Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава четвертая.

Не равный враг: Польша и Финляндия под пропагандистским прицелом (1939–1940 гг.)

4.1. В угаре «красного империализма»: антипольская кампания 1939 г.

Второй пункт секретного дополнительного протокола к пакту Риббентропа — Молотова, в частности, гласил: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана». Решение в перспективе вопроса о целесообразности сохранения независимого Польского государства обе стороны брали на себя, предполагая, что он «может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития». В любом случае, Советский Союз и нацистская Германия намеревались разрешить этот вопрос «в порядке дружественного обоюдного согласия»{361}.

К концу августа 1939 г. у Гитлера не оставалось сомнений относительно того, каким именно путем будет разрешена польская проблема. Нацистское военно-политическое руководство, начиная с апреля, активно готовилось к нападению на Польшу. Фюрер явно играл на опережение, надеясь на успешные боевые действия в польской кампании при условии, [156] если в дело активно не вмешаются западные союзники поляков — англичане и французы. Замыслы Сталина в отношении Польши были менее определенными. Он действовал осторожно, исходя из развития событий в ставшем уже неизбежным германо-польском конфликте. Помимо этого, он был вынужден внимательно следить за ситуацией на международной арене и, в частности, в Восточной Европе. С нападением Германии на Польшу (1 сентября 1939 г.) Кремль стал готовиться к практическим шагам по освоению ранее оговоренных в этом протоколе «сфер государственных интересов» в Восточной Европе.

В атмосфере неопределенности и ожидания событий, активным участником которых будет СССР, органами НКВД фиксировались высказывания красноармейцев и командиров, которые не основывались на надежной информации, а по существу являлись попыткой «разгадать код» дальнейших действий Сталина на международной арене. В них звучали предположения о существовании секретной части к пакту Риббентропа — Молотова, в которой и оговаривались дальнейшие действия Советского Союза на случай германо-польской войны. Так, заместитель начальника 5-го отдела 5-го управления РККА Шулькин полагал, что к пакту о ненападении с Германией имеется «еще секретная часть (выделено мной. — В. Н.)», в которой оговаривалась безопасность западных границ Советского Союза. Начальник кафедры Военной академии им. В. И. Ленина Волков считал, что в тексте договора, опубликованном не полностью, имеется пункт о передаче немцам в случае войны с Польшей территории, принадлежавшей Германской империи до 1914 г. В свою очередь, СССР «должен забрать Западную Украину и Западную Белоруссию»{362}.

Курсант Пермской авиашколы Ведерников утверждал, что, заключив это дипломатическое соглашение, Германия развязала себе руки «для агрессивных действий по отношению стран Западной Европы». А младший командир стрелковой роты прямо заявлял следующее: СССР способствовал [157] началу Второй мировой войны. Не подписав пакт о ненападении, немцы бы побоялись «начать войну с Польшей, а теперь Гитлер осуществляет свои планы»{363}.

Сразу же после вторжения вермахта на польскую территорию из Кремля последовало, по крайней мере, три «посыла сверху», которые можно квалифицировать как сигналы для развертывания политико-идеологической кампании, направленной на пропагандистское обеспечение «освободительного похода» Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию. Первым «посылом» для развертывания упомянутой кампании можно считать беседу Сталина с генеральным секретарем Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (Коминтерна) Г. М. Димитровым в Кремле в ночь с 7 на 8 сентября 1939 г. в присутствии В. М. Молотова и А. А. Жданова. Касаясь, в частности, отношения к Польше в условиях начавшейся Второй мировой войны, Сталин указал, что ранее (в истории) это было национальное государство, поэтому «революционеры защищали его против раздела и порабощения». Теперь же, развивал он свою мысль, это — «фашистское государство», угнетающее «украинцев, белорусов и т.д.», которое следовало уничтожить. В данной связи советский лидер задал риторический вопрос: что плохого, если бы «в результате разгрома Польши» социалистическая система распространилась «на новые территории и население»?{364}.

Несмотря на всю лаконичность сталинских высказываний о перспективах существования Польского государства в условиях начавшейся Второй мировой войны, прозвучавших в «узком кругу» его ближайших соратников, они передают основной тезис вождя: Польша неминуемо будет разгромлена, а сам факт ее падения должен стать сигналом для начала процесса территориальных приращений СССР.

В начале сентября 1939 г. поляки, которых в военном отношении не поддержали западные союзники — англичане и французы, были вынуждены вести явно неравное вооруженное противоборство с германской агрессией. Сталин, понимая, [158] что в создавшихся условиях поражение Польского государства неизбежно, решил при помощи Красной Армии вернуть силой уступленные Речи Посполитой в 1921 г. по Рижскому миру территории Западной Украины и Западной Белоруссии. При этом Берлин пытался убедить Москву выступить как можно скорее, но Сталину некуда было спешить, ибо события на западе разворачивались явно в его пользу.

Между тем буквально накануне «освободительного похода» Красной Армии в Польшу в журнале «Политучеба красноармейца» (номер сдан в производство 23 августа, а подписан в печать 7 сентября 1939 г.) была опубликована статья полкового комиссара Н. Я. Осипова о марксистско-ленинском понимании «характера войн в современную эпоху»{365}. Автор, опираясь на работы К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина и, наконец, на «Краткий курс истории ВКП(б)», разъяснял, что войны бывают лишь двух родов: справедливые и несправедливые, причем, если первые непременно «являются продолжением политики прогрессивных, революционных классов» и всегда «связаны с интересами народа», вторые, наоборот, «грабительские», «антинародные и реакционные» по своей сути. Следовательно, вовсе не важно, на чьей именно территории ведутся боевые действия, и вообще, кто начал их первым. Гораздо важнее другое: «Красная Армия будет вести войну за дело всего передового, прогрессивного человечества, против извергов реакции, эксплуатации, контрреволюции» и при известных условиях «может предупредить нападение агрессоров (курсив мой. — В. Н.) на отечество социализма». Как образно говорилось в названной статье, Красная Армия «возьмет разбойника за горло» «железной рукой», прежде чем тот «успеет вынуть свой кровавый нож». Далее автор разъяснял, что характерными качествами РККА являются «активность и наступательность», а посему «не исключена возможность, когда «самим ходом исторического процесса рабочий класс вынужден будет взять на себя инициативу военных действий». Н. Я. Осипов опирался при этом на выводы [159] М. В. Фрунзе, который в свое время обосновывал подобные действия, создававшие «полное совпадение требований военного искусства и общей политики».

В заключение полковой комиссар Осипов утверждал следующее: поскольку Красная Армия предназначена для выполнения интернациональных задач, то в случае, если ее помощь «может дать решающие политические и военные результаты», такая помощь будет оказана. Обращаясь к буржуазным «политикам» и «стратегам», он заверил: «справедливый характер войны СССР и наша принципиально мирная политика» вовсе не исключают «наступательные действия Красной Армии в военно-стратегическом и оперативно-тактическом смысле»{366}. Далее Н. Я. Осипов ссылался на авторитетное ленинское высказывание, прозвучавшее на VIII Всероссийском съезде Советов (1920 г.), суть которого сводилась к следующему: постоянные призывы к оборонительной войне — это признак «мелкобуржуазного пацифизма»{367}.

Упомянутая статья в одном из ведущих печатных органов ПУРККА заканчивалась выводом: «Верная заветам Ленина и указаниям Сталина, Красная Армия перейдет границы агрессора, раздавит врага мощью своего оружия и вооруженной рукой поможет трудящимся стран-агрессоров свергнуть капиталистическое рабство»{368}.

Тем временем, вслед за сталинскими наставлениями, прозвучавшими в личной беседе с Димитровым, Молотовым и Ждановым, был осуществлен второй, теперь уже публичный, «посыл сверху» для развертывания антипольской политико-идеологической кампании. В газете «Правда» появилась передовая статья с весьма характерным заглавием и, что более важно, весьма примечательная по своему содержанию. Ее текст был подготовлен А. А. Ждановым. В редактировании статьи принял участие Сталин. Лишь после сталинской редакторской правки статья приобрела законченный вид и появилась на первой полосе газеты «Правда», однако без указания [160] фамилии автора{369}. В статье утверждалось, что Польское государство, основанное на угнетении проживавших на его территории белорусов и украинцев, «оказалось недееспособным» и при первых военных неудачах «стало распадаться». Согласно политической установке, «озвученной» Сталиным в ходе вышеупомянутой беседы в Кремле, советская пропаганда нацеливалась на формирование двойственного образа Польши. С одной стороны — враждебно-реакционное польское правительство, с другой — стонущие под гнетом «единокровные братья» белорусы и украинцы, которые с нетерпением ожидали освобождения именно со стороны СССР, силами Красной Армии. За границей передовая статья газеты «Правда» от 14 сентября 1939 г. была однозначно истолкована как сигнал к подготовке занятия Советским Союзом Западной Украины и Западной Белоруссии{370}.

Таким образом, советские пропагандистские структуры еще до начала похода Красной Армии на территории Западной Украины и Западной Белоруссии, т.е. до 17 сентября 1939 г., получили указания высшего руководства о том, в каком ключе должна вестись антипольская политико-идеологическая кампания.

Основные идеи, изложенные в упомянутой беседе Сталина с Г. М. Димитровым и в названной передовой статье газеты «Правда», сводились к тому, что Польское государство оказалось внутренне несостоятельным, а его вооруженные силы не готовыми к отражению нападения извне и, следовательно, обречены на поражение. Особо подчеркивалось наличие острых противоречий между «угнетающей» (поляки) и «угнетенными» нациями (белорусы и украинцы). На интерпретацию именно этих сталинских указаний была направлена деятельность пропагандистских органов (Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), Политического Управления Рабоче-Крестьянской Красной Армии, Главлита, Комитета по делам искусств при СНК СССР, средств массовой информации). [161]

Свою лепту в освещение «польской» тематики на этапе подготовки и проведения «освободительного похода» Красной Армии внесли представители советской интеллектуальной элиты: писатели, журналисты, кинематографисты. На штатные должности в редколлегии периодических изданий действующей армии были назначены С. Вашенцев, В. И. Лебедев-Кумач, А. Т. Твардовский, Е. А. Долматовский{371}.

Существенный вклад внесли в «общее дело» и художники-карикатуристы. К концу 1930-х гг. в жанре политической карикатуры работали десятки советских художников. Но наибольшую известность и признание получили как мастера жанра Л. Г. Бродаты, Ю. А. Ганф, В. Н. Горяев, Б. Е. Ефимов, А. М. Каневский, Кукрыниксы, К. П. Ротов. Именно их карикатуры, в том числе и по «польской» тематике, наиболее часто публиковались в центральных советских журналах и газетах накануне и в период Второй мировой войны.

Согласно подсчетам А. В. Голубева, в 1920–1930-е гг. Польша «занимала» в советской карикатуре 6-е место по количеству посвященных ей и опубликованных в «Крокодиле» рисунков{372}. Можно назвать такие известные работы, как «Пилсудский точит зубы на СССР», «Союз» всадника с лошадью» Б. Ефимова, «Ясновельможная Польша пес Антанты», «На польской арене» В. Н. Дени и другие.

К концу 1930-х гг. в советской карикатуре сформировались определенные образы-стереотипы, связанные с восприятием тех или иных зарубежных стран или их лидеров. По меткому замечанию А. В. Голубева, «искушенный читатель» журнала «Крокодил» без всяких подписей под карикатурами узнавал этих персонажей, ориентируясь на «привычные детали». Например, Ю. Пилсудского «характеризовали» неизменные конфедератка и усы{373}.

Во второй половине 1930-х гг. в советской политической карикатуре преобладали такие сюжеты, как сближение Польши с «лимитрофами» (Эстонией, Финляндией), а также с Румынией, [162] Францией и, наконец, с Германией, что рассматривалось как источник потенциальной военной угрозы для СССР. С нападением Германии на Польшу и началом Второй мировой войны подобные «проходные» сюжеты сошли на нет. В связи со свертыванием в Советском Союзе антинемецкой и антифашистской пропаганды после подписания пакта Риббентропа — Молотова и активизацией советско-германского сотрудничества в различных областях (политической, дипломатической, экономической, военной), в условиях начавшейся новой политико-идеологической кампании, направленной исключительно против Польши, изменилась и методика «подачи» карикатур «польской» тематики.

Как отмечал В. Токарев, она «нарушила годичную паузу в сатирической обрисовке» этой страны. В октябре — ноябре 1938 г. советское и польское руководство предприняли встречные шаги по нормализации двухсторонних отношений, которые обострились в связи с позицией Варшавы, занятой в условиях предвоенного политического кризиса. Тогда был введен своеобразный мораторий на карикатурное отражение польской тематики. По мнению Токарева, этот мораторий сохранялся до 17 сентября 1939 г.{374}.

Как представляется, данное наблюдение требует некоторой корректировки. Первые карикатуры, представлявшие Польшу в контексте новой политико-идеологической кампании, стали готовиться уже в начале сентября 1939 г. К такому выводу можно прийти, в частности, обратившись к рисунку К. Елисеева «Существенный момент»{375}. Материалы для номера журнала «Крокодил», где помещен этот рисунок, были подготовлены к 5 сентября, когда до вступления Красной Армии на польскую территорию оставалось еще целых 12 дней, а подписан он в печать 21 сентября 1939 г.

На упомянутом рисунке К. Елисеева изображен польский офицер-кавалерист. У ног его коня штыком в землю воткнута винтовка. Эта деталь, очевидно, была призвана показать [163] растерянность польских военнослужащих, неготовность польской армии к сопротивлению наступающему врагу, т.е. немцам. Обращаясь к крестьянам, взирающим на него (судя по их одежде, это украинцы или белорусы), польский офицер восклицал: «Панове, наше отечество (т.е. Польша. — В. Н.) в опасности». И слышал в ответ: «Не знаем, как ваше, а наше теперь уже в полной безопасности».

Скорее всего, автор карикатуры в иносказательной форме проводил мысль о неизбежности падения Польши под ударами немцев. В то же время можно предположить, что устами изображенных на карикатуре крестьян, принадлежащих к угнетаемым «национальным меньшинствам» Польши, К. Елисеев декларировал мысль о выгодном для СССР («отечества всех угнетенных») дипломатическом соглашении с Германией от 23 августа 1939 г.

15 сентября 1939 г. был закончен подбор материалов (текста и рисунков) для очередного, 26-го номера журнала «Крокодил». В этом номере (он был подписан в печать 27 сентября 1939 г., в день, когда в Москву для подписания нового советско-германского соглашения прибыл министр иностранных дел Третьего рейха И. фон Риббентроп) помещен рисунок Ю. А. Ганфа «Польские эмигранты».

...По осенней дороге пара лошадей несет тарантас. На облучке — целых три «кучера»: польский генерал в конфедератке и два гражданских. На заднем сиденье в неудобных позах расположились «пассажиры». Это, судя по специальным надписям к рисунку, «нищета», «голод» и «бесправие». Тарантас покидает польскую территорию. Автор карикатуры, очевидно, ставил перед собой задачу показать, что теперь эти земли навсегда будут избавлены и от нищеты, и от бесправия, и от голода. Ю. А. Ганф лишний раз акцентировал внимание читателей «Крокодила» на факте поражения польской армии: на земле валяется офицерская фуражка; сабля до самого эфеса воткнута в землю{376}.

Пока поляки отходили все дальше от своей западной границы под ударами превосходящих германских сил, на восточных [164] границах Речи Посполитой сосредоточивались части Красной Армии. К 17 сентября было создано два фронта — Белорусский и Украинский (8 стрелковых, 5 кавалерийских, 2 танковых корпуса; 21 стрелковая, 13 кавалерийских дивизий, 16 танковых, 2 моторизованные бригады). Они насчитывали свыше 600 тыс. чел. На вооружении имелось около 5000 орудий и минометов, свыше 4700 танков, около 3300 самолетов{377}. В восточных воеводствах Польши дислоцировались воинские части, насчитывавшие 340 тыс. чел. при 540 орудиях и 70 танках{378}.

Естественно, наличие столь многочисленной группировки сил Красной Армии, значительно превышавшей те силы, которые участвовали в вооруженных конфликтах у озера Хасан и у реки Халхин-Гол, определяло характер деятельности партийно-политических органов, в первую очередь — ПУРККА. Пропагандистское обеспечение «освободительного похода» Красной Армии в Польшу начало готовиться загодя, по меньшей мере за две недели до его начала. Л. З. Мехлис, прибыв в штаб Белорусского особого военного округа, 15 сентября своей телефонограммой дал задание начальникам политуправлений военных округов срочно перепечатать в окружных газетах передовую статью газеты «Правда» «О внутренних причинах военного поражения Польши». На основе этой статьи следовало развернуть массовую разъяснительную работу. По указанию Л. З. Мехлиса создавались фронтовые подразделения для ведения антипольской пропаганды. В политуправлениях Белорусского и Украинского фронтов формировались отделы по работе среди населения противника и военнопленных, по штатам военного времени развертывались 6 редакций газет на иностранных языках и типографии{379}. В ночь с 16 на 17 сентября 1939 г. только в войска Украинского фронта было выдано [165] 180 тыс. экз. обращений к солдатам Речи Посполитой, отпечатанных на польском языке. Фронтовыми политуправлениями, также на польском языке, издавались газеты «Слово солдата» и «Голос солдата»{380}.

В ходе подготовки к вводу войск на польскую территорию существенно возросли тиражи окружных газет: в БОВО — на 60% (с 80000 до 130000 экз.), в КОВО — на 70% (с 90000 до 150000 экз.). На Белорусском фронте издавалось 47 газет (3 фронтовые, 8 армейских, 36 дивизионных и бригадных) общим тиражом 515 тыс. экз.; на Белорусском фронте — 59 газет (3 фронтовых, 8 армейских, 48 дивизионных и бригадных). Редакция дивизионной газеты «За Родину!» (Украинский фронт) дважды в день выпускала особый боевой листок с материалами ТАСС. В дивизионной газете 10-й стрелковой дивизии Белорусского фронта «На боевом посту» ежедневно выпускался специальный информационный бюллетень.

Как уже отмечалось, одним из основополагающих документов в ходе развернувшейся политико-идеологической кампании по обоснованию и объяснению внешнеполитических акций советского руководства в отношении Польши стала вышеупомянутая передовая статья, опубликованная в газете «Правда» 14 сентября 1939 г. Так, армейские политуправления Белорусского и Украинского фронтов в своих директивных документах, изданных сразу после публикации передовой статьи в газете «Правда», акцентировали внимание на том, что проживавшие на польских территориях украинцы и белорусы уже восстали против помещиков и капиталистов. В этих условиях Красная Армия выступала как армия-освободительница. Командному составу воинских соединений РККА, сосредоточившихся на границе с Польшей, давалось следующее разъяснение: задача предстоящего похода состоит в том, что «панская Польша должна стать Советской»{381}.

Еще одним, также публичным, «посылом сверху» в развертывавшейся антипольской политико-идеологической кампании явилось выступление по радио В. М. Молотова [166] 17 сентября 1939 г., текст которого немедленно был опубликован в центральных советских газетах{382}. Ранним утром того же дня Красная Армия пересекла советско-польскую границу и устремилась на запад. Обращаясь к «гражданам и гражданкам Советского Союза», Молотов, обосновывая эту вооруженную акцию, по существу пересказал сталинский тезис о несостоятельности Польского государства. В его речи по радио были также «озвучены» и установки, которые отразились в официальной ноте правительства СССР, врученной польскому послу в Москве В. Гжибовскому в 3.15 утра 17 сентября 1939 г. В этом дипломатическом документе, в частности, утверждалось, что Варшава уже не является столицей Польши, правительство страны распалось, в связи с чем прежние советско-польские договоры можно считать утратившими силу. В этих условиях Советский Союз решил подать «руку помощи своим братьям» — украинцам и белорусам, населяющим ее территории, а Красная Армия получила приказ перейти границу и «взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии»{383}.

Получив указания «сверху» и восприняв их как руководство к действию, незамедлительно и на всю мощь развернул свою работу советский пропагандистский аппарат. Пропагандистские органы в городах и селах, в Красной Армии прилагали все усилия для того, чтобы довести до как можно большего количества людей, внедрить в их сознание установки, сформулированные представителями высшего партийного и государственного руководства Ждановым и Молотовым, за которыми, как понимали многие, стоял Сталин.

Руководствуясь конкретными указаниями начальника ПУРККА Л. З. Мехлиса, армейские политработники акцентировали внимание личного состава на том, что начавшийся «освободительный поход» в Западную Украину и в Западную Белоруссию на деле является «революционной, наступательной войной», основная цель которой — избавление братских славянских народов — украинцев и белорусов от капиталистического [167] гнета. Мехлис, находясь в боевых порядках частей Красной Армии перед вступлением их на польскую территорию, следил за развертыванием политико-пропагандистской работы среди личного состава. ПУРККА подготовило тезисы для обоснования этой военной акции СССР. В них содержался призыв «бить польских панов», причем явно не учитывалось то обстоятельство, что «паном» в Речи Посполитой называли любого гражданина мужского рода, имущего и неимущего. И лишь спустя 5 дней после начала «освободительного похода» с разрешения Сталина и К. Е. Ворошилова в тезисы были внесены соответствующие коррективы.

Сообщение о вступлении частей РККА на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии вызвало неоднозначную реакцию в различных слоях советского общества. Например, рабочие некоторых заводов приветствовали эту новость, полагая, что Красная Армия идет бить немцев{384}. По мнению М. И. Мельтюхова, в результате проведенной политработы в войсках возник мощный патриотический подъем. Личный состав, писал Мельтюхов, выразил желание выполнить приказ «об освобождении братьев украинцев и белорусов». Историк приводил соответствующие высказывания красноармейцев и командиров, в которых звучало одобрение внешней политики сталинского руководства{385}.

Действительно, цифровые данные свидетельствуют о значительных усилиях, предпринимавшихся руководством ПУРККА по информационному обеспечению личного состава Белорусского и Украинского фронтов. В воинских частях, принимавших участие в «освободительном походе», с 17 сентября по 15 октября 1939 г. было распространено 3 264 000 экз. различных центральных периодических изданий{386}. На одном лишь Украинском фронте с 17 сентября по 15 октября удалось раздать красноармейцам и командирам свыше 1 млн. экз. центральных газет и более 9 млн. экз. различной пропагандистской литературы. [168]

Но, несмотря на все усилия армейских пропагандистов, некоторые военнослужащие делали заявления, которые явно шли вразрез с официальными оценками событий. В этих высказываниях, которые квалифицировались органами НКВД как антисоветские, по существу подвергались сомнению бывшие на слуху сталинские пропагандистские установки об «агрессивных» и «неагрессивных» государствах, о «провокаторах войны», которые «привыкли загребать жар чужими руками» и т.д. и т.п.

Например, старший писарь 180-й стрелковой дивизии Карпов не сомневался в том, что активные действия Советского Союза обосновывались наличием договоренности с Германией о разделе Польши, согласно которому немцы получали ее западную часть, а Советский Союз — восточную. Аналогичным образом рассуждал красноармеец 2-й отдельной Краснознаменной армии Иванов. СССР, по его мнению, не только «развязал руки агрессору», т.е. Германии, но вместе «с этим агрессором уничтожил и разделил Польшу». Его сослуживцы высказывались аналогичным образом. Так, рядовой Востриков считал, что «Германия хотела захватить себе Польшу, а Советский Союз захватывает себе». Красноармейцы Харченко и Зарубаев фактически выступали с осуждением вооруженной акции Советского Союза против Польши. Первый из них говорил буквально следующее: «СССР и Германия при заключении договора (о ненападении. — В. Н.), очевидно, договорились между собой о разделе Польши и теперь это практически осуществляют». По мнению второго, приказ о переходе Красной Армией советско-польской границы мог вполне обоснованно побудить «капиталистов» сделать заявление о том, что СССР загребает «жар чужими руками». Поход в Польшу, заключал Зарубаев, — «это не помощь, а просто Советский Союз сам ввязался в войну».

Примечательно, что даже некоторые армейские политработники, которые были призваны доводить до личного состава установки директивных органов о побудительных причинах «освободительного похода», порой действовали вразрез этим же установкам. Так, инструктор пропаганды 138-го кавполка старший политрук Караваев выражал уверенность в том, что на глазах у всех происходил раздел Польши. [169] Он высказывал и следующее предположение: решение об этом разделе было принято в момент заключения пакта о ненападении между СССР и Германией.

Своеобразно интерпретировались в подобного рода разговорах утверждения советской пропаганды о миролюбивой политике СССР и известный лозунг «чужой земли нам не нужно». Красноармеец 13-го стрелкового корпуса Кружилин в связи началом «освободительного похода» в Польшу задавался недоуменным вопросом: «На нас не напали фашисты и мы чужой земли ни пяди не хотим брать, так почему же мы выступаем?». В том же духе высказывался красноармеец Муравицкий, который недоумевал, зачем было необходимо «защищать Западную Украину и Белоруссию, ведь у нас политика мира, пусть они сами освобождаются»; на СССР никто не нападал, «ну и ладно». Им вторил и красноармеец Шелудчев: переход советско-польской границы частями Красной Армии, по его мнению, противоречил лозунгу «мы чужой земли не хотим». В Польше и в других странах, рассуждал Шелудчев, имеются компартии, пролетариат, так «пусть они сами совершают революцию и своими силами избавляются от помещиков и капиталистов».

Порой в высказываниях военнослужащих, отмеченных сотрудниками особых отделов НКВД, звучало осуждение внешней политики сталинского руководства, которая прямо характеризовалась как захватническая. Военнослужащий одной из воинских частей Ленинградского военного округа Макаров был уверен, что СССР «стал фактически помогать Гитлеру в захвате Польши». Утверждения советской пропаганды о миролюбии вызывали у него только протест: «Пишут о мире, а на самом деле стали агрессорами». Что касается населения Западной Украины и Западной Белоруссии, то, как считал Макаров, оно вовсе не нуждалось ни в какой помощи. Свой вывод он формулировал следующим образом: эти территории «мы (т.е. Красная Армия. — В. Н.)... захватываем и только формально сообщаем, что не воюем, а становимся на их защиту».

В таком же контексте прозвучало высказывание красноармейца одной из воинских частей Харьковского военного округа Корасыка. Он утверждал, что подобно немцам, которые [170] вступили в Польшу как захватчики, по отношению к этой стране сходную роль играла и Красная Армия, помимо прочего, способствуя своими действиями новому кровопролитию. Красноармеец Поздняков, служивший во 2-й Краснознаменной армии, заявлял: СССР вступил на территорию Польши, уже разбитой немцами. Получается, рассуждал он, «что мы тоже загребаем жар чужими руками». Наконец, по мнению военнослужащего Ленинградского военного округа Иофчика, СССР почувствовал слабость польской армии, «и давай заниматься захватнической политикой». Как своеобразный итог его размышлений — вывод, часто встречавшийся в высказываниях военнослужащих, — хотя устно и письменно советская пропаганда выступала с осуждением агрессии, СССР «по существу дела» сам стал агрессором{387}.

Гораздо дальше, чем красноармейцы, имевшие, как правило, низкий образовательный уровень и ограниченный кругозор, шли в своих оценках событий второй половины сентября 1939 г. представители командного состава РККА. Так, слушатель 3-го курса академии Химической защиты Адамишин оценивал действия Красной Армии в Польше как проявление «красного империализма». По его наблюдениям, лозунг «чужой земли мы не хотим», который был одним из наиболее распространенных в пропаганде, оказался забытым, как только в Москве «увидели, что можно кусочек захватить». Адамишин проводил аналогию между событиями 1938 г., когда немцы обосновывали захват Судетской области необходимостью защиты проживавших на этой территории соотечественников, и походом Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию под флагом «освобождения единокровных братьев». И если ранее СССР осуждал германских агрессоров, то теперь сам совершил агрессию. «Хорошо чужими руками жар загребать. Немцы разбили Польшу, а мы на готовое идем», — заключал Адамишин.

Когда Красная Армия вступила на территорию Польского государства, некоторые политработники (в основном низового звена) оказались в полной растерянности и не знали, [171] как им интерпретировать происходившие события. Политрук 4-й танковой бригады Украинского фронта Потелешко, один из участников «освободительного похода» в Польшу 1939 г., высказывал свое недоумение по поводу указаний «вышестоящих лиц». Командир и комиссар батальона, в котором он служил, объявили личному составу: «мы будем воевать». Однако, подчеркивал Потелешко, не сказали, кто именно является противником. Кроме того, рассуждал политрук, Советскому Союзу никто войны не объявлял, его руководство проводит политику мира, стремится не быть втянутым в нее, и вдруг — начали поход и фактически втянулись в боевые действия. Потелешко высказал убеждение: подобная политика явно противоречила «учению партии Ленина — Сталина». Ведь «Ленин учил, что революцию на штыках не принесешь, как в Польшу, так и в другую страну». Для него было совершенно ясно: здесь налицо «вредительство». «К этому кто-то приложил руку, чтобы изменить нашу политику», — убеждал Потелешко.

В то же время органы НКВД отметили в высказываниях военнослужащих Красной Армии проявления тенденции к прямой апологии «красного империализма». Характерно в этом смысле мнение сотрудника Генерального штаба РККА майора Швецова. Он считал, что советское правительство должно добиться от Германии согласия на восстановление СССР на западе «границ старой царской России». Ведь все равно придется воевать против немцев, а поэтому, считал он, следует потребовать от Берлина передачи Советскому Союзу всей польской территории. Взамен же отдать Германии Данциг и районы Польши, населенные немцами{388}.

Обозначившееся уже в сентябре 1939 г. некоторое непонимание «освободительных» лозунгов, под которыми Красная Армия вступила на территорию Польши, самой политической подоплеки развернувшейся политико-идеологической кампании не привело, однако, к изменению содержательной стороны пропаганды. По мнению С. Г. Осьмачко, это объяснялось быстротечностью боевых действий, неповоротливостью системы воспитательной работы в войсках, отсутствием [172] корректирующих указаний «сверху». Хотя, как отмечает историк, во многих политдонесениях констатировалось критическое отношение к содержанию «лозунговой политики»{389}.

После начала «освободительного похода» Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию антипольская политико-идеологическая кампания советской пропаганды достигла своей кульминации. Не случайно поэтому, что тема поражения и бегства польской армии теперь уже под ударами с Востока отражена в ряде карикатур, опубликованных в журнале «Крокодил». 5 октября 1939 г. был подписан в печать 27-й, специальный номер журнала под общим многозначительным заголовком: «Крокодил» переходит границу». На обложке Ю. Л. Ганф поместил крокодила: пресмыкающееся спокойно шагало по широкой дороге. Позади — сбитый (очевидно, советскими танками) пограничный столб с национальным символом Польши — белым орлом. Впереди — стремительно разбегающиеся в разные стороны: польский генерал, «буржуй» и священник (ксендз). Генерал изображен в мундире, но почему-то без конфедератки, которая валяется неподалеку на земле, и босиком. Скорее всего, Ю. Л. Ганф хотел лишний раз подчеркнуть стремительность бегства польских частей, противостоявших Красной Армии, с поля боя. Чтобы лишний раз возбудить неприятие к служителям культа, художник изобразил ксендза в непристойном виде: тот по-женски подобрал полы своей сутаны, оголив икры ног{390}.

Просто и лаконично отражена тема панического бегства с поля боя на рисунке В. Н. Горяева «График в движении»: польский офицер в военной форме, с саквояжем стремительно бежит по железнодорожным путям. Используя гиперболизированный образ, художник своим рисунком пытался показать, что скорость движения явно не симпатичного ему персонажа превышает... скорость движения поезда. Уже в который раз в этой карикатуре проводилась тема стремительного отступления Войска Польского под натиском Красной Армии{391}. [173]

Свою лепту в освещение этой же темы внес и Ю. Л. Ганф. В упомянутом специальном номере «Крокодила» был опубликован его рисунок, на котором на заднем плане изображены польские беженцы. На переднем плане — генерал в конфедератке, с орденами на груди и прилично одетый господин. Генерал, обращаясь к своему собеседнику, говорит: «Я сохранил свой мундир незапятнанным». На что гражданский отвечает: «Еще бы, вы же первым бежали»{392}.

Вместе с рисунком Ганфа была помещена карикатура Д. Дубинского, сюжетной основой которой стало стихотворение А. Н. Некрасова «Мужичок с ноготок»{393}. Стоящий на посту красноармеец разговаривает с подростком, который ведет двух связанных пленных польских офицеров. На вопрос часового «Откуда, парнишка?» (т.е., откуда, мол, взялись поляки?), следует ответ подростка: «Из лесу, вестимо. Отец, вишь, их (поляков. — В. Н.) ловит, а я отвожу!».

В ряде карикатур, помещенных в журнале «Крокодил» осенью 1939 г. и в 1940 г., подчеркивалась значимость даты начала «освободительного похода» — 17 сентября 1939 г. В одном случае на первый план выдвигалась идея о том, что эта дата знаменует конец помещичьего гнета «польских панов» над крестьянами — белорусами и украинцами. Эта тема раскрывалась, например, в рисунках Н. Радлова под общим заглавием «Как владетельный магнат мерил свою землю». На первом рисунке, который снабжен пояснительной надписью «до 17 сентября 1939 года», изображен польский помещик, с нескрываемым удовольствием наблюдающий за тем, как геодезист с помощью теодолита производит обмер его земельных владений. Введение образа землемера, очевидно, должно было лишний раз подчеркнуть материальную состоятельность «владетельного магната». В то же время художник, изображая на дальнем плане ветхую крестьянскую лачугу и самого истощенного непосильным трудом крестьянина, пашущего ниву на захудалой лошаденке, проводил мысль о нищете и бедности трудящихся в «панской Польше». [174]

На другом рисунке изображены события, происходившие «после 17 сентября 1939 г.». Теперь уже бывший «владетельный магнат» со всех ног убегал с чемоданом в руке, очевидно, стремясь избежать кары со стороны крестьян. За спиной у него — красноречиво поднятые вверх вилы и коса — непременные атрибуты крестьянского бунта{394}.

В ином контексте интерпретировалась эта же дата художником К. Елисеевым. Он использовал «сентябрьскую» символику наряду с «октябрьской» (революция 1917 г.) в карикатуре «Панская жизнь»{395}.

... По дороге бежит тучный, хорошо одетый человек с саквояжем в руке. Его бег столь стремителен, что с головы бегущего слетел головной убор (цилиндр). Он восклицает на бегу: «Оказывается, кроме Октября есть еще один ужасный месяц сентябрь». Здесь явный намек на то, что события октября 1917 г. в России и сентября 1939 г. в восточных польских землях — явления одного порядка и знаменуют собой революционные социальные изменения.

Сентябрь 1939 г., как рубежная дата, использовался в советской карикатуре и для импровизаций на тему падения польской государственности. На рисунке Н. Раддова «Не долго музыка играла» изображена классная комната польской школы. Учитель, обращаясь к своим ученикам, говорит: «На этом, дети, мы заканчиваем изучение истории Польского государства». Введенная Радловым характерная деталь лишь подчеркивает всю драматичность ситуации: в тетради одного из учеников отмечена дата: «Сентябрь 1939 г.». Все это по уже установившейся своеобразной традиции изображается на фоне бегства польской армии. За окном школьного класса видны опрокинутое орудие и скачущие в панике кавалеристы{396}.

Один из принципов, применяемых представителями жанра карикатуры, — это принцип трансформации. В частности, в некоторых случаях в карикатуре соединяются различные части тела человека и животного (птицы). Следует [175] отметить, что советские карикатуристы, освещавшие в 1939–1941 гг. «польскую» тематику, нередко прибегали к подобной методике.

И это не является простой случайностью. По наблюдениям В. Токарева, существуют некоторые абсолютные национальные ценности, которые имеют одинаковое значение для всех поколений и продолжают оставаться таковыми на протяжении различных исторических эпох. Советская пропаганда не глядя пренебрегла этим принципом, начав «прицельное глумление над теми символами, которыми был обозначен польский суверенитет», в частности — над гербом польской державы («Белым орлом»). Токарев ссылался при этом на карикатуры В. Борискина и В. Фомичева, А. Резниченко, А. Козюренко, опубликованные в начале ноября 1939 г. в газете «Московский большевик»{397}.

Можно упомянуть в данной связи также два рисунка А. М. Каневского под общим заглавием «Летят польские орлы», опубликованные в журнале «Крокодил»{398}. Автор рисунков ставил целью не только изобразить беспорядочное бегство польской армии, но и показать доступными ему средствами карикатуры конец «панского» владычества в восточных землях Польши.

...На первом рисунке — в панике убегающие с поля боя польские генералы и офицеры. Чтобы подчеркнуть стремительность этого бегства, Каневский пририсовал некоторым из них хилые орлиные крылышки, похожие скорее на куриные. Однако «обладатели» этих дегенеративных орлиных крылышек явно обгоняют своих соратников, поскольку благодаря этому приданному им автором карикатуры атавизму, имеют возможность подняться в воздух и парить (лететь), хотя и невысоко, над «грешной землей». На втором рисунке изображен стоящий на крыше помещичьего дома крестьянин, который вилами сбивает символ Польши — Белого орла.

«Окарикатуривание» государственной польской символики широко применялось художниками, работавшими в журнале «Крокодил». Например, на рисунке А. М. Каневского [176] «То, да не то» генерал, держащий в правой руке мешок с деньгами, левой рукой небрежно зажал под мышкой... белого орла.

Анализ материалов столичных и провинциальных периодических изданий СССР 1939–1940 гг., в которых публиковались карикатуры на «польскую тему», дал В. А. Токареву основание сделать следующие выводы.

Польша была обозначена в советской карикатуре и в пропагандистских плакатах в виде своеобразного «паноптикума национального угнетения, социального зла и дегенерации». Социальные и политические пороки были представлены «базисной (выделено В. А. Токаревым. — В. Н.) ценностью» и своеобразным спутником польского правящего режима.

Семантика изображения в советской карикатуре была оскорбительной по отношению к институтам польской государственности. «Польские стандарты», характерные для нее, сводились к высмеиванию внешнеполитического курса Речи Посполитой, ее Вооруженных Сил и апологии побед Красной Армии над поляками.

Европейские события сентября 1939 г. преподносились советской карикатурой «как закономерный конец ущербной польской государственности».

Эти события интерпретировались ею как военный реванш со стороны СССР, своеобразного «могильщика Польского государства».

В целом, по мнению В. А. Токарева, произведения советской сатирической графики осени 1939 г. являлись «информационным суррогатом», который во многом способствовал дезориентации советских граждан. Созданный ими негативный портрет «панской» Польши и комментарии к нему «облагораживали» действия Сталина в отношении ближайшего западного соседа СССР. В то же время они не были адекватны реальной драме и роли Польши в событиях тех дней.

На самом деле созданный сатирической графикой образ способствовал замалчиванию германской агрессии против этой страны. Таким образом, заключал В. А. Токарев, трагедия Польши «была вырвана из контекста (выделено Токаревым. — В. Н.) событий мировой войны», что позволило советской [177] пропаганде превратить ее «из жертвы в виновницу, из мученицы — в посмешище»{399}.

Согласившись в целом с глубокими наблюдениями уважаемого коллеги, необходимо, на наш взгляд, добавить к ним следующее. В советской карикатуре осени 1939 г. тема военного поражения Речи Посполитой и падения ее государственности являлась одной из ведущих. «Обыгрывалась» она, главным образом, путем изображения панического бегства с поля боя польского военного руководства. Сформировался своеобразный стереотип польского офицера и генерала времен кампании сентября 1939 г. Это — военнослужащий в конфедератке, с саблей, наградными знаками на груди, в сапогах со шпорами, но, как правило, не идущий в атаку, а стремительно убегающий от противника, под которым подразумевалась Красная Армия. Примечательно, что ее командиры и бойцы практически не фигурировали в советских карикатурах подобного рода. Это дает основание для неоднозначных трактовок подобной «методики» подачи графического материала. Во всяком случае, имеют право на существование различные интерпретации замысла художников-карикатуристов.

Образ Войска Польского, точнее, его командного состава, неспособного организовать сопротивление врагу, внедрявшийся в общественное сознание в СССР осенью 1939 г., отличался необъективностью и предвзятостью. Культивация этого образа в советской пропаганде вообще и в карикатуре в частности лишь усиливала негативное восприятие поляков.

28 сентября 1939 г. в Москве были подписаны договор между СССР и Германией о дружбе и границе и секретные дополнительные протоколы к нему. Судьба Польского государства была предрешена. Его территорию поделили между собой Советский Союз и Германия. К началу октября завершился «освободительный поход» Красной Армии в Западную Украину и в Западную Белоруссию. Практически одновременно закончились победой германского оружия военные действия вермахта против поляков. [178]

Казалось бы, в создавшейся военно-политической ситуации антипольская политико-идеологическая кампания должна была сойти на нет. Однако специфика советской пропаганды состояла в том, что и после поражения реального противника (Польши) в ее деятельности не снизился обличительный накал. Наглядным проявлением подобной тенденции оказалось фактическое продолжение, естественно, в новых внешнеполитических условиях, сложившихся после падения Польского государства, этой кампании, развернувшейся еще в начале сентября 1939 г.

Но в ней прослеживалась своя специфика. Подводя на сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. своеобразный итог только что завершившегося «освободительного похода» против восточного соседа, В. М. Молотов заявил, что оказалось достаточно короткого удара вначале со стороны германской армии, а затем со стороны Красной Армии, чтобы ничего не осталось от Польского государства, презрительно названного им «уродливым детищем Версальского договора»{400}. И все-таки в советской пропаганде после подобного рода заявления, прозвучавшего из уст главы советского правительства и являвшегося по сути руководящим указанием, тема поражения польской армии в результате последовательного удара со стороны Германии и СССР явно не прослеживается.

В несколько измененном виде она проявилась в карикатуре в дни празднования 20-летия Первой Конной армии, когда было опубликовано личное приветствие Сталина «первоконникам»{401}. В сталинском приветствии недвусмысленно проводилась мысль о том, что Первая Конная достойно проявила себя в период войны против Польши в 1920 г., а советская кавалерия, в свою очередь, покрыла себя славой «в боях за освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии от гнета польских панов» в 1939 г.

Обращение Сталина воспринималось как своеобразный сигнал для продолжения антипольской пропагандистской кампании. В том же номере газеты «Правда», где было опубликовано [179] приветствие вождя по случаю 20-летия Первой Конной, помещен рисунок «Коллекция битых Красной Армией», автором которого являлись Кукрыниксы. На этой карикатуре в виде «козявок» и «букашек» изображались Ю. Пилсудский и «паны 1939 г.». Это являлось графической иллюстрацией сталинской мысли о преемственности Первой Конной армии и Красной Армии, которые неизменно били поляков и в 1920 г., при Пилсудском, и два десятилетия спустя, уже при других, «незадачливых» правителях Речи Посполитой.

Более «деликатно» подан этот же «проходной» сюжет на рисунке Ю. Л. Ганфа «Боевой опыт».

...На стене — карикатурный обобщенный «портрет» польского генерала. На голове у него — непременная конфедератка, челюсть подвязана платком. Подпись гласит: «Польские паны разбиты в 1920 г.». Здесь же изображен пожилой человек, который передает молодому красноармейцу, держащему в руке молоток и готовящемуся прибить к стене другую картинку, еще один «портрет». На нем — все тот же, узнаваемый польский генерал, но уже изрядно постаревший, с единственным, чудом сохранившимся зубом и с обвисшими седыми усами. Его челюсть также подвязана платком. Надпись к этому рисунку: «Польские паны разгромлены в 1939 г.»{402}

События осени 1939 г. — подписание договора о дружбе и границе между СССР и Германией, разгром польской армии и раздел Польши в совокупности с интенсивной политико-пропагандистской работой, проводившейся в войсках, дали импульс для новых оценок личным составом Красной Армии сложившейся обстановки. Момент неопределенности и неожиданности первых дней сентября постепенно прошел. На смену сомнениям пришло осознание собственной значимости, соучастия в происходивших важных событиях.

Согласно договоренности, достигнутой между СССР и Германией 28 сентября 1939 г., начался отвод войск обеих держав за демаркационную линию. При этом военнослужащие порой проявляли неудовольствие в связи с приказом [180] о приостановке наступления на запад, высказывали сожаление по поводу того, что необходимо вернуть только что занятые территории. Некоторые из них вопрошали: «Неужели придется опять отходить к Бугу?» Ведь в таком случае «трудящиеся», которых пришла освобождать Красная Армия, «опять будут под гнетом помещиков и капиталистов и над ними будет (учинена. — В. Н.) фашистская расправа». Например, красноармеец 96-го стрелкового полка Насибулин высказывал недоумение: «Шли, шли вперед, а теперь идем назад, ведь украинцев и белорусов и здесь (за демаркационной линией. — В. Н.) много. Почему мы не могли бы и их освободить».

В то же время, как подчеркивал М. И. Мельтюхов, «новое направление политработы» на завершающем этапе «освободительного похода», связанное с разъяснением советско-германского договора о дружбе и границе, давало положительные результаты. Звучали, например, следующие высказывания: большевистская партия и советское правительство правильно приняли решение «об отводе наших войск за реку Западный Буг, нас теперь никто не сможет обвинить, что мы использовали освободительную войну для захвата чужой территории» (красноармеец 96-го стрелкового полка Пашковский). Сотрудник Химического управления РККА военинженер 2-го ранга Петров утверждал: советско-германская «граница проведена с учетом всех моментов, и она правильна. К СССР отошли Западная Белоруссия и Западная Украина».

Однако органы НКВД выявляли и «крамольные» высказывания, свидетельствовавшие о наличии в сознании военнослужащих признаков «красного империализма». Так, работник 3-го отдела Артиллерийского управления РККА майор Володин прямо заявлял: «Я заражен красным империализмом: нам нужно захватить Варшаву». Сходным образом мыслил сотрудник 5-го управления РККА майор Герасимов: «Ограничиваться только Западной Белоруссией и Западной Украиной не следует. Необходимо во что бы то ни стало обеспечить за СССР площадь хотя бы до Вислы. Варшава тоже должна быть наша, ведь это слово русское (sic! — В. Н.). Сейчас наступил благоприятный момент, чтобы вернуть всю территорию, отнятую у нас несколько лет тому назад [181] «. Заместитель политрука Неверов говорил: немцам «Варшаву отдали — это тяжелая потеря».

Вольные или невольные приверженцы идеи «красного империализма» в рядах Красной Армии в конечном счете выступали как антагонисты официальной советской пропаганды, настроенной после 23 августа 1939 г. на сближение с «дружественной» нацистской Германией. Это, в свою очередь, квалифицировалось сотрудниками НКВД как признак «нездоровых» настроений. Например, их не могло не «заинтересовать» мнение красноармейца 283-го стрелкового полка по фамилии Рудавка, который ставил вопрос так. Вначале советско-германскую границу намечалось провести по реке Висла, а затем — по реке Буг, не есть «ли это уступка СССР Германии?». Помощник командира 14-го стрелкового полка Щепланов утверждал, что советское правительство напрасно «уступает этому прохвосту» (Гитлеру), поскольку он все равно нападет. А младший командир 60-й стрелковой дивизии Растягаев с тревогой заявлял по поводу советско-германского соглашения от 28 сентября 1939 г.: «Мне кажется, что здесь неладно что-то, мы много уступили (территорий. — В. Н.) Германии»{403}. Наконец, командир в/ч 296 Харьковского военного округа капитан Гороховик полагал, что «Польша для Германии семечки. Гитлер хочет быть вторым Наполеоном. Вот забрал Чехословакию, а теперь Польшу; в 1939–1940 гг. Францию, а в 1941 г. — СССР (sic! — В. Н.). Гитлер с головой — он вот заключил договор с нами, а сам будет всех щелкать поодиночке, а там доберется и до нас»{404}.

Между тем по окончании боевых действий в Западной Украине и в Западной Белоруссии Л. З. Мехлис распорядился к 15–20 ноября 1939 г. обобщить опыт партийно-политической работы с личным составом. При этом следовало подробно остановиться на характеристике каждого этапа «освободительного похода». Начальник ПУРККА также требовал всестороннего изучения опыта идеологической обработки личного состава армии противника. Военные советы и начальники политуправлений фронтов должны были представить сведения [182] о составе должностных лиц и о тех конкретных структурах, которые отвечали в польской армии за идеологическую работу, о роли католических священников в ней и т.д. и т.п.

31 октября 1939 г., т.е. в тот день, когда В. М. Молотов публично назвал Польшу «уродливым порождением Версальской системы», Ленгорлитом была составлена «сводка вычерков и конфискаций» на основании просмотра готовившихся к изданию печатных материалов. В учебной программе по экономической географии ЛГУ им удалось обнаружить явную «крамолу»: Польское государство рассматривалось «неправильно», поскольку составители методического пособия ни словом не обмолвились «о его несостоятельности и распаде»{405}.

В целом первый опыт освоения «сфер интересов» СССР, оговоренный в секретных дополнительных протоколах к советско-германским соглашениям 1939 г., оказался успешным. Свою действенность показал комплексный подход к пропагандистскому обоснованию территориальных приращений за счет Польши, сама законность дальнейшего существования которой была поставлена под сомнение сталинским руководством. Поражения поляков в боевых действиях против Германии в 1939 г. позволили советской пропаганде изобразить лидеров Речи Посполитой в весьма невыгодном свете. Наконец, довольно удачной для восприятия общественным сознанием в СССР оказалась идеологическая подоплека продвижения Советского Союза на запад, а именно: лозунг «освобождения единокровных братьев, украинцев и белорусов», которые длительное время находились «в ярме польских панов».

В ходе антипольской политико-идеологической кампании 1939 г. были на практике опробованы формы и методы пропагандистского обеспечения внешнеполитических акций Кремля, сложился своеобразный механизм практического осуществления подобного рода акций.

4.2. Жестокое отрезвление: «Зимняя война»

Советский Союз и Финляндия формально заявили о своем нейтралитете в условиях начавшейся Второй мировой [183] войны. В то же время внешнеполитические и стратегические позиции СССР значительно усилились в результате «освободительного похода» 1939 г. и присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии. Их дальнейшему упрочению способствовало подписание Советским Союзом договоров с Латвией, Литвой и Эстонией (конец сентября — начало октября 1939 г.), которые позволили разместить на территории этих стран контингента Красной Армии. В Хельсинки понимали, что эти договоренности привели к нарушению баланса сил на Балтике в его пользу. В случае ужесточения позиции Москвы, как предполагало финляндское руководство, оно могло найти опору в лице Германии. Однако на практике Гитлер в тот период посчитал свое вмешательство «излишним»{406}. Столь же эфемерными представлялись надежды Финляндии на активное содействие военных противников фюрера — Англии и Франции.

В этих условиях Сталин мог рассчитывать путем прямого давления добиться от финляндской стороны территориальных уступок. Он предложил финнам заключить договор, аналогичный тем, которые Советский Союз подписал до этого с тремя Прибалтийскими республиками. Согласие финляндской стороны на это предложение привело бы к созданию военных баз и к размещению советских воинских контингентов на финляндской территории, чего так опасались в Хельсинки. Естественно, оно было отвергнуто.

Тогда Сталин выступил с инициативой передачи СССР ряда островов в Финском заливе и части полуостровов Рыбачий и Средний в Баренцевом море в обмен на предоставление финнам вдвое большей по размерам территории Советской Карелии. Но отношение финляндского руководства к вопросу об аренде либо продаже Советскому Союзу полуострова Ханко с целью строительства там военно-морской базы оказалось сугубо негативным.

В начале ноября в Москву прибыла финская делегация во главе с В. Таннером и Ю. К. Паасикиви для ведения дипломатических [184] переговоров с советскими представителями. Одновременно в газете «Правда» появилась статья, из которой следовало, что министр иностранных дел Финляндии Э. Эррко якобы призвал к войне против СССР{407}. На самом деле Эркко в своей речи 1 ноября решительно подчеркнул: «Финляндия не может пойти на предложение Советского Союза и будет защищать любыми средствами свою территорию, свою неприкосновенность и независимость». Данное высказывание было воспроизведено в «Правде». Финляндского министра иностранных дел Финляндии тут же многозначительно стали сравнивать в Москве с его коллегой из прекратившей существование Польши Ю. Беком, который якобы совершил ошибку, ориентируясь в политике на западные державы. В упомянутой статье содержалась неприкрытая угроза в адрес самой Финляндии: «Наш ответ (Финляндии. — В. Н.) прост и ясен. Мы отбросим к черту всякую игру политических картежников и пойдем своей дорогой, несмотря ни на что, ломая все и всякие препятствия на пути»{408}.

В. М. Молотов разъяснял советскому посланнику в Швеции А. М. Коллонтай, приехавшей в Москву накануне третьего этапа советско-финляндских переговоров, что в случае начала военных действий против Финляндии войска Красной Армии уже «через три дня будут в Хельсинки». И именно там, подчеркивал глава советского внешнеполитического ведомства, упрямым финнам придется «подписать договор, который они отвергают в Москве»{409}. Подобного рода недвусмысленные формулировки свидетельствовали о том, что в ответ на уже развернувшуюся в Финляндии антисоветскую кампанию Кремль намеревался приступить к адекватным пропагандистским акциям.

3 ноября, когда была опубликована правдинская передовица, Молотов безапелляционно заявил представителям финской делегации: «Мы, гражданские люди, не видим возможности дальше продвигать дело: теперь очередь военных сказать [185] свое слово»{410}. Личный состав пограничного с Финляндией Ленинградского военного округа был настроен весьма решительно. В донесении политуправления округа сообщалось, что после антифинляндской публикации «Правды» от 3 ноября среди красноармейцев стало распространяться убеждение: «Мы, если понадобится, продвинем границу от Ленинграда не только на десятки, но и на сотни километров»{411}.

На начальной стадии советско-финляндских переговоров в Москве Сталин выступил со своеобразной аргументацией в пользу принятия финнами предложенных им условий. Ссылаясь на свою беседу с Риббентропом 27–28 сентября 1939 г., большевистский лидер разъяснял: немцы начали войну против Польши, поскольку желали «отодвинуть польскую границу от Берлина»: ведь до ее начала «от Познани до Берлина было около 200 километров». Советская же сторона, подчеркивал Сталин в беседе с Паасикиви и Таннером, просит, «чтобы расстояние от Ленинграда до границы было 70 км». Далее последовало сталинское замечание: «Ленинград мы отодвинуть не можем, а поэтому должна отодвинуться граница». Смысл ответа Ю. К. Паасикиви сводился к тому, что Финляндия не уступит СССР требуемые им территории Ханко и районов Карельского перешейка{412}. Как и в приведенных выше высказываниях В. М. Молотова, в антифинляндских пассажах газеты «Правда» от 3 ноября 1939 г., в риторике Сталина сквозила неприкрытая угроза в адрес Финляндии.

Еще 29 октября 1939 г. военный совет ЛВО представил наркому обороны маршалу К. Е. Ворошилову «План операции по разгрому сухопутных и морских сил финской армии». В числе прочих в плане, в частности, предусматривались следующие действия: «По получении приказа на наступление наши войска одновременно вторгаются на территорию [186] Финляндии на всех направлениях с целью растащить группировку сил противника и во взаимодействии с авиацией нанести решительное поражение финской армии»{413}. Личный состав Ленинградского военного округа был значительно усилен дополнительными частями.

10 ноября 1939 г. в Политуправлении РККА проходило закрытое совещание Л. З. Мехлиса с писателями, освещавшими «оборонную тематику». Один из приглашенных на совещание, драматург В. В. Вишневский зафиксировал в дневнике основное содержание выступления начальника ПУРККА, который, в частности, подчеркивал, что СССР непременно добьется своего в Финляндии «не добром, так кровью». Части Красной Армии уже стояли на советско-финляндской границе в готовности, поскольку, как заявил Л. З. Мехлис, нельзя было упускать «исключительный случай на Балтике»{414}. Без сомнения, начальник ПУРККА доверительно изложил писателям-»оборонщикам» сталинскую точку зрения на перспективы дальнейшего развития событий.

В это время глава финляндской делегации министр финансов В. Таннер, получивший непосредственную установку от Э. Эррко, ужесточил позицию на переговорах со Сталиным и В. М. Молотовым в Москве, в результате чего 13 ноября 1939 г. они были прерваны, а финляндские представители возвратились в Хельсинки.

17 ноября Сталин безапелляционно заявил: «Нам придется воевать с Финляндией». В тот же день советский полпред в Хельсинки В. К. Деревянский в своей докладной записке на имя В. М. Молотова рекомендовал предпринять следующие меры с целью оказания давления на финнов: создание обостренно-напряженной обстановки, вплоть до организации провокаций на границе; развертывание пропагандистской кампании в печати; инициирование митингов и демонстраций под антифинлядскими лозунгами и, в конечном счете — разрыв пакта о ненападении с Финляндией{415}. [187]

Эта часть предложений полпреда стала реализовываться уже со второй половины ноября 1939 г. Советские газеты угрожали «финским забиякам», писали о «непобедимости» и «несокрушимости» РККА. По дипломатическим каналам в Москву передавалась информация о росте недовольства резервистов, призванных в финскую армию, о падении в ней дисциплины и появлении признаков «разложения»{416}.

Сразу же после срыва советско-финляндских переговоров К. Е. Ворошилов отдал приказ Военному совету ЛВО завершить сосредоточение войск к 20 ноября и представить план конкретных боевых действий. На другой день соответствующее распоряжение было направлено в войска, СССР нацеливался на наступательные военные операции, а финны — на оборонительные. Об этом может свидетельствовать не только вышеупомянутый «План операции по разгрому сухопутных и морских сил финской армии», но и некоторые другие документы. Например, в боевом приказе № 2, обращенном к личному составу 19-го стрелкового корпуса 7-й армии (приказ подписан 23 ноября 1939 г., т.е. за неделю до начала советско-финляндской войны) прямо формулировалась задача уничтожения противостоящих финляндских частей и продолжения в дальнейшем наступательных военных действий. Характерна заключительная фраза этого боевого приказа: «День перехода в наступление будет указан особо»{417}.

После прекращения переговоров с СССР в Финляндии с новой силой развернулась антисоветская кампания. Финляндское правительство рекомендовало подчеркивать в периодической печати неприемлемость сталинских предложений по территориальному вопросу, целью которых было вовлечение страны «в сферу влияния Советского Союза». Однако, как и польское руководство, финская сторона не ожидала от СССР решительных действий. Даже за пять дней до начала «Зимней войны» ставка финляндской армии в одном из аналитических документов изображала дело таким образом, что сосредоточившаяся на границе с [188] Финляндией группировка советских войск не является наступательной{418}.

Между тем в советских средствах массовой информации развернулась работа по идеологическому обеспечению антифинляндской кампании. Так, в журнале «Пропагандист и агитатор РККА» (в разделе «Консультация») была помещена заметка под безликим заголовком «Финляндия: (Краткая справка)»{419}. Судя по выходным данным, номер, в котором был помещен этот материал, сдан в производство между 11 и 22 ноября. В заметке, между прочим, встречались и такие многозначительные пассажи: «Советский народ достойным образом ответит на провокационные выстрелы зарвавшихся и потерявших разум финляндских правителей. Финляндская буржуазия и те круги, по указке которых строятся провокации финской армии на нашей границе (выделено мной. — В. Н.), будут долго помнить ответ советского правительства...».

Но о «провокационных выстрелах» с финской стороны, произведенных якобы на границе, советские официальные лица заговорили лишь 27–29 ноября 1939 г., в связи с инцидентом у деревни Майнила (об этом более подробно будет рассказано ниже). Остается лишь предположить: автор «Краткой справки» (скрывшийся за инициалами «Ф. Л.») уже заранее был осведомлен о том, что во главу угла в пропагандистских материалах должны быть положены обвинения в адрес Хельсинки за обстрел советской территории.

В целом вышеупомянутая заметка была вызывающей, грубой по форме. В частности, ее автор счел уместным напомнить о том, что Ленин назвал членов правительства Финляндии во главе со Свинхувудом «свиноголовыми», поскольку они не проявляли особой лояльности по отношению к большевикам. В тексте также утверждалось, что 7 финляндских дивизий сосредоточились на Карельском перешейке, в 32 км от Ленинграда, и был сделан однозначный вывод: «Печать и руководители правительства (Финляндии. — В. Н.) разжигают бешеную антисоветскую пропаганду. Они [189] прямо угрожают войной (выделено мной. — В. Н.) Советскому Союзу».

В заметке помимо прочего перечислялись (явно на основании сообщений советских представителей, находившихся в Хельсинки) негативные последствия военных мероприятий «финляндских заправил», которые якобы привели к обнищанию трудящихся и голоду в Финляндии. По этому поводу автор публикации многозначительно восклицал: «Не мешало бы финляндским «свиноголовым»... вспомнить о непрочности своего тыла. Не пора ли заткнуть рот этим зарвавшимся «воякам!» (выделено мной. — В. Н.). Далее цитировался уже приводившийся нами пассаж из передовой статьи газеты «Правда» от 3 ноября 1939 г. о советском «ответе» финнам.

Заканчивалась «Краткая справка» о Финляндии следующим характерным заявлением: «Советский народ не поддастся на провокации хозяев финляндской буржуазии, но он также не оставит без расплаты гнусную вылазку шутов гороховых (явный намек на премьер-министра Финляндии А. Каяндера. — В. Н.) из потомства «свиноголовых».

В том же номере журнала «Пропагандист и агитатор РККА» и также в разделе «Консультация» была опубликована статья, автор которой, в частности, напоминал «поджигателям войны», что Советский Союз способен вести не только оборонительные военные действия. «Мы уничтожим любого врага на его же собственной территории», — повторял он известный лозунг советской пропаганды{420}. В условиях разраставшегося как снежный ком конфликта между СССР и Финляндией подобного рода высказывания, прозвучавшие в центральном печатном органе ПУРККА, выглядели весьма зловещими.

Между тем в ответ на неуступчивость премьер-министра Финляндии А. Каяндера, который 23 ноября публично отказался идти навстречу советским предложениям о территориальных уступках Финляндии, газета «Правда» опубликовала очень резкую по форме передовую статью антифинляндского [190] содержания. В ней Каяндер был презрительно назван «шутом гороховым»{421}.

Непосредственным поводом для начала войны СССР против Финляндии послужил уже упоминавшийся выше инцидент у деревни Майнила.

...27 ноября центральные советские газеты поместили два материала об этом инциденте{422}. Первый из них — сообщение ТАСС под характерным заголовком «Наглая провокация финляндской военщины». В нем со ссылкой на штаб ЛВО утверждалось, что 26 ноября в 15 час 45 мин советские войска, расположенные на Карельском перешейке, в километре северо-западнее деревни Майнила, подверглись неожиданному обстрелу с финляндской территории. Всего якобы было произведено семь орудийных выстрелов. В сообщении ТАСС говорилось и о жертвах, понесенных в результате этого обстрела: три красноармейца и один младший командир убиты; семь красноармейцев, один младший командир и один младший лейтенант ранены. Указывалось также, что для расследования произошедшего на месте направлялся начальник первого отдела штаба ЛВО полковник Тихомиров.

Во втором материале о Майниле, помещенном в центральных советских газетах, излагалось содержание ноты советского правительства, врученной В. М. Молотовым посланнику Финляндии А. С. Ирье-Коскинену. В ноте, со ссылкой на более высокую инстанцию — Генеральный штаб РККА, излагалась та же версия произошедшего, что и в упомянутом сообщении ТАСС. Однако она была составлена в довольно резких выражениях, отнюдь не свойственных дипломатическим документам. Так, в советской ноте содержалось априорное утверждение, что артобстрел у Майнилы был произведен регулярными финляндскими воинскими частями, которые в большом количестве уже сосредоточились у самой границы, создавая непосредственную угрозу городу. В связи с этим финнам предлагалось незамедлительно отвести воинские части «подальше от границы на Карельском перешейке» — на 20–25 километров. Их действия в ноте, врученной [191] В. М. Молотовым А. С. Ирье-Коскинену вечером 26 ноября 1939 г., были названы провокационными и квалифицировались не иначе как «нападение на советские войска».

Москва давала понять, что в Хельсинки допустили нарушение советско-финляндского договора о ненападении и о мирном улаживании конфликтов (1932 г.). Официальная версия майнильского инцидента, из которой следовало, что финны первыми открыли огонь и подвергли артобстрелу части Красной Армии, была положена в основу интерпретации дальнейших событий: односторонней денонсации СССР договора 1932 г. и начала вооруженного конфликта с Финляндией. В Советском Союзе она являлась фактически единственной при описании обстоятельств возникновения «Зимней войны» 1939–1940 гг.

Однако данная версия уже в конце ноября 1939 г. была взята под сомнение. С. А. Ирье-Коскинен от имени финляндского правительства подчеркнул тогда, что в результате расследования инцидента удалось установить следующее: орудийные выстрелы, о которых упоминал Молотов, были произведены близ Майнилы «с советской пограничной полосы». Явно опасаясь эскалации конфликта, правительство Финляндии предложило Москве создать совместную комиссию «для рассмотрения возникших разногласий». Однако Кремль так и не дал Хельсинки ответа на данное предложение. В то же время нота правительства Финляндии, которая последовала за официальным советским заявлением от 26 ноября 1939 г., была расценена как документ, призванный «довести до крайности кризис в отношениях между обеими странами».

Проходили годы и десятилетия, а интерес к майнильскому инциденту не угасал. Эта история, главным образом, благодаря публикации свидетельств очевидцев событий, постепенно стала обрастать новыми подробностями, приобретая уже сенсационный оттенок{423}. Так, три финляндских пограничника [192] в своих показаниях, данных по распоряжению непосредственного начальства 27 ноября 1939 г., единодушно утверждали: орудийные выстрелы действительно были произведены, но... с советской стороны, из деревни Майнила. Версия о выстрелах, «произведенных русскими», получила широкое распространение в Финляндии. В 1985 г. отставной генерал Окуневич сообщил новые, захватывающие подробности о происхождении майнильского инцидента. Якобы, будучи майором НКВД, 26 ноября 1939 г. он, в сопровождении двух «экспертов по баллистике», производил «испытательные стрельбы из нового секретного оружия». Происходило это... у деревни Майнила. После обнародования некоторых ранее недоступных документов из российских архивов, появилась еще одна, совершенно необычная версия инцидента у Майнилы: никаких выстрелов ни с советской, ни с финляндской территории 26 ноября 1939 г. не производилось вообще. В сохранившемся среди других архивных материалов журнале боевых действий 68-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии Красной Армии, который дислоцировался в районе Майнилы, на первой же странице сделана любопытная запись. 26 ноября полк подвергся артобстрелу; разорвалось семь снарядов; погибло три и ранено шесть человек. Однако правдивость данной записи вызвала сомнение у российского историка П. А. Аптекаря, который впервые ввел ее в оборот. Действительно, в официальных советских заявлениях по поводу «выстрелов у Майнилы» говорилось о четырех убитых и девяти раненых военнослужащих Красной Армии. Далее, как ни парадоксально, все записи в упомянутом журнале с ноября 1939 по март 1940 г. сделаны одной рукой, хотя за указанное время сменилось целых четыре начальника штаба полка и, соответственно, четверо их помощников, в обязанности которых входило ведение журнала боевых действий. Из этого следовало, что записи производились в нем не по горячим следам, а задним числом, вполне возможно — уже после подписания советско-финляндского мирного договора от 12 марта 1940 г.

К этому можно добавить следующее. В сохранившихся в архиве оперативных сводках и донесениях командования 70-й стрелковой дивизии о семи артиллерийских выстрелах [193] с финляндской стороны, равно как и о присутствии вблизи Майнилы дальнобойной артиллерии финнов ничего не сообщалось. Точно так же сведения о численности входившего в ее состав 68-го полка за 25, 26, 27 и 28 ноября 1939 г., обнаруженные среди прочих архивных материалов П. А. Аптекарем, дают основание опровергнуть утверждения о том, что данная воинская часть понесла какие-либо людские потери в указанные дни.

Более того, постепенно стали выясняться новые интригующие подробности. Например, отнюдь не оперативный дежурный штаба ЛВО рапортовал в Москву о выстрелах у Майнилы (как это следовало из сообщений советской прессы), а наоборот, первоначально именно из Генерального штаба РККА обратились к нему за разъяснениями по поводу уже произошедшего инцидента. То есть вначале В. М. Молотов выступил с официальным заявлением от 26 ноября 1939 г. об обстреле финнами советской территории, а уже потом последовал из Генштаба недоуменный вопрос, обращенный к командованию Ленинградского военного округа: «Что за провокационная стрельба (выделено мной. — В. Н.) была со стороны финнов?».

Наконец, начальствующий состав 19-го стрелкового корпуса, в состав которого входили упомянутые 70-я дивизия и 68-й полк, узнал о случившемся у Майнилы 26 ноября только в 21.00, т.е. пять часов спустя после предполагаемого обстрела Майнилы финнами. И, опять же, из сообщения... советского радио!

Направленная вечером того же дня (в 22.00) из штаба ЛВО в Москву оперативная сводка оказалась на редкость неопределенной: «В районе Майнилы расположение наших войск было обстреляно со стороны финнов, произведено 7 выстрелов, имеются убитые и раненые, число их выясняется». Необходимо напомнить, что в сообщении ТАСС, переданном 26 ноября по советскому радио, называлось точное количество военнослужащих РККА, якобы ставших жертвами артобстрела.

Наконец, как явствует из выявленного историками Финляндии архивного документа — рапорта финляндских пограничников, в тот день на советской стороне производились [194] учебные стрельбы из минометов, однако о «семи выстрелах», прозвучавших якобы в 15.45, в нем ничего не говорилось. И лишь после того, как средства массовой информации СССР передали известное сообщение ТАСС, эти пограничники изменили свои прежние показания: якобы это «русские стреляли» по собственной территории. Столь радикально измененные утверждения очевидцев и легли, по всей видимости, в основу ответного заявления Ирье-Коскинена на ноту Молотова. В нем, в частности, говорилось о вероятности несчастного случая, произошедшего «при учебных упражнениях» на советской стороне.

Таким образом, до сих пор все обстоятельства инцидента у Майнилы до конца не выяснены. Но вызывает сомнение сам факт обстрела в этом районе советских частей со стороны Финляндии. В то же время вряд ли можно оспаривать то обстоятельство, что именно данный инцидент был немедленно использован Кремлем в качестве повода для начала вооруженного вторжения на финляндскую территорию. Из документов личного архивного фонда А. А. Жданова следует: после «выстрелов у Майнилы» было намечено развернуть широкую антифинляндскую пропагандистскую кампанию. Составными частями этой кампании являлись: нагнетание всеобщего возмущения против финнов (которые чудесным образом превращались в «белофиннов»); распространение пропагандистских листовок; выступление главы Советского правительства с перечислением «агрессивных действий» финляндской стороны и, наконец, обнародование так называемого «Обращения ЦК финской Компартии к трудящемуся народу Финляндии»{424}. Вся эта цепь событий действительно имела место в промежутке времени между 26 ноября и 1 декабря 1939 г.{425}.

После инцидента у Майнилы пропагандистская подготовка к войне против Финляндии активизировалась. В этот период тема недавнего военного поражения Польши самым причудливым образом не только «вернулась» в советскую периодическую печать, но и отразилась в сатирической графике. [195] Как уже отмечалось, министра иностранных дел Финляндии Э. Эррко многозначительно стали сравнивать в Москве с его незадачливым коллегой из прекратившей существование Польши Ю. Беком. В советской пропаганде буквально накануне «Зимней войны» активно проводилась мысль о том, что «потерявшие голову» финляндские государственные деятели затевают вооруженный конфликт с СССР, но их неминуемо ожидает горькая судьба незадачливых польских «горе-правителей». Данное утверждение достаточно активно внедрялось в общественное сознание средствами массовой информации. Судя по сообщениям советских центральных газет, в ответ на официальную ноту В. М. Молотова в адрес Финляндии от 26 ноября 1939 г. прошли многочисленные митинги в Москве и в других городах Советского Союза. Участники этих митингов выступали с угрозами в адрес финляндского руководства, намекая, что их ждет участь Ю. Бека и бывшего польского президента И. Мостицкого (1926–1939 гг.){426}.

Своеобразной графической иллюстрацией новой пропагандистской установки явился рисунок Кукрыниксов «Провокаторы войны».

...Два безголовых господина (очевидно, призванных изобразить «потерявших голову» финляндских лидеров) держат на поводке пса, обутого... в военные сапоги (здесь явный намек на К. Г. Маннергейма, главкома финляндской армии в 1939–1940 гг.), который заливается лаем на советский танк, стоящий у пограничного столба с надписью «СССР». Над всем этим — два парящих в облаках призрака с костылями в руках. Кукрыниксы не оставляли сомнений в том, who is who на их карикатуре: обе призрачные фигуры «маркированы». Естественно, это — пресловутые Бек и Мостицкий... Да и подпись к карикатуре явно была «спущена сверху»: «Войну затевают потерявшие голову правители Финляндии. Но пусть они помнят, что их судьба будет такой же горькой, как и судьба польских горе-правителей (Из выступлений на митингах на московских предприятиях)»{427}. [196]

Главным «посылом» для развертывания широкой антифинляндской политико-идеологической кампании явилось обращение В. М. Молотова к советским гражданам, зачитанное по радио поздно вечером 29 ноября 1939 г. В своей речи Молотов утверждал, что финляндское правительство проводило враждебную СССР политику, организовало «возмутительные провокации» на границе, «вплоть до артиллерийского обстрела» частей Красной Армии. Он обвинил финнов в намерении «и впредь держать Ленинград под непосредственной угрозой». По этой причине, как подчеркнул глава советского правительства, в Москве пришли к выводу о невозможности поддерживать нормальные отношения с Финляндией, а Красной Армии и Военно-Морскому Флоту отдано распоряжение быть готовыми «ко всяким неожиданностям и немедленно пресекать возможные новые вылазки со стороны финляндской военщины»{428}.

Вслед за этим в армейских и флотских подразделениях, в цехах заводов и фабрик, в школах и вузах развернулась активная пропаганда, в которой внешний враг — финляндское руководство — изображался в самом негативном свете. На этом фоне переход Красной Армией советско-финляндской границы 30 ноября в 8.00 и начало боевых действий выглядели вполне обоснованными и оправданными.

Несомненно, после инцидента у Майнилы рассчитывать на мирное урегулирование конфликта уже не приходилось. Всемерное раздувание его советской пропагандой происходило одновременно с сосредоточением для нападения на Финляндию четырех армий (7-й, 8-й, 9-й и 14-й). В преддверии «Зимней войны» преобладающими у советского руководства были шапкозакидательские настроения. Примечательно, что на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 27 ноября 1939 г. выяснилось, что руководство Наркомата обороны имеет смутное представление о характере укреплений, пересекавших Карельский перешеек, — «линии Маннергейма», а члены Политбюро впервые услышали о наличии у личного состава финляндской армии автоматического стрелкового [197] оружия...{429} Шапкозакидательские настроения присутствовали и среди командного состава Красной Армии. Некоторые командиры и политработники не желали внимательно изучать потенциального противника, избавляться от условностей в боевой подготовке. При этом они ссылались на... «указания высших инстанций»{430}.

Сталин, его соратники, командный и политический состав РККА имели, вероятно, все основания для оптимизма. К началу боевых действий части Красной Армии, предназначенные для наступления, насчитывали около 450 тыс. чел., 2000 орудий, около 1000 самолетов, 2000 танков{431}. Им противостояла финляндская группировка численностью до 340 тыс. чел., имевшая на вооружении до 900 орудий, 270 самолетов и 60 танков{432}.

Официальные заявления В. М. Молотова, прозвучавшие в самый канун советского нападения на Финляндию, особенно те, что касались майнильского инцидента, соответствующим образом интерпретировались пропагандой. Так, ответная нота советского правительства, которая последовала вслед за попыткой Хельсинки отреагировать на обвинения Кремля в организации обстрела частей Красной Армии, «имела выраженный пропагандистский характер». И хотя в ней отмечалось, что СССР не намерен «раздувать этот возмутительный акт нападения», в прессе незамедлительно были опубликованы «отклики граждан», выраженные в антифинляндском духе. Заголовки, под которыми печатались эти материалы, хотя и не отличались особой оригинальностью, говорили сами за себя: «Наглая провокация финляндской военщины», «Поджигатели войны не уйдут от ответственности», «Дать по рукам зарвавшимся провокаторам [198] «, «Не потерпим провокаций», «Проучить провокаторов войны», «Сотрем в порошок провокаторов» и т.д. и т.п.{433}.

В то же время органами НКВД отмечались и «нежелательные» отклики на официальные заявления В. М. Молотова, явно расходившиеся с теми установками, которые давались Кремлем по поводу «выстрелов у Майнилы». Майнильский и последовавшие за ним другие инциденты на границе, оценивались как результат подпольной деятельности финляндских коммунистов. Якобы они, действуя по указке из Москвы, и организовали провокацию. Согласно другой интерпретации событий, финляндскому офицеру (или командиру Красной Армии) было предложено за умеренную плату выстрелить по советской территории. Высказывалось предположение, что роковые выстрелы были сделаны агентами НКВД. Для наиболее проницательных людей не составляло труда понять: «выстрелы у Майнилы» использовались как предлог для вторжения на территорию соседней страны и ее завоевания.

Советская пропаганда буквально накануне перехода Красной Армией границы с Финляндией пыталась внедрить в общественное сознание уверенность в несокрушимости СССР и его Вооруженных Сил, которые готовы нанести мощный удар финляндским «провокаторам войны». Газеты пестрели заголовками: «Враг будет уничтожен», «В любую минуту готовы к бою», «Поджигатели войны будут биты», «Готовы разгромить врага на его же территории», «Ждем сигнала боевой тревоги» и т.д.{434}.

После перехода частями Красной Армии советско-финляндской границы президент Финляндии К. Каллио на заседании Государственного совета объявил, что республика находится в состоянии войны{435}.

В сентябре 1939 г., начиная «освободительный поход» в Польшу, большевистское руководство умело использовало реальный факт оставления польским правительством своей [199] столицы и перехода его на румынскую территорию. Он был взят на вооружение в советской пропаганде для обличения «незадачливых руководителей» Речи Посполитой и обоснования антипольской акции. Замышляя финскую кампанию, в Москве намеревались использовать подобного рода неблаговидный предлог с целью бросить тень теперь уже на правительство Финляндии. В. М. Молотов, принимая 4 декабря 1939 г. в Москве шведского посланника В. Винтера, безапелляционно заявил, что советская сторона не признает правительства, «покинувшего г. Хельсинки и направившегося в неизвестном направлении». В то же время глава советского внешнеполитического ведомства напомнил о подписании договора о дружбе и взаимопомощи между СССР и Народным Правительством Финляндской Демократической Республики (НПФДР), назвав его «надежной основой развития мирных и благоприятных отношений между СССР и Финляндией»{436}.

Так называемая «Финляндская Демократическая Республика», согласно официальной советской версии, была создана 1 декабря 1939 г. в местечке Терийоки, только что занятом частями Красной Армии. Этому якобы предшествовало «Обращение ЦК Компартии Финляндии» от 30 ноября, адресованное «трудовому народу» страны, в котором анализировались причины, приведшие к возникновению советско-финляндского вооруженного конфликта, а также содержался призыв к созданию правительства левых сил{437}.

Однако данная версия не выдерживает никакой критики. Тексты вышеупомянутого «Обращения...» и «Декларация Народного Правительства Финляндии», не были получены с помощью «радиоперехвата», как это утверждалось Телеграфным Агентством Советского Союза. По воспоминаниям Г. Л. Ходакова, являвшегося тогда слушателем Военной академии связи им. С. М. Буденного (Ленинград), жители города восприняли эти сообщения «как должное, поскольку сомневаться [200] в то время было опасно». Однако руководство военной академии, где обучался Ходаков, решило «для большей убедительности» поместить в многотиражной газете материал о том, что на учебной радиостанции перехвачены вышеназванные «Обращение...» и «Декларации...». Перед двумя курсантами была поставлена задача: дать в многотиражку заметку о том, что им удалось на коротковолновых станциях перехватить обращение финского Народного правительства, то есть помимо сообщения ТАСС подтвердить факт «радиоперехвата» и радиоприем. Для пущей убедительности комиссар факультета намекнул, что отказ от выполнения этого задания может повлечь за собой тяжелые последствия. Он даже попытался обвинять обоих курсантов, засомневавшихся было в правомочности предложенного им «ответственного дела», в попытке «оспаривать достоверность сообщения ТАСС». В конечном счете они вынуждены были осуществить намеченный «радиоперехват»{438}.

Что касается проектов «Обращения...», «Декларации...» и так называемого «Договора о взаимопомощи и дружбе между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой», заключенного 2 декабря 1939 г. в Москве, то они были составлены на русском языке (а не переведены с финского) в НКИД СССР, подверглись рукописной правке В. М. Молотовым и А. А. Ждановым{439}.

Молотов особо подчеркнул в тексте «Обращения...», что исходная цель «народного правительства» — «не поддержка Советского Союза», а «восстание против существующего правительства Финляндии». Он предложил внести в документ и тезис о том, что «независимая и самостоятельная Финляндия возможна лишь в дружбе с СССР»{440}. В свою очередь, именно А. А. Жданов начертал слова «Радиоперехват. Перевод с финского», которым сопровождался заголовок «Декларации Народного [201] Правительства Финляндии». Он же вписал фамилии членов «правительства Финляндской Демократической Республики», перечисленных в этом документе{441}.

Таким образом, и «Обращение...», и «Декларация...» являлись своеобразными «домашними заготовками» сталинского руководства на начальном этапе вооруженного вторжения в Финляндию. 28 ноября 1939 г. О. В. Куусинен доверительно сообщил резиденту советской разведки, что в Москве в ближайшее время будет объявлено о признании его (Куусинена) правительства, а «через 2–3 дня последует сообщение о подписании с правительством Демократической Республики Финляндии... договора о сотрудничестве и взаимопомощи»{442}. 30 ноября в Ленинграде прошло совещание Куусинена с будущими членами его «кабинета», где были изложены ближайшие задачи еще не провозглашенной ДРФ{443}.

Что касается текста «Обращения ЦК Компартии Финляндии», то он изобиловал пропагандистскими штампами явно не финляндского происхождения. Так, в документе говорилось: «Больше чем в течение 21 года наша страна (sic. — B. H.) была, подобно панской Польше (выделено мной. — В. Н.), гнездом антисоветских интриг...». Но, как уже упоминалось, сомнительный приоритет в изобретении бессмысленного термина «панская Польша» принадлежал советской пропаганде. В вышеупомянутом «Обращении...» утверждалось, что правительство Финляндии (не пугать с «Народным Правительством Финляндии!») не может защищать дело мира, ибо оно является правительством поджигателей войны (выделено мной. — В. Н.)». Хорошо известно, что выражение «поджигатели войны» — одно из наиболее распространенных советских пропагандистских клише 1930-х гг.

В «Обращении...» и в «Декларации...» встречается утверждение: Красная Армия якобы придет в Финляндию не как завоеватель, а как освободитель финского народа, не как враг, а как друг этого народа{444}. Между тем стереотипная формулировка [202] «мы идем не как завоеватели, а как освободители», адресованная личному составу частей РККА, уже использовалась в период антипольской сентябрьской акции 1939 г. Она же встречается и в приказе войскам Ленинградского военного округа, изданном в день начала войны против Финляндии{445}.

В «Декларации...» зафиксировано следующее утверждение: «Для участия в совместной борьбе рука об руку с героической Красной Армией СССР народное правительство Финляндии уже сформировало первый финский корпус, который в ходе предстоящих боев будет пополняться добровольцами из революционных рабочих и крестьян и должен стать крепким ядром будущей народной армии Финляндии»{446}. Между тем формирование «финского корпуса» («финской народной армии») начало еще в ноябре 1939 г. советское военное ведомство. В письменных распоряжениях народного комиссариата обороны, датированных 11–19 ноября, ставилась задача укомплектования из числа финнов и карел особого соединения (106-й стрелковой дивизии). 23 ноября на основе этой дивизии стали создаваться управление и части горно-стрелкового корпуса, который затем получил название 1-го горно-стрелкового корпуса Финской народной армии{447}. В программе «правительства» Куусинена, провозглашенной 1 декабря 1939 г., в частности, недвусмысленно подчеркивалось: «Первому финскому корпусу предоставляется честь принести в столицу (Хельсинки. — В. Н.) знамя Финляндской демократической республики и водрузить его на крыше президентского дворца, на радость трудящимся и страх врагам народа»{448}. В приведенном пассаже зловещий термин «враги народа» явно выказывает «московское» авторство всего документа.

Все вышеизложенные факты и наблюдения дают основание утверждать, что «Обращение ЦК Компартии Финляндии», адресованное «трудовому народу» страны, и «Декларация [203] Народного Правительства Финляндии» от 1 декабря 1939 г. являлись чисто пропагандистскими документами, составленными в Москве под диктовку В. М. Молотова и АЛ. Жданова, не имея никакой юридической силы. Текст так называемого «Договора о взаимопомощи между Советским Союзом и Финляндской демократической республикой» от 2 декабря 1939 г. составили сотрудники Наркомата иностранных дел А. А. Соболев и С. П. Козырев, а работа по его составлению завершилась не позднее 22 ноября{449}.

Не случайно здравомыслящие современники событий адекватно реагировали на сообщение советской прессы об обращениях, сделанных якобы от имени нового финляндского правительства. Некоторые предполагали, что эти материалы предварительно были подготовлены в Москве, а уже потом переданы по радио. Современник событий записывал в дневнике 3 декабря 1939 г.: «Конечно, договор этот (с «НПФДР». — В. Н.) не имеет юридического и фактического значения, ибо то правительство — еще не правительство. Оно станет таковым, когда его посадят по меньшей мере в Хельсинки. Но этот договор имеет колоссальное агитационное значение, ибо нужно показать финской армии, что проливать кровь в сущности не за что»{450}.

«Советская природа» пропагандистской подготовки к «Зимней войне» не внушала доверия. Противопоставление «народного правительства» законному, названному «плутократическим», правительству социал-демократов и центристов само по себе казалось финнам невероятным. Соглашение от 2 декабря 1939 г. предусматривало пересмотр границ. В нем, а также в «Обращении...» и в «Декларации...» говорилось, что «вековая мечта» финского и карельского народов о воссоединении «в едином независимом финляндском государстве» имеет возможность воплотиться в жизнь{451}. Для большинства финнов это означало присоединение Финляндии к советской Восточной Карелии, население которой подвергалось репрессиям. Быстротечное «признание» [204] Кремлем «правительства» Куусинена, утверждения советской пропаганды о разгуле «белогвардейского террора» в самой Финляндии, противоречившие действительности, упрочили решимость финнов с оружием в руках защищать свою независимость{452}.

Между тем начальник ПУРККА Л. З. Мехлис, как и перед началом польской кампании, прибыл в войска (в Ленинградский военный округ) заранее. Он принимал активное участие и в разработке приказа войскам в преддверии боевых действий, и в составлении текстов пропагандистских обращений «К финским солдатам» и «К трудящимся, крестьянам и интеллигенции Финляндии». Мехлис содействовал созданию отделений по работе среди войск и населения противника во всех армиях Северо-Западного фронта, образованного в начале войны против Финляндии. Каждая из армейских газет выходила тиражом от 5 до 15 тыс. экз. Для удовлетворения нужд возросших фронтовых изданий было разрешено расходовать газетную бумагу из неприкосновенного запаса (НЗ). При этом только тираж газеты 7-й армии «Боевая красноармейская» увеличился до 20 000 экз.{453}. Кроме того, было выпущено порядка 40 млн. листовок. 7-я и 13-я армия имели 7 звуковещательных станций.

Как и в ходе боев на Дальнем Востоке, во время «Зимней войны» сравнительно большими были потери среди политсостава Красной Армии. Так, лишь за декабрь 1939 г. они составили 525 чел., или 15% от общего количества убитых и раненых. Пришлось принимать чрезвычайные меры для пополнения этой убыли, которая затронула в первую очередь низовое звено политработников. Первоначально 29 января 1940 г. было решено ввести в штат стрелковых и артиллерийских полков должности политрука взвода и военкома батальона (дивизиона). Однако 12 февраля 1940 г. нарком обороны отменил это явно непродуманное решение. Теперь военные советы действующих армий получали разрешение выдвигать заместителей политруков на должности политруков [205] с присвоением им (после 4-дневных сборов в армии) звания младший политрук{454}.

В период советско-финляндской войны, когда потерпела крах установка о возможности достижения легкой победы «малой кровью на чужой территории», морально-политическое состояние личного состава Красной Армии подверглось серьезным испытаниям. Среди красноармейцев и командиров, несмотря на угрозу наказания в судебном порядке по законам военного времени, были распространены разговоры о несправедливом характере действий СССР в отношении Финляндии, о нежелании воевать против нее{455}. Различными инстанциями отмечались многочисленные случаи невыполнения приказов, самовольного ухода с передовой. Именно в тот период, несмотря на официальные, весьма оптимистические пропагандистские установки в сознании красноармейцев и командиров стали возникать «стихийные мифы», к числу которых относятся слухи о так называемых «кукушках» (финляндских снайперах), «многоэтажных», «покрытых резиной» дотах на линии Маннергейма, от которых «отскакивали артиллерийские снаряды» и т.д. и т. п.{456}.

Шапкозакидательские настроения и ожидание близкой победы, первоначально превалировавшие среди личного состава частей Красной Армии, уже в декабре 1939 г. сменились на резко отрицательные. Характерными были высказывания, в которых выражалось осуждение внешнеполитической акции советского руководства против Финляндии. Она прямо называлась агрессивной и захватнической. Сообщение о подписании «Договора...» с Народным правительством Финляндии послужило одним из импульсов для проявления подобного рода настроений. Так, командир отделения 173-го стрелкового полка 90-й стрелковой дивизии Кривилев прямо говорил, что «договор с народным правительством Финляндии есть только ширма, при помощи которой Советский [206] Союз обрабатывает общественное мнение, а там, когда окончим войну, тогда восстановить Советскую власть (в Финляндии. — В. Н.) и дело с концом». Ему вторил красноармеец Симоненко, служивший в разведывательном батальоне 8-й армии. Советские руководители, отмечал он, затеяли войну, поскольку не смогли мирным путем договориться с финляндскими государственными деятелями. Поэтому они «нашли какое-то Народное правительство, которое никто не видел и не знает, возможно, оно и не существует, и заключили с ним договор. Помогают рабочим и крестьянам Финляндии, которых мы также не видели. Они от нас бегут».

Красноармеец П. П. Дьяковский выражал уверенность: «СССР ведет войну не с целью освобождения финского народа, а с целью захвата Финляндии. Эти действия Советского правительства никак нельзя считать правильными. Это политика захвата». Таким же образом рассуждали рядовые Цепленков и Кузнецов. Первый из них заявлял с началом боевых действий против Финляндии: «...мы заделались (sic! — B. H.) «освободителями» и переносим революцию на штыках за границу». Второй, служивший в 123-й стрелковой дивизии, отмечал: «Советский Союз хочет установить советскую власть в Финляндии, поэтому пошел на нее войной. После Финляндии очередь за Швецией. Нашим правителям понравилось забирать чужое. Польшу взяли, Эстонию и Латвию тоже, а на Финляндии подавились». А военнослужащий 138-й стрелковой дивизии 7-й армии Веселое с возмущением говорил: «Подаем финнам братскую руку, а у нас в деревнях сидят без хлеба. Только начали войну, а уже хлеба нет. Освобождаем финский народ, которого нет. Война завязалась потому, что наши захотели просто захватить (выделено мной. — В. Н.) Финляндию».

Как и в период антипольского «освободительного похода», подвергалась сомнению истинность известного пропагандистского утверждения о том, что «чужой земли нам не надо». В далеком от боевых действий Уральском военном округе командир отделения пулеметной роты 128-й стрелковой дивизии Мокрынский не без сарказма отмечал, что наличие этого лозунга отнюдь не являлось препятствием для «присваивания» соседних территорий. В адрес советских руководителей [207] он высказал следующий упрек: «Польшу забрали, Финляндию заберут, а потом и с Турцией воевать будут»{457}.

14 декабря 1939 г. по решению Совета Лиги Наций СССР был исключен из этой международной организации за агрессивные действия против Финляндии. В тот же день центральные советские газеты поместили текст сообщения ТАСС, в котором, в частности, подчеркивалось, что, «по мнению советских кругов», подобное решение «вызывает ироническую улыбку, и оно способно лишь оскандалить его незадачливых авторов». В свою очередь, Кремль предъявил собственные претензии Англии и Франции, «под диктовку» которых действовал Совет Лиги Наций. Западные державы были обвинены в том, что они «держат в своем подчинении давно уже захваченные ими громадные территории в Азии, в Африке» и уже поэтому «не имеют ни морального, ни формального права говорить об «агрессии» СССР и об осуждении этой «агрессии»{458}.

Известие об исключении СССР из Лиги Наций дало дополнительный импульс для критических высказываний в адрес советского руководства. Техник-интендант 163-й стрелковой дивизии 9-й армии Устинов выражал уверенность: «Против СССР организовалось 12 государств, все они помогают Финляндии. Положение тяжелое, положат нас всех здесь, для чего это нужно было делать, ведь теперь нашу агрессию ничем не прикроешь».

На фронте и в тылу органами НКВД отмечались разговоры, в которых ход военных действий на финляндском фронте в негативном плане сравнивался с антипольским походом Красной Армии сентября-октября 1939 г. Красноармеец 205-го стрелкового полка B. C. Передченко считал, что, вообще, Советский Союз «влез не туда, и Финляндию не победить». Не надо думать, рассуждал Передченко, что здесь будет «как в Польше», поскольку ее «разбил немец». И делал неутешительный вывод: «Мы здесь (в Финляндии. — В. Н.) все пропадем и всех нас перебьют»{459}. [208]

В тылу также наблюдалось недовольство ходом войны против Финляндии. Например, в высказываниях москвичей звучало разочарование. На смену уверенности в том, что боевые действия «закончатся в 4–5 дней», пришло чувство невольного уважения к финнам, которые показали свое единство и упорство в вооруженной борьбе против Красной Армии{460}. 4 января 1940 г., когда стали приходить первые известия о ее неудачных действиях против финляндских войск и больших потерях, В. И. Вернадский записал в дневнике: «Очевидно, допущена крупная ошибка: плохая разведка. Зарвались»{461}. Действительно, представители разведки Ленинградского военного округа были настроены таким образом, что «с первых же дней войны белофинны побегут, в их тылу будет хаос». Поэтому они, в частности, считали вполне достаточным дать своим агентам простое задание: «с помощью радио сообщать о путях отступления финской армии»{462}.

Позднее, в мае 1940 г., руководство Народного комиссариата обороны было вынуждено признать, что настоящей «политической разведки» среди населения в районах, где приходилось действовать частям Красной Армии, не велось. Оно попросту не знало, «с какими лозунгами идти к этому населению и вести работу среди него». В целом, столкновение с действительностью нередко «ошарашивало» бойцов и командиров, знавших население зарубежных стран по «трафаретным лозунгам и упрощенной пропаганде»{463}.

Наносили свой вред и шапкозакидательские настроения предшествовавшего времени, а также «победный» настрой политического и военного руководства. В начале декабря 1939 г. некоторые из писателей, направленных на финский фронт в качестве военкоров, в полном соответствии с «установкой» В. М. Молотова, желали друг другу «свидания через три дня в Гельсингфорсе» (Хельсинки). В начале финской кампании бытовало представление, что «достаточно Красной [209] Армии дунуть, как весь мир капитализма рассыплется подобно миражу». Установки политического характера, которые давались войскам, основывались на том, что «со стороны трудящихся и рядовых солдат» Финляндии не будет серьезного противодействия. Внедрялось в сознание и следующее убеждение. Население Финляндии в случае вступления ее в войну против СССР не станет рассматривать Красную Армию в качестве противника, чуть ли не сразу восстанет и перейдет на ее сторону{464}.

Позднее поэт А. А. Сурков воспроизводил свой разговор с командиром лыжного батальона, имевшим воинское звание капитан, который понес большие потери в боях с финнами. На прямой вопрос Суркова, обращенный к капитану, кто именно виновен в «этом страшном конфузе», т.е. разгроме его подразделения, последний ответил: «Во-первых, виноват я, во-вторых, командование, в-третьих — больше всего кинокартины «Истребители» и «Горячие денечки»{465}. В названных кинокартинах, созданных соответственно в 1939 и 1935 гг., военная служба изображалась как легковесное времяпрепровождение.

К началу января 1940 г. советское наступление на финском фронте приостановилось. Боевые действия приобрели позиционный характер. Однако финнам удалось блокировать части 18-й, 163-й, 168-й, 44-й стрелковых дивизий и 34-й легкотанковой бригады. Многократные попытки деблокады оказавшихся в окружении советских войск приводили к большим потерям.

21 января 1940 г., когда Действующая армия в Финляндии оказалась в тяжелой ситуации, в Москве, в Большом театре, состоялось заседание, посвященное очередной годовщине со дня смерти В. И. Ленина. Выслушав доклад А. С. Щербакова, Сталин и его ближайшие соратники (члены Политбюро, военачальники, в том числе — К. Е. Ворошилов и С. М. Буденный, Генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Г. М. Димитров) «в приятельской атмосфере» собрались за накрытым столом. Судя по дневниковой [210] записи Димитрова, Сталин не только не провозгласил традиционной здравицы за Ленина (как это бывало в ходе других застолий и по другим поводам), но во время ужина 21 января 1940 г. ни в одном из тостов не упомянул о своем «учителе и воспитателе».

Однако не вспомнить о том, что происходило в далекой Финляндии, он, очевидно, просто не мог. Красная Армия несла в войне против финнов неоправданно большие потери, боевые действия продолжались уже более семи недель, а ожидаемого перелома в ее пользу достичь так и не удалось. Основное содержание сталинского монолога, произнесенного на ужине 21 января 1940 г., и его главные тосты прямо и непосредственно были связаны с ходом боевых действий на финском фронте. Он был вынужден признать, что лишь теперь стало очевидно, насколько хорошо финны подготовились к «большой войне» против СССР. Советский вождь упомянул об их дополнительной «силе» — членах военизированной организации шюцкор, насчитывавшей, по его сведениям, 150 000 чел. «Мы 60 000 перебили, — уверял Сталин своих собеседников, — надо перебить и остальных, тогда дело кончится».

Если на банкете, устроенном по случаю своего 60-летия (21 декабря 1939 г.), Сталин провозгласил здравицу «за товарищей, которые героически сражались на снежных полях Финляндии»{466}, то тост за участников боев в Финляндии, провозглашенный месяц спустя, оказался совершенно необычным и неожиданным. Поднимая бокал, советский вождь предложил выпить за Красную Армию, «которую недостаточно подготовили, плохо одели и обули, которую мы теперь одеваем и обуваем, которая дерется за свою честь — в известной степени скомпрометированную, борется за свою славу!».

Местоимение «мы», к которому прибег Сталин, констатируя тот факт, что в срочном порядке проводятся мероприятия по налаживанию снабжения красноармейцев и командиров, сражающихся в Финляндии, заставляет задуматься [211] о следующем. По всей видимости, он рассматривал себя как главного инициатора скорейшего преодоления недостатков и промахов, допущенных высшим командованием РККА{467}.

Таким образом, говорить о какой-то «освободительной миссии» Красной Армии, которая сама оказалась в начале 1940 г. в тяжелой ситуации на финском фронте, уже просто не приходилось. К тому же, начиная с декабря 1939 г. в политдонесениях корпусов и армий, действовавших против финской армии, содержалась масса «недоуменных вопросов», которые следовали от бойцов: почему, мол, так активно сопротивляются «братья по классу». И руководство Политического Управления Красной Армии, перестроившись буквально на ходу, немедленно предало забвению лозунг, который был выдвинут на первом этапе войны: «Мы идем в Финляндию не как завоеватели, а как освободители». 4 февраля 1940 г. в действующую армию была направлена директива ПУРККА за № 29 «О задачах агитационно-пропагандистской работы в связи с финляндской войной». В директиве утверждалось следующее: вместо повседневного разъяснения личному составу, что основной задачей в этой войне является обеспечение безопасности северо-западных границ СССР и Ленинграда, некие (естественно, не названные) «комиссары, политработники, пропагандисты и агитаторы», а также армейская и дивизионная печать либо вовсе умалчивали об этом, либо выдвигали на первый план вопрос об интернациональных обязанностях Красной Армии и «о помощи финскому народу в его борьбе против гнета помещиков и капиталистов». В директиве утверждалось, что действующие в таком духе «схематично, по-книжному решают вопросы политического воспитания масс, отрываются от конкретной обстановки».

Примечательно, что в военные округа в феврале 1940 г. была направлена телеграмма ПУРККА в связи с 22-й годовщиной Красной Армии, в которой упоминалось о ее боях «за [212] безопасность северо-западных границ нашей Родины» и «за освобождение финского народа из-под ига маннергеймовской шайки». С. Г. Осьмачко отмечал по этому поводу, что интернационалистские лозунги советской пропаганды не были тогда отвергнуты окончательно, а лишь уходили на второй план{468}.

В конечном счете благодаря огромным жертвам советское руководство сумело переломить ситуацию в войне против Финляндии в свою пользу и заключить 12 марта 1940 г. мирный договор в Москве. Однако после окончания боевых действий, наряду с чувством радости и удовлетворения от того, что наконец прекратилось жестокое кровопролитие, в рядах Действующей армии наблюдалось и явное сожаление. Например, младший командир Военно-медицинского училища Добромыслов считал, что советское правительство поступило неверно, подписав мирный договор с Финляндией: «Нужно было бить финляндскую белогвардейщину до конца». В том же духе рассуждал и техник-интендант 2-го ранга 39-го стрелкового полка Ясинов. Он считал мирное соглашение с Хельсинки «политически невыгодным»: «Сколько воевали, сколько жертв понесли, а такой малой страны (Финляндии. — В. Н.) не могли взять». В то же время некоторые красноармейцы и командиры выражали уверенность, что «белофинны» обманули советское руководство, согласившись с ним на мир, и в будущем с Финляндией «воевать все равно придется»{469}.

Уже после подписания советско-финляндского мирного договора в пропагандистских материалах, а также в выступлениях соратников Сталина отмечалось сожаление по поводу того, то финская территория не была занята полностью. В брошюре, вышедшей в серии «В помощь марксистско-ленинской учебе начальствующего состава Красной Армии», можно было прочитать буквально следующее: «СССР, разбивший финскую армию и имевший полную возможность [213] занять всю Финляндию (sic. — В. Н.), не пошел на это, не потребовал контрибуций и, проявив великодушие в отношении Финляндии, ограничился тем минимумом, который необходим для обеспечения его северо-западных границ»{470}. А в мае 1941 г. М. И. Калинин откровенно сокрушался, выступая в закрытой аудитории, что так и не удалось «присоединить» Финляндию к СССР{471}. В конце июня 1941 г., когда Финляндия и СССР вновь оказались в состоянии войны, в окружной газете Ленинградского военного округа недвусмысленно подчеркивалось, что подписание мирного договора от 12 марта 1940 г. — «первый пример в истории, когда армия-победительница (РККА. — В. Н.) остановилась в своем стремительном наступательном марше, снисходя к мольбам потерпевшего поражение противника»{472}.

Боевые действия против Финляндии поставили на повестку дня вопрос о необходимости переосмысления политико-пропагандистской и воспитательной работы с личным составом Красной Армии. Уже 14 марта 1940 г. Л. З. Мехлис распорядился, чтобы до 1 апреля 1940 г. политорганы предоставили итоговые, обобщающие материалы о своей деятельности за период боев. В апреле 1940 г. ПУРККА было подготовлено секретное издание «Пропаганда, агитация и печать в боевой обстановке. (Выводы и предложения на опыте войны в Финляндии)». В нем содержался ряд новаторских положений: критиковались шапкозакидательские настроения, подчеркивалось, что недостаточно и даже вредно воспитывать личный состав только на опыте гражданской войны. В то же время отмечалась необходимость ориентировать комсостав на новые методы ведения боевых действий с максимальным использованием артиллерии, авиации, танков, автоматического оружия{473}.

Л. З. Мехлис подчеркивал после окончания войны с Финляндией, что в ходе нее выявилась истина: без военных знаний комиссары и политработники не могли быть «полноценными [214] руководителями»{474}. Живая картинка, дающая наглядное представление об уровне пропагандистской работы среди личного состава Красной Армии в начальный период финляндской кампании, представлена в воспоминаниях одного из ее участников, разведчика 17-го отдельного лыжного батальона. Это подразделение, находясь еще на границе с Финляндией, во время краткой передышки перед походом получило «патриотическую зарядку со стороны подвернувшегося (sic! — В. Н.) малограмотного политрука». Разъяснения последнего сводились к следующему: «Наши самолеты бомблят и бомблят, а финны убегають»{475}.

Война с Финляндией 1939–1940 гг. нашла отражение в советском кинематографе. Фронтовыми операторами был отснят материал для хроникально-документального фильма «Линия Маннергейма». В. В. Вишневский 30 апреля 1940 г. таким образом излагал в дневнике свои впечатления от просмотра этой картины: «Вчера смотрел «Линию Маннергейма». Ни одного аплодисмента. Зрители молча, испытующе смотрят на тяжести войны. Натурализм документа предельный... Витает смерть и разрушение... А вырезано все, что только можно: нет подл [инных] смертей, раненых, нет обмороженных, нет трагизма...»{476}.

На экраны вышел и художественный фильм режиссера В. В. Эйсымонта «Фронтовые подруги», который должен был показать «героическую работу советских девушек-медсестер в период борьбы с белофиннами»{477}. Этот фильм пользовался успехом у зрителей. По словам Ю. Баранова, в картине была показана «настоящая военная правда, суровая и жестокая». При этом в ней не было «досадного шапкозакидательства», которое присутствовало, например, в кинолентах «Истребители» и «Если завтра война»{478}. [215]

Война против Финляндии стала серьезным испытанием не только боеспособности Красной Армии, но и действенности большевистской пропаганды. С одной стороны, проявилась порочность прежних установок о военной слабости потенциального противника, расчета на молниеносные боевые действия «малой кровью», «на чужой территории». С другой стороны, не получили развития замыслы идеологического обеспечения «экспорта» революции в Финляндию, пропагандистской поддержки марионеточного «правительства» Куусинена. Не случайно сразу же по завершении боевых действий и подведения неутешительных для советского руководства, Красной Армии и ПУРККА итогов «Зимней войны» началась всесторонняя перестройка пропаганды, в ходе которой была поставлена задача определенной корректировки взглядов на ее характер и содержание. [216]

Дальше