Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава 16.

Двойная игра

Активная деятельность Гесса, связанная с урегулированием дел с Британией, не ограничивалась привлечением Хаусхоферов и Боля; если верить мемуарам замечательного двойного агента Душко Попова, то в игре участвовал еще адмирал Канарис. Попов, югослав по национальности, принадлежал к высшему слою общества. Образование он получил во Франции и в университете Фрейбурга в Германии. Он работал на югославский банковский консорциум в Лиссабоне. В 1940 году, когда Канарис был занят увеличением сети агентов в Великобритании, Попов был завербован в абвер и приписан к лиссабонскому отделу. В декабре Попова отправили в Лондон, где ожидалось, что его социальные и финансовые связи обеспечат ему верный доступ в высшее общество. Так оно и случилось, только произошло это по другой причине: к тому времени он уже информировал британскую секретную службу о том, что завербован немцами; так что туда он отправился в качестве двойного агента, когда фактически работал на Стюарта Мензиса.

Перед отъездом он получил инструкции от приятеля университетских дней, Йоханна Йебсена. Выходец из семьи богатого гамбургского судовладельца, он состоял агентом 1-го отдела абвера и находился в дружеских отношениях с руководителем отдела, [237] полковником Гансом Пикенброком, который, в свою очередь, был близок с Канарисом. Во время инструктажа Йебсен сказал ему, что Гесс знал о "высоких лицах" в Великобритании, которые искали контакта с Германией. Еще он сообщил, что абвер работал в контакте с уэльскими националистическими группами, говорившими о возвращении на пост премьер-министра Ллойд Джорджа и стремлении сесть за стол переговоров. Однако не исключена возможность, что эти слухи были делом рук двух двойных агентов, работавших на британцев, известных под кодовыми именами "Снежок" и "Бисквит". В число их информаторов как будто входил человек по имени "ГВ", состоявший якобы в уэльской националистической партии.

Эта работа выполнялась специальной секцией МИ-5, образованной в то лето и задуманной как "W" филиал (ставший позже Би1а); предназначался он для контроля над "обращенными" германскими агентами, которые, делая вид, что работают на своих хозяев из абвера, на самом деле посылали секретные данные по приказу своих офицеров из филиала "W". Агентов, попадавшихся в Британии и отказывавшихся служить новым хозяевам, казнили. В конце сентября было сформировано руководство "W" и состояло из "Си", трех руководителей департаментов разведывательной службы и главы отдела "Би" МИ-5, в состав которого входил филиал "W". Сделано это было для координирования, отбора и смешивания правдивой и ложной информации, предназначавшейся для распространения двойными агентами, К тому времени, когда Попов прибыл в Англию, базовая структура "перекрестной системы", предназначавшейся для полного контроля над германской шпионской сетью в Великобритании во время войны, была готова. Не хватало только контролирующего органа низшего уровня для наблюдения за повседневной работой агентов; но уже до конца года был создан и он "XX" для обозначения "Комитета двойного креста", или "Комитета двадцать". [238]

Из Лиссабона Попов прибыл в Бристоль, откуда офицер МИ-5 препроводил его в Лондон, где он остановился в "Савойе". Там у него состоялось собеседование с главой филиала "W", майором Т.А. ("Таром") Робертсоном, "выглядевшим, как голливудская версия молодцеватого британского военного"; потом на протяжении четырех дней его допрашивал ряд офицеров разведки, среди которых был знаменитый оксфордский спортсмен международного класса, автор детективных романов Дж. К. Мастермен, работавший на МИ-5 и возглавивший впоследствии "Комитет XX". Попов на своих следователей произвел хорошее впечатление и для агентурной работы получил кодовое имя "Скаут", позже измененное на "Трицикл". К нему приставили офицера. Тот поводил его по местам, о которых он должен был сообщить абверу, имевшим, в основном, отношение к оборонным сооружениям Великобритании. Потом его устроили в фиктивную экспортно-импортную компанию с офисом в районе Пиккадилли.

Его также пригласили на новогодний вечер в дом к Стюарту Мензису, тот попросил его дать информацию по Канарису и его ближайшему окружению. Мензис правильно вычислил, что Канарис был катализатором антигитлеровского движения, и ему хотелось определить их силу. Кроме этих данных, которые он должен был передавать непосредственно Мензису без каких-либо посредников, задание Попова, данное Мастерменом и "Комитетом двойного креста", состояло в том, чтобы, с одной стороны, поразить германских хозяев мощностью оборонительных сооружений Великобритании, с другой убедить их в том, что в Британии имеются влиятельные люди, готовые сесть с Германией за стол мирных переговоров. В каждом случае передаваемая им информация содержала толику правды и одновременно обеспечивала Гитлера и Гесса теми сведениями, которые они хотели бы получить: [239] что вторжение слишком рискованно и что Черчилль может быть смещен. Несомненно, что Попов сообщил следователям об активном интересе своих германских шефов к "высоким лицам", стремившимся к миру.

Многие из сообщений германского посланника в Лиссабоне в министерство иностранных дел в Берлине подтверждают истории, распространяемые "Комитетом XX", некоторые из них могут быть приписаны Попову. Одно, отправленное телеграфом 4 января 1941 года, на следующий день после прибытия Попова в Лиссабон, со ссылкой на "деморализующий эффект бомбардировок", создавало видимость того, что британское сопротивление может быть сломано.

Все это почти соответствовало действительности. Бивербрук как министр самолетостроения добивался сверхчеловеческих результатов, однако в кабинете министров в ту осень проявлял крайний пессимизм и в октябре уговорил Ллойда Джорджа встретиться с ним в Лондоне, чтобы спасти страну "от пропасти, в которую она неслась со свойственной ей слепой яростью". Ллойд Джордж был таким же пессимистом; на протяжении осени его "военный советник" Бейзил Лидделл Харт выставлял меморандум, настаивая на компромиссном мире, поскольку самое большее, на что могли рассчитывать на военном поприще, застой, который обеим сторонам грозил неминуемой экономической разрухой, культурным опустошением и эпидемиями; выиграть от этого могла только Советская Россия и, возможно, Соединенные Штаты.

В декабре внезапно умер лорд Лоутьен. Через Бивербрука Черчилль попросил Ллойда Джорджа занять его место и поехать в качестве британского посла в Вашингтон, но тот отказался, сославшись на возраст и рекомендацию своего врача; на самом деле он считал, что конец Черчилля предопределен и хотел быть наготове, чтобы сесть в его кресло и достичь соглашения с Германией. Тогда занять должность в Вашингтоне [240] Черчилль попросил Галифакса; тот согласился, хотя без особого желания и радости. Рэбу Батлеру он пожаловался: все из-за того, что Черчилль, по его мнению, хочет избавиться от джентльменов. Министром иностранных дел вместо Галифакса Черчилль назначил Энтони Идена, человека из числа своих единомышленников.

Телеграмма из Лиссабона от 4 января не может быть приписана Попову, но более поздняя депеша, отправленная в том же месяце, - вполне. Как и предыдущая, она исходила от германского посла в Лиссабоне и направлялась в берлинское министерство иностранных дел. Датирована она была 23 января и включала сообщение от "агента абвера о настоящем положении дел в Англии". Агент находился в Англии с 10 декабря по 3 января 1941 года. Хотя дата прибытия и не со' впадает точно с числом прибытия Попова в Англию, указанным в книге Мастермена "Система Двойного креста", все остальное практически полностью соответствует фактам, изложенным Поповым в мемуарах. Как следует из отчета, агент посещал Бристоль (куда прибыл Попов) и другие города, перечисленные Поповым в мемуарах, в которые его возил сопровождавший офицер. Агент сообщал о сооружениях оборонного назначения: "Все гавани от Станстентана до Портсмута имеют бетонные оборонительные сооружения", боевую мощь армии составляют двадцать семь-тридцать дивизий, еще несколько дивизий находятся в состоянии комплектования. В своих мемуарах Попов писал:

"Насколько нам известно, немцы полагали, что пятнадцать из двадцати семи известных британских дивизий полностью укомплектованы... Хотя на деле и шесть дивизий не были готовы вступить в бой..." Ночь на 29 декабря агент провел в Лондоне под страшным воздушным налетом. Три часа, которые он длился, он посчитал "самыми ужасными в своей жизни... шквал огня, взрывы, осколки...". В мемуарах Попов [241] описывает эпизод, когда бомба попала в "Савой", и осколок зеркала в его номере поранил ему лицо. Эти царапины "были красноречивее тысячи слов", когда, забинтованный и загипсованный, он приехал в Лиссабон. "Мои рассказы о невыносимых бомбардировках они сделали для немцев более достоверными". Несомненно, этот отчет из Лиссабона не исходил от Попова, исполнявшего роль двойного агента; в связи с этим заключительный раздел донесения представляется еще более интересным.

Настроенными на мир агент называет:

(1) лорда Брокета;

(2) лорда Лондондерри;

(3) лорда Лимингтона.

Если бы этим трем людям дали власть, к которой они так стремятся, они согласились бы на любые условия.

Какими были истинные взгляды лорда Лимингтона в то время, никто не знает; он не обладал реальной властью, но был известен своей эксцентричностью. В свою очередь, лорд Лондондерри во времена расширения Герингом военно-воздушных сил Германии был министром авиации и благословил это расширение в такой же мере, в какой Джон Саймон и Адмиралтейство способствовали развитию германского флота. До войны обозреватели Бивербрука окрестили его "лорд Лондондерри пронаци". В палате общин на него смотрели с подозрением, считая лидером лобби лордов, выступающих за компромиссный мир. Подобно Букклейчу, Лидделлу Харту и другим, он в большей степени возражал из стратегических, а не пронацистских взглядов. А про лорда Брокета, вероятно, наиболее активного из мирного лобби, говорили, что он и впрямь имел пронацистские взгляды. В его случае заключение Попова относительно желания "согласиться на любые условия", несомненно, походило на правду. Брокет был спонсором Лонсдейла Брайанса, который с [242] одобрения лорда Галифакса в феврале 1940 года встречался в Швейцарии с фон Хасселлем. В начале 1941 года он находился в Лиссабоне, надоедал всем в британском посольстве и, готовя еще одну встречу с фон Хасселлем в Швейцарии, утверждал, что выступает от лица лорда Галифакса. На его деятельность смотрели сквозь пальцы, вероятно, потому, что она вписывалась в кампанию дезинформации, начатую руководством "W" и "Комитетом двойного креста".

* * *

До своего успешного полета в Шотландию Гесс, предположительно, сделал два или три фальстарта. Хельмут Каден, один из пилотов-испытателей Мессершмитта, ответственный за подготовку Гесса в Аугсбурге, утверждал, что первую попытку Гесс сделал 21 декабря 1940 года, вторую18 января 1941. Прощальное письмо Гесса, датированное 4 ноября, позволяет предположить, что готов он был уже к этому времени. Его сын, Вольф, уже будучи взрослым, все же напрочь отметал декабрь, утверждая, что первую попытку отец осуществил 10 января. Эту же дату адъютант Гесса, Карл-Гейнц Пинч, назвал автору Джеймсу Лизору, писавшему в 1969 году книгу о миссии Гесса. Сам Гесс в июне 1941 года, четыре недели спустя после своего полета, сказал сэру Джону Саймону, что первую попытку предпринял 7 января, но по нескольким причинам не сумел довести ее до конца "погодные условия и т.п. и проблемы с самолетом".

Саймону Гесс также сказал, что с начала января перенес полет на более позднее время, на май. Дело было в том, что успехи англичан в Северной Африке и греков против итальянцев вряд ли могли заставить англичан покориться".

Как бы там ни было, эта политическая ситуация подходит ко всем названным датам: 21 декабря, 7, 10 [243] и 18 января. Первого ощутимого успеха против Италии британцы добились, осуществив 11 ноября воздушный налет на итальянский флот в Таранто. 9 декабря генерал Уэйвелл предпринял наступление на итальянскую армию в Северной Африке, одержав 12-го числа первую существенную победу в Сиди Баррани; к 15-му итальянцев в Египте не осталось. Стремительно отступая, они тысячами сдавались в плен.

Таким образом, 21 декабря оказался не слишком благоприятным днем для полета в Великобританию с мирными инициативами. Даже если бы Гесс все равно стартовал в этот день, он едва ли раскрыл бы Кадену то, что держалось в Рейхе в строжайшей тайне. К 7 января, когда Гесс, с его собственных слов, предпринял первую попытку полета, ситуация в Северной Африке складывалась для членов Оси еще менее благоприятно. Версия Карла-Гейнца Пинча о "первой попытке" 10 января неправдоподобна по всем статьям. Обе стороны намеренно искажали обстоятельства полета; не имея сегодня документальных свидетельств того времени, трудно поверить всем этим рассказам о неудавшихся полетах. С другой стороны, легко предположить, что Гесс намеренно распускал слухи о неудачных попытках с тем, чтобы отвести подозрение от того факта, что утрясти дела с Британией немцы хотели до нападения на Россию - все именно так и было. Карл-Гейнц Пинч, вероятно, должен был поддержать версию Гесса, но поскольку он не знал, что Гесс сказал сэру Джону Саймону, в деталях появились разногласия.

В любом случае из продолжительных бесед Гесса с Хаусхофером и Хаусхофера с различными заинтересованными лицами, имевших место в начале 1941 года, а также по удивительному количеству папок британского министерства иностранных дел, не подлежащих обнародованию до 2017 года, ясно, что Гесс либо был не готов к полету, либо его первоначальный план подвергся изменениям. [244]

* * *

Расстановка сил в мире в начале 1941 года характеризовалась шатким равновесием. В конце сентября 1940 года Япония с двумя другими странами Оси подписала трехсторонний пакт. В ноябре Рузвельт был повторно избран президентом Соединенных Штатов, победив соперника, выступавшего за политику изоляционизма. Его решимость помогать Британии, в первую очередь, для защиты самой Америки была хорошо известна и приписывалась немцами евреям в его окружении и администрации. С другой стороны, масштаб британских заказов на военное снаряжение, размещенных в Соединенных Штатах Америки, во много раз превосходил золотой и валютный запас Британии, что создавало для Черчилля дополнительные трудности. Этот факт служил доказательством правоты магнатов Сити, консервативных сановников, Ллойда Джорджа, Лидделла Харта и других, утверждавших, что единственным результатом войны будет разорение и финансовая зависимость Британской империи от Америки, что было равнозначно концу империи. Очевидное корыстолюбие американцев, взымавших плату за то, что рассматривалось как общее дело в борьбе с нацистским злом, только усиливало в этих кругах антиамериканские настроения. Ситуация облегчилась только в декабре с объявлением билля Рузвельта о ленд-лизе: системе военных поставок с возмещением издержек по джентльменскому соглашению после войны. Юридическую силу он обрел только в марте, однако не мог не отразиться на германском стратегическом мышлении. Само существование союза двух англоязычных держав и огромный потенциал американской промышленной мощи грозил поражением национал-социалистической Германии.

Тем временем решение Гитлера победить Великобританию за счет России превратилась в идефикс. В ноябре русский министр иностранных дел. Молотов, [245] был приглашен в Берлин якобы для того, чтобы обсудить возможность присоединения России к тройственному союзу и создание антибританской коалиции, участники которой после падения Англии разделят ее империю между собой. Гесс был среди тех, кто встречался с Молотовым. При взгляде на сферу влияния, предназначавшуюся Советскому Союзу, в черновом варианте условий договора Риббентропа становится ясно, что это был явный обман. Менее чем через неделю после отъезда Молотова, когда Советское правительство еще не дало ответ на выдвинутые предложения, фон Вейцзекер отметил, что в верхах прозвучала фраза, что "навести порядок в Европе невозможно до тех пор, пока мы не ликвидируем Россию". В конце ноября генерал Паулюс из Генерального штаба начал первую фазу военной игры, репетируя восточное наступление. В первых числах декабря он приступил ко второй фазе игры "взятие линии Минск-Киев" и 18-го декабря после завершения финальной стадии перешел к захвату Москвы. Гитлер издал Директиву 21, известную под кодовым названием "Барбаросса": к 15 мая 1941 года вооруженные силы должны были быть готовыми, чтобы в молниеносной кампании раздавить Россию.

Свои карты Гитлер открыл перед генералами в январе 1941 года: повторив раннее утверждение, что Британия возлагает основные надежды на Россию и Америку, он объяснил, что Иден является человеком, готовым договориться с Россией. Это соответствовало действительности, в свою очередь, Галифакс был таким ярым антибольшевиком, что без особой нужды с русским послом старался не встречаться. Поскольку вывести Британию из игры лишь силами Люфтваффе и подводных лодок было невозможно, продолжал Гитлер, в течение 1941 года Германия должна достаточно хорошо утвердиться на европейском континенте, чтобы быть готовой к продолжительной войне с Британией [246] и Америкой. Япония уже дала свое согласие на сотрудничество. Решив русский вопрос, они дадут ей свободу действий по отношению к Великобритании на Дальнем Востоке. "Курс на радикальное решение ситуации на континенте. Чем быстрее тем лучше!" Тем временем на неопределенный срок была отложена операция "Морской лев" (вторжение в Британию), однако, чтобы ввести Англию в заблуждение, создавалась видимость подготовки.

Гитлер, предположительно, аналогичные аргументы привел и Гессу, который в любом случае, благодаря своему штабу по связи с вооруженными силами, был в курсе всех событий и планов. Из идеологических соображений он должен был приветствовать начало кампании против реального врага; и поскольку в стратегическом гении фюрера он не сомневался, это должно было лишь подстегнуть его решимость как можно скорее остановить братоубийственное кровопролитие в войне с британцами. Поэтому можно не сомневаться, что в тот момент он находился в достаточно восприимчивом состоянии ума, чтобы попасться в сети обмана, расставленные Стюартом Мензисом, Мастерменом и Тэром Робертсом.

Обману способствовал и сэр Дэвид Келли, британский посол в Берне. Было ли это сделано намеренно, или он действовал согласно инструкциям поддерживать контакт с немцами с целью сбора разведывательных данных, неизвестно; конечный результат был один. Так, агент Гиммлера и Риббентропа, принц Хоенлове, в декабре 1940 сообщил, что Келли отвел его в сторону и спросил, не передал ли он германским властям смысл их последнего разговора, состоявшегося в июле. Когда Хоенлове от прямого ответа уклонился, Келли, высокий мужчина с благородной внешностью" дипломат старой школы, сказал, что теперь пришел к мнению, что взаимопонимание между Британией и национал-социалистической Германией не было за гранью [247] возможного. Однако он добавил, что не представляет, как британское правительство пойдет на переговоры с Германией, руководствуясь лишь ее обещаниями; все будет зависеть от того, какие гарантии готова дать Германия относительно эвакуации с завоеванных территорий. Как следует из его сообщения, Хоенлове ответил, что до заключения мира не может быть и речи об эвакуации германских войск с завоеванных территорий. На что Келли ответил молчанием. Из отчета о беседе Келли видно, что Хоенлове проявил интерес к тому, что британское правительство готово сесть с Гитлером за стол переговоров; он сказал, что Германия отдаст все, кроме Польши и Чехословакии. Как бы там ни было, общее впечатление, оставшееся у Хоенлове от беседы, не противоречило другим многочисленным рапортам, поступавшим в министерство Риббентропа:

"Как мне кажется... Келли высказывал озабоченность тем, что продолжение войны принесет большой, возможно, необратимый ущерб внутренней политике и главенствующему положению имущих классов в Англии. Келли сам относится к этому классу и, похоже, склоняется к компромиссу с Германией".

Вскоре после этой встречи в Берне новый раунд зондирования начал другой посредник, принимавший участие в первой миротворческой атаке Гитлера в конце 1939 года. Это был барон Кнут Бонд, шведский дипломат в отставке, в годы войны вновь призванный на работу в шведское дипломатическое представительство в Берне. Он был женат на дочери отставного шотландского полковника, служившего под началом Стюарта Мензиса, племяннице лорда Ренелла. В Шотландии у него был дом и деловые интересы. Со шведской стороны он был близко связан с графом Эриком Розеном, братом первой жены Геринга, шведки Карин, поэтому первые попытки примирения он предпринимал по просьбе Геринга. Ревностный христианин, в министерстве иностранных дел на Уайтхолл он [248] считался человеком цельным и искренним. Перед рождеством 1940 года он получил телеграмму от одного из своих старейших и ближайших английских друзей, леди Барлоу. В отличие от открытки Вайолет Роберте, ее содержание неизвестно, тем не менее она заставила его вернуться в Швецию и снова искать встречи с Герингом. Добиться приема у важного германского руководителя он сумел 14 января 1941 года. Тон беседы позволил ему предположить, что если бы он имел какие-нибудь позитивные предложения с британской стороны, Геринг протянул бы ему руку, и они бы изыскали возможность начать переговоры. Вместо этого Геринг ответил: "Мир Англии мы предлагали дважды. Если я передам такое сообщение снова, то это будет воспринято как слабость".

Бонд вернулся в Берн и рассказал обо всем Келли. Тот дал в министерство иностранных дел телеграмму, в которой говорилось, что встреча с Герингом показала, что он "по меньшей мере неуверен в будущем, чтобы принимать какие-либо личные послания с нашей стороны". Затем Бонд написал леди Барлоу, рассказав о приеме у Геринга. Письмо заканчивалось: "Если мне случится поехать в Лондон, я попробую встретиться с мистером Ллойдом Джорджем и скажу ему о своей убежденности, что можно было бы начинать мирные переговоры при моем посредничестве, и я думаю, что не попытаться использовать этот канал прежде, чем произойдет нечто худшее, большая ошибка. Если вы получите это письмо, и если мистер Ллойд Джордж считает, что может заставить правительство сделать что-нибудь в плане того, что я предлагаю, не пришлете ли вы мне телеграмму? Увидеться с Герингом я могу в любое время, и никто со стороны не будет знать об этом. Сообщение для меня можно направлять в здешнюю Британскую дипломатическую миссию".

Леди Барлоу получила письмо и в феврале передала его сэру Александру Кадогану в министерство [249] иностранных дел через полковника Сковелла, устраивавшего в декабре 1939 года встречу Бонда и Галифакса. В сопроводительной записке Кадогану Сковелл написал: "...вероятно, я должен объяснить вам, что Галифакс просил меня обращаться непосредственно к вам в случае, если появится что-нибудь интересное в этом направлении... думаю, что если вы не скажете обратного, могу принять соответствующие меры и не допустить, чтобы Ллойд Джордж, которого леди Барлоу и я хорошо знаем, что-либо знал".

Но прежде чем письмо поступило к Кадогану, вмешательство Черчилля оборвало контакты такого рода. Сообщение Келли об усилиях Бонда не было первым указанием на то, что поисками мирного урегулирования занимался Геринг. Два сообщения на эту тему были отправлены сэром Сэмюэлем Хором, британским послом в Мадриде; в первом, от 4 января, в качестве источника информации назывался венгерский посланник в Мадриде, втором, от 11 января, - правительство Виши Франции. 20 января Черчилль написал Энтони Идену записку: "Полагаю, что вы все держите под контролем. Вашего предшественника в декабре 1939 года ввели в полное заблуждение. На подобные запросы и предложения мы должны отвечать абсолютным молчанием. Может статься, что после угроз вторжения и ядовитых газов на нас для разнообразия обрушится новое наступление с мирными инициативами".

Под заблуждением предшественника Идена имеется в виду попытка Галифакса устроить переговоры через барона Бонда. На следующей неделе на деле Бонда Кадоган сделал лаконичную пометку: "Обратить внимание, что Геринг "приветствует любое сообщение с нашей стороны". Не сомневаюсь, что это так. Он хочет, чтобы мы искали мира. Но именно это он и не получит... Думаю, что распоряжение премьера об "абсолютном молчании" удовлетворяет всем целям". [250]

Иден попросил Кадогана обсудить с ним эту тему. В результате Келли в Берне, Маллет в Стокгольме и Хор в Мадриде получили письменные указания. Три эти столицы, придерживавшиеся нейтралитета, были выбраны не случайно, именно оттуда наиболее часто бросались пробные камни. Им приказывалось: на все мирные инициативы и предложения отвечать абсолютным молчанием, однако обо всех попытках немцев склонить противную сторону к переговорам сообщать подробно.

Тем временем, однако, возник еще один канал через Карла Буркхардта из женевского Красного Креста, который, как выяснится, выступал в качестве посредника Рэба Батлера, помощника министра иностранных дел, и Хоенлове, примерно в тот период, когда пала Франция. Буркхардт, как его описывает Гарольд Николсон, встречавшийся с ним в начале войны, был "шведским аристократом со свежим цветом лица и щеголеватой внешностью". Иллюзий насчет национал-социализма он не питал. Он несколько лет знал всю нацистскую верхушку и главным источником энергии Гитлера считал ненависть. Но он понимал, что если войну не остановить, Россия и Америка тоже окажутся втянутыми в нее; как и Бонд, он придерживался мнения, что мировую катастрофу необходимо предупредить. 30 января в Аросе он навестил фон Хасселля. Фон Хасселль приехал туда, чтобы повидаться с сыном, а также в надежде на встречу с "Доктором", Лонсдейлом Брайансом, приславшим ему из Лиссабона телеграмму. Буркхардт рассказал ему, что недавно "от имени британских властей" (так записал фон Хасселль в дневнике) к нему обратился финский искусствовед, профессор Борениус, много лет живший в Лондоне. Он сказал, что мир на разумных условиях еще может быть заключен. Борениус был убежден, что этого мнения придерживается весь английский кабинет министров, хотя приход на место Галифакса Идена осложнил обстановку. Одно из двух: либо Борениус [251] заблуждался, либо его намеренно использовали для распространения ложных слухов, потому что из всех членов кабинета, или комитета обороны, этих взглядов придерживались лишь лорды Ханки и Бивербрук, которые все еще не были полностью убеждены в том, что Ллойд Джордж и Лидделл Харт насчет войны не правы. За пределами кабинета этого мнения придерживались многие, но, не зная имени доверенного лица, не указанного в дневнике фон Хасселля, рассуждать на эту тему бесполезно.

2 февраля, вскоре после того, как Буркхардт сообщил фон Хасселлю эту будоражащую новость, в Швецию прибыл Альбрехт Хаусхофер; по какому делу он приезжал и с кем говорил, неизвестно. Его визит продлился до 5 числа. Герцог Гамильтон, взявший десятидневный отпуск вскоре после того, как письмо Альбрехта попало в ноябре в МИ-5, с 26 января по 4 февраля снова был в отпуске. И на этот раз, не имея доступа к его бумагам, невозможно сказать, где он находился и был ли приезд Альбрехта в Швецию к концу этого срока простым совпадением.

Интересно снова отметить, что удивительное количество папок министерства иностранных дел, закрытых для ознакомления до 2017 года, относятся именно к этому периоду; первые две датированы 5 или б февраля и, несомненно, содержат бумаги к или от сэра Сэмюэля Хора в Мадриде. Три следующие могут быть датированы 12 или 13 февраля, 20-22 и 28 февраля. Из ссылок на эти папки, содержащихся в открытых документах, ясно, что они имеют какое-то касательство к мирным инициативам по цепочке Бонд Геринг леди Барлоу - Ллойд Джордж. Кроме перечисленных, есть еще восемь недоступных дел, относящихся ко времени, предшествующему полету Гесса в Шотландию, и еще шесть охватывают период после той даты до июня, три из которых непосредственно связаны с полетом. Возможно, имеются и другие. [252]

Хотя Гесс позже сказал сэру Джону Саймону, что с начала января по конец апреля не делал попытки полететь в Великобританию из-за британских военных успехов, на эти вещи был другой взгляд. Британия доказывала, что способна выигрывать и была далека от поражения. Продолжалась морская блокада держав Оси; в Северной Африке армия Уэйвелла одержала ряд побед над итальянцами; британские войска грозили захватить итальянские владения в Восточной Африке. В этом свете компромиссный мир больше не был позорным, как однажды определил его фон Вейцзекер. Заключить его, не утратив престижа, можно было на основе предоставления Германии свободы действия в Европе в обмен на свободу действия Британии в колониях.

Однако в министерстве иностранных дел все воспринималось иначе. Энтони Иден и другие официальные лица постоянного состава поддерживали бескомпромиссное решение Черчилля; так, на телеграмме из Мадрида от 12 февраля, в которой говорилось, что испанский министр авиации выразил мнение, что Британская империя восстановила свой престиж настолько, что может требовать заключения мира на выгодных для себя условиях, Ф.Г. (ныне сэр Фрэнк) Роберте, сделал пометку: "...немцы будут готовы заключить мир завтра на их собственных условиях... Это мы, кто, имея веские причины, несем ответственность за продолжение войны..."

Кадоган согласился. Но, несмотря на эту четкую линию и риторику Черчилля, несмотря на британские успехи в Северной Африке, сосредоточенные в Сити Лондона и палате лордов круги, знавшие что без помощи Америки и, возможно, России победы не одержать, не радовались, а испытывали все большее неудовлетворение. Ллойд Джордж по-прежнему считал себя их лидером. 24 февраля он написал лорду Бивербруку, что приближается время, "когда я считаю необходимым срочно встретиться и переговорить". Бивербрук [253] навстречу согласился, поскольку написал: "Я очень хочу услышать ваше мнение по важным вопросам, выдвинувшимся теперь на первый план". Взгляды Ллойда Джорджа, как их преподносили, были все теми же, войну он считал грубой ошибкой, которую они продолжали совершать, а военный кабинет не давал реального направления. Время, по его мнению, работало на Гитлера, если Великобритания сумеет продержаться еще год, она станет слабее, а Германия сильнее. Однако каждый раз, когда он пытался склонить Черчилля к мирным переговорам, тот приходил в неистовство и начинал кричать: "Никогда! Никогда! Никогда!" "Уинстону нравится воевать", подытожил он.

Такой была обстановка, в которой Гесс задумал обойтись без предварительного зондирования посредством обычных посредников в нейтральных столицах, направленного в сторону правительства Черчилля, а лететь в Великобританию самому и обратиться к "оппозиции". Поскольку Альбрехта Хаусхофера он вызвал к себе 21-24 февраля, можно предположить, что именно в этом и состояла суть их беседы.

Тем временем руководство "W" продолжало работать над планом дезинформации. В конце месяца герцог Гамильтон получил письмо от полковника авиации Ф.Дж. ("Фредди") Стаммерса из воздушной разведки, датированное 26 февраля, в котором тот интересовался, не будет ли он. в ближайшем будущем в Лондоне, так как очень хотел увидеться с ним по делу. 8 марта Гамильтон, передав командование подразделением ВВС в Тернхаусе своему заместителю, взял десятидневный отпуск (третью десятидневку за последние четыре месяца) и отправился в Лондон на встречу со Стаммерсом. Как следует из его рассказа, переданного его сыном, Джеймсом Дугласом-Гамильтоном, в книге "Мотив миссии", Стаммерс спросил у него, что он сделал с письмом Альбрехта Хаусхофера. Думая, что речь идет о послании июля 1939 года, он ответил, что [254] положил его в свой банковский сейф. Потом выяснилось, что они говорят о разных письмах, и Стаммерс бросил ему через стол фотокопию письма от 23 сентября 1940 года. Гамильтон удивился, поскольку "ему и в голову не могло прийти, что Хаусхофер будет искать контакта с ним во время войны".

Этот рассказ свидетельствует об удивительной некомпетентности разведывательных служб. Одно из двух: либо МИ-5 передал оригинал письма Гамильтону, и в этом случае он едва ли удивился бы, либо МИ-5 оставил оригинал себе, в таком случае, передавая фотокопию Стаммерсу, они должны были предупредить его об этом. Трудно представить себе обстоятельства, при которых МИ-5, передавая фотокопию письма от вражеского агента в другой разведывательный отдел, мог забыть объяснить, какие были предприняты действия и их причины. С другой стороны, версия герцога Гамильтона, вероятно, была написана после войны, когда он пытался предстать непричастным к миссии Гесса и отрицал, что встречался с ним во время Олимпийских игр в Берлине. Возможно, что и на этот раз он пытался отказаться от своей роли в этом деле, сказав, что не получал письма Альбрехта.

Как бы там ни было, Стаммерс спросил его, не собирается ли он в Лиссабон, чтобы встретиться с Хаусхофером и "узнать, в чем там дело". Гамильтон, согласно его рассказу Джеймсу Лизору, особого энтузиазма не проявил. Однако он получил приказ в следующем месяце представить отчет подполковнику авиации Д.Л. Блэкфорду из министерства авиации. На той встрече присутствовал Тар Робинсон, глава Би1а, секции "Комитета двойного креста" МИ-5; тогда его снова спросили, не собирается ли он в Португалию.

Кроме лжи, состряпанной секцией Би1а МИ-5, ложные сведения исходили от личного пилота Гитлера, Ганса Баура. Поскольку невозможно предположить, чтобы Баур предпринял нечто столь [255] сомнительное по собственной инициативе, к тому же представляется маловероятным, чтобы у него имелись для этого причины, отсюда следует сделать вывод, что он, как и Гесс, действовал по указке Гитлера. Баур сопровождал Гесса в первых тренировочных полетах, возможно, что его ложь была как-то связана с миссией Гесса; но скорее всего это делалось для обеспечения запасного варианта на тот случай, если бы Черчилля свергли до полета Гесса, или правительство попалось бы на удочку германских миротворцев.

Все началось в декабре 1940 года; к британскому военному атташе в Софии обратился болгарский крестьянин по фамилии Киров, утверждавший, что его дочь является женой личного пилота Гитлера и в знак подтверждения показал фотографию семьи Баура. Он сказал, что Баура война разочаровала, в ней он уже потерял двух братьев и теперь собирался послужить делу мира и приземлится в Англии с Гитлером и его свитой на борту. Атташе позвонил авиационному атташе, майору авиации Эйдену Кроли, который связался со своим начальником в Лондоне и послом, который, в свою очередь, телеграфировал Кадогану. Министерство авиации и министерство иностранных дел дало "добро" на продолжение контакта, и Киров получил инструкции для Баура, в которых говорилось, какие сигнальные огни ему нужно будет включить при подлете к британскому побережью. После этого британские атташе связь с Кировым, не прибывшим на условленную встречу в Белграде, утратили. Однако Баур каким-то образом установил контакт с министерством авиации в Лондоне, поскольку 7 марта вице-маршал сэр Артур Бомбер Харрис отправил командующему эскадрильей истребителей, маршалу авиации сэру У.С. ("Шолто") Дугласу список изменений, предложенных Бауром, в опознавательных сигналах над аэродромом Лимп в Кенте, который готовили для его принятия. Фантастическая идея, что личный самолет Гитлера в сопровождении эскадрильи истребителей может [256] влететь в воздушное пространство Великобритании и приземлиться в Лимпе, почему-то в министерстве авиации воспринималась серьезно. 18 марта Бомбер Харрис даже распорядился отправить на аэродром для встречи Гитлера и доставки его в Лондон автомобиль "Форд V8" с моторизованным эскортом.

Возможно, что дорогу Бауру в министерство авиации открыл барон де Ропп, связной Альфреда Розенберга в Швейцарии. Де Ропп, прибалтиец, оставшийся без владений, был двойным агентом, работавшим на Реда Уинтерботема из воздушной разведки, и ярым антибольшевиком. Его цель почти полностью совпадала с целями Розенберга, то есть: создание англо-германского союза или нейтралитета Британии с тем, чтобы сломить Советскую Россию. Его последний известный контакт с Розенбергом состоялся в октябре 1939 года, когда он сказал, что британское министерство авиации придерживалось таких же взглядов, что и агент Розенберга, и "ни в коем случае не хотело быть причастным к нынешней политике Англии вести войну до конца...". В изменившихся обстоятельствах 1941 года не было ничего невозможного в том, что воздушная разведка (которую, самое позднее, к 26 февраля задействовали по письму Хаусхофера, когда Стаммерс написал Гамильтону) работала с "Комитетом XX" над созданием видимости влиятельной "оппозиции" Черчиллю, куда якобы входило министерство авиации, включая его политического руководителя. Если это так, тогда, возможно, канал связи проходил через де Роппа и Розенберга и, несомненно, достигал Гесса и Баура. Однако. это чистое предположение, не имеющее документального подтверждения. Единственное, в чем не приходится сомневаться, так это в том, что Бомбер Харрис был полностью убежден в том, что Баур собирался к концу марта доставить в Англию на четырехмоторном "Кондоре" Гитлера и, возможно, других нацистских бонз. [257]

Дальше