиболее близких людей. При этом он окружил прибытие Гесса таким туманом лжи, уверток и полуправды, что распутать этот клубок не представляется возможным и сегодня.

Что касается германской стороны, то нам уже никогда не узнать, действительно ли Гитлер верил в успех [598] "Плана ABCD N.S274 К", или же он видел в нем ловкий ход с целью ввести Сталина в заблуждение относительно его истинных замыслов. Завоевать восток он рассчитывал в течение нескольких месяцев, после чего настал бы черед его преданного вассала, как нельзя кстати оказавшегося в Англии, убедить Великобританию сдаться. И на сегодняшний день подвергнуть ревизии последние слова послесловия оснований нет. [599]

Дальше