Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава шестая.

Май и июнь 41-го

6.1. Сталин на приеме «военных академиков» 5 мая 1941 г.

5 мая 1941 г., в 18.00 зал заседаний Большого Кремлевского дворца заполнили выпускники, профессора и преподаватели 16 академий Красной Армии и 9 военных факультетов гражданских вузов, представители высшего командования РККА и РКВМФ. В Кремле собралось около двух тысяч человек. Нарком обороны маршал С. К. Тимошенко открыл торжественное собрание по случаю очередного выпуска «военных академиков». Затем председательствующий предоставил слово начальнику Управления военно-учебных заведений РККА генерал-лейтенанту И. К. Смирнову, который выступил с кратким сообщением об итогах работы своего ведомства. С напутствием к выпускникам обратился М. И. Калинин, призвавший их поскорее освоить на практике опыт, приобретенный во время учебы. Наконец, на трибуне появился Сталин, который произнес 40-минутную речь. После сталинского выступления, к 19.00 гости, среди которых преобладали «военные академики» и их наставники (руководящий и профессорско-преподавательский состав), заполнили парадные залы, древнюю Грановитую палату Большого Кремлевского дворца. Здесь присутствовали члены Политбюро и ЦК ВКП(б), народные комиссары, депутаты Верховного Совета СССР, представители высшего командования Красной Армии и Военно-Морского Флота, дипломаты.

Второй акт церемонии выпуска слушателей военных академий. — грандиозный прием (банкет) — начался с того, что в [272] Георгиевском зале появились Сталин, сопровождавшие его члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК ВКП(б). По сложившейся уже традиции маршал С. К. Тимошенко обратился к присутствующим с кратким приветственным словом. Затем выступили представители военных академий: им. М. В. Фрунзе; механизации и моторизации Красной Армии им. И. В. Сталина; Артиллерийской им. Ф. Э. Дзержинского; командного и штурманского состава ВВС Красной Армии; химической защиты им. К. Е. Ворошилова.

Далее, судя по официальному газетному отчету, последовала здравица Сталина в честь всего руководящего и преподавательского состава военных академий. Он выразил уверенность, что выпускники придут в свои части, вооруженные глубоким знанием новой техники. Охарактеризовав значение отдельных родов войск Красной Армии, Сталин по существу повторил (несколько расширив) тост, провозглашенный ранее, на приеме 2 мая 1941 г., для участников первомайского парада В. М. Молотовым{596}. Вождь предложил здравицу за артиллеристов, танкистов, летчиков, кавалеристов, пехотинцев, инженеров, техников, саперов, связистов, самокатчиков, парашютистов, — «в честь представителей всех видов оружия».

Слово вновь получил С. К. Тимошенко. Он обратился к начальникам военных академий с призывом поднять работу на уровень возросших требований, предъявляемых к Красной Армии. Продолжавшийся в течение нескольких часов прием сопровождался, согласно заведенному порядку, большим праздничным концертом{597}.

Возвращаясь к сталинской 40-минутной речи, обращенной к выпускникам военных академий, следует отметить, что она состояла из двух основных частей. Первая была посвящена оценке состояния боеспособности Красной Армии; во второй говорилось вкратце о международной обстановке и давалась краткая характеристика вермахта{598}. [273]

Сталин утверждал, что процесс перевооружения Красной Армии завершен, в результате чего она стала современной армией. Настоящий опыт в деле перестройки РККА, подчеркивал он, получен в результате боевых действий против Финляндии 1939–1940 гг.; учитывались также уроки «современной войны на Западе», т.е. вооруженного противоборства между Германией, с одной стороны, Англией и Францией — с другой.

Сталин утверждал далее, что одна треть имеющихся в составе Красной Армии дивизий — механизированные. В свою очередь, из числа механизированных, по его словам, 1/3 — танковые, а остальные 2/3 — моторизованные. «Об этом не говорят, — доверительно отметил Сталин, обращаясь к присутствовавшим в зале, — но это вы должны знать».

Он упомянул о танках «первой линии», имевших броню в 3–4 раза толще, чем у боевых машин «второй линии». Сталин убеждал присутствующих: именно «толстостенные» танки «будут рвать фронт» противника в будущих боевых действиях.

В образовавшийся прорыв должны устремиться танки «второй» — «третьей линии», сопровождающие пехоту.

О своем любимом детище — авиации Сталин сообщил представителям военной элиты следующее: на смену боевым машинам, имевшим скорость 400–500 км в час, пришли более совершенные: «Мы имеем в достаточном количестве и выпускаем в массовом количестве самолеты, дающие скорость 600–650 км в час». Завершая обобщенную характеристику технического оснащения РККА, Сталин, в частности, сказал: «...Чтобы управлять всей этой новой техникой — новой армией, нужны командные кадры, которые в совершенстве знают современное военное искусство». Он поспешил уверить присутствовавших, что в техническом оснащении войск произошли изменения, но, по его мнению, содержание учебного процесса в военных академиях еще отставало от насущных требований дня.

Охарактеризовав состояние Красной Армии, Сталин перешел ко второй части своего выступления, посвященной внешнеполитическим проблемам. Он подробно остановился на объяснении причин поражений западных союзников и побед [274] Германии в ходе военных действий 1940–1941 гг. В своем выступлении 5 мая 1941 г. Сталин прежде всего акцентировал внимание на том, что основные противники Германии — Англия и Франция оказались недостаточно сильными.

Французские и британские руководители способствовали созданию атмосферы «пренебрежения к армии, к военным». Об армии не было заботы, и ей не было моральной поддержки. Появилась новая мораль, разлагающая армию. К военным относились пренебрежительно. В интерпретации Сталина получалось, что военнослужащий в этих странах по социальному статусу находился ниже лавочника, фабриканта, рантье. Во главе военных ведомств Англии и Франции «стояли люди случайные, малопонимающие», Франция «почила на лаврах». Ее армия стала после 1918 г. сильнейшей на европейском континенте. Но военная мысль не двигалась вперед, оставаясь на уровне Первой мировой войны. По выражению советского вождя, у французов «закружилась голова от побед, от самодовольства», в результате чего они «потеряли своих союзников».

Иное дело в Германии. Сталин уделил особое внимание в речи 5 мая 1941 г. характеристике тех положительных изменений, которые произошли в подготовке и вооружении германской армии после окончания Первой мировой войны. По его мнению, немцы критически пересмотрели причины своего разгрома и нашли пути для лучшей организации собственной армии, ее подготовки и вооружения. Военная мысль германской армии двигалась вперед. Армия вооружалась новейшей техникой, обучалась современным приемам ведения войны и тем самым приобрела большой боевой опыт. Сталин отметил как неоспоримый факт, что на тот момент у Германии была лучшая и по технике, и по организации армия.

Германское руководство извлекло политические уроки из Франко-прусской войны 1870 г. и из Первой мировой войны 1914–1918 гг. В 1870 г. немцы воевали против одной Франции, имея в тылу нейтральную Россию, и разбили французов. В 1914–1918 гг. Германии уже пришлось воевать на два фронта — на западе против Англии и Франции, а на востоке против России, в результате чего немцы в конечном итоге и потерпели поражение. В 1939 г., начиная войну, они «привлекли [275] на свою сторону Италию» и «нейтрализовали» СССР с помощью пакта Риббентропа — Молотова. Тем самым, подытоживал Сталин, германское руководство политически хорошо подготовилось ко Второй мировой войне. В эту войну оно вступило «под прогрессивным лозунгом борьбы против Версальского гнета», что позволило найти сочувствие у многих немцев. Именно под антиверсальскими лозунгами, как отметил Сталин, «Гитлер одержал ряд успехов».

Однако, перечислив преимущества военной и политической организации германской армии, советский вождь категорически заявил, что Германия лишь до известного момента «шла в гору». Задача, которую он поставил в своей речи 5 мая 1941 г., конечно же, не сводилась к простому перечислению достоинств вермахта и недостатков его военных противников. Аудитория ждала от Сталина оценки дальнейших перспектив мировой войны, более четкого определения роли в ней Красной Армии.

И Сталин в каком-то смысле оправдал подобного рода ожидания. Он многозначительно заявил, что несмотря на несомненные успехи, достигнутые Германией в боевых действиях, впереди ее ждет «большая борьба». Данный вывод оказался тесно увязанным в сталинской речи с попыткой ответа на коренной вопрос о «непобедимости германской армии». Вождь отвечал на данный вопрос резко отрицательно. Для него не было никакого сомнения в том, что «непобедимых армий» не бывает. Далее Сталин подробно обрисовал в своей речи 5 мая 1941 г. безрадостные для Германии и вермахта перспективы дальнейшего хода войны. Его аргументация сводилась к следующему. Политическая обстановка по сравнению с 1939 г. изменилась. Германия начинала войну под прогрессивным, вызывавшим сочувствие не только у немцев, но и у других народов, лозунгом освобождения от «цепей Версаля». Однако весной 1941 г. она уже перешла к военным действиям «под флагом покорения других народов», «под флагом гегемонии». Немцы, по словам Сталина, «стали завоевателями». Теперь они выступали под новым лозунгом: «главенствовать в Европе». Однако, уверял он, германская армия не будет иметь успеха в захватнической, завоевательной войне. [276]

Солдаты и офицеры вермахта оказались среди завоеванных народов, не встречая у них сочувствия. Армия, которая должна воевать, имея под собой и в своем тылу враждебные территории и население, подвергается серьезным опасностям, сделал вывод Сталин. В этом месте своей речи он позволил себе исторический экскурс, приведя в пример Наполеона I. Пока французский полководец вел войну за освобождение от крепостничества, он побеждал, но когда стал поработителем, посадив на престолы завоеванных государств своих родственников и маршалов, в ответ получил непокорность и многочисленные восстания. Таким образом, как только Наполеон начал войну с целью покорения и подчинения других народов, его армия стала терпеть поражения, и у него сразу обнаружилось множество врагов, что в конечном счете предрешило падение первого французского императора.

В германской армии, уверял Сталин выпускников военных академий, стала преобладать самоуспокоенность, и она начала отставать. У немцев появилось «головокружение от успехов», зазнайство. Германским офицерам и солдатам стало казаться, что они все могут, что их армия достаточно сильна и, вообще, незачем дальше ее совершенствовать. Однако, по утверждению Сталина, в смысле военного роста «германская армия потеряла вкус к дальнейшему улучшению военной техники». Действительно, рассуждал вождь, в вооружении германской армии нет ничего особенного, причем ни в танках, ни в артиллерии, ни в авиации. «Сейчас такое вооружение имеют многие армии, в том числе и наша», — доказывал Сталин «военным академикам».

Развивая свою мысль, он настаивал на том, что Красная Армия вооружена артиллерией и минометами, которые не только не уступают, но и превосходят немецкую артиллерию и минометы. Как отметил Сталин, немецкие танки действительно в массе превосходили советские танки. Однако он разъяснял следующее: конструкторы СССР создали средний танк «Т-34» и тяжелый танк «KB», которые превосходили по своим боевым качествам аналогичные германские машины. Но советская промышленность лишь осваивала серийное производство этих танков. Сталин с сожалением констатировал, что их было произведено «еще мало». [277]

Вождь уверял, что делалось все возможное для замены в кратчайший срок устаревших танков новыми.

Оценивая боевую авиацию немцев, Сталин, по одним свидетельствам, был вынужден признать, что пока именно она «лучшая в мире». По другим данным, он доказывал, что боевые самолеты советских ВВС «лучше немецких», и вообще, Германию в отношении авиации начинает обгонять не только СССР, но и Америка. В частности, советские авиаконструкторы, по его словам, ускоренными темпами создали образцы самолетов различного назначения, которые превосходили германские.

Сталин констатировал: не только СССР, но также Англия и США изучают опыт войны, немецкую военную технику, создавая образцы артиллерийских орудий, танков и самолетов, превосходящие по своему качеству германские. Германия же, по мнению вождя, упорно игнорировала эти факты, продолжая верить, что ее армия имеет превосходное вооружение и ни одно государство не способно создать более совершенную военную технику.

Все вышеизложенное, по мнению Сталина, показывало, что германская армия не является непобедимой.

Советский вождь присовокупил к своим аргументам и такой вывод: значительная часть германской армии теряет свой пыл, имевшийся в начале войны. В ее ряды якобы проникло хвастовство, самодовольство, зазнайство. Но напрасно немцы считают, что их армия идеальная, непобедимая. «Непобедимых армий нет», — еще раз провозгласил Сталин.

Заканчивая речь перед выпускниками военных академий, Сталин подытожил свои выкладки относительно причин победоносных военных действий Германии в Европе. Он со всей определенностью дал понять, что не следует преувеличивать силу и мощь германской армии, которая одерживала победы по преимуществу по причине военной слабости и неподготовленности к войне своих противников, в первую очередь — Франции.

В заключение Сталин поздравил выпускников военных академий и пожелал им успеха.

По окончании торжественной части нарком обороны С. К. Тимошенко пригласил всех на банкет. На банкете Сталин [278] вначале провозгласил тост за руководящие кадры военных академий. Затем — за представителей различных родов войск: артиллеристов, танкистов, летчиков, связистов, «славных пехотинцев».

Далее последовал ключевой момент всего грандиозного действа, происходившего вечером 5 мая 1941 г. Сталин попросил слова после тоста, предложенного генерал-майором танковых войск. Эта сталинская реплика явилась квинтэссенцией высказываний вождя, прозвучавших на выпуске военных академий в Кремле:

«Выступает генерал-майор танковых войск. Провозглашает тост за мирную сталинскую внешнюю политику.

Тов. Сталин: Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны — теперь надо перейти от обороны к наступлению.

Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия — армия наступательная».

Бросается в глаза одна особенность сталинских выступлений 5 мая 1941 г. — неприкрытая апология Красной Армии, сочетающаяся с пренебрежительно-критической оценкой боеготовности и боеспособности не только англичан и французов, но и одержавших ряд побед в военных кампаниях 1939–1941 гг. против европейских стран немцев.

Может возникнуть мысль о необоснованности оптимизма Сталина по поводу боевой готовности Красной Армии и ее технической оснащенности. Однако если попытаться посмотреть на данный вопрос с другой, пропагандистской точки зрения, подобное противоречие не выглядит столь вопиющим. Позднее, во второй половине мая 1941 г., Сталин в разговоре с наркомом обороны С. К. Тимошенко и начальником [279] Генерального штаба РККА Г. К, Жуковым подчеркнул, что в своих выступлениях на торжествах в Кремле, во-первых, хотел «подбодрить присутствовавших, чтобы они думали о победе», а, во-вторых, — опровергнуть утверждения «о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира»{599}. Исходя из этого сталинского разъяснения, становится ясно, почему вождь так много внимания уделил доказательству своего тезиса о Красной Армии как об армии современной и отчего столь критически охарактеризовал одерживавшие одну победу за другой вооруженные силы нацистской Германии.

Вышеприведенные свидетельства, касающиеся сталинской оценки боевых качеств вермахта накануне германо-советской войны, наводят на следующие размышления. Сталин в своей речи перед выпускниками военных академий РККА явно стремился скрыть раздражение (если не сказать больше) от военных побед германской армии.

Антигерманская направленность сталинской речи 5 мая 1941 г. в сочетании с апологией Красной Армии не оставляли сомнения, что ближайшим военным противником станет вермахт. Похвала, которой удостоил Сталин потенциального военного противника, сумевшего учесть уроки поражения в Первой мировой войне, усовершенствовать вооруженные силы и нанести поражение Франции в 1940 г., на деле оказалась лишь основанием для последовавших за ней критических оценок. Вождь даже прибег к манипуляции излюбленным тезисом («непобедимых армий не бывает»). Если в апреле 1940 г., на совещании при ЦК ВКП(б) Сталин применил этот тезис, характеризуя недостатки РККА, то в мае 1941 г. уже отнес его исключительно к вермахту.

В предвоенный период советский вождь довел до совершенства «ритуальный стиль» своих выступлений. Как правило, они уже не подлежали обсуждению, но давали сигнал к очередному всесоюзному «изучению», пропагандировались и разъяснялись, предваряя новую политико-идеологическую кампанию. Не случайно для ближайшего сталинского [280] окружения все сказанное вождем 5 мая 1941 г. на торжественном собрании и на приеме (банкете) по случаю выпуска слушателей военных академий являлось руководством к действию.

6.2. Незавершенная политико-идеологическая кампания

Бесспорно, выступления Сталина перед выпускниками военных академий явились основным «посылом сверху», послужившим сигналом к развертыванию политико-идеологической кампании под лозунгом наступательной войны. Однако данный «посыл», как это бывало и ранее, оказался не единственным.

Для осуществления политической пропаганды часто применяются декларации. В условиях сталинского режима к разряду деклараций как метода идеологического воздействия относились прежде всего заявления, сообщения и опровержения Телеграфного Агентства Советского Союза, которые периодически публиковались в центральных советских газетах. В выступлении перед партийным активом Ленинграда (ноябрь 1940 г.) А. А. Жданов призывал аудиторию следить за характером и стилем так называемых «опровержений ТАСС», что, по его мнению, давало возможность лучше судить о международном положении СССР{600}. Сам Сталин не только принимал решение о том, какие именно важные сообщения зарубежных информационных агентств, полученных ТАСС, следует публиковать, но и зачастую собственноручно писал их тексты.

Так произошло, например, в начале мая 1941 г. 9 мая в центральных советских газетах было опубликовано «Опровержение ТАСС», касавшееся сообщений зарубежных средств массовой информации о концентрации крупных воинских соединений Красной Армии на западных границах СССР. В «Опровержении...» пересказывались переданные информационным агентством Домей Цусин (Япония) данные о переброске советских войск с Дальнего Востока и из Средней Азии, о передаче в распоряжение Киевского особого [281] военного округа 2700 боевых самолетов, об усилении военно-морских флотов на Черном и Каспийском морях{601}.

Текст этого «Опровержения...», как уверяли составители документального сборника «1941 год», принадлежал Сталину. Данный вывод они обосновывали наличием сталинской пометы: «т. Молотову. Я думаю, что можно было бы дать такое опровержение»{602}. Обращение к подлиннику упомянутого документа позволяет конкретизировать представления об обстоятельствах составления «Опровержения ТАСС» от 9 мая 1941 г. и о сталинском «вкладе» в написание его текста.

Руководство ТАСС, как это часто практиковалось, направило Сталину «Служебный выпуск» за № 127/с со сводкой сообщений зарубежных информационных агентств, переданных тассовскими корреспондентами из-за границы. Одно из этих сообщений под заголовком «Домей-Цусин о концентрации советских войск на западных границах», с указанием места отправления (Токио) и датированное 7 мая 1941 г. Очевидно, Сталина заинтересовала эта информация. Вождь внес в текст рукописную правку. Так, именно он вписал эпитет «подозрительно крикливое», относящийся к сообщению Домей-Цусин. Основная мысль отредактированного Сталиным абзаца «Опровержения ТАСС» сводилась к тому, что информация Домей Цусин неверна. От имени Телеграфного Агентства СССР утверждалось: никакой концентрации крупных военных сил Советского Союза на его западных границах нет и не предвидится{603}.

Дневниковая запись Геббельса от 9 мая зафиксировала его реакцию на публикацию этого «Опровержения...»: «Очевидно, Сталин все же опасается. Какая разница между опровержениями ТАСС несколько месяцев назад, в которых нас (Германию. — В. Н.) откровенно или подспудно оскорбляли. Так все меняется, когда на тебя направлены расчехленные дула орудий»{604}. [282]

Однако можно с полным основанием предположить, что публикация вышеупомянутого «Опровержения...» явилась составной частью разворачивавшейся в СССР политико-пропагандистской кампании. Его содержательная сторона (сведения о переброске стрелковых частей и боевой авиации с Востока на Запад), даже несмотря на выраженное в резкой форме несогласие с подобными утверждениями, скорее всего, была призвана продемонстрировать нацистскому руководству, что Сталин и его окружение готовятся к вооруженному противоборству с Германией.

Как подчеркивали О. В. Вишлев и М. А. Гареев, опровержение ТАСС от 9 мая 1941 г. не случайно совпало по времени с переброской советских резервных армий из глубины территории СССР на запад. Последняя даже не маскировалась, а как бы специально демонстрировалась этим опровержением, являясь по своему характеру скорее политической, а не военной акцией с целью оказать сдерживающее влияние на военные приготовления Германии{605}. В подтверждение данного вывода можно привести конкретные свидетельства. Например, в день публикации «Опровержения ТАСС» по распоряжению начальника штаба Одесского военного округа генерал-майора М. В. Захарова вооружение, боевая техника и имущество НЗ были переведены в состояние, «готовое к немедленному использованию»{606}. В то же время, ознакомившись с текстом «Опровержения...», красноармейцы дислоцировавшихся на границе с союзной Германии Румынией воинских частей высказывали свое недоумение. Примечательно «разъяснение» на сей счет одного из политруков: «Все эти заявления (имелось в виду вышеупомянутое «Опровержение ТАСС». — В. Н.) и пакты (т.е. договоры с Германией от 23 августа и 28 сентября 1939 г. — В. Н.) пишутся для цивильных, но мы-то должны понимать, что нас сюда послали не к теще на блины. Мы знаем, кто наш враг, и [283] с честью выполним любую поставленую перед нами партией задачу»{607}.

Как уже упоминалось, в «Опровержении ТАСС» от 9 мая 1941 г. утверждалось, что никаких перебросок советских войск с Дальнего Востока к западным границам СССР не производится. Однако органами НКВД неоднократно фиксировались «нездоровые высказывания» военнослужащих на сей счет, которые наводят на мысль скорее об истинности сообщения японского агентства Домей-Цусин на сей счет, нежели тассовских (вернее, сталинских) опровержений. Так, среди подобного рода высказываний, датированных 12–13 мая, встречаются следующие соображения лейтенанта Дашевича из 75-й стрелковой дивизии Западного особого военного округа, двигавшейся к границе: «Советское правительство занимается обманом и действительность опровергает». 20 мая органы НКВД зафиксировали высказывание зубного техника одного из военных госпиталей Тошмана, который прямо утверждал: «Война с Германией будет обязательно. В настоящее время в СССР проходит мобилизация. Из Ровно отправили большую партию допризывников. Кроме того, из Дальне-Восточного края (ДВК) на Запад перебрасывается много войск... Теперь ясно, что было в японской газете (речь идет о сообщении агентства Домей-Цусин. — В. Н.), целиком соответствует действительности». Ему вторил военврач Дворников: «Хотя правительство и занимается опровержениями, но самому надо понимать, что будет война. Я сегодня сам получил пополнение из ДВК». Наконец, красноармеец Воронков, имея в виду «Опровержение ТАСС» от 9 мая 1941 г., заявил, что оно «не соответствует действительности». Воронков засвидетельствовал, что воинские части «прибывают из ДВК, высшее командование съезжается и, надо полагать, в ближайшее время будет война»{608}.

Сталинские выступления на выпуске слушателей военных академий РККА и последовавшая за этим публикация «Опровержения ТАСС» от 9 мая 1941 г., текст которого написал [284] Сталин, сыграли важную роль в разворачивавшейся политико-идеологической кампании. Их логическим развитием явилась публикация в центральном печатном органе ЦК ВКП(б) — журнале «Большевик» работы Сталина «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма». О сталинском намерении осуществить данную публикацию в секретариате ЦК стало известно из записки от 13 мая 1941 г. главного редактора газеты «Правда» П. Н. Поспелова, адресованной А. А. Жданову{609}.

Еще в 1934 г. Сталин разослал членам Политбюро ЦК ВКП(б) письмо с его собственной оценкой статьи «Внешняя политика русского царизма» и текст самой этой статьи. С особым пафосом Сталин подчеркивал в своем письме «ошибочность» высказанных Энгельсом в конце XIX в. мыслей о желательности поражения России в грядущем вооруженном столкновении с Германией.

Но большевистский лидер в 1934 г. не выразил желания помещать названную работу в журнале большевистской партии.

Выход в свет письма Сталина с оценкой статьи Энгельса «О внешней политике русского царизма» в мае 1941 г. рассматривается в новейшей историографии как свидетельство того, что советский вождь, «пусть и в относительно закрытой форме», указал на необходимость дальнейшего укрепления «нового стержня в идеологии». Тем самым причастные к идеологической пропаганде функционеры (представители партийно-государственного аппарата, пропагандисты, историки и литераторы), сознательно или интуитивно «поставившие» на великодержавие и патриотизм, сделали безошибочный выбор. В конечном счете, публикация сталинского текста должна была показать, что классово-интернационалистское начало в большевистской пропаганде стало уступать «державно-патриотическому» подходу{610}.

Как представляется, в конкретной исторической ситуации мая 1941 г. критические сталинские замечания по поводу статьи Энгельса о внешней политике дореволюционной России, обнародованные в ведущем печатном органе ЦК ВКП(б), [285] вероятно, представлялись как раз кстати. Они приобретали особую актуальность в условиях начинавшейся пропагандистской кампании, имевшей антигерманскую направленность.

Таким образом, устные выступления Сталина перед выпускниками военных академий, инспирированные им публикации («Опровержение ТАСС» от 9 мая и письмо по поводу статьи Энгельса «Внешняя политика русского царизма») можно рассматривать как «посылы сверху», которые послужили сигналом к развертыванию политико-идеологической кампании под лозунгом наступательной войны. Данный сигнал, естественно, был воспринят как руководство к действию людьми из ближайшего сталинского окружения, возглавлявшими пропагандистские структуры страны. В первую очередь, были взяты на вооружение мысли и идеи, высказанные Сталиным в выступлениях на приеме в Кремле 5 мая 1941 г. Это не могло не отразиться на изменении характера военной пропаганды.

13 мая в Кинокомитете собрались члены его Оборонной комиссии, созданной после вышеупомянутого совещания А. И. Запорожца с писателями и режиссерами, состоявшегося в марте 1941 г. О том, что говорилось на этом заседании, можно судить, в частности, на основании краткой записи присутствовавшего там В. В. Вишневского. Характеризуя создавшуюся обстановку, А. И. Запорожец заявил: «Дело идет явн [ым] обр [азом] к нов [ой] войне»{611}. Примечательно, что эта фраза, но в несколько видоизмененном виде, как указывалось, прозвучала и в сталинском выступлении 5 мая 1941 г. Данный факт, а также то, что Вишневский сделал 13 мая запись с кратким изложением речи Сталина перед выпускниками военных академий, позволяет предположить: именно на совещании в Кинокомитете ему стало известно (не исключено, что от начальника ГУППКА) содержание этой речи.

На заседании обсуждался годовой план создания фильмов военной тематики по Наркомату обороны и Наркомату военно-морского флота, а также говорилось об организации оперативных съемочных групп (писатель-сценарист, режиссер, оператор; встречаются фамилии Е. Л. Дзигана, [286] Р. Л. Кармена, М. С. Донского, Э. И. Шуб, Д. Вертова){612}. Полученные от А. И. Запорожца указания были положены В. В. Вишневским в основу его записки о мобилизационных мерах в кинематографии и о плане выпуска оборонных фильмов в 1941–1942 гг., датированной 14 мая 1941 г. и адресованной в ЦК ВКП(б). Вишневский подчеркнул, что не уделяется внимания созданию оборонной, мобилизационной организации в кинематографии (не учитываются кадры кинематографистов для армии и флота, нет достаточно сколоченных творческих групп, которые могли бы незамедлительно приступить к работе в боевых условиях, не разработана соответствующая съемочная аппаратура, отвечающая фронтовым условиям, не обобщен и не доведен до всех советских операторов, кинематографистов опыт, накопленный в деле создания военной кинохроники Э. К. Тиссэ, Р. Л. Карменом и другими кинодокументалистами).

Далее в записке делался вывод: «Необходимы самые срочные меры по приведению в порядок всего кинохозяйства с точки зрения мобилизационной». В. В. Вишневский подробно перечислил те мероприятия, которые, по его мнению, следовало немедленно предпринять для всесторонней подготовки кинематографа к грядущей войне: взятие на мобилизационный учет киноработников Москвы и других крупных городов; создание оперативных киносъемочных групп в составе: писатель, режиссер, оператор; знакомство с наличным фондом фильмов военной тематики; показ возможных районов будущей вооруженной борьбы; создание фильмов о Красной Армии и Военно-Морском Флоте, об отдельных родах войск и т.д. и т.п. Вишневский подробно остановился и на вопросе об освещении в кинематографе образа врага в грядущей войне. «В опытных, умелых руках писателей и режиссеров-монтажеров, — подчеркивал он в своей записке в ЦК ВКП(б), — фильмотечные материалы превратятся в агитационно-острые военные фильмы». Вишневский, в частности, предлагал: «Ряд немецких и других фильмов... нужно перемонтировать и с новым, большевистским текстом обрушить на головы противников». Среди [287] тех германских хроникально-документальных лент, которые можно было «обработать» в пропагандистских целях, Вишневский называл полученные в 1940 г. из Германии ленты «Поход на Польшу» и «Линия Зигфрида», отснятые фронтовыми кинооператорами вермахта.

Он считал необходимым также использовать опыт «творческих опергрупп» (писатель, режиссер, кинооператор), отснявших материалы о наступательных действиях частей Красной Армии по прорыву «линии Маннергейма» в Финляндии. Как уже отмечалось, В. В. Вишневский поначалу критически отнесся к хроникальной ленте «Линия Маннергейма». Между тем этот фильм был удостоен Сталинской премии, и писатель в своей докладной записке в ЦК ВКП(б) от 14 мая 1941 г. уже отозвался о нем положительно.

Вишневский определил темы «полнометражных сценариев о будущей войне» для экранизации в 1941–1942 гг. Среди них: «Прорыв укрепленного района у германской границы», «Парашютный десант в действиях против них (укрепленных районов. — В. Н.)», «Рейды танков и конницы во взаимодействии с авиацией»{613}. Даже далекому от военного дела человеку ясно, что подобная тематика отнюдь не предназначалась для пропагандистского обеспечения оборонительных операций Красной Армии в грядущей войне.

В. В. Вишневский сделал следующие характерные заметки для памяти по ходу совещания 13 мая 1941 г.: «Враг... Дикт [орский] текст + досъемка и готово», «Картина — о прорыве нем(ецкого) Ур-на (укрепрайона. — В. Н.)»{614}, опираясь на которые, можно предположить, что идеи использования в пропагандистских целях имевшихся германских хроникально-документальных кинолент и написания сценария о штурме пограничных укреплений немцев принадлежали отнюдь не самому Вишневскому, а излагались начальником ГУППКА.

Примечательна сама постановка В. В. Вишневским последней из названных тем, которая предлагалась для экранизации наряду с другой: «Форсирование рек (Сан, Висла и пр.)»{615}. [288]

Как известно, именно в это время Генштаб РККА завершал разработку «Соображений по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» (датируется не ранее 15 мая 1941 г.). В «Соображениях», в частности, предполагалось нанести упреждающей удар по находящимся в стадии развертывания у западных границ СССР германским войскам. Конечной стратегической целью действий Красной Армии был определен разгром противника и овладение «территорией бывшей Польши»{616}. В ходе осуществления задуманного она неизбежно должна была, во-первых, прорвать немецкие пограничные укрепления, во-вторых, форсировать реки Сан и Висла, находившиеся на бывшей польской территории, отошедшей к Германии согласно Договору о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г. По всей видимости, члены Оборонной комиссии Комитета по делам кинематографии в какой-то степени были информированы о подобных стратегических разработках. Иначе неясно, откуда у В. В. Вишневского, стоявшего у истоков создания этой комиссии, могла возникнуть идея создания «игровых фильмов» о штурме Красной Армией укрепленного района германской границы и преодолении ею названных водных преград. В его вышеупомянутой записке в ЦК ВКП(б) от 14 мая 1941 г. содержится примечательная рекомендация: план выпуска кинофильмов военной тематики на 1941–1942 гг. следовало строить «с полным учетом всех пожеланий и требований» оборонных наркоматов, в первую очередь — НКО{617}. В любом случае возможность совпадения замыслов Генштаба РККА, важнейшего органа Наркомата обороны, и творческих планов писателя В. В. Вишневского представляется нереальной.

Помимо Вишневского в ЦК ВКП(б) обратились с предложениями по усилению «мобилизационной готовности» также создатели киноленты «Линия Маннергейма» сталинские лауреаты 1941 г. операторы С. Я. Коган и В. С. Ешурин. Они направили письмо на имя А. А. Жданова. Письмо не датировано, [289] однако можно предположить, что оно относится к периоду после 5 июня 1941 г. В тот день М. И. Калинин, выступая перед выпускниками Военно-политической академии им. В. И. Ленина, говорил: «Мы не знаем, когда будем драться: завтра или послезавтра, а при таких условиях нужно быть готовым сегодня»{618}. В упомянутом письме содержится парафраз этого высказывания Калинина: «Когда будем воевать, мы не знаем, может быть завтра, и, нам кажется, что сегодня мы должны быть в полной готовности ко всяким неожиданностям».

С. Я. Коган и B. C. Ешурин предлагали организовать бригаду из кинохроникеров, имеющих уже боевой опыт, и поставить их на военный учет. Члены этой бригады должны были пройти военную подготовку, приспособить кинотехнику «к возможной работе на войне». Авторы письма на имя А. А. Жданова считали, что дело с производством «оборонных картин» обстояло очень плохо. Подготовка операторов на случай войны, по мнению С. Я. Когана и B. C. Ешурина, проводилась только на словах. Они обращались с просьбой к А. А. Жданову сдвинуть дело с мертвой точки, ибо ни студия кинохроники, ни Кинокомитет, ни другие инстанции, куда они обращались, не откликнулись на их предложения.

Жданов начертал на письме Когана и Ешурина: «Это старый вопрос о военной бригаде кинооператоров. Спросить Большакова и Запорожца, почему затянулось дело с организацией». Было решено дать поручение представителям Управления пропаганды ДА. Поликарпову и Т. С. Зуевой (зав. отделом культпросветучреждений), начальнику ГУППКА А. И. Запорожцу, а также председателю Комитета по кинематографии при СНК СССР И. Г. Большакову рассмотреть по существу поднятую в письме С. Я. Когана и B. C. Ешурина проблему{619}.

14 мая 1941 г. состоялось заседание Главного Военного Совета, на котором среди прочих рассматривался важнейший вопрос о перестройке военной пропаганды. На заседании ГВС 14 мая присутствовали: секретари ЦК ВКП(б) АЛ. Жданов и Г. М. Маленков, народный комиссар обороны С. К. Тимошенко, начальник Генерального штаба РККА [290] Г. К. Жуков, представители военного ведомства С. М. Буденный, К. А. Мерецков, Г. И. Кулик, Б. М. Шапошников, В. Д. Соколовский. Первый вопрос повестки дня формулировался следующим образом: «Итоги инспекторской проверки политзанятий в частях Красной Армии». Доклад по данному вопросу сделал начальник Главного управления политической пропаганды Красной Армии А. И. Запорожец. Он подвел итоги инспекторской проверки партийно-политической работы с личным составом РККА. На заседание были приглашены представители ГУППКА Ф. Ф. Кузнецов и М. Г. Гуревич{620}.

Выступавший в прениях по докладу Г. М. Маленков призвал во всей политико-пропагандистской работе учитывать «указания т. Сталина» на выпуске военных академий. «Речь идет о серьезной перестройке пропаганды в Красной Армии», — подчеркнул Маленков. Ему вторил А. А. Жданов: «Надо перестроить военную пропаганду, воспитательную работу в Красной Армии»{621}. В целом, в результате обсуждения доклада А. И. Запорожца, ему было поручено, с учетом обмена мнениями, «разработать и представить к очередному заседанию Главного военного совета предложения и проект директивы», в которой сделать основной упор «на поднятие боевой воспитательной работы»{622}.

В мае 1941 г. на основании сталинских указаний, «озвученных» в выступлении перед выпускниками военных академий РККА, было подготовлено несколько директивных и инструктивных материалов. 26 мая А. И. Запорожец обратился к секретарям ЦК ВКП(б) А. А. Жданову и А. С. Щербакову, а также к начальнику УПА Г. Ф. Александрову. Запорожец сообщал, что в ГУППКА составлен «проект раздела о задачах политической пропаганды в Красной Армии, вытекающих из выступления товарища СТАЛИНА 5 мая с.г., для общей директивы, подготавливаемой ЦК ВКП(б)». На экземпляре, направленном А. А. Жданову, имеется собственноручная подпись секретаря ЦК, сделанная карандашом. Можно сделать [291] вывод, что он лично ознакомился с представленным вариантом текста директивы{623}. Этот проект, озаглавленный «Задачи политической пропаганды в Красной Армии», состоял из трех частей. В первой части — преамбуле формулировались основные задачи политорганов и партийных организаций РККА, а также — непосредственно ГУППКА в контексте сталинских указаний от 5 мая 1941 г. Вторая часть проекта директивы была озаглавлена: «Примерная тематика докладов, бесед и политинформаций для красноармейцев и начальствующего состава Красной Армии». Наконец, третья часть содержала тематику занятий с красноармейцами и младшими командирами на летний период 1941 г. К проекту директивы прилагался список художественных фильмов, которые рекомендовались для демонстрирования в Красной Армии и предназначались только для военнослужащих{624}.

В сопроводительной записке, адресованной А. А. Жданову и А. С. Щербакову, А. И. Запорожец дополнительно сообщал, что ГУППКА на основании сталинских указаний «подготовлены новые директивы: а) очередные задачи партийно-политической работы в Красной Армии; б) о политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами на летний период 1941 г.; в) о марксистско-ленинской учебе начальствующего состава Красной Армии»{625}.

27 мая Запорожец направил Жданову проект третьей из названных директив. Начальник ГУППКА вновь напоминал, что документ составлен «на основе указаний товарища СТАЛИНА, данных им на выпуске слушателей академий Красной Армии 5 мая с.г.». Он также просил разрешить издать данную директиву «для руководства в Красной Армии»{626}. Просьба А. И. Запорожца представляется весьма примечательной. Ведь еще 3 марта была подписана в печать, а затем издана отдельной брошюрой утвержденная им директива ГУПККА «О марксистско-ленинской учебе начальствующего состава Красной Армии в 1941 году»{627}. Может возникнуть закономерный [292] вопрос: почему потребовалось переиздавать только что вышедший из печати директивный документ? Аналогичный вопрос касается и утвержденной А. И. Запорожцем директивы № 12 от 20 января 1941 г.{628}. Ответ на оба вопроса очевиден: после 5 мая 1941 г. содержание обоих директивных материалов, хотя они уже пошли в войска, не стало отвечать сталинской задаче перестройки военной пропаганды в наступательном духе. Поэтому Запорожец (как он неоднократно подчеркивал, по указанию Сталина) и составил новые директивы, хотя названия их остались прежними.

Кроме того, 26 мая 1941 г. начальник Главного Управления политической пропаганды Красной Армии направил А. А. Жданову, А. С. Щербакову и Г. Ф. Александрову текст доклада «Современное международное положение и внешняя политика СССР». Текст был подготовлен лекторской группой ГУППКА. А. И. Запорожец просил разрешить организовать на основе этого материала «лекции и доклады для личного состава Красной Армии в закрытых аудиториях»{629}.

Еще 25 апреля 1941 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) постановило создать комиссию по переработке инструкций армейским и флотским партийным организациям{630}. Задача воплощения в жизнь данного постановления была возложена главным образом на ГУППКА{631}.28 мая 1941 г. А. И. Запорожец направил А. С. Щербакову справку «Об изменениях, внесенных в проект новой инструкции Организациям ВКП(б) в Красной Армии в сравнении с инструкцией, утвержденной ЦК ВКП(б) в марте 1934 г.». В документе прежде всего подчеркивалось, что старая инструкция была составлена на основании Устава партии, принятого на XVII съезде, и учитывала особенности партийной работы в мирное время и, наоборот, совершенно не затрагивала специфику военного времени. Далее Запорожец сообщал, что на утверждение Оргбюро будет представлен новый проект «Инструкции организациям [293] ВКП(б) в Красной Армии». В нем подняты вопросы организационно-партийной работы, исходя из принятого на XVIII съезде партийного Устава. Кроме того, новая инструкция регулировала специфику проведения этой работы как в мирное, так и в военное время. В ней учитывались изменения, произошедшие «в жизни Красной Армии» с 1934 г.: а) проведение в жизнь единоначалия; б) опыт советско-финляндской войны. К этому времени Военное издательство Наркомата обороны представило уже вторую верстку брошюры с текстом переработанной «Инструкции организациям ВКП(б) в Красной Армии»{632}.

Варианты этих документов были предварительно переработаны комиссией Оргбюро. В тексте уже второй верстки «Инструкции организациям ВКП(б) в Красной Армии», имевшей выходные данные Воениздата Наркомата обороны и дату — 1941 г., в частности, подчеркивалось: «Партийные организации Красной Армии воспитывают весь личный состав... в духе беспредельной преданности Родине, в духе непримиримой ненависти к врагам Советского Союза, в духе постоянной готовности к ведению наступательной войны с целью полного уничтожения противника и достижения полной победы». Аналогичная формулировка встречалась и в проекте «Инструкции организациям ВКП(б) в Военно-Морском Флоте», который вышел из печати 22 мая 1941 г.

Рассмотрев представленные варианты обеих инструкций, Оргбюро 3 июня 1941 г. постановило поручить комиссии, созданной для их составления, внести поправки, сделанные на заседании, и вновь вынести на обсуждение{633}.

Не остались без дела и структурные подразделения ГУППКА. В первой половине мая 1941 г. начальника 7-го отдела М. И. Бурцева вызвали к наркому обороны, где были заслушаны доклады сотрудников отдела о сопредельных странах и армиях. Особое беспокойство Бурцева вызывала информация старших инструкторов по Германии и ее союзникам в Европе, поскольку они не располагали достаточно подробными данными о морально-политическом состоянии вермахта. А. И. Запорожец, ссылаясь на решение расширенного [294] заседания Главного военного совета от 14 мая 1941 г., пояснил М. И. Бурцеву, что ЦК ВКП(б) требует усилить работу по воспитанию личного состава в духе высокой боевой готовности. Начальник ГУППКАв этой связи сформулировал перед руководством 7-го отдела конкретную задачу — «в предельно короткий срок подготовить доклад о Германии и вермахте». А. И. Запорожец торопил М. И. Бурцева, который признавал впоследствии, что времени на получение достоверных данных по теме доклада либо для опровержения спорных положений уже не оставалось{634}.

Вся информация о политико-моральном состоянии вермахта была подготовлена призванным на военную службу в 7-й отдел ГУППКА Н. Н. Берниковым, в прошлом — аспирантом Ленинградского государственного университета. Он не имел возможности для глубоких обобщений, поскольку опирался на полученное еще в 1940 г. донесение разведуправления Прибалтийского особого военного округа. Донесение это, в свою очередь, базировалось на опросах литовских беженцев из занятого немцами в 1939 г. г. Мемеля (Клайпеды). К концу мая 1941 г. обзор политико-морального состояния немецкой армии был представлен начальнику 7-го отдела ГУППКА Текст доклада составил 140 рукописных страниц){635}.

В большинстве из вышеперечисленных материалов с той или иной степенью откровенности формулировался призыв Сталина о необходимости перестройки пропаганды в наступательном духе. Так, в проекте раздела общей директивы ЦК ВКП(б), подготовленном под руководством А. И.Запорожца и получившем название «Задачи политической пропаганды в Красной Армии», подчеркивалась необходимость разъяснения личному составу РККА, что СССР, «защищая свои государственные интересы, опираясь на свою возросшую политическую, экономическую и военную мощь, ведет наступательную внешнюю политику». Поэтому следовало воспитывать красноармейцев и командиров «в воинственном и наступательном духе, в духе неизбежности столкновения Советского [295] Союза с капиталистическим миром...»{636}. Аналогичным образом, в тексте доклада лекторской группы ГУППКА «Современное международное положение и внешняя политика СССР» констатировалось: «Особенное внимание нужно уделить воспитанию наступательного духа у бойцов»{637}.

В проектах директив ГУППКА «О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами на летний период 1941 года» и «О марксистско-ленинской учебе начальствующего состава Красной Армии» (вторая половина мая 1941 г.) давались разъяснения по поводу того, какая связь существует между понятиями «справедливая» и «наступательная» война. В первом из вышеназванных проектов избраны чересчур тяжеловесные формулировки: «О войнах справедливых и несправедливых иногда дается такое толкование: если страна первая напала на другую и ведет наступательную войну, то эта война считается несправедливой, и наоборот, если страна подверглась нападению и только обороняется, то такая война якобы должна считаться справедливой. Из этого делается вывод, что якобы Красная Армия будет вести только оборонительную войну, забывая ту истину, что всякая война, которую будет вести Советский Союз, будет войной справедливой»{638}. Критиковался «имеющийся у некоторых командиров взгляд на всякую наступательную войну, как на войну несправедливую», что, как подчеркивалось в документе, вело к отрицанию самой «возможности инициативы военных действий со стороны Красной Армии в государственных интересах Советского Союза».

С начала июня 1941 г. развернулась активная работа по доведению до необходимого уровня текстов главных директивных документов, которые отражали суть пропагандистского обеспечения «лозунга наступательной войны».

В проекте директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды на ближайшее время» идея о необходимости всестороннего воспитания личного состава Красной Армии в духе подготовки к «всесокрушающей наступательной войне» [296] и перестройки с этой целью всей пропагандистской работы была сформулирована довольно недвусмысленно. Как отмечалось в документе, в международной обстановке, в жизни Советского Союза и Красной Армии «за последнее время» произошли значительные изменения, которые необходимо учитывать во всей пропагандистской работе.

В области внешнеполитической эти изменения выразились, по мнению составителей документа, в следующем: расширение военных действий на балканские страны, Ближний Восток и Африку, смена Германией лозунгов «освобождения от цепей Версаля» на завоевательные, экономические затруднения воюющих держав и резкое снижение жизненного уровня «трудящихся всего капиталистического мира».

В жизни Советского Союза были отмечены такие позитивные явления, как «неуклонный рост политического, экономического и военного могущества», «блестящие успехи внешней политики», позволившие, в частности, присоединить Западную Украину и Западную Белоруссию, в результате чего «капиталистическому миру пришлось потесниться и отступить».

В жизни Красной Армии составители директивы ГУППКА отметили, исходя, естественно, из сталинских указаний от 5 мая 1941 г., завершение перестройки и методов обучения и воспитания войск на основе опыта современных войн, перевооружение на базе новейшей военной техники, возрастание роли и мощности танковых и моторизованных дивизий, рост политической сознательности, дисциплинированности, идеологической сплоченности.

В вышеупомянутой директиве делался вывод, что новые условия, в которых живет СССР, «чреватая неожиданностями» международная обстановка, наконец, задачи, поставленные большевистской партией и советским правительством перед Красной Армией, требуют «решительного поворота в пропагандистской работе, большевистского воспитания личного состава в духе пламенного советского патриотизма, революционной решимости и постоянной готовности перейти в сокрушительное наступление на врага».

Однако, как подчеркивалось в проекте директивы, все перечисленные изменения на международной арене, внутри [297] страны и в Красной Армии не нашли должного отражения в пропаганде и агитации. Уже в который раз указывалось на наличие «пацифистских настроений», на то, что пропаганда носила «мирный характер». Исходя, вероятно, из решения ГВС от 14 мая 1941 г., авторы проекта директивы ГУППКА указали на то, что пропагандисты «перестали критиковать враждебную фашистскую идеологию» и обличать «реакционную политику германского империализма, направленную на покорение и закабаление других народов». Более того, они не разоблачали «имеющиеся неправильные представления о германской армии как о якобы непобедимой».

Перечисленные недостатки в пропагандистской работе, как подчеркивалось в документе, способны «ослабить политико-моральную силу, понизить боевую активность, воинственный, наступательный дух Красной Армии». В этой связи в проекте директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время» предлагалось поднять пропагандистскую работу на уровень стоявших перед РККА «задач всемирно-исторического значения». Все формы пропаганды, агитации и воспитания требовалось «направить к единой цели — политической, моральной и боевой подготовке личного состава к ведению справедливой, наступательной и всесокрушающей войны».

Далее разъяснялось, что возросшая политическая, экономическая и военная мощь СССР позволяет ему осуществлять «наступательную внешнюю политику, решительно ликвидируя очаги войны у свои границ, расширяя свои территории». Эта наступательная политика выразилась, как подчеркивалось в директиве, в присоединении Западной Украины, Западной Белоруссии, в войне с Финляндией.

Из всего вышеизложенного делался закономерный вывод: поскольку сила СССР постоянно возрастает, Красная Армия и советский народ, обороняя его, «обязаны действовать наступательным образом, от обороны переходить, когда этого потребуют обстоятельства, к военной политике наступательных действий».

Далее в проекте директивы пересказывались основные положения сталинской речи 5 мая 1941 г., касающиеся причин успехов Германии и поражения Франции во Второй мировой [298] войне. Эти же положения были положены в основу разъяснений того, каким образом следует развенчивать «миф о непобедимости германской армии». Помимо сталинских выводов о «самодовольстве», «зазнайстве», «головокружении от успехов», которыми якобы страдал вермахт, в проекте директивы много внимания было уделено доказательству наличия «серьезных экономических трудностей», которые возникли у Третьего рейха в связи с затяжной войной. Указывалось, что германская армия — большая сила, которую трудно отрицать. Но, как подчеркивали составители проекта директивы ГУППКА, по мере затягивания боевых действий «военная мощь Германии ослабевает»{639}.

Эти и другие подобного рода характеристики вермахта настраивали на недооценку силы потенциального противника. Лекции и доклады, которые читались личному составу Красной Армии, порой проводились «на высоких» оптимистических нотах. Одним из самых распространенных анекдотов, использовавшихся докладчиками, был следующий. Молотов спрашивал Риббентропа, зачем немцы разместили у границы армию численностью в 2 млн. чел., на что последний отвечал: «Мы отвели сюда свои войска на отдых». В ответ на подобный вопрос германского министра иностранных дел следовала тирада его советского «коллеги»: Красная Армия сосредоточила у западных границ 2,5 млн. человек, чтобы «обеспечить отдых» германским войскам. Однако мало кто открыто говорил на лекциях и докладах в мае — июне 1941 г., какая мощная военная сила имелась у Германии и какой первоклассной боевой техникой она была оснащена. Отсюда — незнание всей правды о потенциальном противнике, плохое представление о размерах опасности. Преобладавшей была «традиционная» точка зрения: «быстро расправимся с агрессорами и войну будем вести на их территории»{640}.

Для разъяснения основ внутренней и внешней политики СССР, проблем Второй мировой войны намечалось использовать политические занятия с красноармейцами и младшими командирами, марксистско-ленинскую учебу начальствующего [299] состава, изучение сопредельных стран, доклады, лекции, массовую работу и красноармейскую печать. Армейским газетам следовало «придать боевой характер». В задачу армейской печати входило, как подчеркивалось в проекте директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время», не только обучение технике военного дела, но и политическое воспитание красноармейцев и командиров. Все политработники, командный состав, партийные организации, делался вывод в этом важном документе, должны были «возглавить поворот в пропаганде и обеспечить реализацию» этой директивы «не на словах, а на деле»{641}.

Как показывают имеющиеся фактические материалы, к началу войны с Германией были предприняты реальные шаги по реализации этих директивных указаний ГУППКА. 27 мая 1941 г, по просьбе А. И. Запорожца Секретариат ЦК ВКП(б) постановил увеличить тиражи газет семи военных округов на 72 тыс. экз. Кроме того, четыре вновь формировавшиеся армии получили свои армейские газеты, общий тираж которых достигал 40 тыс. экз. Подсчеты показывают, что благодаря этому решению в западных военных округах (Прибалтийском, Киевском, Западном особом, Одесском и Ленинградском) общий тираж красноармейских газет вырос с 1 июня 1941 г. с 265 тыс. до 350 тыс. экз.{642} В Орловском военном округе, вероятно, исходя из указания проекта директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время» в конце мая 1941 г. для редакторов дивизионных и училищных газет был продемонстрирован «современный наступательный бой в условиях, максимально приближенных к действительной боевой обстановке». Командующий войсками округа генерал-лейтенант Ф. Н. Ремезов дал армейским журналистам задание так описать действия участников учений, чтобы они смогли подчеркнуть все новации, внесенные в боевое обучение войск. Они, в свою очередь, детально и непосредственно [300] изучили действия бойцов, чтобы «использовать полученные знания на практической газетной работе».

2 июня 1941 г. В. В. Вишневский отметил в дневнике, что наряду с сосредоточением войск Красной Армии велась подготовка «соответствующей» (антифашистской) литературы. В частях РККА появились антифашистские фильмы, список которых, как уже указывалось, был утвержден ГУППКА («Профессор Мамлок», «Семья Оппенгейм» и др.){643}. Политорганы РККА уделяли кино как важному средству пропаганды постоянное внимание. План демонстрации кинофильмов в соединениях и частях утверждался начальником управления политпропаганды округа (армии) либо его заместителем. Внутри соединения его визировал начальник отдела пропаганды или его заместитель{644}. Если в начале июня 1941 г., как свидетельствует В. В. Вишневский, в войсках при наличии столь тщательного контроля со стороны командования начали демонстрироваться ранее запрещенные кинофильмы антифашистского содержания, то скорее всего это вытекало из указания «сверху». Следовательно, проекты пропагандистских директив ГУППКА, еще находившиеся в работе, стали воплощаться в практику.

Наглядным примером подтверждения их реализации могут служить и следующие факты. За две недели до начала войны начальник 7-го отдела ГУППКА М. И. Бурцев прибыл в г. Луцк, где дислоцировался штаб одной из сильнейших армий прикрытия Киевского особого военного округа — 5-й армии под командованием генерал-майора танковых войск М. И. Потапова. Примечательно, что Потапов, в распоряжении которого находилось не только два механизированных, два стрелковых корпуса и две авиационные дивизии, опирался на укрепленные районы (УРы): Ковельский, Владимир-Волынский и Струмиловский. Но командующий 5-й армией накануне войны рассматривал УРы не как средство, которое можно было использовать для упорной [301] обороны, а как своеобразный трамплин для стремительного наступления на врага{645}.

М. И. Бурцев прибыл в Луцк для оказания помощи армейскому управлению политической пропаганды в разработке «плана мероприятий на случай чрезвычайных обстоятельств»{646}. Документ, составленный с учетом его указаний, получил наименование «План политического обеспечения военных операций при наступлении». Он был подписан начальником управления политической пропаганды 5-й армии. Бесспорно, исходя из указаний эмиссара из Москвы (скорее всего, на основании руководящих директивных материалов, в частности, сводки о морально-политическом состоянии в Германии и немецкой армии) в «Плане политического обеспечения военных операций при наступлении» говорилось о наличии «первых признаков падения морали» вермахта, которые усилятся и углубятся после нанесения по нему сильного, молниеносного удара. В документе предполагалось вести военные действия на территории противника «в благоприятной для Красной Армии обстановке», когда ожидалась поддержка местного (польского) населения, а также «сопротивление немецких солдат войне и политике Гитлера»{647}.

Выше указывалось, что в проекте директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время» было намечено решительно покончить с недооценкой критики «враждебной фашистской идеологии», «реакционной политики германского империализма». Именно на эти моменты обратил внимание А. И. Запорожец, когда вызвал на беседу группу руководящих политработников. Среди них находился и член военного совета 16-й армии А. А. Лобачев, 10 июня прибывший в Москву. По воспоминаниям Лобачева, начальник ГУППКА заявил, что работать в войсках придется в новой обстановке, и устно ознакомил приглашенных с директивой об усилении политической [302] пропаганды и, в частности, «о необходимости разоблачения реакционной сущности фашизма»{648}.

Аналогичные указания получил направлявшийся к месту службы на Черноморский флот с группой политработников А. А. Азаров. В первой половине июня в Москве они получили указание начальника Главного управления Военно-Морского Флота армейского комиссара 2-го ранга И. В. Рогова «усилить в устной пропаганде разоблачение агрессивных действий германского фашизма, ориентировать личный состав на повышение бдительности и боевой готовности»{649}.

Таким образом, еще в процессе доработки проект директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время» доводился в устной форме до ответственных политработников армейского уровня.

Антифашистские формулировки и идея наступательной войны излагались в пропагандистских документах ГУППКА порой столь откровенно, что даже вызывали замечания со стороны руководства УПА ЦК ВКП(б). Г. Ф. Александров, знакомившийся с текстом вышеупомянутого доклада «Современное международное положение и внешняя политика СССР», обнаружил в нем формулировки, из которых следовало, что наиболее вероятным противником Красной Армии является вермахт. Отметив, что Германия еще не встретила достойного противника, составители доклада утверждали: «Между тем, такое столкновение не за горами». Г. Ф. Александров по данному поводу заметил на полях документа: «Этакой формулировки никак нельзя допускать. Это означало бы раскрыть карты врагу».

Опыт военных действий, говорилось далее в упомянутом документе, показал, что оборонительная стратегия против превосходящих моторизованных частей не давала никакого успеха. Отсюда следовал вывод: против Германии необходимо применить «наступательную стратегию, подкрепленную мощной техникой». На полях рукой Г. Ф. Александрова в этом месте была сделана многозначительная пометка: «Война с Германией»{650}. [303]

Таким образом, в мае — июне 1941 г. шла активная разработка пропагандистских директивных и инструктивных материалов, которые были нацелены на осуществление сталинских указаний, данных в выступлении перед выпускниками военных академий.

Германская агентура не могла не заметить, насколько далеко зашла эта деятельность. По ее сообщению, пропагандистская работа в частях Красной Армии накануне 22 июня 1941 г. сводилась к доказательству следующих положений: после перенесения военных действий на территорию противника развернется наступление на Запад с целью освобождения стран Европы от германского ига, что в свою очередь должно стимулировать революционный процесс и привести к избавлению европейских народов от гнета собственной буржуазии{651}.

22 мая 1941 г. из штаба 17-й германской армии поступило донесение, что назначенные в части Красной Армии политработники говорили о неизбежности войны между СССР и Германией. После заключения пакта Риббентропа — Молотова официально антифашистская пропаганда была запрещена, однако она существовала «в замаскированном виде», а с мая 1941 г. вновь стала открыто вестись в войсках{652}. 13 июня 1941 г. в разведсводке Генерального штаба Главного командования вермахта говорилось, что во время политзанятий и лекций личный состав РККА «подготавливается к возможности войны» против Третьего рейха{653}.

21 мая 1941 г. в газете «Комсомольская правда» под рубрикой «Консультация» была опубликована статья полкового комиссара И. Баканова{654}. Она настраивала на всемерное развитие качеств, необходимых в экстремальных военных [304] условиях. Баканов не был новичком в освещении тематики, связанной с «ленинско-сталинским учением о войне». Его публикации появлялись, например, на страницах журнала «Пропагандист и агитатор РККА»{655}.

Упомянутая статья И. Баканова начиналась с традиционного утверждения: согласно ленинско-сталинскому учению не та сторона ведет несправедливую войну, которая напала первой, а та, которая «является представителем реакции, контрреволюции, империализма». «Всякая революционная война является справедливой войной», — делал вывод полковой комиссар. Далее, ссылаясь на В. М. Молотова, автор публикации подчеркнул необходимость «еще настойчивее крепить мощь обороны нашего государства и боевой наступательный характер (курсив мой. — В. Н.) советского народа». Первый и самый важный предварительный итог «империалистической войны» для СССР состоял в том, по словам И. Баканова, что «в военном отношении» не следует уступать своим противникам. «Красная Армия, — подчеркнул он, — должна быть самой сильной армией в мире. Современная международная обстановка обязывает нас серьезно, изо дня в день готовиться к войне». Далее И. Баканов ссылался на ту часть сталинского выступления перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 г., в которой говорилось о завершении процесса перестройки и перевооружения РККА. Полковой комиссар выступил против «пацифистских настроений», которые якобы навязывались людям «некоторыми агитаторами».

Уже на другой день после появления публикации И. Баканова «Учение Ленина — Сталина о войне», 23 мая 1941 г., из Лондона была получена по линии ТАСС информация под заголовком «Агентство Рейтер о статье в «Комсомольской правде». Московский корреспондент Рейтера передавал, что активное обучение допризывников, которые «уже являются хорошими летчиками или хорошими стрелками», и другие факты свидетельствуют о подготовке СССР к войне. Здесь же приводились обширные пассажи из статьи [305] И. Баканова о необходимости повседневно готовиться к ней, искореняя проявления пацифизма, борясь со всем, что тормозит укрепление обороноспособности СССР. Следующая «тассовка», полученная из английской столицы, имела заголовок «Морнинг пост» о статье Баканова». В этом сообщении давались выдержки из публикации газеты «Дейли телеграф энд Морнинг пост», также излагавшей содержание материала, помещенного в «Комсомольской правде» 21 мая. Московский корреспондент британской газеты подчеркивал, что в статье И. Баканова Англия и ее союзники не называются уже «поджигателями войны», и расценивал это «как знаменательную перемену в советской политике» и в партийной пропаганде, способствующую «укреплению советского национального чувства» в период, когда СССР находится вне войны, но должен «смотреть опасности в лицо».

Очевидно, сильный резонанс, который имела в Англии отличающаяся необычайно откровенными пассажами о подготовке СССР к войне статья И. Баканова, не на шутку встревожил А. А. Жданова и А. С. Щербакова. 23 мая 1941 г. состоялось заседание Секретариата ЦК ВКП(б). На повестке дня стоял единственный вопрос: «О «Комсомольской правде», что свидетельствует о всей серьезности ситуации. Редколлегия «Комсомольской правды» к тому времени уже подвергалась обвинениям со стороны ЦК ВКП(б). В августе и ноябре 1940 г. ЦК были отмечены «непорядки в подборе кадров» для этой газеты. Результат не заставил себя ждать. Решением Оргбюро ЦК ВКП(б) от 21 ноября 1940 г. четыре члена редколлегии газеты получили выговор «за непринятие мер по очищению аппарата редколлегии от негодных работников»{656}.

На сей раз вина сотрудников «Комсомольской правды» оказалась более тяжкой. Секретариат утвердил проект постановления ЦК по вопросу о статье И. Баканова, состоявший из 5 пунктов. Было признано, что редакция «Комсомольской правды» нарушила установленный порядок опубликования статей на внешнеполитические темы, тем самым проявив «беспечность и политическое легкомыслие». За это был объявлен выговор члену редколлегии газеты Н. Н. Данилову, [306] а ее сотрудники Ц. А. Степанян и Я. М. Кадер, согласно постановлению, подлежали снятию с работы в «Комсомольской правде». УПА ЦК ВКП(б) было указано на недостатки в контроле над газетами, а секретариату ЦК ВЛКСМ — на неудовлетворительное руководство «Комсомольской правдой». На УПА ЦК ВКП(б) возлагалась обязанность «обеспечить строгий контроль за публикациями статей, затрагивающих внешнеполитические вопросы, исключающий всякую возможность повторения подобных ошибок в газетах».

Данный проект постановления был внесен на Политбюро ЦК ВКП(б), которое утвердило его 24 мая 1941 г.{657}. Случай с публикацией И. Баканова является наглядным примером того, как по существу был дезавуирован размах пропагандистской подготовки к войне. Знаменательно, что и после рассмотрения «дела «Комсомольской правды» на Секретариате и на Политбюро были наказаны только сотрудники газеты, а сам автор нашумевшей статьи И. Баканов, который, конечно же, получил «сверху» указания о политической направленности готовившегося им материала, остался в стороне.

Несомненно, налаженный ритм работы по воплощению в жизнь директивных и инструктивных материалов в духе «лозунга наступательной войны» был нарушен публикацией «Сообщения ТАСС» от 13 июня 1941 г.{658}. В нем, в частности, «разоблачались» слухи о «близости войны между СССР и Германией». Согласно этим слухам, с одной стороны, Германия якобы предъявила Советскому Союзу «претензии территориального и экономического характера» и ведутся переговоры о заключении нового, «более тесного соглашения между ними». С другой стороны, СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия начала сосредоточивать свои войска у его границ для нападения. Наконец, Советский Союз и сам осуществлял усиленную подготовку к войне против нее. [307]

В «Сообщении ТАСС» от 13 июня 1941 г. утверждалось, что все эти слухи совершенно беспочвенны. Обе стороны, говорилось в нем, и СССР, и Германия, неуклонно соблюдали условия пакта о ненападении между ними. Переброска же немецких войск, «освободившихся от операций на Балканах», в восточные и северо-восточные районы Германии связана, подчеркивалось в «Опровержении...», «надо полагать, с другими мотивами», не имеющими отношения к ее взаимоотношениям с Советским Союзом. Слухи о том, что он готовится к войне с ней, были названы «лживыми и провокационными». Традиционные летние сборы военнослужащих запаса и предстоящие маневры, которые проводятся ежегодно, «изображать как враждебные Германии по меньшей мере нелепо», отмечалось в этом сообщении.

Имеются многочисленные факты, свидетельствующие о негативных последствиях этой сталинской акции, призванной, как принято считать, лишь выяснить намерения германской стороны. Так, в частях 11-й армии Прибалтийского особого военного округа начавшаяся уже антифашистская пропаганда «сдерживалась»... прибывшими туда работниками ГУППКА: после сообщения ТАСС докладчики изменили тон своих материалов «в сторону успокоения»{659}. В клубах пограничников в западных военных округах перестали демонстрироваться антифашистские фильмы, в частности, «Профессор Мамлок»{660}.

Но для большинства политработников и после 13 июня 1941 г. директивные установки в антигерманском духе, полученные от командования, оставались в силе. Так, И. И. Азаров, проводивший политработу на кораблях Черноморского флота, которые участвовали в крупных учениях по высадке десанта, вначале пришел в полное замешательство. Вместе с командирами он постоянно разъяснял личному составу дивизии, участвовавшей в десантной операции, что война будет проводиться только на чужой территории, говорил об агрессивности Германии. Сообщение ТАСС поставило его [308] «в нелепое положение». К тому же никаких дополнительных указаний из Москвы, помимо тех, что он получил ранее от И. В. Рогова, не последовало. И. И. Азаров, будучи убежденным, что прежние установки остаются в силе, в своем выступлении перед моряками подчеркнул, что сообщение ТАСС от 13 июня не должно духовно разоружать и что фашизм остается злейшим врагом{661}.

Естественно, эффективность любой политико-идеологической кампании определяется степенью распространения в общественном сознании тех идей, которые выдвигались в ее ходе, пониманием представителями всех социальных групп населения конкретных задач, поставленных перед ними правящей элитой. «Нерешительность кремлевских верхов, — писал Г. В. Костырченко, — привела к тому, что психологическая подготовка населения к войне так и не началась в сколько-нибудь ощутимом виде и широких масштабах»{662}.

По этому поводу прежде всего следует отметить, что ввиду непродолжительности конкретной кампании, о которой идет речь (она длилась около полутора месяцев и по объективной причине, а именно ввиду нападения Германии на СССР была прервана), определить степень ее эффективности довольно трудно.

Однако имеется фактический материал, на основании которого можно сделать вывод: идея наступательной войны, являвшаяся основным стержнем политико-идеологической кампании мая — июня 1941 г., несмотря на незавершенность самой кампании, начала проникать в сознание советских людей.

С одной стороны, как среди гражданских лиц, так и в воинских подразделениях буквально накануне и в первые дни после начала германской агрессии против СССР было распространено мнение, что именно Советский Союз первым начал либо спровоцировал эту войну. Высказывания подобного рода были зафиксированы органами НКВД в июне 1941 г. В этом смысле довольно показательно мнение сотрудника Главного интендантского управления РККА Палеева, [309] который заявил буквально следующее: «...ускорение войны с Германией вызвано нашими провокационными действиями, то есть сосредоточением войск на Западной границе, а главное, выступлением тов. Сталина на выпуске Академиков (5 мая 1941 г. — В. Н.), где он заявил, что вступление СССР в войну — есть вопрос выбора момента. Кроме того, на всех докладах по международному вопросу, особенно закрытых, также говорилось, что война с Германией неизбежна, поэтому было бы странным со стороны Германии ожидать нашего сосредоточения. Надо признать, что удар немцев на нас, с их точки зрения, был единственно правильным решением сложившейся обстановки»{663}.

С другой стороны, несмотря на факт нападения Гитлера в первые дни войны наступательный настрой, внедренный пропагандой, был силен как в сознании гражданских людей, так и среди командно-политического состава Красной Армии. Так, ответственные контролеры горкома партии, побывавшие 23–24 июня 1941 г. на крупнейших предприятиях Москвы (заводы «Шарикоподшипник», «Красный пролетарий», фабрика «Большевичка»), зафиксировали распространение среди рабочих и ИТР «слухов» и «разговоров» о том, что якобы Красной Армией взяты Варшава, Данциг (Гданьск) и Кенигсберг и она уже ведет успешное наступление на Румынию»{664}.

Н. К. Попель, начальник политотдела механизированного корпуса, дислоцировавшегося в Западной Украине, 22 июня 1941 г. наблюдал, как советские танкисты писали мелом на бортах своих боевых машин лозунг «Даешь Берлин!». Из разъяснений командира танкового батальона Попель уяснил, что «сочинял» такого рода лозунги замполит, который надеялся в скором времени «прикончить Гитлера» и пройти по главной берлинской магистрали — Унтер ден Линден. Да и сам Н. К. Попель не сомневался: «бои из приграничной полосы перенесутся вскоре на территорию сопредельных государств, а затем — Германии»{665}. [310]

То, что ответственные политработники в действующих воинских частях, вопреки логике развития событий, продолжали придерживаться прежних наступательных установок, приводило порой и к трагическим результатам. На заседании военного совета Юго-Западного фронта 23 июня 1941 г. после получения указаний из Москвы о начале наступления начальник штаба фронта генерал-лейтенант М. А. Пуркаев высказал обоснованное мнение: поставленная боевая задача в условиях, когда враг быстро продвигается вперед, является невыполнимой. В ответ член военного совета фронта корпусной комиссар Н. Н. Вашугин с возмущением парировал: «А вы подумали, какой моральный ущерб нанесет тот факт, что мы, воспитывавшие Красную Армию в высоком наступательном духе, с первых дней войны перейдем к пассивной обороне?»{666}. После провала попыток контрнаступления фронта Н. Н. Вашугин 28 июня 1941 г. покончил жизнь самоубийством{667}.

Все вышеизложенное, на наш взгляд, дает основания, во-первых, признать сам факт начала развертывания политико-идеологической кампании под лозунгом наступательной войны, исходным пунктом которой явились выступления Сталина в Кремле перед выпускниками военных академий РККА. Однако говорить о том, что эта кампания была завершена, достигла своей цели, мы, естественно, не можем, поскольку она была прервана начавшейся германской агрессией против СССР.

Трудно отрицать факт начала развертывания в СССР в мае — июне 1941 г. политико-идеологической кампании под лозунгом наступательной войны. В отличие от кампаний 1939–1940 гг., о которых упоминалось выше, когда в роли инициаторов выступали сталинские «соратники» (Молотов, Жданов, Мехлис), а сам вождь оставался как бы «в тени», в мае 1941 г. Сталин публично «озвучил» новые задачи, стоящие перед партийными и армейскими пропагандистскими органами. Секретари ЦК ВКП(б), которые возглавили работу по непосредственному практическому воплощению [311] в практику сталинского лозунга наступательной войны, а также руководство ГУППКА стремились внедрить в сознание руководителей пропагандистских структур РККА, что речь идет о новом, коренном повороте в советской пропаганде.

В то же время говорить о том, что политико-идеологическая кампания, развернувшаяся в мае — июне 1941 г., приняла большие размеры, а тем более достигла своей цели, естественно, нет оснований. Кремль дал «добро» на ее развертывание. Однако в сложнейшей международной обстановке следовало соблюдать строгую конспирацию (прежде всего, в публикациях в открытой печати). Поэтому для развертывания этой кампании на всю мощь политико-пропагандистского аппарата не было возможностей. В конечном счете она была прервана начавшейся 22 июня 1941 г. германской агрессией против Советского Союза. Проекты подготовленных ГУППКА директивных материалов, в основу которых был положен лозунг «наступательной войны», оказались невостребованными и сданы в архив. [312]

Дальше