Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава 15.

План полета

Первый раз идея полететь в Великобританию, чтобы заключить мир, посетила Гесса в июне 1940 года, когда близилась к завершению французская кампания, во всяком случае, так он сказал в Англии сэру Джону Саймону несколько недель спустя после прибытия.

Частично это правда. Такой драматический жест, как миротворческий полет в Британию, должен был затрагивать романтические струны нервной души Гесса. Полет Чемберлена в Мюнхен в сентябре 1938 года с целью отвратить войну произвел в Германии такой же сильный эффект, как и в Англии. В сентябре 1940 года Гесс уже будет свободен от обещания, данного Гитлеру, воздержаться от полетов на год. Можно представить, как мечтал он превзойти Геринга и других своих соперников и, минуя дипломатическую болтовню, самому прилететь в Лондон. Должно быть, он представлял, как об этом закричат газетные заголовки всех стран.

В июле, когда Черчилль отверг публичный призыв Гитлера к здравому смыслу, фантастическая идея обрела плоть. Новая стратегия Гитлера заставить Британию пойти на уступки, выведя из игры Россию и лишив Англию надежды на континентальный кулак, обещала войну на два фронта, чего фюрер так отчаянно [217] стремился избежать. Более того, по своим разведывательным данным Гесс знал, что Рузвельт собирался продавать истребители в обмен на военно-морские и военно-воздушные базы для обороны западного полушария и готовился сделать Соединенные Штаты поставщиком оружия для Великобритании и фактически ее союзником в войне. Альбрехт Хаусхофер, эксперт Гесса по англоязычным странам, всегда утверждал, что, в конечном итоге, цели Соединенных Штатов совпадают с целями Великобритании, и США всегда выступают на ее стороне. Новое положение дел на Дальнем Востоке служило тому подтверждением. Японский военный экспансионизм угрожал прервать экспорт олова, каучука и других стратегических материалов, от которых Соединенные Штаты зависели не в меньшей степени, чем Великобритания; все же Британия, занятая европейскими проблемами, была не в состоянии защитить свои интересы в удаленных сырьевых районах, и тут она полностью зависела от Америки. Сделалась реальной угроза глобальной войны, в которой Германии придется столкнуться не только с колоссальными человеческими ресурсами и огромными пространствами Советской России, но и с экономическим и промышленным потенциалом Соединенных Штатов. Понимая всю сложность обстановки, Риббентроп отправил своего главного специалиста по Дальнему Востоку в Японию, чтобы заручиться ее союзничеством на случай вступления в войну Соединенных Штатов.

С другой стороны, разведка докладывала, что Черчилль вовсе не так крепко сидел в седле, как утверждали британские средства массовой информации. Случай с Притцем, а также пробный шар Лоутьена в Вашингтоне свидетельствовали о том, что в военном кабинете Великобритании имелся, по меньшей мере, один диссидент, лорд Галифакс. Можно легко просчитать, что поддержку ему оказывал Чемберлен, которого Черчилль оставил в составе членов военного кабинета. [218]

Они представляли две мощные группировки: интересы консервативной партии и крупного землевладения.

Красноречивые депеши приходили и из других источников. Из Берна 5 августа сообщалось: "Некоторые приближенные к Двору круги, банкиры и коммерсанты были бы счастливы, если бы военного конфликта с Германией удалось избежать". В том же сообщении говорилось, что взгляды эти не распространяются на весь британский народ. Из вывода следовало, что массированная атака с воздуха продемонстрировала бы уязвимость Королевских ВВС и, вероятно, позволила бы людям, готовившим тайные переговоры, выразить свои мысли вслух и снискать широкую поддержку. По мнению Гесса, ситуация во многом походила на ситуацию в Германии, с точки зрения Чемберлена и лорда Галифакса; то есть, в то время как лидера поддерживали широкие слои населения, мощные группировки выжидали удобного момента, чтобы свергнуть его и сесть за стол переговоров.

В начале августа Гесс спросил у Альбрехта Хаусхофера о возможности встречи с такими людьми. 15 августа он вызвал его снова и отдал распоряжение подготовиться к "специальному заданию" и проложить путь в эти круги. Хаусхофер к этому времени был морально сломан. События весны и лета окончательно вымотали его и напрочь лишили надежды когда-либо суметь работать в условиях, в которых он мог "хотя бы внутренне сказать да", как он писал об этом в письме матери. 4 августа.

Он писал, что временами обманывает себя, думая, что может делать что-то во имя разума, но надежды это ему не добавляло. У него почти никого не осталось, с кем бы он мог поговорить: "Хуже всего те, кого хорошо знаешь, и "друзья", которые считают, что вправе требовать вашего участия, большего, чем бесстрастное [деловое]". Внешне он оставался консультантом по вопросам геополитики, экспертом по Англии и [219] Дальнему Востоку; внутренне наблюдал за собственным исполнением назначенной ему роли.

Его босс, Гесс, напротив, впервые переживал подъем жизненных сил. В выходной, 31 августа, он пришел навестить своего старого друга и ментора, Карла Хаусхофера, в Хартшиммельхоф, в таком приподнятом настроении, что они проговорили до двух часов ночи. Частично суть разговора Карл Хаусхофер изложил три дня спустя в письме Альбрехту:

"Как ты знаешь, все готово к жестким и решительным действиям против небезызвестного острова, человеку наверху остается только нажать на кнопку, и все придет в движение. Все же, пока не принято это необратимое решение, задаешься вопросом, неужели и в самом деле никак не предотвратить неизбежно печальные последствия. В этом контексте у меня есть одна мысль, которую я считаю просто необходимым передать тебе, поскольку ею со мной поделились именно из этих соображений. В самом ли деле нет никакой возможности, чтобы переговорить об этой ситуации на нейтральной территории с посредником вроде старого Йена Гамильтона или с другим Гамильтоном?" .

Структура предложения позволяет предположить, что в разговоре с Гессом Альбрехт выразил большое сомнение относительно такой возможности и продолжал сомневаться и позже. "Старый Йен Гамильтон" это генерал сэр Йен Гамильтон, приглашавший Гесса погостить у него в Шотландии летом 1939 года. "Второй Гамильтон" приятель Альбрехта Дагло Клайде дейл, теперь командир авиакрыла герцог Гамильтон.

Далее Карл Хаусхофер намекает:

"В этой связи мне представляется добрым предзнаменованием тот факт, что наша старая приятельница миссис [так в оригинале] В.К. после столь длительного периода времени нашла возможность прислать открытку с добрыми и сердечными пожеланиями не только твоей матери, но также Гейнцу [брату Альбрехта] и мне и [220] приложила адрес: [по-английски] Писать тебе нужно по адресу: мисс В. Роберте, почтовый ящик 506, Лиссабон, Португалия. У меня предчувствие, что нам нельзя упускать ни одной хорошей возможности, во всяком случае, стоит ее рассмотреть".

Хорошим другом Хаусхоферов была миссис (не мисс) Мэри Вайолет Роберте, вдова Герберта Эйнсли Робертса из Кэмбриджа и мать Патрика Максвелла Робертса, занимавшего одно время пост второго секретаря в посольстве в Берлине, погибшего в 1937 году в дорожной аварии. До сих пор остается загадкой, почему его мать, несмотря на трудности военного времени, связалась с Хаусхоферами и устроила для них в Лиссабоне абонентский почтовый ящик, чтобы им было куда писать; еще более загадочным является то, что Гесс, имея отличные контакты благодаря сети своих иностранных организаций, усмотрел в этом случайном послании старой дамы возможность изменить курс мировой истории. Переписка наталкивает именно на такой вывод. Должно быть, он полагал, что карточка была не просто напоминанием о старых временах, потому что на другой день, 8 сентября, он пригласил Альбрехта, чтобы обсудить с ним детали посылки сообщения через Лиссабон. Позже он писал Карлу Хаусхоферу:

"Мы не должны игнорировать контакт и позволить ему ускользнуть от нас. Мне кажется, что будет лучше, если ты или Альбрехт ответите вашей старой знакомой даме, чтобы она спросила друга Альбрехта, не сможет ли он прибыть в нейтральную страну, где она живет, или воспользуется предложенным ею адресом, чтобы переговорить с Альбрехтом. Если он все же не сумеет сделать это, не сможет ли он опять-таки через нее сообщить, где будет находиться в ближайшем будущем. Возможно, третье лицо, у которого там найдется какое-либо дело, отыщет его и устроит что-нибудь для тебя или Альбрехта. Возможно, этот человек не захочет [221] поехать, чтобы только узнать, где он живет, или совершить поездку понапрасну... Главное, чтобы запрос и ответ не шли по официальным каналам, потому что ты не захочешь, чтобы из-за этого у твоего друга возникли неприятности".

Другом Альбрехта, несомненно, был Гамильтон. Почему Гесс так страстно хотел связаться с ним, является еще одной загадкой. По сравнению с настоящими столпами консервативной партии, стремившимися к заключению компромиссного мира, такими как герцог Букклейч или лорд Лондондерри, Гамильтон не имел ни политического, ни общественного влияния, как, впрочем, не имел и политического мышления. Он был довольно сдержанным, скромным и в высшей степени порядочным шотландским пэром с практичным умом, лишенным изворотливости и глубокого расчета. Свою энергию, профессиональное мастерство и деятельность он отдавал Королевским вооруженным силам. Во всем королевстве он, пожалуй, был последним человеком, к которому следовало прибегнуть, чтобы подсидеть Уинстона Черчилля, а заключение сепаратного мира вылилось бы именно в это. Правда, в начале октября 1939 года "Тайме" опубликовал его письмо, в котором он соглашался, что после Первой мировой войны с германским народом обошлись несправедливо. Письмо заканчивалось:

"Я верю, что мы доживем до того дня, когда почтенные мужи договорятся о благословенном мире, и горькие воспоминания о двадцати пяти годах несчастной напряженности между Германией и Западными демократиями растворятся в их ответственном сотрудничестве в деле строительства лучшей Европы".

Письмо это действительно цитировалось по германскому радио в то время. Правда и то, что Гамильтон был назначен главным камергером Королевского двора, после того как Черчилль снял с этого поста лорда Букклейча за то, что тот занимался лоббистской [222] деятельностью в пользу мира. Гесс полагал, что Черчилль поместил Букклейча под домашний арест в его шотландском замке. Во всяком случае сообщения об этом поступали в Германию на протяжении всего августа, хотя точных сведений на этот счет не имеется. Похоже, Гесс думал, что должность главного камергера, в действительности чисто церемониальная, обеспечивает Гамильтону прямой доступ к королю и позволяет оказывать на него влияние. Конечно, Гессу были известны и взгляды герцога Виндзорского. По совпадению, в тот самый день, 15 августа, когда Гесс подрядил Альбрехта Хаусхофера на "специальное задание", герцог через своего посредника в Лиссабоне передал по телеграфу сообщение, чтобы его немедленно известили о необходимости приступить к действиям. Гесс полагал, что королева-мать, королева Мария, герцог Кентский и другие члены королевской семьи, не простившие большевикам убийства их кузенов, русской царской семьи, разделяли мнение герцога Виндзорского относительно бессмысленности войны.

Выбрать Гамильтона в качестве своего посредника Гесс мог по нескольким причинам: из-за дружбы лорда с Альбрехтом, или из-за того, что думал, что Гамильтон выступал в роли агента Стюарта Мензиса (в таком случае являясь прямым каналом в секретные лабиринты сердца консервативной Англии), или просто потому, что Альбрехт рассказывал о нем Гессу. Как известно, советники преувеличивают значение собственных источников. Однако, как явствует из отчета Альбрехта отцу о двухчасовой беседе, состоявшейся между ним и Гессом 8 сентября, первоначально заместитель фюрера планировал остановить свой выбор не на Гамильтоне; речь идет о британском после в Вашингтоне, лорде Лоутьене, с которым, по его словам, он находился "в близком контакте много лет" и который "как представитель высшей аристократии и одновременно человек высокого и независимого ума" сможет без промедления [223] пойти на самые решительные действия при условии, что будет убежден, что "плохой и неустойчивый мир" лучше продолжения войны. Такое возможно только в том случае, продолжал он, если Галифакс поймет, "что английские надежды на Америку не осуществимы".

Еще Альбрехт Хаусхофер назвал имя английского посланника в Будапеште, О'Мэлли, и британского посла в Мадриде, сэра Сэмюэля Хора, которого охарактеризовал как "наполовину запряженного [Черчиллем], то есть наполовину лежащего в ожидании"; он говорил, что Хора лично не знает, но в "любой момент мог получить к нему личный подход". Как следует из доклада отцу, Гамильтона он упомянул только после этого: "Как последнюю возможность я предложил тогда личную встречу на нейтральной территории с ближайшим из моих английских друзей: с молодым лордом Гамильтоном, который имеет прямой доступ ко всем важным личностям в Лондоне, включая Черчилля и короля".

Он подчеркнул трудность такой встречи и выразил и без того ясное убеждение, что шансы на успех весьма сомнительны.

Гесс отретил, что подумает над этим. Несомненно, он действовал по указке Гитлера; различие, которое он пытался позже найти между предназначением Гитлера и его желаниями, как их представлял себе [Гесс], в государстве фюрера не работало. Желания Гитлера были приказами и, конечно, высшим законом. В начале беседы Гесс сказал, что Гитлер "искренне" желал мира с Великобританией. Продолжение войны было бы убийственным для белой расы; Германия даже в случае полного успеха не была в состоянии взять опеку над Британской империей, а цель разрушить ее Гитлер никогда перед собой не ставил. Неужели в Англии никто не был готов к заключению мира? Альбрехт ответил, что слову Гитлера в Англии никто не верил. Готовность к миру проявляли круги, которым было что [224] терять, но и они рассматривали мир как всего лишь временное перемирие. Для британцев всех слоев общества Гитлер воплощал в себе все, что они ненавидели, от чего пытались защитить себя на протяжении веков, и в "худшем случае англичане были готовы по кускам раздать империю американцам, чем согласиться на мир, устанавливающий господство в Европе национал-социалистической Германии".

На протяжении всей беседы Хаусхофера не покидало чувство, что "она проходила не без предварительного обсуждения с фюрером и что я вряд ли услышу о деле еще что-нибудь, пока он и его заместитель не придут к новому соглашению". Если Альбрехт был прав (а за своим патроном он следил пристальным взглядом поэта и драматурга), Гесс принял решение связаться с Гамильтоном после повторной консультации с Гитлером. В таком случае, это был еще один пробный камень, брошенный Гитлером. Дальнейшие призывы к здравому смыслу, ставшие для него традицией, снова сопровождались нанесением ударов. В течение августа Геринг умудрился существенным образом обескровить Королевские ВВС. В начале сентября он переключил атаки на Лондон и другие города, чтобы подорвать моральный дух гражданского населения и склонить его к мыслям о мире.

После беседы с Альбрехтом Гесс написал Карлу Хаусхоферу во что бы то ни стало сохранить контакт со "старой дамой"; другу Альбрехта должен был написать он сам или Альбрехт, письмо на лиссабонский почтовый адрес должен был доставить какой-нибудь агент Иностранной организации:

"Для этого Альбрехту нужно бы поговорить с Болем [главой "Иностранной организации"] или с моим братом [его заместителем]. В то же время даме нужно дать адрес этого агента в Л. (или, если он не является его постоянным жителем, адрес другого агента "Иностранной организации", постоянно проживающего в [225] городе), которому, в свою очередь, можно направить ответ".

Являясь составляющей частью общего наступательного плана по заключению мира, инициатива Гесса была уникальной уже потому, что лететь и выступить в качестве эмиссара он собирался сам; этот факт подтверждают послевоенные заявления его обоих секретарей - если только они оба не лгали по договоренности, как сделал его адъютант Карл-Гейнц Пинч. Его берлинская секретарша из штаба по связям, Ингеборг Шпер, сказала, что получила приказ собирать сведения о погоде над проливом. Северным морем и Британскими островами "начиная с конца лета 1940 года, дать точный временной промежуток уже не могу". Его мюнхенская секретарша, Хильдегард Фат, указывала:

"Начиная с лета 1940 года, точного времени не помню, по приказу Гесса я должна была собирать секретные данные о погоде и климатических условиях над Британскими островами и Северным морем и передавать их Гессу".

Примерно в это время Гесс снова начал летать. Дать ему самолет он сначала попросил Геринга, но тот отказал, тогда он обратился к своему знакомому, профессору Вилли Мессершмитту. Знал он и его технического директора, Тео Кронейсса, с которым встречался в годы Первой мировой войны. То, что это действительно было так, подтверждается одной из попыток Геринга освежить память Гесса в Нюрнберге после войны:

"Ты не помнишь господина Мессершмитта? Ты хорошо знал его. Он сконструировал все наши истребители, и он дал тебе самолет, когда я отказал, - самолет, на котором ты летал в Англию. Господин Мессершмитт сделал это за моей спиной".

Вероятно, здесь можно найти объяснение причины, почему выбор пал на герцога Гамильтона. Можно предположить, что Гесс знал, что у Гамильтона в [226] Дангрей-Хаус имелась собственная взлетно-посадочная полоса; в конце концов, Альбрехт Хаусхофер останавливался в его доме в качестве гостя. Не исключена возможность, что Гамильтон был выбран по той причине, что имел якобы вес во влиятельных кругах, включая королевский дворец, не последнее значение имело и наличие взлетно-посадочной полосы, куда под прикрытием темноты можно было приземлиться без ведома властей, провести переговоры, заправиться у хозяина горючим и также незаметно улететь. Если план Гесса состоял именно в этом, то он жестоко просчитался. Взлетно-посадочная полоса с травяным покровом находилась на небольшом склоне, мало того, что ее почти невозможно было отыскать в темноте, она совершенно не годилась для современного тяжелого истребителя-бомбардировщика, выбранного Гессом для полета. Гамильтон использовал ее для "Тайгер Моте" и подобных легких самолетов, скорость приземления которых не превышала 80 миль в час; попытка приземлиться на скорости "Мессершмитта" 110 миль в час была бы равнозначна самоубийству. Однако, похоже, Гесс намеревался сделать именно это. Как следует из его последующего рассказа Ильзе, он никогда не прыгал с парашютом и даже не интересовался, как это делается, что едва не стоило ему жизни. Также трудно найти объяснение его запросам относительно погодных условий не только над проливом, но и над Северным морем и Британскими островами, которые он делал, занимаясь подготовкой встречи с Гамильтоном, если только не собирался лететь к нему в Шотландию.

Эта идея удовлетворяла его психологические потребности: устав от компромиссов и унижений своей партийной должности связного, он был готов на активные действия, способные принести осязаемый практический результат. Вдобавок, это было связано с полетом, чему он когда-то учился и что любил. В случае успеха, кроме осуществления долгосрочной стратегии [227] фюрера, он укрепил бы собственное положение подле Гитлера.

Идея, вероятно, нравилась и Гитлеру. До отказа Галифакса в июле того года от публичных призывов фюрера к миру он был уверен, что "разумные" элементы в Британии возобладают над "консерваторами". Судя по поступавшим сообщениям, ситуация еще не стала необратимой; 19 августа испанский министр иностранных дел после беседы с британским министром в Мадриде пришел к выводу, что Англия еще могла бы сесть за стол переговоров. В начале сентября из Мадрида опять пришло сообщение о том, что испанский посол в Лондоне считает английских капиталистов готовыми закончить войну, а Сити представляется ему как "оплот пацифизма и пессимизма". 10 сентября из Лиссабона поступила информация о том, что, в связи с начавшимися бомбардировками, оппозиция Черчилля снова оживилась, хотя еще и не сформировалась в серьезное движение, так как не "является сплоченной; среди консерваторов и в стране в целом наиболее сплоченными являются промышленники Лидса, Бирмингема. Из другого доклада вытекало, что кабинет министров готовится к трансатлантическому перелету с переводом Черчилля в консультанты Рузвельта; "похоже, что в полном разгаре находится подготовка программы переправки королевской семьи в Канаду". 17 сентября из Лиссабона пришла депеша куда более драматического содержания, в которой говорилось о "полном нарушении, в связи с воздушными налетами, порядка в Лондоне", грабежах, мародерстве, саботаже и социальной напряженности: "Встревоженные капиталисты боятся внутренних беспорядков. Очевидно укрепление оппозиции кабинета. Черчилля и Галифакса обвиняют в том, что они отдают Англию на растерзание, вместо того, чтобы, пока не поздно, искать компромисса с Германией".

В конце месяца поступило сообщение из [228] Вашингтона, демонстрирующее пессимистическое настроение посла в Лондоне: "Англия, - телеграфировал Кеннеди Рузвельту, - кончена". Дневниковые записи Гарольда Николсона и Джока Колвилля, находившихся почти в центре событий в Лондоне, показывают, что поступавшая информация в значительной степени отражала действительность. В августе Николсон писал, что его жена беспрестанно задавала "мучивший всех вопрос: "Как можем мы победить?" Он предвидел, что усиливающиеся бомбардировки и напор германской миротворческой пропаганды рано или поздно выставят Черчилля виновным в ужасных страданиях, причиной которых было его упрямство; еще он предвидел, что в стране свою деятельность развернет пятая колонна: "...крайние левые, послушные приказам из Москвы... крайние правые, озлобленные унижением, причиненным Черчиллем консервативной партии... низший слой среднего класса, напуганный бомбардировками... далее придут пацифисты и Оксфордская группа, которые скажут, что материальное поражение ничего не значит, в моральном перевооружении можно найти силу, большую, чем все богатства мира..."

Он предвидел, что в такой психологической обстановке Ллойд Джордж или Бивербрук могут выдвинуться в качестве пророков. В сентябре, через десять дней после интенсивной бомбардировки Лондона, он высказал озабоченность настроением обитателей лондонского Ист-Энда, "где много горечи"; и всеми подспудно владеет вопрос: "Если Гитлер продолжит круглосуточные атаки, сумеют ли они выстоять?"

У Гитлера имелись все основания предполагать, что он сможет сломать моральный дух британского народа и правительства. Идея его заместителя полететь в Британию, как в свое время Чемберлен летал в Мюнхен, чтобы увенчать стремление к заключению мира с Англией, импонировало его любви к театральности; ему все представлялось в упрощенном виде, [229] особенно после побед на западе ничто не казалось невозможным. Должно быть, именно так и воспринимали они этот план; если перефразировать высказывание Вейцзекера, адресованное Черчиллю, для Гитлера и Гесса он был не логической, а психологической необходимостью.

О намерении Гесса лететь в Британию Хаусхоферы ничего не знали, но Альбрехт 19 сентября сказал родителям, что часть возложенной на него миссии считает "заданием дурака". Согласно его последним данным, Британская империя и Соединенные Штаты готовились подписать соглашение о союзничестве. Однако сказать что-либо, что могло бы переубедить Гесса, он не мог. Он набросал письмо Гамильтону, которое предполагал присовокупить к нескольким строчкам, предназначавшимся миссис Роберте. Он проявил большую аккуратность в подборе слов, чтобы не насторожить британских цензоров и не нанести вреда адресату и старой даме. Гессу он отправил копию с пояснениями:

"Г [Гамильтон]... не может полететь в Лиссабон, не получив разрешения... то есть об этом будут знать, по крайней мере, министр авиации, Синклер, и министр иностранных дел, Галифакс. Если все же он получит разрешение ответить или поехать, нет необходимости в установлении его местонахождения в Англии; если разрешения он не получит, то и попытка действовать через посредника тоже не принесет особого успеха".

В любом случае, продолжал он, нейтральному посреднику, которого Гесс намеревался послать в Британию, технически будет не трудно установить в Шотландии местонахождение герцога Гамильтона. Гессу, вновь предложившему действовать без посредника, это, по всей видимости, тоже было ясно; лететь должен был он сам. Альбрехт подытожил:

"Причиной моих недавних возражений является тот факт, что возможность успешного завершения попыток достичь компромиссного мира между [230] фюрером и британскими высшими классами представляется, к моему большому сожалению, весьма крошечной. Все же в заключение письма я бы хотел снова указать, что даже теперь шансы добиться успеха через посла Лоутьена в Вашингтоне или сэра Сэмюэля Хора в Мадриде несколько лучше, чем через моего друга Г."

Но в нацистской Германии ничто не следует принимать на веру. Нам никогда не узнать, насколько искренним был пессимизм Альбрехта, может быть, он предусмотрительно предохранялся от будущих обвинений в авторстве плана. Он писал отцу: "Я уже достаточно ясно дал понять, что инициатива в этом деле исходила не от меня". Черновик письма Гамильтону был написан по-английски; в независимом параграфе говорилось:

"Если вспомнишь мои последние довоенные сообщения, то поймешь значимость того факта, что в настоящий момент я могу спросить тебя, нет ли какой возможности нам встретиться где-нибудь на окраине Европы, возможно, в Португалии, и переговорить. Я мог бы сказать тебе то, что сделало бы твою попытку на короткое время вырваться в Лиссабон оправданной если ты сумеешь убедить в этом свое начальство, оно позволит тебе выехать. Что касается меня, то прибыть в Лиссабон я могу в любое время (без каких-либо трудностей) в течение нескольких дней после получения от тебя известий. Если будешь отвечать на мое письмо, пожалуйста, пиши по адресу:..."

Гесс одобрил черновик, и после обсуждения с Альбертом, братом Гесса, Альбрехт с некоторыми изменениями переписал его набело, добавив адрес фирмы в Лиссабоне, владелец которой был членом "Иностранной организации" Гесса, куда следовало направлять ответ. Письмо было датировано 23 сентября, в своем адресе в верхней части страницы он поставил букву "Б", означавшую "Берлин". Уже одно это должно было насторожить цензора. Добавив [231] наилучшие пожелания от своих "отца и матери" к своим собственным, он подписался стилизованной буквой "А", как обычно подписывался в письмах, адресованных тем, кого он хорошо знал. Письмо вышло на трех листах. Он свернул их и вложил в конверт с адресом: "Его Светлости герцогу Гамильтону и Брэндону, палата лордов, Лондон". Затем он написал записку миссис Роберте, в которой просил переправить письмо герцогу Гамильтону, которого, как он сказал, он знал еще как лорда Клайдсдейла. Оно может быть важным для него и его друзей в правительстве, констатировал он; он был "искренне убежден", что оно не причинит никому вреда и, возможно, окажется "полезным для нас всех". Адресовав пакет "Mrs V. Roberts, Lisbon, Caixa Postal 506", он отдал его брату Гесса для доставки. Потом написал короткую записку Гессу: "Нужное вам письмо было написано сегодня рано утром [23] и уже отправлено".

В тот же день в письме отцу он выразил уверенность, что надежды на мир нет ни малейшей, но отказать своему патрону он не мог: "Ты знаешь, что для себя в будущем я не вижу никакой возможности действовать. Если наш .дикий народ ожидает "тотальная победа" от Глазго до Кейптауна, как это мыслится, тогда тон всему будут задавать пьяные сержанты и коррумпированные спекулянты; на специалистов с тихими манерами спроса больше не будет. Если победы не будет, если англичане сумеют выдержать первый удар и затем, с американской помощью и используя фактор большевистской ненадежности, создадут долговременное военное равновесие, тогда, несомненно, потребность в таких, как мы, возникнет, правда, в обстоятельствах, когда спасать будет практически нечего. И если меня сейчас призывают, это значит, что я подвергаюсь опасности бессмысленного труда и слез, с чем могу столкнуться, если заранее дам ясно понять, как ничтожны шансы на [232] успех всех наших попыток, что и пытался сделать. Если, несмотря на все это, мне все же прикажут, я не смогу сделать большего..."

На эту тему, продолжал Альбрехт, он переговорил с фон Вейцзекером, находившимся в аналогичном положении. Фон Вейцзекер подтвердил, что повлиять на события они смогут только тогда, когда обстоятельства, изменившись, оправдают их ставший предметом гласности пессимизм. Если этого не случится, подытожил Альбрехт, высший закон истории будет на стороне СС.

В октябре Гесс начал разработку другой линии. Он пригласил руководителя "Иностранной организации" Эрнста Боля, квалифицированного специалиста по Южной Африке, передал ему черновик письма Гамильтону, составленный им и попросил перевести его на английский язык. И на этот раз он не выдал своего намерения доставить письмо самому.

После войны Боль говорил допрашивавшему его следователю: "Для этой поездки в Англию я сделал всю работу, связанную с переводом. Я не знал, что он собирается в Англию, я думал, что он едет в Швейцарию..."

Работа, которую Боль охарактеризовал как связанную с переводом, длилась с перерывами с октября "до января или февраля" следующего, 1941 года.

"Профессор Хаусхофер предложил... чтобы я встречался в нейтральной стране, возможно, Швейцарии, в то время я был твердо убежден, хотя сегодня уже не могу доказать это, что Гитлер обо всем знал, потому что мне представляется невероятным, чтобы Гесс делал что-то столь важное, не спросив Гитлера... Как мне кажется, в Германии об этом знали лишь три человека:

Гитлер, Гесс и я. Все хранилось в тайне. Мне приказали никому ничего не рассказывать, даже его [Гесса] собственному брату, работавшему у меня, даже его секретарю".

Позже, когда Боля пригласили с тем, чтобы попытаться перед Нюрнбергским процессом восстановить [233] память Гесса, Геринг сказал: "Напомни ему, что это был ты, кто переводил его письмо".

Вы не помните, - сказал Боль Гессу, что это я переводил ваше письмо герцогу Гамильтону?

Нет.

Вы не помните, что отвезли письмо герцогу Гамильтону, которое я переводил?

Представляется странным, что переводом одного-единственного письма Боль занимался три или четыре месяца. Но это у него не уточняли. Из протоколов его допросов не ясно, продолжал ли Гесс все это время работать над текстом письма, дополняя и развивая его.

Боль также упомянул о полном изменении в тот период состояния здоровья и настроения Гесса: "С того момента, как им завладела эта идея... он так переменился, что нет никакого сомнения на тот счет, что [он] полон сил и очень увлечен этим делом, оно сделало его совершенно спокойным человеком, подняло ему настроение". Боль сделал, несомненно, правильный вывод, что причиной подъема душевных сил стала появившаяся в его жизни цель. Вероятно, частично это было связано и со снятием запрета на полеты. Заводы Мессершмитта в Аугсбурге находились в сорока с небольшим милях от дома Гесса в Харлахинге, раз или два в неделю он выезжал туда, чтобы потренироваться на двухмоторном двухместном истребителе-бомбардировщике "Ме-ПОД", заводской номер 3869, радиокод VQ+OQ, предоставленном профессором Мессершмиттом специально для его личного пользования. В первых полетах его сопровождал пилот Гитлера, Ганс Баур. После полетов он обычно шел отдохнуть в офицерскую столовую, где с летчиками-испытателями обсуждал технические детали или изменения, в которых нуждалась машина. Судя по короткой записке, написанной жене и маленькому сыну Вольфу, готовым к полету он почувствовал себя к концу ноября: [234]

"Мои дорогие,

я твердо убежден, что вернусь из полета, который намереваюсь предпринять в ближайшие несколько дней, и что полет увенчается успехом. Если нет, все же поставленная мной цель стоила того, чтобы ее добиваться. Я знаю, вы знаете меня: вы знаете, что поступить по-другому я не мог.

Ваш Рудольф".

В какой-то степени эта записка позволяет понять его характер. Ее можно сравнить с письмом, написанным из заключения в Британии в январе 1945 года:

"Я лишь одного желаю своему сыну: чтобы он мог быть "одержимым" чем-то, все равно чем: конструированием машины, новой медицинской идеей или пьесой даже если никто не построит эту машину, никто не прочтет пьесу или не захочет ее поставить, или доктора всех направлений ополчатся против него и, объединившись, морально растерзают его на части..."

Являясь, с одной стороны, доказательством его непосредственной цели, прощальная записка, тем не менее, вызывает удивление, так как, насколько известно, ответа на письмо Альбрехта от Гамильтона не поступило. На ту дату оно лежало в отделе "Сбор корреспонденции (частная переписка)" штаб-квартиры британской цензуры, по соседству с МИ-5, на Уормвуд Скрабз в Лондоне. 2 ноября оно легло на стол отдела PR4; инспектор номер 1021 записал: "Почта Кука - письмо, направленное из офиса Кука в Лиссабоне, адрес миссис В. Роберте, зарегистрирован в офисе Кука, Беркли ст., Лондон. Автор, возможно, немец, пишет, возможно, из Берлина ("Б"), и просит адресата переслать письмо герцогу Гамильтону... Он называет имя и адрес посредника в Лиссабоне, через которого возможно передавать письма с минимальной отсрочкой".

Его спустили в МИ-12 для МИ-5, и оригинал было решено направить в министерство иностранных дел, [235] но потом решение пересмотрели, и б ноября оригинал поступил в МИ-12 для МИ-5, фотокопии в министерство иностранных дел и IRB. Как выяснилось, от серьезных неприятностей Альбрехт не смог уберечь ни Гамильтона, ни старую знакомую его семьи.

Командир авиакрыла герцог Гамильтон исполнял обязанности командира базы Королевских военно-воздушных сил в Тернхаусе, за пределами Эдинбурга. Там он находился с конца июля. Во вторник 12 ноября, через шесть дней после того, как письмо Альбрехта попало в МИ-5, он передал полномочия своему заместителю, командиру авиационного крыла Пинкертону, и взял десятидневный отпуск; куда он отправился, неизвестно, так как его бумаги недоступны.

По совпадению в тот же день Альбрехт Хаусхофер написал матери: "Из Л. [Лиссабона] ничего не слышно. По всей видимости, ничего не получится". [236]

Дальше