Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава третья.

Метаморфозы «всеобщей военизации»

3.1. «Капиталистическое окружение»: слова и дела большевистского руководства

В начале 1920-х гг. советская военно-теоретическая мысль уделяла большое внимание выработке так называемой «единой военной доктрины». Это была доктрина революционной наступательной войны, призванная обеспечить победу мировой революции. Основная роль в ее создании принадлежала М. В. Фрунзе. Он утверждал, что ввиду невозможности длительного мирного сосуществования пролетарского государства с капиталистическими державами рабочий класс при помощи Красной Армии неизбежно перейдет в наступление на международный капитал, когда для этого сложится благоприятная обстановка. Революционные войны, по мысли Фрунзе, должны иметь классовый характер и приблизиться по своему типу к гражданским войнам, так как наступление Красной Армии обеспечит ей всемерное содействие и поддержку трудящихся капиталистических стран. Она играла роль решающей силы в достижении победы. Фрунзе требовал, чтобы каждый красноармеец в этом направлении воспитывался пролетарской идеологией и ясно представлял себе, что «в известной обстановке» возможно наступление «за пределы» СССР. Заняв пост председателя РВС СССР и наркома по военным и морским делам (январь 1925 г.), М. В. Фрунзе ясно дал понять, что оборонительная направленность придана внешней политике СССР [90] из тактических соображений и находится в зависимости от конкретной исторической обстановки. Основной же стратегической линией оставалось «превращение нашей изолированной революции в революцию всемирную».

Сталин, скорее всего, разделял подобный взгляд на военно-политическую стратегию. Он, в частности, говорил о том, что после Октября 1917 г. началась эпоха мировой пролетарской революции, когда отсутствие объективных условий в отдельных странах уже не является непреодолимым препятствием для ее свершения, поскольку система мирового империалистического хозяйства «в целом уже созрела»{222}. Сталин не только подчеркивал особую заинтересованность СССР в развитии мировой революции, но и обозначил ее как существенную задачу, без решения которой невозможно гарантировать Советскую страну от реставрации буржуазных порядков и обеспечить в ней окончательную победу социализма.

В соответствии с этим была определена им и стратегическая цель, которая, в отличие от часто меняющейся тактики, должна была оставаться неизменной вплоть до ее достижения. По мнению Сталина, следовало использовать диктатуру пролетариата в СССР «как опорный пункт для преодоления империализма во всех странах»{223}, а ее армию — как орудие освобождения трудящихся. Партия пролетариата, чтобы сыграть роль боевого штаба, должна вооружиться революционной теорией и уметь использовать благоприятный момент. Таким моментом он считал империалистическую войну, которая «замечательна» в том отношении, что «ведет к взаимному ослаблению империалистов, к ослаблению позиции капитализма вообще, к приближению момента пролетарской революции, к практической необходимости этой революции»{224}. [91]

Приход к власти в Германии национал-социалистов во главе с Гитлером (1933 г.), угроза миру, исходившая от фашизма, усиленная милитаризация Японии побуждали представителей правящей большевистской элиты к переоценке событий, происходивших на международной арене.

В открытых публичных выступлениях Сталина и его ближайших соратников основное внимание акцентировалось на том, что именно империализм грозит миру новой войной, в то время как Советский Союз строго придерживается политики мира и ни в коем случае не думает ни на кого нападать. Данный тезис был «озвучен» на XVII съезде ВКП(б) (1934 г.). Генеральный секретарь ЦК Сталин обрисовал общую картину международного положения, сложившегося на тот момент. Развязанная Японией война против Китая обострила обстановку на Дальнем Востоке. Победа национал-социализма (фашизма) в Германии, торжество реваншистских идей привели к усилению противоречий в Европе. Наконец, выход Японии и Германии из Лиги Наций послужил новым толчком к росту вооружений и подготовке новой войны. Сталин констатировал, что в создавшихся условиях буржуазный пацифизм «влачит жалкое существование», «дышит на ладан», а капиталистические государства стремительно вооружаются. «Дело явным образом идет к новой войне», — заключил он{225}.

Война рассматривалась Сталиным как возможный для капитализма выход из политического и экономического кризиса. Он не исключал вероятности развязывания ее против СССР. Подобное развитие событий расценивалось им даже как благоприятное, ибо после нападения на Советский Союз, как считал Сталин, следовало ожидать выступления народных масс капиталистических стран в тылу «своих угнетателей». Он выражал уверенность, что война против Советского Союза «приведет к полному поражению нападающих, к революции в ряде стран Европы и Азии и к разгрому буржуазно-помещичьих правительств этих стран»{226}. [92]

На XVII съезде ВКП(б) Сталин провозгласил, что в условиях нараставшей военной угрозы СССР намерен придерживаться политики мира. В то же время за любыми попытками нападения на Советский Союз, по его словам, неизбежно должен последовать сокрушительный отпор агрессорам, «чтобы впредь не повадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород»{227}.

Сталину вторил В. М. Молотов. Выступая на XVII съезде ВКП(б), он отмечал, что «в связи с обстановкой на Дальнем Востоке» необходимо усилить «бдительность и готовность к защите великих завоеваний Октябрьской революции». «Неуклонно проводя политику мира и укрепления мирного сотрудничества с другими государствами, — подчеркнул глава Советского правительства, — мы в данный момент должны проявить особую заботу о боеспособности нашей славной Красной Армии»{228}.

Исходя из сталинской концепции, опасность для СССР представляли не отдельные иностранные державы (например, Германия или Япония), а весь зарубежный мир («капиталистическое окружение»). Пытаясь на совещании работников оборонной промышленности (14 июня 1934 г.) разъяснить содержание данного термина, Сталин, в частности, заявил: «...у нас капиталистическое окружение, значит, мы окружены врагами, врагами цивилизованными и более культурными, чем мы, врагами опытными, которые ни перед чем не остановятся»{229}.

Политико-идеологические кампании, проводившиеся в 1930-е гг., по своему содержанию были обоюдоострыми. Действовать в открытую — означало обострять отношения с капиталистическим миром. Поэтому Сталину и его окружению приходилось соблюдать осторожность, чтобы ненароком не спровоцировать антисоветские дипломатические либо, хуже того, вооруженные акции со стороны объекта подобных кампаний. [93]

Довольно сложными и неоднозначными были советско-германские отношения после победы в Германии национал-социалистической партии во главе с А. Гитлером. 29 марта 1935 г. М. Н. Тухачевский, занимавший пост заместителя народного комиссара обороны СССР, закончил работу над рукописью статьи, которая была названа им «Военные планы Гитлера». Основной пафос статьи Тухачевского был направлен прежде всего на разоблачение агрессивных антисоветских замыслов нацистского руководства. М. Н. Тухачевский декларировал следующее: «...правящие круги Германии основную стрелу своих операций направляют против СССР»{230}.

Здесь уместно отметить, что пренебрежительное отношение В. Суворова (В. Б. Резуна) к источникам, на которых он строит повествование, дало знать о себе в виде поверхностного, субъективно-эмоционального разбора упомянутой статьи Тухачевского. Резун остался в неведении относительно того, что написанный 29 марта 1935 г. и предназначавшийся для публикации в газете «Правда» материал М. Н. Тухачевского подвергся значительной правке, которую внес Сталин. Вождь изменил заголовок статьи, «снял» 12 абзацев текста, написанного основным автором, а вместо них вставил собственные пассажи. В результате оказались изъятыми суждения Тухачевского, отражавшие его геостратегическую концепцию. Их место заняли сталинские утверждения, порой диаметрально противоположные тем, что изложены в первоначальном варианте рукописи Тухачевского. От имени известного военачальника, хорошо информированного о настроениях политического руководства Германии и ближайших планах Рейхсвера, декларировался вывод о приоритете антифранцузской направленности внешнеполитического курса Гитлера над антисоветской{231}. Не ведая о «соавторстве» Сталина в написании упомянутой статьи, В. Суворов, как представляется, совершенно напрасно, направил [94] весь свой сарказм именно против М. Н. Тухачевского, выставляя его в роли некоего «непрошеного советчика», который якобы «много себе позволял», давая «ценные указания иностранным государствам»{232}.

31 марта 1935 г. статья «Военные штаны современной Германии» с радикальной сталинской правкой появилась в «Правде». Тут же последовали протесты со стороны германского посла в Москве Шуленбурга и военного атташе Германии Гартмана, в которых в негативном плане прозвучала фамилия Тухачевского{233}.

Между тем Сталин, несмотря на обострение политических отношений с Германией, не форсировал антинацистскую пропагандистскую кампанию. Более того, на приеме в Кремле руководителей и работников Наркомата путей сообщения (30 июля 1935 г.) он назвал Гитлера... талантливым человеком{234}. Однако во второй половине 1930-х гг., в условиях нарастания агрессивных тенденций в германской внешней политике эта кампания в конечном счете была развернута со всей полнотой.

В 1930-е гг. на смену старой генерации советской элиты, большевикам «ленинской гвардии», многие из которых подверглись репрессиям как «враги народа», приходили сталинские «выдвиженцы». Эти энергичные и амбициозные люди молодого и среднего возраста имели преимущественно пролетарское либо крестьянское происхождение, что в советских условиях, несомненно, способствовало карьерному росту. Одни из них направлялись на партийную, комсомольскую, хозяйственную работу, другие составили основу командного и политического состава Красной Армии.

Сталин и его ближайшие соратники хорошо осознавали важную роль Вооруженных Сил в условиях надвигавшейся войны, когда Советский Союз практически вступил в предмобилизационный период. Их рядовой и командный состав [95] большевистский вождь хотел видеть преданным не только «делу защиты социалистического Отечества», но и себе лично. Для этого использовались самые различные методы. На высшие командные должности назначались люди, с которыми Сталин был связан по службе еще со времен Гражданской войны. Особое предпочтение он отдавал «первоконникам» — сослуживцам 1919–1920 гг. по Первой Конной армии Юго-Западного фронта. «Первоконники» (К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, АИ. Егоров и другие) постепенно составили руководящий костяк Народного комиссариата по военным и морским делам, вытеснив с командных должностей приверженцев первого главы советского военного ведомства Л. Д. Троцкого.

Большое внимание уделялось количественному и качественному росту командного, технического, политического состава Красной Армии. Расширялась сеть военно-учебных заведений и в частности — академий. К началу 1930-х гг. в стране имелось 6 военных академий. В Москве подготовка старших и высших командиров осуществлялась в Академиях: им. М. В. Фрунзе, Военно-Воздушных Сил РККА им. Н. Е. Жуковского. В Ленинграде эту задачу выполняли: Военно-техническая, Военно-политическая им. Толмачева (в 1938 г. переведена в Москву), Военно-инженерная, Военно-медицинская им. С. М. Кирова академии.

Реорганизация советских Вооруженных Сил, совершенствование их технического оснащения в условиях надвигавшейся войны потребовали подготовки большого количества командиров высокой квалификации для бронетанковых, химических, инженерных войск, частей связи РККА и, конечно, — политсостава. Создавались новые военные академии. В Москве — Моторизации и механизации им. Сталина, Военно-химическая им. К. Е. Ворошилова, Военно-инженерная им. В. В. Куйбышева (все вышеназванные — в 1932 г.), Генерального штаба им. К. Е. Ворошилова (1936 г.), Военно-воздушная командного и штурманского состава ВВС (1940 г.), Военно-воздушная им. А. Ф. Можайского (1941 г.), Военно-транспортная им. Л. М. Кагановича (в 1938 г. переведена в Ленинград), Артиллерийская им. Ф. Э. Дзержинского; [96] Военно-юридическая; Военно-ветеринарная. В Ленинграде открылись следующие академии: Военно-электротехническая им. С. М. Буденного (1932 г.), Военно-морская им. К. Е. Ворошилова, Военно-воздушная; в Харькове — Военно-хозяйственная (1935 г.); в Куйбышеве — Военно-медицинская. В 1938 г. на обучение в военные академии было принято около 6000 чел.{235}.

В 1918 г., после двухсотлетнего пребывания в роли второй российской столицы, Москва вновь получила статус первой столицы, но уже нового, Советского государства (с 1922 г. — Союза Советских Социалистических Республик). Вакханалия разрушений времен Гражданской войны и периода большевистской кампании по уничтожению памятников ненавистной царской эпохи, к счастью, не затронула Большой Кремлевский дворец. Именно здесь в начале 1930-х гг. стали практиковаться завтраки, которые устраивались от имени Реввоенсовета СССР — коллегии Наркомата по военным и морским делам. Председателем РВС в 1924–1934 гг. являлся народный комиссар по военным и морским делам, ближайший соратник Сталина (в прямом и переносном смысле) К. Е. Ворошилов.

Ежегодно 1 мая (в день Международной солидарности трудящихся) на Красной площади устраивались своеобразные смотры боевой выучки и технической оснащенности бойцов и командиров Красной Армии — грандиозные военные парады. Также ежегодно, в начале мая в Кремле происходила церемония очередного выпуска слушателей военных академий. К началу 1930-х гг. вошло в обычай приглашать участников первомайских парадов, а вслед за ними и выпускников военных академий («военных академиков») в Кремль на завтраки, сопровождавшиеся небольшой концертной программой. Участники парада удостаивались такой чести на другой день после его проведения (2 мая). «Военные академики», присутствовавшие на торжественной церемонии выпуска, заполняли парадные залы Большого [97] Кремлевского дворца сразу по завершении ее официальной части (как правило, она происходила 4 либо 5 мая). Здесь и устраивались застолья. В непринужденной обстановке красноармейцы и командиры имели возможность общаться с руководителями большевистской партии и советского правительства.

Инициатором организации завтраков в Кремле для рядового и командного состава Красной Армии являлся К. Е. Ворошилов, который в начале 1930-х фактически играл на них роль полноправного хозяина. Сталин, другие члены Политбюро ЦК, представители советского руководства были на этих застольях гостями, хотя и почетными. Они оставались на «ворошиловских завтраках» лишь на 2–3 часа (застолья, начинавшиеся в полдень, продолжались, как правило, до 17 часов), а затем, не дожидаясь окончания, удалялись.

В то же время Сталин не упускал возможности прямого общения с представителями военной элиты на этих кремлевских застольях, для того чтобы изложить собственное видение перспектив развития Вооруженных Сил. Особый интерес представляет краткая сталинская застольная речь, обращенная к участникам первомайского парада, собравшимся в Большом Кремлевском дворце 2 мая 1933 г. В ней русская нация была названа «основной национальностью мира», поскольку именно она внесла наибольший вклад в дело создания большевистского государства. Сталин позволил себе небольшой экскурс в прошлое, упомянув о том, что русские иногда терпели поражения в сражениях со своими противниками. Советская власть, подчеркнул он, делает все для усиления боеспособности своих Вооруженных Сил. Сталин выразил уверенность в том, что если снабдить русских, которых он рассматривал как передовую, талантливую нацию, современными танками, боевой авиацией, создать мощный военно-морской флот — они будут непобедимы{236}.

Позднее, 2 мая 1934 г., советский вождь вновь обратился к представителям военной элиты на очередном «ворошиловском завтраке» в честь участников праздничного парада [98] на Красной площади. На встречу «вождей партии и членов правительства с участниками первомайского парада» в Кремль прибыло около 2000 чел., представлявших все рода войск. В своем застольном выступлении 2 мая 1934 г. Сталин последовательно высказал пожелание крепить боевую мощь в адрес танкистов, артиллеристов, пехотинцев. Особого внимания вождь удостоил военных летчиков. Авиаторы в большом количестве были представлены на упомянутом кремлевском застолье. Накануне, 1 мая, более 500 боевых самолетов участвовало в параде. За штурвалом тяжелого флагманского бомбардировщика ТБ-3 находился начальник ВВС РККА Я. И. Алкснис, который удостоился персональной похвалы со стороны вождя{237}.

На завтраке в Кремле 1 мая 1934 г. Сталин изложил свое видение перспектив развития советской военной авиации, которая уже прошла стадию становления. Вождь выразил надежду на то, что в ближайшем будущем удастся добиться увеличения показателей скорости и высотности у советских бомбардировщиков ближнего действия, истребителей и самолетов-разведчиков. Он также указал на необходимость совершенствования тактико-технических данных дальней авиации. Обращаясь к Алкснису, Сталин призвал его «драться» за выполнение этой задачи «по-настоящему».

Затем Сталин отметил те личные качества, которыми, по его мнению, должны обладать авиаторы. Говорил о необходимости воспитания у них не просто смелости, а «расчетливой большевистской храбрости», сочетания твердого знания боевой техники с глубоким пониманием законов природы, способности овладеть этими законами. Некоторые летчики, подчеркнул далее Сталин, в аварийной ситуации стремятся в первую очередь спасти не себя, а вверенную машину, «считают позорным пользоваться парашютом». И заявил, что человеческая жизнь, жизнь летчика, гораздо ценнее сотен самолетов{238}. [99]

В июне 1934 г. Реввоенсовет СССР был упразднен, а Наркомат по военным и морским делам переименован в Наркомат обороны СССР, который возглавил К. Е. Ворошилов. 1 декабря 1934 г. в Ленинграде от рук убийцы пал член Политбюро ЦК ВКП(б), близкий друг Сталина С. М. Киров. В январе 1935 г. НКВД начало так называемое «Дело Енукидзе» (или дело «Клубок»). В задачу следствия входило доказать существование заговора с целью физического устранения Сталина и других представителей узкого советского руководства. Пока велось следствие, Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило 14 февраля 1935 г. (по представлению народного комиссара внутренних дел Г. Г. Ягоды) решение «Об охране Кремля». Оно было направлено на усовершенствование всей системы обеспечения безопасности правительственных зданий, а также проживавших в Кремле членов Политбюро и советского правительства.

Если до февраля 1935 г. ответственность за безопасность на кремлевской территории несли и вместе с тем контролировали там ситуацию ЦИК СССР и Наркомат обороны, то теперь «цитадель власти» полностью попала под контроль набиравшего силу, полностью подвластного Сталину наркомата внутренних дел. Кремль стал своеобразной сталинской твердыней, которая надежно охранялась сотрудниками этого карательного ведомства.

В создавшихся условиях К. Е. Ворошилов, который фактически лишался возможности исключительно по собственной инициативе устраивать застолья в Кремле для представителей военной элиты, решил «провентилировать» ситуацию. 19 апреля он направил членам Политбюро и лично Сталину записку следующего содержания: «В прошлые годы майский выпуск Военных Академий производился в Москве в Кремле в присутствии членов Политбюро и Правительства. В мае этого года выпускаются из Академий 1076 человек, из них 145 человек, расположенных в Ленинграде (sic. — В. Н.). Считал бы необходимым и в этом году по установившейся традиции выпуск Академий произвести [100] в Кремле (4-го мая)»{239}. Хотя эта записка наркома обороны имела пометку «Срочно», Сталин и другие члены Политбюро почему-то не нашли времени для ее рассмотрения вплоть до 28 апреля.

Накануне, 27 апреля, высший партийный орган принял решение, также касающееся представителей советской военной элиты: «О приеме Партией и Правительством войск, участвующих в первомайском параде». К сожалению, инициативный документ, послуживший поводом для его принятия, выявить не удалось. Скорее всего, и здесь можно говорить о «руке Ворошилова».

Упомянутое решение Политбюро формулировалось следующим образом: «Признать целесообразным организацию приема партией и правительством 2 мая в Большом Кремлевском дворце представителей войск, участвующих в майском параде (летчиков, танкистов, артиллеристов, кавалеристов и др. родов войск) в общем количестве до 1500 человек»{240}.

Сталин внес в представленный первоначально проект постановления Политбюро незначительную правку, которая, однако, имела важную смысловую нагрузку. После слов «организацию приема» вождь вписал красным карандашом: «партией и». Тем самым внимание акцентировалось на том, что прием участников первомайского парада в Кремле организуется по инициативе большевистской партии, лидером которой он являлся, и советского правительства, возглавлявшегося одним из его ближайших соратников В. М. Молотовым. Это и нашло отражение в упомянутом решении Политбюро от 27 апреля.

На другой день была рассмотрена и просьба наркома обороны К. Е. Ворошилова, изложенная в его записке от 19 апреля. 28 апреля Политбюро приняло по этому вопросу следующее решение: «Произвести выпуск из Военных Академий в Кремле 4 мая»{241}. [101]

Таким образом, в конце апреля 1935 г. высший партийный орган принял два важнейших постановления, фактически узаконивших уже сложившуюся традицию организации застолий для командного и рядового состава Красной Армии. Во-первых, значительно повысился их статус. Подобного рода застолья официально стали именоваться приемами. В постановлении Политбюро было зафиксировано, что отныне не Наркомат обороны, а исключительно руководство большевистской партии и советского правительства во главе со Сталиным могло выступать в роли организаторов и хозяев, т.е. принимать представителей военной элиты.

Во-вторых, решениями Политбюро от 27 и 28 апреля 1935 г. окончательно определялось место проведения подобных приемов — Большой Кремлевский дворец.

Центральная печать соответствующим образом отреагировала на важные изменения статуса кремлевских застолий. Например, «Правда» поместила следующую информацию: «2 мая, в 6 часов вечера, в залах Большого Кремлевского дворца состоялся прием участников парада, устроенный Центральным Комитетом ВКП(б) и правительством СССР (выделено мной. В. Н.)». Отчет об этом застолье был помещен в газете под характерным заголовком: «Участники первомайского парада на приеме в Кремле 2 мая 1935 г.»{242}. Позднее газетой подробно описывался «прием выпускников военных академий РККА, устроенный Центральным Комитетом ВКП(б) и правительством Союза ССР» 7 мая 1939 г.{243}.

С мая 1935 г. по май 1941 г. было проведено 14 банкетов в честь представителей советской военной элиты. 2 мая 1935 г., 2 мая 1936 г., 2 мая 1937 г., 2 мая 1938 г., 5 мая 1939 г., 2 мая 1940 г. и 2 мая 1941 г. в роли гостей на них выступали участники первомайских парадов; 8 ноября 1938 г., 8 ноября 1939 г. и 8 ноября 1940 г. — участники парадов в честь очередной годовщины Октябрьской революции. 4 мая 1935 г., 5 мая 1936 г., 7 мая 1939 г., 5 мая 1941 г. большие кремлевские [102] приемы устраивались в честь выпускников военных академий.

Гостями на банкетах становились лучшие из тех, кто участвовал в первомайских парадах, преимущественно люди, сделавшие службу в Красной Армии или в Военно-Морском Флоте своей профессией. В то же время неизменно соблюдался один основополагающий принцип подобного отбора: приглашавшиеся на прием в Кремль представляли все рода войск. Как предписывало вышеупомянутое постановление Политбюро от 27 апреля 1935 г., на сталинских застольях в Большом Кремлевском дворце неизменно присутствовали: летчики, танкисты, артиллеристы, пехотинцы, кавалеристы, моряки. Центральные газеты отмечали, что на прием 2 мая 1935 г. были приглашены представители «всех родов оружия» — более 1700 «красноармейцев и командиров»{244}.

Аналогичную задачу отбора наиболее достойных приходилось решать и в случае с участниками традиционных кремлевских приемов для выпускников военных академий РККА. В 1935 г. их количество достигло 1076 чел., в следующем году — превысило 2000 чел.{245}, а в дальнейшем продолжало неуклонно расти. На банкетах в количественном отношении преобладали те, кто прошел обучение в Москве. А «военные академики» из других городов СССР были представлены немногочисленными группами слушателей, окончивших курс обучения с отличием.

В мае 1935 г. Сталин дважды выступал на больших кремлевских приемах в честь представителей военной элиты. 2 мая он присутствовал на банкете для участников первомайского парада. Ответственный редактор газеты «Известия» Н. И. Бухарин посвятил передовую статью этому знаменательному событию. В ней содержались восторженные эпитеты в адрес Сталина и его ближайшего окружения. Вот, например, как описывал Н. И. Бухарин появление «советского [103] вождя и его соратников» в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца: «И вдруг рукоплескания, которые нарастают, как буря, покрывают все, переходят в ураган, в гром, в бушующую стихию радости и восторга. Это входят члены Политбюро и союзного правительства во главе со Сталиным, к которому несутся со всех сторон приветственные клики почти двухтысячной массы бойцов». В бухаринской заметке передавался весь апофеоз грандиозного действа, развернувшегося 2 мая 1935 г. в Большом Кремлевском дворце: «Подымается с места вождь, за ним идут его соратники: члены ЦК и правительства обходят все залы... Десятки рук тянутся к Сталину. Они подымают его на стол (sic! — В. Н.), сперва в одной, потом в другой, потом в третьей зале — ибо необозрима масса бойцов... Бойцы теснятся вокруг него, точно хотят физически прикоснуться к нему, почувствовать всю силу того мощного заряда ума, энергии, воли, которые излучаются во все стороны от этого удивительного, горячо любимого человека. Человеческие волны подхватывают его...»{246}.

В конце приема, обращаясь к представителям военной элиты, Сталин провозгласил здравицу в честь бойцов и командиров всех родов войск. Он предложил тост «за здоровье бесстрашных подводников, метких артиллеристов, отважных танкистов, мужественных летчиков... отважных кавалеристов, смелых, закрепляющих победу пехотинцев»{247}.

Большой резонанс имела сталинская застольная речь перед выпускниками военных академий РККА, произнесенная 4 мая 1935 г. на приеме в Кремле выпускников военных академий, основное содержание которой отражено в знаменитом лозунге «Кадры решают все!». Может возникнуть закономерный вопрос: почему, обращаясь к выпускникам военных академий, Сталин в этом выступлении сосредоточился главным образом на проблеме «воспитания кадров» и подробно охарактеризовал состояние советской экономики? Действительно, лишь в заключительной части своей [104] пространной речи он наконец предложил выпить за «высшие командные кадры» Красной Армии, пожелав им всяких успехов в деле организации обороны страны{248}. Ответ прост: среди тысячи с небольшим выпускников военных академий 1935 г.{249} более половины являлись инженерами, из которых 80% направлялись не в войска, а на работу в промышленности{250}. В своем приветствии, обращенном к ним, М. И. Калинин, в частности, подчеркнул: «...вы, товарищи, являетесь не просто инженерами, а военными инженерами»{251}.

Объясняя «военным академикам», почему его речь столь пространна, Сталин прямо заявил, что ранее два или три раза отсутствовал на их традиционном выпуске в Кремле и теперь желает «наверстать упущенное»{252}. Следует обратить внимание и на следующее обстоятельство. Сталину, скорее всего, необходима была привычная аудитория, основу которой составляли представители элиты Красной Армии, чтобы на кремлевском приеме обратиться к ним с программным выступлением, которое (к сожалению, данный факт предан забвению в некоторых исторических исследованиях) приняло форму основополагающей застольной речи.

Помимо всего прочего, эту застольную речь можно считать инаугурационной, т.е. фиксирующей завершающий этап утверждения Сталина как единоличного вождя партии и государства. На международной арене к тому времени также удалось достичь несомненных успехов, которые закрепил советско-французский договор от 2 мая 1935 г. И Сталин надеялся не просто лишний раз продемонстрировать единство соратников по партии. Возможно, он желал также убедиться в реальном существовании единения его, как вождя, [105] с массами. Кремлевский прием 4 мая 1935 г. показал, что почва для подобного единения существует.

Предварительно отредактированный текст сталинского выступления перед выпускниками военных академий («Кадры решают все!») неоднократно публиковался и стал одним из основополагающих в пропагандистской работе среди личного состава Красной Армии. Так, 31 июля 1935 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление о высшей школе пропагандистов. В список литературы, рекомендованной для поступающих в ВШП, была включена и публикация речи Сталина на выпуске «военных академиков» 4 мая 1935 г.{253}. 27 января 1936 г. директор Института Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б) В. В. Адоратский обратился к Сталину с просьбой включить этот ранее опубликованный текст в новое издание — однотомник его выступлений, на что было получено согласие{254}. Из справки Партиздата от 4 февраля 1938 г., представленной в ЦК, следует, что только в 1937 г. вышеупомянутый текст неоднократно переиздавался общим тиражом 50 000 экз.{255}.

С мая 1935 г. по май 1941 г. Сталин неизменно присутствовал на всех больших кремлевских приемах в честь представителей военной элиты (участников праздничных парадов и выпускников академий РККА). Однако после знаменитой речи «Кадры решают все!» вплоть до 5 мая 1941 г. он больше ни разу не выступил перед ними на такого рода застольях с основополагающими речами.

Данный «пробел» с лихвой возмещался неоднократными выступлениями на различных совещаниях и партийных форумах. Так, в ходе февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. Сталин счел необходимым уделить внимание и вопросу о неизбежности вооруженного столкновения с «капиталистическим окружением». Он напомнил, в частности, что советская власть победила лишь в СССР, который занимал 1/6 суши, и что остальные ее 5/6 «составляют владения капиталистических [106] государств». В этой связи Сталин выступил с критикой в адрес тех большевиков, которые, увлекшись хозяйственным строительством, забыли о существовании «капиталистического окружения», назвав его основным фактором, определяющим международное положение Советского Союза, имеющим «первостепенное значение» для судеб страны.

Советский лидер был уверен, что нападения на СССР со стороны «буржуазных стран» можно ожидать в любой момент. Последние, по его словам, только и ждут удобного случая для начала интервенции против Советского Союза с целью «разбить его или, во всяком случае, подорвать его мощь или ослабить его». Именно с этим и связывал он, если судить по содержанию его выступления на февральско-мартовском пленуме 1937 г., активизацию «вредителей, шпионов и убийц», которые засылались в СССР извне либо вербовались иностранными разведками внутри страны. Ведь все они, делал вывод Сталин, обычно приурочивали свою «главную работу» именно «к периоду кануна войны или самой войны»{256}.

В феврале 1938 г., отвечая на письмо пропагандиста РК ВЛКСМ Курской области И. Ф. Иванова, Сталин вновь указал на опасность «капиталистического окружения». Вождь подчеркивал (уже в который раз), что продолжает существовать угроза военной интервенции против СССР извне, отрицать которую могут лишь «головотяпы или скрытые враги», стремящиеся «демобилизовать народ»{257}.

Все эти и другие подобного рода сталинские выступления и декларации сочетались с попытками показать, что внутри «капиталистического окружения» существуют серьезные противоречия, которые уже привели к началу вооруженной схватки между крупнейшими державами.

Как уже отмечалось, на XVII съезде Сталин обозначил два очага войны в мире, назвал два государства, отвечавшие за ее фактическое развязывание, — Японию и Германию. Этот тезис был всесторонне развит и конкретизирован [107] в «Кратком курсе истории ВКП(б)» (1938 г.), написанном при его активном участии. По версии авторов этой книги (а точнее, в интерпретации Сталина), международные отношения конца 1935 — начала 1937 г. характеризовались следующими основными тенденциями. На Дальнем Востоке, прежде всего, «благодаря японским фашизированным империалистам» (sic! — B.H.), образовался первый очаг войны». Второй очаг военной опасности возник по вине германских фашистов в центре Европы{258}.

Захват Италией Абиссинии (1935 г.) привел к появлению нового «узла войны», которая развивалась «на кратчайших морских путях из Европы в Азию»{259}. Интервенция Германии и Италии против республиканской Испании, начатая в 1936 г., аншлюс Австрии, осуществленный Гитлером в марте 1938 г., привели к тому, что «на юге Европы, в районе Австрии и Адриатики», а также «на крайнем западе» Европейского континента «завязались новые узлы войны». Наконец, вторжение японских войск в Китай, начавшееся в 1937 г., привело к появлению еще одного «узла войны».

Все эти факты, умело подобранные в «Кратком курсе...», дали Сталину основание сделать вывод о том, что «вторая империалистическая война на деле уже началась»{260}. Не без внутреннего удовлетворения он констатировал следующее немаловажное обстоятельство: «вторую империалистическую войну» развязали агрессивные государства — Германия, Италия и Япония, а велась она в конечном счете «против капиталистических интересов Англии, Франции, США». Основная цель новой войны — «передел мира и сфер влияния в пользу агрессивных стран», осуществляемый «за счет... так называемых демократических государств». «Демократические» государства, в первую очередь, Англия, боясь «рабочего движения в Европе и национально-освободительного движения в Азии», а также считая фашизм «хорошим противоядием» против этих «опасных движений», [108] стремились ограничиться политикой «уговаривания зарвавшихся фашистских заправил». Однако Сталин и его соавторы по «Краткому курсу...» выражали уверенность, что подобная тактика не приведет ни к чему хорошему и в конечном счете «правящие круги Англии и их друзья во Франции и США» должны будут получить «свое историческое возмездие». В то же время в «Кратком курсе...» содержалось предупреждение об опасности «второй империалистической войны» для СССР.

В книге была также дана официальная оценка позиции Советского Союза в создавшейся ситуации. СССР, подчеркивалось в ней, проводя свою мирную политику, в то же время предпринимал все от него зависящее для укрепления своих границ, усиления обороноспособности Красной Армии и Военно-Морского Флота. Эти мероприятия сочетались с некоторыми дипломатическими шагами, такими, как: вступление СССР в Лигу Наций (1934 г.), заключение соглашений с Францией, Чехословакией (1935 г.), МНР (1936 г.) о взаимной помощи, а также подписание договора о ненападении с Китаем (1937 г.){261}.

Такова была интерпретация событий второй половины 1930-х гг., связанных с генезисом Второй мировой войны, в изложении «Краткого курса истории ВКП(б)» или, вернее, по версии Сталина. Она предназначалась для восприятия многомиллионными массами населения Советского Союза. Именно так и трактовали происходившее на международной арене вождь и его ближайшие соратники в своих открытых выступлениях.

В то же время Сталин хорошо осознавал, что дипломатические демарши никоим образом не избавляют от участия в войне. Еще 13 июня 1934 г., т.е. до вступления СССР в Лигу Наций и до подписания договоров с Францией и Чехословакией, выступая на совещании работников оборонной промышленности, он заявил буквально следующее: «Когда говорят, что опасность войны существует — это ведь не фраза. [109]

То, что мы пакты заключаем — это не исключает войны, а наоборот»{262}. Позднее, в «Кратком курсе истории ВКП(б)», Лига Наций была названа «некоторым, хотя и слабым, инструментом мира», в нее Советский Союз вступил, прекрасно осознавая всю ее слабость{263}.

В передовой статье газеты «Правда» от 9 сентября 1938 года, посвященной выходу в свет «Краткого курса истории ВКП(б)», особо подчеркивалось, что «наша борьба далеко еще не окончена. Нам предстоят решающие бои за окончательную победу социализма против капиталистического окружения...»{264}. В связи с этим значение «Краткого курса...» виделось в том, что он «вооружает наши руководящие кадры теорией марксизма-ленинизма... и укрепляет уверенность в окончательной победе великого дела партии Ленина — Сталина, победе коммунизма во всем мире»{265}.

30 сентября — 1 октября 1938 г. в Мюнхене представители Германии, Италии, Англии и Франции подписали соглашение, фактически предопределившее судьбу Чехословакии. СССР не был приглашен на заседание Мюнхенской конференции. В начале октября советское руководство передало по дипломатическим каналам, что не имеет никакого отношения к договоренностям, достигнутым в Мюнхене{266}.

Между тем уже с лета 1938 г. в СССР предпринимались военные мероприятия, связанные с чехословацким кризисом. Во-первых, в конце июля 1938 г. Белорусский военный округ (БВО) и Киевский военный округ (КОВО) были соответственно переименованы в особые военные округа. На их территории сосредоточилось 6 армейских групп. Во-вторых, одновременно были созданы новые военные округа — Орловский и Калининский. [110]

В период чехословацкого кризиса, согласно директиве наркома обороны К. Е. Ворошилова, на границе с Польшей сосредоточивались стрелковые и кавалерийские дивизии, танковые части, а также боевые самолеты якобы с целью проведения «крупных учений». 24 сентября соединения приграничных военных округов (более 40 дивизий и других частей и подразделений) были подняты по тревоге и начали большие учения.

Несомненный интерес представляют выступления Сталина, прозвучавшие в период мюнхенского кризиса на совещании пропагандистов Москвы и работников партийных идеологических учреждений, которое было проведено по инициативе ЦК ВКП(б) 28 сентября — 1 октября 1938 г. Основная цель совещания состояла в том, чтобы определить содержание и формы изучения «Краткого курса истории ВКП(б)», публикация которого была осуществлена в газете «Правда» (завершена 19 сентября 1938 г.){267}.

В условиях начавшегося политического кризиса в Европе, чреватого опасностью для СССР, Сталин в своем выступлении на совещании не мог не коснуться вопроса об отношении к «капиталистическому окружению» и к перспективам войны с ним. Он категорически опроверг «оборонческие», «пацифистские» взгляды на перспективы грядущей войны. Из его слов следовало, что большевистское руководство прекрасно видело «разницу между различными войнами» и не исключало принятия на себя инициативы вооруженного выступления. В данной связи Сталин напомнил дореволюционную ленинскую работу «О Соединенных Штатах Европы», где подчеркивалось: после захвата власти в одной стране и организации там социалистического производства пролетариат данной страны непременно должен будет выступить «против других отставших, реакционных капиталистических стран», чтобы помочь пролетариям уже этих стран «освободиться от буржуазии». [111]

Сталин откровенно высказался 1 октября 1938 г., изложив по существу свое кредо в отношении наступательной войны. По его словам, большевики не являлись пацифистами, вздыхающими о мире и начинающими «браться за оружие только в том случае, если на них напали». Нет, разъяснял Сталин, не исключено, что «большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны». «То, что мы сейчас кричим об обороне, — подчеркнул Сталин, — это вуаль, вуаль. Все государства маскируются: «с волками живешь, по-волчьи приходится выть». Последняя фраза, судя по стенограмме, вызвала откровенный смех присутствующих{268}.

В то же время, насколько можно судить на основании сталинских высказываний на совещании 1 октября 1938 г., подходящая обстановка и благоприятные условия для того, чтобы «самим нападать», еще не создались. А посему Сталин напомнил об одной из важнейших функций советского государства — функции «обороны, охраны жизни, имущества и территории» СССР, для чего призвал создавать «квалифицированную армию». Эта армия, по его мнению, должна базироваться не на милиционной либо территориальной системе, а быть постоянной, обученной, квалифицированной, имеющей первоклассное современное вооружение и технику{269}.

Большой резонанс получил отчетный доклад Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) (10 марта 1939 г.), в котором особое внимание было сосредоточено на характеристике международного положения и позиции СССР. При этом советский лидер по существу повторял те выводы, которые были сделаны по этому поводу в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Так, он вкратце охарактеризовал события 1935–1939 гг. (захват Абиссинии Италией; участие последней [112] вместе с Германией в военной интервенции против Испании; гитлеровский аншлюс Австрии и присоединение Судетской области к Третьему рейху; наконец, агрессивные действия Японии против Маньчжурии и Китая), которые, по его мнению, положили «начало новой империалистической войне». Эту войну, как отмечалось и в «Кратком курсе...», «государства-агрессоры» (Германия, Япония и Италия) вели против «неагрессивных государств» (Англии, Франции и США).

Формулируя на XVIII съезде ВКП(б) очередные задачи большевистского руководства в области внешней политики в создавшейся сложной международной обстановке, Сталин, в частности, отметил, что Советский Союз намерен «и впредь проводить политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами». Далее, «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками». Наконец, Сталин сформулировал насущную задачу всемерного укрепления боевой мощи «Красной Армии и Военно-Морского Красного флота»{270}.

Сталинские указания о неизбежности вооруженного столкновения с «капиталистическим окружением» находили отражение в пропагандистской деятельности. Так, в журнале «Политучеба красноармейца» постоянно подчеркивалась возраставшая угроза мирному строительству в СССР, в связи с чем ставилась задача усиления боеготовности армии, чтобы «ответить на удар врага тройным сокрушительным ударом»{271}. Пропаганда в духе подготовки к революционным войнам нашла свое выражение прежде всего в том, что постоянно внушалась мысль о неизбежности войны между СССР и капиталистическими странами. Такое утверждение, со ссылкой на высказывания Ленина периода Гражданской войны, обосновывалось невозможностью [113] мирного сосуществования между ними продолжительное время.

Сталинское руководство утверждало, что борьба против «капиталистического окружения» еще далеко не окончена{272}. Причем решение этого вопроса предполагалось перенести на международную арену «после успешного разрешения его в пользу социализма внутри страны»{273}. Соответственно, в журнале «Политучеба красноармейца» указывалось на то, что через всю систему большевистской пропаганды красной нитью должна проходить мысль о «капиталистическом окружении» и его чрезвычайной опасности. В подтверждение этого предлагались самые разнообразные аргументы: подготовка к нападению на СССР, угроза всеобщему миру в связи с неизбежностью империалистических войн, непрекращающееся сопротивление остатков разгромленных классов внутри СССР, наконец, возможность реставрации в нем капитализма и необходимость сохранения государства при построении коммунизма.

Устранение опасности «капиталистического окружения» связывалось с необходимостью его ликвидации, возможной «лишь в результате победоносной пролетарской революции по крайней мере в нескольких странах». В связи с этим подчеркивалось, что «победа пролетарской революции в капиталистических странах является кровным интересом трудящихся СССР»{274}. Уверенность в возможности такой революции подкреплялась указаниями на созревание идеи штурма капитализма в трудящихся массах капиталистических стран, но главное, неоднократными заявлениями о том, что могучей базой развертывания мировой пролетарской революции является СССР. От бойцов требовалось всегда быть готовыми в любую минуту выполнить свои обязательства не только перёд своей родиной, но и перед международным пролетариатом. [114]

Таким образом, большевистское руководство во главе со Сталиным во второй половине 1930-х гг. хорошо осознавало опасность, грозившую СССР со стороны «капиталистического окружения», и необходимость укрепления обороноспособности своей страны. В то же время не исключалась вероятность начала при благоприятных условиях наступательных военных действий против «капиталистического окружения» по инициативе советской стороны.

3.2. Испытание в боевой обстановке: Хасан и Халхин-Гол

Возникновение и ход событий, произошедших во время вооруженного столкновения между СССР и Японией у озера Хасан летом 1938 г., по-разному трактуется исследователями. Согласно одной версии, устоявшейся в советской историографии и сохраняющейся в некоторых работах постсоветского периода, Токио обвинил Москву в нарушении государственной границы на Дальнем Востоке, проходившей между СССР с государством Маньчжоу-Го, развернув вокруг этого широкую пропагандистскую кампанию. Сторонники этой версии обвиняют японскую сторону в возникновении хасанского вооруженного конфликта. По другой версии, именно советская сторона по существу привела к развязыванию вооруженного конфликта с Японией, способствуя развитию событий в данном русле{275}. Как представляется, ближе всего к пониманию сущности событий у озера Хасан подошел С. Г. Осьмачко. По его мнению, вооруженный конфликт возник из приграничных территориальных споров, принципиально поддававшихся мирному разрешению в случае взаимной готовности к такому исходу обеих сторон. Но, к сожалению, такой готовности не наблюдалось{276}.

Поскольку граница между СССР и Маньчжоу-Го (Маньчжурским государством), созданным Японией в 1932 г. на [115] территории Северо-Восточного Китая — Маньчжурии, проходила главным образом по точкам водораздела (холмам) и не была демаркирована, то за каждой из сторон закреплялись те высоты, которые занимали войска соответствующей стороны. Камнем преткновения в советско-японской дипломатической дуэли, развернувшейся летом 1938 г., явился вопрос о территориальной принадлежности пограничных сопок Безымянная и Заозерная (высота каждой из них не превышала 150 м), расположенных недалеко от озера Хасан. В начале июля на Заозерной появилась группа советских пограничников, а затем туда скрытно прибыли красноармейцы, которые развернули на ней фортификационные работы. В спешном порядке ими были сооружены окопы и проволочные заграждения. 15 июля временный поверенный в делах Японии в СССР X. Ниси потребовал от советского правительства отвода воинских подразделений с высоты Заозерная (по-китайски — Чанкуфэн). 20 июля с аналогичным заявлением к наркому иностранных дел СССР М. М. Литвинову обратился японский посол в Москве М. Сигэмицу. Ссылаясь на данные, имеющиеся у его правительства, он заявил о принадлежности спорной высоты Манчьжурскому государству. Кроме того, на сопке Чанкуфэн местное маньчжурское население отправляло религиозные обряды.

Столкнувшись с непреклонной позицией Литвинова, который оспаривал утверждения японской стороны о принадлежности высоты Заозерной Маньчжоу-Го и о нарушении советскими воинскими частями территориальной целостности этого государства, Сигэмицу сделал следующее воинственное заявление. Он утверждал, что «у Японии имеются права и обязанности перед Маньчжоу-Го, для выполнения которых она может прибегнуть к силе и заставить советские войска эвакуировать незаконно занятую ими территорию»{277}.

Параллельно с этим японский военный министр Итагаки и начальник генерального штаба принц Каньин представили императору Хирохито оперативный план боевых действий в районе высоты Заозерной. По этому плану два пехотных [116] полка японцев должны были вытеснить советские части с вершины сопки Чанкуфэн (Заозерная). Конечная цель намечаемого контрудара состояла в том, чтобы в результате «разведки боем» выяснить дальнейшие намерения СССР. Со своей стороны, Сталин был настроен весьма решительно и выражал готовность «дать самураям по зубам».

Тем временем 29 июля небольшой отряд советских войск занял южный (обращенный к Маньчжурии) склон другой сопки — Безымянная (Сячаофэн), расположенной в 2 км от Заозерной. Это побудило японцев к активным боевым действиям. 29 июля они перешли границу и, несмотря на сопротивление, 31 июля захватили высоты Безымянная, Заозерная и Пулеметная горка, продвинувшись в глубь советской территории почти на 4 км.

Ко времени начала вооруженного конфликта у озера Хасан на Дальнем Востоке была дислоцирована Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (ОКДВА), штаб которой находился в Хабаровске. По приказу наркома обороны ОКДВА была преобразована в Краснознаменный Дальневосточный фронт (с 1 июля 1938 г.) под командованием маршала Советского Союза В. К. Блюхера. В состав фронта входили: 1-я Приморская (комбриг К. П. Подлас) и 2-я Отдельная Краснознаменная (комкор И. С. Конев) армии.

После перехода японскими войсками границы и захвата ими высот Заозерная и Безымянная, имевших важное оперативно-стратегическое значение, в район вооруженного конфликта немедленно был направлен усиленный 39-й стрелковый корпус (командующий — начальник штаба Дальневосточного фронта комкор Г. И. Штерн). Численность войск Красной Армии здесь превысила 32000 чел., имевших на вооружении около 1000 пулеметов, 237 артиллерийских орудий, 285 танков и 250 самолетов. Им противостояли японские части, усиленные артиллерией и пулеметами (всего около 20 000 чел.). Непосредственно в боевых действиях участвовало с советской стороны более 13,5 тыс. чел., а с японской — около 7 тыс. чел.{278} [117]

2 августа части Красной Армии начали боевые действия по вытеснению японцев с высот Заозерная и Безымянная, которые первоначально оказались безуспешными и сопровождались неоправданно большими потерями с советской стороны. Решающие бои развернулись 6–9 августа. Несмотря на ожесточенное сопротивление японцев, эти высоты, а также сопка Пулеметная горка были заняты частями Красной Армии. Однако японские войска попытались взять реванш. В результате военные действия у озера Хасан продолжались до 12 часов 11 августа. В конечном счете конфликтующим сторонам удалось достичь договоренности о прекращении огня и восстановлении статус-кво на границе между СССР и Маньчжоу-Го.

Несмотря на всю свою скоротечность, вооруженный пограничный конфликт в районе озера Хасан привел к большим потерям в живой силе. Японцы потеряли около 500 чел. убитыми и 900 — ранеными. По уточненным данным, потери Красной Армии составили: около 1000 чел. убитыми, умершими от ран и болезней, 2752 чел. ранеными, 75 чел. пропали без вести или оказались в плену.

В связи с обострением обстановки у озера Хасан по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) на Дальний Восток был командирован Л. З. Мехлис. Уже 28 июля он телеграфировал Сталину, что уволил из армии свыше 200 политработников, большая часть которых была арестована. В. К. Блюхер считал, что именно советские пограничники несли ответственность за инцидент в районе высоты Заозерная, с которого и начался вооруженный конфликт. Он пытался предостеречь высшее советское руководство от ненужных военных действий. Однако в Москве эту версию расценили как полную «чепуху».

В то же время, задерживая развитие событий, находясь в ожидании распоряжений из Москвы о приостановке сосредоточения войск и наказания виновных за нарушение границы, командование Дальневосточным фронтом не сумело вовремя оценить всей важности происходящего. Своими действиями (вернее, бездеятельностью) В. К. Блюхер порождал в боевом управлении ситуацию неясности и безответственности. Он также не принял своевременных мер по укреплению [118] государственной границы в районе озера Хасан. В довершение всего маршал Блюхер всячески пресекал попытки дать достойный отпор провокациям японцев на советско-маньчжурской границе. Дело кончилось тем, что Сталин позвонил Блюхеру и задал командующему Краснознаменным Дальневосточным фронтом вопрос: есть ли у него вообще желание дать отпор японцам?

Не случайно, прибыв в район вооруженного конфликта, Л. З. Мехлис поспешил сообщить Сталину о «двурушничестве» командующего Краснознаменным Дальневосточным фронтом, которое «лило воду на мельницу японцев». В конечном счете, маршал В. К. Блюхер был отстранен от должности, арестован и умер в ходе следствия над ним.

В период инцидента у озера Хасан выяснилось, что у советских востоковедов-переводчиков, участников событий не было еще навыков в области пропаганды на японские войска с целью подрыва их морального состояния, поскольку такая задача и не ставилась. Л. З. Мехлис, вызвав к себе помощника начальника разведотдела штаба Приморской группы войск Б. Г. Сапожникова, заявил ему: «Вы ведь коммунист и обязаны уметь вести пропаганду, чтобы морально обессилить противника». Мехлис выдвинул конкретную задачу: составить листовку-обращение «к японским солдатам, рабочим и крестьянам», в которой требовалось рассказать, что они «воюют за чужое им дело японских эксплуататоров, против рабочих и крестьян Советской России». В листовке также должен был содержаться призыв «сложить оружие и уйти с нашей (советской. — В. Н.) и вернуться на территорию Маньчжурии». Вопрос о необходимости овладения методикой пропаганды на войска вероятного противника имел большую актуальность. По словам Б. Г. Сапожникова, это было своеобразное «искусство, требующее политической зрелости, знания и учета особенностей «аудитории» (будущего читателя, его нравов, обычаев, индивидуальной психологии), особенностей исторического опыта»{279}. [119]

В период пребывания на Дальнем Востоке Л. З. Мехлис делал все для утверждения культа вождя — Сталина. Именно Мехлису принадлежит авторство знаменитого лозунга «За Сталина, за Родину», который начальник ПУРККА внедрял в период боев у озера Хасан.

Согласно официальному отчету, партийно-политический аппарат продемонстрировал во время этого вооруженного конфликта преданность «социалистической родине, показал способность выполнять любое сталинское задание, в любое время, в любых условиях». В то же время руководство ПУРККА было вынуждено признать, что при организации политико-пропагандистской работы пришлось столкнуться с рядом трудностей.

Во-первых, политотделы действующих частей не были укомплектованы ни на полковом, ни на дивизионном уровне. В ходе боев регулярно отмечалась острая нехватка политсостава. Так, в политотделе 39-го стрелкового корпуса следовало иметь 11 чел., однако к началу боев налицо оказалось лишь 3 чел. Его штат «буквально был сколочен» в период хасанских событий. Помимо этого, политработники не имели опыта практической работы в боевых условиях, а изучение театра военных действий было затруднено, поскольку, как подчеркивалось в итоговом документе ПУРККА, «враги народа, сидевшие в руководстве» 39-го стрелкового корпуса, «умышленно не допускали к изучению командно-политическим составом этого участка». В результате не только начальники политотделов и комиссары отдельных частей не представляли себе обстановки, но даже в политуправлении фронта «некоторые ответственные работники» не знали, что именно делают воинские части и где находятся войска на данный день и час{280}. Сравнительно высоким был процент потерь среди политработников на поле боя. Из 90 чел. погибших, представлявших среднее и старшее звено комсостава, 18 чел. (20%) являлись политработниками{281}. [120]

Во-вторых, важным упущением в работе партийно-политических органов в период боев у озера Хасан было фактическое неведение личного состава о подлинном состоянии дел и конкретной боевой обстановке. Так, части 40-й стрелковой дивизии уже ввязались в сражение с японцами и несли большие потери. А в 32-й стрелковой дивизии и во 2-й механизированной бригаде, которые только начали движение в направлении высоты Заозерная, тем временем проводился инструктаж, делались разъяснения о предстоящих... учениях. На марше красноармейцам и командирам встретились автомашины с ранеными бойцами. Некоторые из легко раненных даже просили отомстить за них врагу. И в то же время политработники 32-й стрелковой дивизии и 2-й механизированной бригады продолжали твердить подчиненным, «что они идут на большие учения». В результате, как подчеркивалось в итоговом документе ПУРККА, «была допущена грубейшая ошибка, которая шла не на пользу, не на поднятие патриотического духа личного состава, а во вред политико-моральному состоянию войск».

Наконец, в-третьих, в период боев за высоты Заозерная и Безымянная имели место и мелкие недостатки в проведении политико-пропагандистской работы среди личного состава. Плохо был поставлен его учет, а в ряде частей даже не имелось поименных списков. Практически ничего не сообщали политорганы о боевых действиях, которые вела 40-я стрелковая дивизия. Многотиражные газеты 32-й стрелковой дивизии и 2-й механизированной бригады не только не распространялись, но и порой не выпускались по нескольку дней подряд. Информационная работа политорганов в целом, как было вынуждено признать руководство ПУРККА, в период хасанских событий имела ряд недостатков, что приводило в конечном счете к возникновению «общей горячности» и не позволяло по-настоящему учитывать моральное состояние красноармейцев и командиров{282}. [121]

Те уроки, которые были получены в ходе боевых действий частей Красной Армии у озера Хасан, внимательно изучались в войсках и штабах, например, во время крупных учений, связанных с чехословацким кризисом (конец сентября 1938 г.). Не случайно в высказываниях некоторых красноармейцев и командиров, которые были задействованы на учениях, проводилась мысль о том, что они могут «показать, как надо воевать», так же как их «дальневосточные товарищи показали у озера Хасан». Один из красноармейцев, в частности, заявил: «...наши дальневосточные товарищи проучили японских самураев, как хочется нам на Западе проявить такое же геройство и отвагу»{283}.

Однако пропагандистская значимость событий у озера Хасан порой чрезмерно преувеличивалась. Так, при публикации доклада А. С. Щербакова на торжественно-траурном заседании, посвященном 15-й годовщине со дня смерти В. И. Ленина (21 января 1939 г.), в его текст после упоминания об этих «памятных боях» были вставлены следующие пассажи: «Узнали силу советского оружия японские самураи. Наша авиация и артиллерия в обломки превращали японские орудия, в пыль стирали их блиндажи. Наши танки давили японские окопы со всем, что там находилось. Наши пулеметы смертельным огнем поливали японских захватчиков. Наша пехота завершила дело, начатое авиацией, артиллерией и танками»{284}. Между тем в стенограмме доклада А. С. Щербакова этот абзац отсутствовал{285}.

В середине 1939 г. разразился новый советско-японский вооруженный конфликт, теперь уже на территории Монгольской Народной Республики, на реке Халхин-Гол{286}. Япония планировала захватить восточный выступ территории МНР, расположенный за этой рекой, между государственной границей СССР, Монголии и горным хребтом Большой [122] Хинган. С его захватом создавался бы удобный плацдарм для дальнейших действий с целью овладения значительным участком Транссибирской магистрали. В мае 1939 г. японцы вторглись на территорию МНР.

Еще в ноябре 1934 г. было достигнуто устное советско-монгольское соглашение о взаимной поддержке, которое предусматривало помощь при нападении третьей стороны на СССР или на МНР. 12 марта 1936 г. оно было заменено Протоколом о взаимной помощи, на основании которого советский воинский контингент оказался на монгольской территории. Начавшим наступление в районе реки Халхин-Гол японцам противостояли монгольские части и советские войска. Учитывая всю сложность ситуации, в Москве было принято решение усилить имеющуюся советскую группировку и направить в район боевых действий заместителя командующего Белорусским особым военным округом комдива Г. К. Жукова. Прибыв к месту назначения, Жуков получил приказ немедленно принять непосредственное командование войсками. Он принял решение, заняв активную оборону, одновременно подготовить сильный контрудар.

Между тем 2 июля 1939 г. японские войска вновь перешли в наступление. Им удалось переправиться на западный берег Халхин-Гола и начать сосредоточение на горе Баин-Цаган. Первоначально успех был на стороне противника. Однако Г. К. Жукову удалось, используя резервную 11-ю танковую бригаду комбрига М. П. Яковлева, которая была брошена в бой без прикрытия стрелковых частей, но при поддержке артиллерии и авиации, переломить ситуацию в свою пользу. Японцы отступили, оказавшись под угрозой окружения, а к 5 июля их сопротивление было сломлено.

Однако они все еще находились на монгольской территории и готовились взять реванш за поражение. Для ликвидации очага напряженности в районе реки Халхин-Гол требовалось изгнать захватчиков и восстановить государственную границу МНР. Г. К. Жуков предпринял кардинальные меры для разгрома японской группировки, находившейся на монгольской территории. Действовавший в районе Халхин-Гола 57-й особый корпус был преобразован в 1-ю армейскую [123] группу, а Жуков стал ее командующим. Советско-монгольская группировка насчитывала 57 тысяч чел., 542 орудия и миномета, около 500 танков, 383 бронемашины, свыше 500 истребителей и бомбардировщиков. Ей противостояла 75-тысячная 6-я особая армия японского генерала О. Риппо, на вооружении которой имелось 500 орудий, 182 танка, более 300 самолетов{287}. И хотя численный перевес был на стороне противника, Жуков добился превосходства над ним в танках (в 3 раза) и самолетах (в 1,7 раза). Кроме того, в войска доставлялись в большом количестве боеприпасы, горюче-смазочные материалы, продовольствие в расчете на двухнедельную боевую операцию. Была проведена большая работа по дезинформации противника.

В конечном счете все это удалось успешно использовать в предстоящих боях в районе Халхин-Гола.

Начав наступление 20 августа 1939 г. в соответствии с заранее разработанным планом, Г. К. Жуков упредил противника, намечавшего нанести удар 24 августа. В ходе ожесточенного сражения 23–24 августа 1-я армейская группа сумела окружить и полностью уничтожить войска противника. Не имея численного перевеса над японцами, она успешно осуществила крупную наступательную операцию по уничтожению превосходящих сил противника, в результате которой была восстановлена граница МНР.

О размахе боевых действий в какой-то мере могут свидетельствовать потери, понесенные участвовавшими в нем сторонами. Советские войска потеряли убитыми свыше 6800 чел., ранеными и контужеными — свыше 15 200 чел., пропавшими без вести — 1143 чел.; монгольские — 165 чел. убитыми и 400 ранеными. Потери японцев в ходе вооруженного конфликта на реке Халхин-Гол: не менее 25 000 убитыми, 25 000–30 000 ранеными, почти 500 — пленными{288}.

Партийно-политическая работа во время сражения на реке Халхин-Гол имела свою специфику. Накануне, осенью [124] 1938 г. в 57-м корпусе был репрессирован ряд политработников. Своей специальной директивой от 8 сентября Л. З. Мехлис дал указание о массовой смене политсостава корпуса. В октябре Мехлис прибыл в МНР, и под его непосредственным руководством эта акция была проведена вплоть до батальона. В результате к началу майских боев в районе реки Халхин-Гол должности начальника политотдела корпуса, его заместителя, освобожденного партийного и комсомольского работников все еще оставались вакантными. А вновь назначенные кадры не обладали боевым опытом и плохо знали своих подчиненных.

Уже в ходе боев предпринимались попытки ликвидировать нехватку политсостава. Из резерва 1-й армейской группы в части было откомандировано 272 чел. Из ПУРККА и военных округов на Халхин-Гол перебросили 60 политработников, из Военно-политической академии им. В. И. Ленина — 60 чел., из военно-политических училищ — 311 чел. Наконец, Л. З. Мехлис своими распоряжениями от 12 июня и 7 июля командировал к месту боевых действий еще 54 чел.{289}.

26 июня Мехлис направил письменные указания политуправлению Забайкальского военного округа о задачах партийно-политического аппарата соединений и частей «по организации отпора японской военщине на р. Халхин-Гол». Прежде всего он распорядился прекратить отпуска политработникам, обязал вернуть в строй тех из них, кто уже находился в отпусках, а также в командировках и на различных курсах и работах вне своих частей. Намечалось в 5-дневный срок создать резерв политработников. Ставилась задача провести беседы с командным и политическим составом в полках и соединениях с целью учета «прошлых ошибок, когда части приводились в состояние боеготовности». Красноармейцам Мехлис распорядился разъяснять смысл событий «в связи с японскими провокациями на границе» и в МНР и «задачей приведения частей в полную боевую готовность». Политотделы, редакции соединений, политпросветимущество [125] — все должно было быть подготовлено к предстоящему походу, следовало иметь необходимые запасы бумаги и красок. Публикациям в дивизионных газетах, освещавших «японские провокации» и события в МНР, следовало, согласно директиве Л. З. Мехлиса, придать «боевой тон»{290}. В тот же день своей телеграммой Мехлис обязал поместить в армейской печати и довести до сведения личного состава сообщение ТАСС о событиях в МНР, а 29 июня телеграфно распорядился перепечатать из «Правды» фельетон «Невежественные хвастуны из штаба Квантунской армии».

В ходе боев у озера Хасан основная боевая задача личного состава частей Красной Армии состояла в том, чтобы защитить границы СССР. Не случайно соответствующая патриотическая установка пропаганды хорошо усваивалась военнослужащими. Сложнее обстояло дело во время вооруженного конфликта у реки Халхин-Гол. Вначале был допущен серьезный просчет в определении содержания пропаганды среди личного состава, участвовавшего в боевых действиях: основное внимание уделялось идеологическому обеспечению лозунга о необходимости выполнения договора о взаимопомощи с дружественным монгольским народом. Этот лозунг большинству красноармейцев, действовавших на Халхин-Голе, был малопонятен. Например, один из участников боевых действий, красноармеец Гусев высказывал недоумение: «Ведь у нас своей земли достаточно, а потом ведь надо учитывать, что есть германские фашисты, которые могут напасть на СССР»{291}.

Позднее, в мае 1940 г., выступая с докладом о военной идеологии, Л. З. Мехлис был вынужден признать: на первом этапе боевых операций на Халхин-Голе в основу пропагандистской работы среди личного состава был положен лозунг о выполнении договора о взаимопомощи с МНР, который оказался недейственным. И уже в ходе боев, констатировал Мехлис, пришлось внести поправку. Политработники разъясняли [126] красноармейцам, «что МНР — это ключ к нашим границам» и, защищая ее, Красная Армия тем самым «обороняет территорию Советского Союза от Байкала до Владивостока», препятствуя одновременно созданию Японией плацдарма для войны против СССР. Этот тезис с пониманием воспринимали красноармейцы и командиры, осознавшие значимость боев у Халхин-Гола для защиты родины{292}.

В то же время именно в период боев на Халхин-Голе был приобретен первый опыт ведения контрпропаганды. Л. З. Мехлис еще до того, как развернулись решающие бои в районе реки Халхин-Гол, в июне 1939 г. утвердил программу полумесячных сборов редакций и типографий газет на иностранных языках. Приписной состав должен был ознакомиться с географией, экономикой и политическим положением стран, на языке которых намечалось выпускать газеты, с организацией вооруженных сил вероятного противника. Руководители сборов были призваны также обучить сотрудников редакций газет на иностранных языках методам разложения армии и тыла потенциального противника.

10 июля для решения задач ведения контрпропаганды на войска противника была создана спецгруппа политработников. Однако печатная база из Забайкальского военного округа прибыла лишь 16–17 августа. Тогда же окончательно оформилось отделение по работе среди войск противника, имевшее две редакции (японскую и китайскую) и необходимое оборудование{293}.

Прибыв в район боев у реки Халхин-Гол, Л. З. Мехлис лично возглавил пропагандистскую деятельность по разложению войск противника. При политуправлении 1-й армейской группы был создан соответствующий отдел. К моменту начала советского контрнаступления на Халхин-Голе уже функционировала специальная группа по разложению войск противника, которой руководил выпускник Военно-политической академии М. И. Бурцев. Однако она дислоцировалась в 120 км от фронта и практически бездействовала: [127] не было ни переводчиков, ни типографии, ни редакций газеты. Мехлис распорядился немедленно перевести из Читы имевшиеся там редакции газет на монгольском, японском и китайском языках. Из Москвы был вызван единственный звуковещательный отряд. Опытный образец звуковещательной станции создали ученые Ленинградского НИИ радиовещательного приема и акустики. Техника прибыла на территорию МНР в конце июля 1939 г. Станция базировалась на 4 автомобилях (ЗИС-5 и ЗИС-6), имела две мощные группы громкоговорителей, аппаратную студию, электростанцию. Аппаратура позволяла транслировать передачи на расстояние до 10 км.

Для ее обслуживания был создан специальный звуковещательный отряд. В состав отряда входили помимо инженерно-технической группы, операторов, водителей также представители ПУРККА (инструктор, полковой комиссар И. М. Поляков) и диктор со знанием японского языка (преподаватель Военной академии им. М. В. Фрунзе интендант 2-го ранга Г. А. Селянинов). В ходе подготовки августовского наступления звуковещательная станция использовалась для воспроизведения имитационных шумовых программ{294}. Например, с ее помощью имитировались оборонительные работы, в то время как части Красной Армии на самом деле готовились к наступлению. Через звуковещательные установки велась контрпропагандистская работа на войска противника.

Начальник ПУРККА лично составил текст первых четырех контрпропагандистских листовок, обращенных к японским солдатам и офицерам. Он апеллировал к противнику в тех же выражениях, с теми же аргументами, что и к своим военнослужащим. В листовках встречались бранные слова в адрес японского императора, что оказалось явным «проколом». Призыв, обращенный к японским солдатам, — «свергнуть императора — главного виновника социальной несправедливости и кровопролития на полях Монголии», имел совершенно противоположные изначальному замыслу результаты. [128]

Прочитав листовку с подобного рода призывами, японские солдаты, которые были воспитаны таким образом, что видели в лице императора потомка богов и их священного представителя на земле Японии, подбадриваемые своими командирами, переходили в отчаянные атаки на позиции корпуса (армейской группы) РККА. В конечном счете эти контрпропагандистские материалы были изъяты политуправлениями из обихода, ибо, ознакомившись с ними, японские войска становились более ожесточенными в бою.

В войсках 1-й армейской группы широко распространялись периодические издания. Накануне решающих августовских боев личный состав получал более 54 000 экз. газет и 8345 экз. журналов. В период вооруженного конфликта в районе реки Халхин-Гол было налажено издание газеты «Боевая красноармейская», в которой много внимания уделялось популяризации опыта, накопленного представителями различных родов войск (пехотинцами, артиллеристами, танкистами) в сражениях с японцами{295}.

Естественно, эффективность политико-пропагандистской работы трудно оценивать, основываясь лишь на таких количественных показателях, как тираж распространяемых в войсках периодических изданий, или обращаясь к тематике публикаций армейских газет. В боевых условиях она в большой степени зависела от того, какой личный пример показывали подчиненным командиры и политработники. К сожалению, не всегда и не везде они служили образцом для подражания. В ходе сражения в районе реки Халхин-Гол представители командного и политического состава 1-й армейской группы на поле боя снимали знаки различия, стремясь избежать огня вражеских снайперов. В связи с этим командир 39-го стрелкового корпуса комкор Г. М. Штерн и военком корпуса бригадный комиссар Семеновский даже были вынуждены издать приказ, в котором каждый отдельный случай снятия знаков различия расценивался как прямое проявление трусости. Всему начсоставу, согласно этому [129] приказу, следовало разъяснять, что подобное поведение просто недопустимо. В данной связи следует отметить, что и в этом вооруженном конфликте потери среди политработников были большими: 120 чел. убитыми и 243 ранеными{296}.

На финальной стадии боевых действий Л. З. Мехлис предпринял попытку обобщения того опыта, который был накоплен в политико-пропагандистской работе среди личного состава. 29 августа 1939 г. он дал соответствующее распоряжение на сей счет политуправлению 1-й армейской группы. Ссылаясь на задачу, поставленную народным комиссаром обороны СССР в связи с разгромом японцев, Мехлис призывал следить за тем, чтобы «у отдельных руководителей частей не было головокружения от успехов». Особая ответственность, по мнению начальника ПУРККА, падала на политаппарат и на комиссаров. Он предлагал разработать план партийно-политической работы с учетом обстановки и конкретных задач, стоявших перед 1-й армейской группой. Л. З. Мехлис распорядился использовать все формы агитации (собрания, митинги, беседы) с личным составом, чтобы «развенчать японских генералов как бездарных руководителей и поднять роль (sic. — В. Н.) наших командиров и комиссаров». Политруки, переданные в помощь пропагандистам, развивал далее свою мысль Мехлис, должны были вместе составить листовки, предназначенные как для бойцов Красной Армии («без телячьих восторгов» в тексте), так и для противника, чтобы и японцы смогли «подвести итоги» боев на реке Халхин-Гол.

Начальник ПУРККА призвал также не ослаблять пропагандистской работы в частях и немедленно приступить к составлению книги о партийно-политической деятельности в ходе этого вооруженного конфликта. Но прежде следовало подробно разработать план издания, привлекая политорганы, комиссаров, писателей. Особое внимание Л. З. Мехлис советовал обратить на накопленный опыт мероприятий [130] «по разложению противника» и привести конкретные материалы по данному вопросу{297}.

Как уже отмечалось, при политуправлении 1-й армейской группы был создан отдел по работе среди войск противника. С подачи ПУРККА наркомат обороны СССР издал приказ о формировании в мирное время редакций и типографий газет на языках сопредельных с СССР государств. Такие газеты предполагалось издавать на японском, китайском, немецком, польском, финском, корейском, монгольском, эстонском, латышском, румынском, турецком языках и даже на фарси. Отделением спецпропаганды 1-й армейской группы было распространено 5 368 000 экземпляров печатной продукции на языке противника. В их числе — 99 листовок и 30 лозунгов на японском и китайском языках тиражом соответственно 2 464 000 экз. и 1 294 000 экз. Эти печатные материалы разбрасывались преимущественно с бомбардировщиков (СБ и ТБ-3){298}.

Однако остро ощущалось отсутствие квалифицированных кадров переводчиков, переводчиков-референтов и офицеров-востоковедов. Координация между подразделением политоргана и отделом штаба корпуса (армейской группы) была недостаточной. Главный недостаток состоял в том, что офицеры-пропагандисты не были знакомы с национальной психологией войск противника, не имели представления о степени их религиозности и преданности монарху. Так или иначе, но опыт пропаганды среди войск противника в период вооруженного конфликта на реке Халхин-Гол был использован в ходе дальнейшей подготовки к созданию широко разветвленного, организационно продуманного пропагандистского аппарата. В политуправлениях Дальневосточного и Забайкальского военных округов начали формироваться отделы по пропаганде среди войск и населения противника. Создавались учебно-тренировочные газеты на японском, китайском, монгольском и английском [131] языках. Готовились экипажи для укомплектования звуковещательных установок на автомобилях и т.д. и т.п.{299}.

Во время вооруженного конфликта на Халхин-Голе, как и у озера Хасан, военнослужащие порой сталкивались с явным противоречием между реальными событиями, свидетелями и непосредственными участниками которых они являлись, и официальной пропагандистской интерпретацией этих же событий, шедшей вразрез с реальностью. В результате имели место критические высказывания, адресованные не только командованию воинских частей, но и обращенные к руководителям советского государства. В «Информационной сводке об отрицательных высказываниях командно-начальствующего и красноармейского состава за время боевых действий в районе реки Халхин-Гол с июля по 1 октября 1939 г.», подготовленной армейскими политработниками и сотрудниками НКВД, упоминается 894 случая подобного рода высказываний. Из них 234 «падало» на командно-начальствующий состав и 660 — на младший комсостав и на красноармейцев. 216 высказываний (почти 25% от общего числа) квалифицировались «компетентными органами» как антисоветские; в 155 случаях имело место недовольство службой в боевой обстановке. 86 зафиксированных высказываний расценивались как пораженческие, 82 — как провокационные, 74 — как проявление трусости и нежелания идти в бой, 70 — как недовольство руководством боя. 37 раз отмечалась устная угроза начальствующему составу, 29 — восхваление боевой техники противника (японцев){300}.

Хотя в 1938–1939 гг. и были предприняты некоторые попытки обобщения опыта боев у озера Хасан и на реке Халхин-Гол (в том числе — пропагандистского), однако уже в 1940 г. он фактически был предан забвению. На совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава (17 апреля 1940 г.) Сталин заявил, что эти вооруженные столкновения — лишь «отдельные эпизоды на пятачке, строго ограниченном». «Япония, — разъяснял он, — боялась развязать войну, мы тоже этого не хотели, и некоторая проба сил на пятачке показала, [132] что Япония провалилась. У них было 2–3 дивизии, и у нас 2–3 дивизии в Монголии, столько же на Хасане». Вывод Сталина по итогам конфликтов у Хасана и на Халхин-Голе сводился к следующему: «Настоящей, серьезной войны наша армия еще не вела»{301}.

3.3. Бремя пакта

Во второй половине 1930-х гг. стали заметно ухудшаться взаимоотношения между СССР и Германией, где к власти пришли нацисты (как было принято писать и говорить, германские фашисты) во главе с Гитлером. Идеологические разногласия советского и нацистского режимов привели к развертыванию настоящей пропагандистской войны между ними.

На страницах ряда центральных газет («Правда», «Известия», «За рубежом», «Литературная газета» и др.) и журналов («Интернациональная литература», «Знамя», «Октябрь» и др.) особое место отводилось произведениям писателей-антифашистов И. Бехера, Л. Фейхтвангера, Р. Роллана, А. Зегерс, Ж. Р. Блока, В. Бределя, М. Андерсена-Нексе и многих других. В ряде публикаций акцентировалось внимание на том, что германский фашизм имеет человеконенавистническую, агрессивную природу, ведет активную подготовку к захватнической войне. Эта тема стала преобладающей в советских периодических изданиях, особенно после того, как Гитлер приступил к осуществлению своих экспансионистских замыслов (1938 г.){302}.

К делу разоблачения нацистского режима были подключены ведущие советские историки (Е. В. Тарле и другие). Так, печатный орган Института истории Академии наук СССР журнал «Историк-марксист» (он выходил в свет один раз в два месяца) декларировал, что к числу решаемых им задач относится и следующая: «разоблачать фальсификацию истории фашистами и их право-троцкистскими агентами»{303}. [133]

Героические примеры побед над немцами в прошлом, например, Ледовое побоище 1242 г., трактовались большевистской пропагандой как своеобразное напоминание «геррингам и геббельсам»{304}. Не случайно созданию антинемецких настроений в обществе во многом способствовал выход на советский экран кинофильма «Александр Невский», в основу которого были положены события, связанные с победой новгородского князя над тевтонскими (немецкими) рыцарями на р. Неве. К концу 1937 г. первый вариант сценария картины, принадлежавший перу писателя П. А. Павленко, был готов{305}. Однако текст его подвергся беспощадной критике, прежде всего со стороны известного историка М. Н. Тихомирова. Постановочный вариант сценария разрабатывался П. А. Павленко совместно с С. М. Эйзенштейном. Поэтому они оба принялись за исправление недочетов и неточностей, допущенных в сценарии. Эта работа была завершена в 1938 г., когда появился на свет третий вариант сценария, озаглавленный «Александр Невский». 1 декабря 1938 г. на экраны вышел одноименный фильм, который, по мнению историка Ю. Н. Жукова, был еще более тенденциозным по своей направленности, чем кинокартина «Петр Первый» (1937 г.), где российский император «предстал перед зрителями не просто заглавным, но и откровенно положительным героем»{306}.

Одновременно шла работа по подготовке киносценариев и по выпуску фильмов, в которых обличались порядки нацистского Рейха. Так, по сценарию немецкого писателя-эмигранта Ф. Вольфа режиссер Г. М. Рапопорт в 1938 г. создал кинофильм «Профессор Мамлок». 8 января 1937 г. Сталин в качестве почетного гостя принимал в Кремле Л. Фейхтвангера. В результате посещения СССР последний выпустил книгу «Москва. 1937». Позднее он написал сценарий по мотивам своего романа «Семья Оппенгейм». За эту работу Фейхтвангер по распоряжению Сталина получил гонорар в сумме 5 тыс. американских долларов. В 1939 г. режиссер [134] Г. Л. Рошаль поставил по сценарию «Семья Оппенгейм» одноименный художественный фильм{307}. Обе картины имели яркую антифашистскую направленность.

С расширением антинацистской пропагандистской кампании в СССР во второй половине 1930-х гг. культурные и научные связи с Германией уже стали рассматриваться как нежелательное явление. Так, 11 марта 1937 г. по решению Политбюро прекратило существование советско-германское общество «Культура и техника»{308}. 4 ноября 1937 г. Л. З. Мехлис в докладной записке, адресованной секретарям ЦК ВКП(б) и главе правительства В. М. Молотову, с возмущением констатировал: поступающая из Германии рекламная литература технической тематики, «широко распространяемая по всем... учреждениям и промышленным предприятиям, является завуалированной формой фашистской пропаганды». Даже получаемые по линии Наркомата внешней торговли разного рода немецкие календари и записные книжки на русском языке Мехлис отнес к этой же категории, поскольку они содержали «указания о фашистских праздниках, дне рождения Гитлера, «победах» германского оружия». После получения этой докладной записки последовало соответствующее распоряжение ЦК ВКП(б) заместителю наркома внешней торговли А. Мерекалову, который, в свою очередь, предложил, чтобы сотрудники органов НКВД и Главлита подвергали специальной проверке дипломатическую почту и багаж с целью исключения проникновения подобного рода изданий в Советский Союз{309}.

В течение ряда лет после прихода Гитлера к власти в Германии она изображалась в советской пропаганде (и это постепенно вошло в общественное сознание) как наиболее агрессивная, непосредственно угрожавшая интересам СССР держава. В ее трактовке обнаруживалось практически полное совпадение образа внутреннего и внешнего врага. Постоянно внушалось, что ведущие военачальники Красной Армии (маршал М. Н. Тухачевский и другие) были казнены [135] после судебного процесса летом 1937 г. за связь с германским рейхсвером, а репрессии против бывших ближайших соратников Ленина трактовались как борьба с изменой в преддверии войны против Германии.

Во второй половине 1930-х гг. в советской пропаганде стала преобладающей установка о грядущей войне как о войне на чужой территории, о возможности легкой победы в ней «малой кровью», о перспективах вооруженного столкновения с германской армией. Последняя выступала в качестве военного противника Советского Союза (правда, в гипотетических ситуациях) в известной повести Н. Н. Шпанова «Первый удар», а также в киноленте «Если завтра война».

В полном соответствии с господствовавшими пропагандистскими установками по воле Шпанова «вторгшиеся» на советскую территорию немцы были «отброшены» и «разгромлены» всего за 11 часов боевых действий! Фильм «Если завтра война» особенно нравился Сталину, причем он старался при случае продемонстрировать его стоим зарубежным гостям{310}.

Советскими поэтами внедрялась в общественное сознание мысль о том, что немцы являлись противниками в прошлом и, скорее всего, именно они станут таковыми в ближайшем будущем. Особенно характерно в этом отношении творчество В. И. Лебедева-Кумача. В 1938 г. он издал книгу стихов, в которую были включены и слова из ставшей весьма популярной песни «Нас не трогай» к кинофильму «Митько Лелюк» «Украинфильм». В песне, в частности, имелся следующий куплет:

Угощаем мы гостей незваных
Острой саблей и свинцом, —
Били немца, били пана
И других, коль надо, разобьем!
Нашей лавы, лавы молодецкой
Не унять и не отбить,
Не отнять земли Советской,
Богатырской силы не сломить!
Нету силы панской и немецкой,
Чтобы нас остановить!{311} [136]

В стихотворении В. И. Лебедева-Кумача «Не скосить нас саблей острой» встречались такие строки:

...И на ворогов грозною тучей
Налетел украинский казак.
Порассыпались немцы и паны,
Гайдамацкий рассеялся сброд...
Пусть приходят фашистские гости,
Путь идут, коли жизнь не мила!..
...То не стаи вороньи слетались
Под ракитою пир пировать, —
Гайдамаки и немцы пытались
Нашу землю на части порвать{312}.

А в песне «Родные братья» («Железнодорожная оборонная»)» совершенно недвусмысленно декларировалось:

С Красной Армией мы дружим,
Вместе Родине мы служим,
И, когда ударит гром,
Вместе бой дадут фашистам
Пулеметчик с машинистом
В бронепоезде одном!{313}

Чехословацкий кризис сентября 1938 г. чуть было не привел к открытому «бою с фашистами». Но когда опасность миновала, связанные с ним события послужили одним из поводов для активизации антинацистской политико-идеологической кампании. В войсковых частях РККА, расположенных в приграничных военных округах, развернулась антифашистская пропаганда. Результаты ее не замедлили сказаться. Красноармейцы выражали готовность «стереть с лица земли фашистских гадов», «разгромить фашистскую сволочь»{314}.

Между тем на исходе 1930-х гг. большевистское руководство оказалось перед выбором дальнейшего внешнеполитического курса. Мир или война — такие альтернативы имелись в распоряжении Сталина, с тревогой наблюдавшего за тем, как расширялась территория нацистской Германии, которая после Мюнхенского договора 1938 г. оккупировала [137] большую часть Чехословакии, реально угрожала Польше. В конечном счете он пошел на договор о ненападении с немцами, который был подписан в Москве 23 августа 1939 г. Поскольку подписи под ним поставили министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп и народный комиссар иностранных дел СССР В. М. Молотов, этот договор получил наименование «пакт Риббентропа — Молотова».

Буквально с первого дня действия пакта в Советском Союзе развернулась новая политико-идеологическая кампания, содержание которой было совершенно иным, чем предшествующей, имевшей антифашистскую направленность. Теперь следовало внедрить в общественное сознание, что СССР и нацистская Германия не являются противниками, а посему следует немедленно избавляться от всякого рода «фобий» в отношении Третьего рейха, его фюрера и самих немцев.

Уже 24 августа в передовой статье газеты «Правда» отмечалось, что различия в идеологии и политических системах государств, заключивших этот договор, не должны и не могут служить препятствием для установления добрососедских отношений между ними. «Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов... — подчеркивалось в статье, — отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета»{315}.

Спустя неделю, выступая на внеочередной сессии Верховного Совета СССР (31 августа 1939 г.), В. М. Молотов почти слово в слово повторил этот же тезис. Он прозрачно намекнул на необходимость свертывания антифашистской и антигерманской пропаганды, подчеркнув, что в СССР некоторые «близорукие люди» увлекались «упрощенной антифашистской агитацией»{316}.

В выступлениях Молотова были «озвучены» основные указания по перестройке советской пропаганды, начавшейся после пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. Теперь следовало отказаться от прежних антифашистских установок и открытой пропагандистской кампании против нацистов. [138]

Между тем сообщение о заключении пакта Риббентропа — Молотова вызвало настоящий шок в общественном сознании. Прежде всего появилась масса противоречивых оценок в среде личного состава Красной Армии. Годы антифашистской пропаганды не прошли для большинства красноармейцев и командиров даром, и в их высказываниях, зафиксированных органами НКВД, преимущественно содержалось отрицательное отношение к тому, что СССР пошел на сближение с нацистской Германией.

«Дружественные» излияния, делавшиеся от имени всего советского народа, вызывали раздражение и недоумение. На политзанятиях высказывалось сомнение: «Не противоречит ли договор [о ненападении] с Германией учению Ленина?»{317}. Объявленная «дружба» с ней казалась необъяснимой и малопонятной. Нападение Германии на Польшу вызвало тревогу и критический настрой в отношении пакта от 23 августа 1939 г. Так, младший командир стрелковой роты Калининского военного округа Семенов считал, что «Советский Союз дал возможность начать вторую империалистическую войну. Если бы не заключили с Германией договора, она бы побоялась начинать войну с Польшей, а теперь Гитлер осуществляет свои планы»{318}.

Среди представителей командного состава Красной Армии, причастных к пропагандистской деятельности, царило полное недоумение. Характерными были следующие признания: «...вообще не знаешь, что писать и как писать, нас раньше воспитывали в антифашистском духе, а сейчас наоборот», или: «Агитацию и пропаганду против фашизма нельзя проводить, т.к. наше правительство не видит никаких разногласий с фашизмом».

На вопрос «что писать и как писать» дал тогда исчерпывающий ответ сам Сталин. Он резко пресек попытки редколлегии газеты «Красная звезда» помещать информацию о Германии, отличавшуюся от новой официальной точки зрения, и в разговоре с Л. З. Мехлисом обязал немедленно прекратить [139] публикацию материалов с критикой фашизма. Стало распространяться убеждение, что вообще «с Германией воевать не придется». С теми, кто придерживался противоположной точки зрения, проводилась разъяснительная работа, как требовали того ЦК ВКП(б) и ПУРККА, после чего последние «осознавали свои заблуждения»{319}.

По словам британского журналиста А. Верта, после подписания пакта Риббентропа — Молотова «миллионы русских были просто шокированы случившимся». Ведь с момента прихода нацистов к власти Советский Союз находился «все время в авангарде антифашистской борьбы»{320}. В то время, как подчеркивал В. И. Вернадский, происходило «большое скрытое брожение мысли в связи с резким противоречием между реальностью и официальным изложением положения». Расхождения «между этими двумя реальностями, всегда в государственной жизни существующие», резко увеличивались, выявляя сильный диссонанс{321}.

Люди собирались послушать агитаторов, рассуждая в то же время о недолговечности пакта о ненападении. Некоторые говорили вслух, что Германии нельзя доверять, а ее нападение на СССР в будущем неизбежно. По сообщению корреспондента американской газеты «Нью-Йорк таймс», в Москве был прекращен показ антинацистских фильмов «Профессор Мамлок» и «Семья Оппенгейм», а также киноленты «Александр Невский», а в Театре им. Вахтангова — спектакля по пьесе А. Толстого «Путь к победе» (о германской интервенции в годы Гражданской войны){322}.

Особенно болезненно восприняли известие о пакте Риббентропа — Молотова представители интеллигенции, воспитанные (и воспитывавших других) в антифашистском духе. Ведь свежи были в памяти негативные характеристики [140] нацистской партии, данные в «Кратком курсе истории ВКП(б)», а кроме того, определения Германии как крайне агрессивной страны, присущие советской пропаганде.

24 августа Л. В. Шапорина, жена композитора Ю. А. Шапорина, записала в дневнике, ссылаясь на упоминание советских газет о «стараниях врагов», загнавших «в тупик» дружбу «народов СССР и Германии»: «Кто эти враги? А еще теплые тела убитых (немцами. — В. Н.) в Испании, Чехословакии?.. Я не могу — меня переполняет такая невероятная злоба, ненависть, презрение...»{323}.

В те же дни в Ленинграде на курсах агитаторов докладчикам задавались вопросы, ответы на которые было найти весьма затруднительно: «Как могло получиться, что основной очаг войны, центр агрессии (имелась в виду Германия. — В. Н.) и вдруг заключает договор о ненападении. Как будет реагировать рабочий класс Германии, если мы заключим договор о ненападении с фашистским правительством?» На этот и другие подобного рода вопросы давались разъяснения, далеко не исчерпывавшие существа дела.

Между тем в разговорах и беседах проявлялось явное недоверие к официальной пропаганде, поскольку привычные антифашистские установки были без всяких объяснений отвергнуты. Так, коммерческий директор фабрики «Скороход» (Ленинград) говорил: «Мы люди пожилые и привыкли при советской власти к очень многому. Мы научились ничему не удивляться. Но молодежь не только удивляется, но и возмущается. В демонстрации дружбы с погромщиками (нацистами. — В. Н.) она видит просто измену со стороны руководства партии. Молодежь учили ненавидеть фашизм, и вдруг СТАЛИН встал рядом с погромщиками». Поддерживая собеседника, мастер той же фабрики заявил, что «советская власть часто убеждала народ вместе с нею бранить то, что вчера единодушно возносилось до небес, и наоборот, но то, что опубликовано 24 августа (1939 г. — В. Н.), — это уже выходит за пределы доступного понимания. Вы всмотритесь [141] в фотографию — у немцев торжествующий вид, а у СТАЛИНА и МОЛОТОВА заискивающий»{324}.

Для людей, вовлеченных в партийно-пропагандистскую работу, период сближения с Германией стал подлинным испытанием, чреватым опасностями и непредсказуемыми последствиями. В данной связи следует упомянуть о незавидной доле агитаторов низового звена, которые в создавшейся ситуации были вынуждены прямо апеллировать в высокие партийные инстанции, обращаясь за разъяснениями по поводу резкого поворота в отношениях с гитлеровской Германией. Так, на собрании партийного актива г. Мичуринска (Тамбовская область) был задан вопрос: «Как совместить нынешнюю политику Гитлера и его книгу «Моя борьба»? Не может ли получиться так, что мы своими дружественными отношениями с Германией, особенно в торговле, укрепим ее для нападения на СССР?» Отвечая на этот и другие подобного рода вопросы, лекторы, агитаторы и пропагандисты зачастую были вынуждены использовать следующий «железный аргумент»: не верить германско-советскому договору о ненападении нет оснований, так как он заключен в присутствии товарища Сталина. Подобного рода «разъяснения» свидетельствовали, однако, о беспомощности и неспособности объяснить события, суть которых мало кто из них до конца понимал{325}.

Не случайно один из агитаторов, избравший псевдоним «Земляк», под впечатлением от пакта о ненападении с Германией от 23 августа 1939 г. направил письмо А. А. Жданову. В письме, в частности, обращалось внимание на противоречие между прежними сталинскими установками, данными на XVIII съезде ВКП(б) (март 1939 г.) и в других выступлениях вождя, подхваченных большевистской пропагандой, и новыми, непонятными для «низов» веяниями в отношении Германии и ее режима. «Земляк» напомнил слова Сталина на XVIII съезде о германских завоевательных устремлениях, а также о сталинской характеристике Германии как одной [142] из самых агрессивных стран. Анонимный ждановский корреспондент язвительно подчеркивал: теперь, т. е. после подписания договора от 23 августа 1939 г., «видите ли, поджигатели войны в Европе — Англия и Франция», а германский народ якобы «традиционно с нами связан». В данном случае прямо декларировалось недоумение по поводу газетных публикаций, инспирированных выступлениями В. М. Молотова 31 августа. В письме «Земляка» содержался риторический вопрос: «...как нам, работникам мест, отвечать (вернее, лгать) рабочим и колхозникам? Ответа не находим» (выделено мной. — В. Н.){326}.

Еще более двусмысленным было положение сотрудников центральных средств массовой информации, различных пропагандистских ведомств и организаций. Д. Ф. Краминов вспоминал, что члены редколлегии газеты «Известия» воспринимали пакт о ненападении с Германией как коренной поворот в советской внешней политике. Это обстоятельство повергло их в изумление: оставалось лишь разводить руками и пожимать плечами. Сам Краминов, получивший уже 24 августа 1939 г. поручение подготовить для публикации в «Известиях» первый вариант передовой статьи о пакте, не знал, что писать, поскольку сохранял антифашистские настроения. Потребовалось вмешательство исполняющего обязанности ответственного редактора газеты Я. Г. Селиха, который, в свою очередь, обратился за разъяснениями к наркому обороны К. Е. Ворошилову. Последний «подсказал», что договор о ненападении с Германией следует трактовать как некую передышку, подобную по своему значению Брестскому миру 1918 г.{327}.

Аналогия между Брестским миром и советско-германским соглашением от 23 августа 1939 г., вероятно, была инициирована «сверху» (скорее всего, самим Сталиным). Она встречается, например, и в сделанных «по горячим следам» событий дневниковых записях В. В. Вишневского за сентябрь [143] 1939 г.{328}, и в воспоминаниях К. М. Симонова, датированных более поздним временем, мартом 1979 г.{329}.

Однако в дневнике Л. В. Шапориной эта аналогия интерпретируется совершенно иначе, чем у обоих названных писателей. 24 августа Шапорина записала: «Пакт о ненападении с Гитлером, с Германией. Какое ненападение? Что, немцы испугались, что мы на них нападем?» И далее: «Вероятно, пойдет в Германию все сырье, нефть, уголь и прочее. Мы навоз, удобрили благородную германскую почву. Руки Гитлера развязаны. Польша последует за Чехословакией. Угроза Франции, нашей второй Родине... вторичный уже Московский Брестский мир с Германией... Да, дожили. Торжество коммунизма! Урок всем векам и народам, куда приводит «рабоче-крестьянское» правительство. По-моему, всякий честный коммунист и революционер должен бы сейчас пустить себе пулю в лоб»{330}.

Писатель В. Кондратьев вспоминал спустя десятилетия о событиях 1939 г.: «Мы вообще тогда ничегошеньки не знали. Хотя нутром чувствовали: что-то с этим пактом и с Германией не так и не то»{331}. Судя по воспоминаниям другого очевидца событий, реакция на подписание советско-германского договора среди молодежи, комсомольцев «была бурной и отрицательной». Поскольку нельзя было «вслух на митинге или собрании» осудить этот шаг сталинского руководства, в «неофициальных разговорах» молодые люди, «с молоком матери впитавшие антифашизм и стремление к «мировой революции», неизменно затрагивали вопрос об ошибочности соглашения с нацистской Германией{332}.

«Недопонимание» обстоятельств, приведших к советско-германскому сближению, неспособность агитаторов и пропагандистов доходчиво объяснить смысл происходившего заставляли официальные власти квалифицировать [144] «толкования» некоторых людей на сей счет как «антисоветские». По сведениям УНКВД Ленинградской области, некий инженер-химик не без иронии заявил в приватной беседе: «...как же теперь наши историки будут себя чувствовать, ведь они кричали о псах-рыцарях, о ледовом побоище, об Александре Невском и т.д., а теперь придется кричать о столетней и даже столетиях дружбы (с Германией. — В. Н.). Ведь если бы года два назад об этом заговорили, то в лучшем случае бы посадили, а то и вовсе расстреляли»{333}.

В те же дни В. И. Вернадский записывал в дневнике свои впечатления от прочтения вышедшей в свет буквально накануне пакта о ненападении с Германией книги «Против фашистской фальсификации истории». Эта книга была подготовлена Институтом истории АН СССР при участии видных советских ученых Е. А. Косминского, С. Д. Сказкина и других. В книгу включили и статью Е. В. Тарле «Восточное пространство и фашистская геополитика». Вернадский заметил по этому поводу: «Тарле пересолил»{334}.

Понятно, что цензура не могла пройти мимо рукописей Е. В. Тарле. В Ленинграде был изъят подготовленный для журнала «Литературный современник» (1939. № 7–8) готовый оттиск статьи историка «Фашистская фальсификация исторической науки в Германии». Цензор остановил свой взор на следующем пассаже, содержавшемся в упомянутой статье: «Шкурный, животный националистический эгоизм, который сейчас возведен фашистами в перл создания, уже успел сделать совсем невозможным существование у них не только исторической науки, но и всех вообще гуманитарных, общественных наук». Кроме того, красный цензорский карандаш прошелся по всем формулировкам, которые касались экспансионистской политики Германии, завоеваний в прошлом земель на Востоке, а также содержавшим негативные оценки нацистских бонз (Гитлера, Геббельса и других). Цензор направил в редакцию журнала «Литературный [145] современник» записку, в которой распорядился запретить публикацию этой статьи{335}.

После подписания пакта Риббентропа — Молотова даже в центральном печатном органе ЦК ВКП(б) — журнале «Большевик» цензоры заставили исправить часть тиража из-за «неверного» освещения отношений между Германией и СССР. За резкую критику фашизма были изъяты из обращения книги лидера германских коммунистов Э. Тельмана «Боевые речи и статьи» (1935 г.), С. Вишнева «Как вооружались фашистские поджигатели войны» (1939 г.), и др., поскольку нацисты и фюрер характеризовались в них «как террористы и бандиты»{336}.

Политическое чутье цензоров Главлита было настолько совершенным, что буквально с первых дней после подписания пакта Риббентропа — Молотова и «объявления» В. М. Молотовым начавшейся «дружественной эры» в отношениях с Германией они принялись выискивать в рукописных и уже опубликованных литературных произведениях все то, что противоречило новой «политической установке» большевистского руководства. Цензорам удалось даже в сборнике статей по теме... религиозной пропаганды на одной из страниц обнаружить «противоречивший отношениям с Германией» текст. Естественно, этот текст был немедленно исправлен, а вышеупомянутый сборник вышел в свет с купюрами. В других случаях представители Главлита действовали менее дотошно. Например, ими была уничтожена вся англо-французская литература, содержавшая критику пакта Риббентропа — Молотова{337}.

Как ни парадоксально, в опубликованном в 1939 г. сборнике «Труды Ленинградской конференции по типизации технологических процессов» опытному цензору удалось обнаружить выдержку «с резкими возражениями (sic! — В. Н.) против фашизма». А в качестве примера был приведен следующий [146] пассаж, выявленный в одной из статей, включенных в этот сборник: «В то время, когда разъяренный фашизм уничтожает достижения науки и техники и ведет свои страны к ужасам средневековья...». Естественно эта выдержка была «снята» цензором{338}.

28 сентября имперский министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп вновь прибыл в Москву, где после его переговоров со Сталиным и В. М. Молотовым был подписан советско-германский договор о дружбе и границе. После подписания этого договора цензоры стали еще бдительнее следить за тем, чтобы печатные материалы, выходившие в свет в СССР, «не омрачили» «дружбу» с Германией. 10 февраля 1940 г. начальник Главлита Н. Г. Садчиков направил заместителю начальника УПА ЦК ВКП(б) список книг, подлежавших изъятию из продажи и из библиотек. В нем, в частности, была упомянута книга Н. Корнева «Третья империя в лицах», выпущенная издательством «Художественная литература» в 1937 г. Цензура посчитала, что автор книги «очень остро» писал «об изуверстве германского фашизма» и непрочности той социальной базы, на которой он держался. Вывод руководства Главлита был однозначен: «В условиях настоящего времени описываемое содержание книги не соответствует нашей внешней политике»{339}.

«Плохо говорится о Гитлере...» — так оценила цензура книгу Э. Отвальта «Путь Гитлера к власти», выпущенную издательством «Соцэкгиз» в 1933 г. В ней же был обнаружен ряд формулировок, которые после заключения СССР договора о дружбе и границе с Германией рассматривались как «нежелательные». И в качестве примера цензор привел следующий абзац: «Теперь фашизм торжествует. Он справляет кровавые оргии по всей стране (Германии. — В. Н.), истребляя коммунизм»{340}.

Просматривая справку о содержании учебных программ по экономической географии ЛГУ, а также по новой истории [147] Ленинградского политико-просветительного института им. Н. К. Крупской, сотрудники Ленгорлита обнаружили, что Германия рассматривалась в них как главный виновник развязывания Первой мировой войны. Заведующему кафедрой экономической географии было указано цензором «на безответственное отношение (sic! — B.H.) к составлению программ» и предложено их немедленно «изъять»{341}.

11 июня 1940 г. заместитель председателя СНК СССР, первый заместитель наркома иностранных дел А. Я. Вышинский сообщил своему шефу В. М. Молотову, что присутствовал на «закрытом спектакле» — опере «Семен Катко» С. С. Прокофьева в Театре им. К. С. Станиславского. Вышинский посчитал целесообразным внести изменения в либретто оперы, «устранив эпизоды с австро-германскими оккупантами». Естественно, композитору Прокофьеву не оставалось ничего иного, как согласиться «с этим предложением»{342}.

В октябре 1940 г. начальник Главлита Н. Г. Садчиков сообщал в УПА ЦК ВКП(б), что среди прочих изъятых по цензурным соображения книг был списан «в макулатуру книжной сети» песенный сборник поэта В. И. Лебедева-Кумача «Москва майская», изданный Музыкальным издательством в 1937 г. Причина была проста: наличие в тексте опубликованной в сборнике песни «Нас не трогай» «нескольких абзацев антигерманского характера»{343} (они приводились нами выше).

Вообще, В. И. Лебедеву-Кумачу основательно «досталось» от цензоров. Следы их вмешательства можно обнаружить, если сравнить содержание упомянутого поэтического сборника, опубликованного в 1938 г.{344}, т.е. до пакта Риббентропа — Молотова, с книгой стихов, вышедшей в свет уже после подписания этого пакта и договора о дружбе и границе с Германией{345}. В новой книге вместо «немцев и панов», [148] которых лихие красноармейцы разбили «в пух и прах», «остались»... одни паны (поляки); соответственно, «силы немецкой» уже нет и в помине в подцензурном сборнике 1940 г., а место «фашистских гостей» заняли просто «незваные гости».

После подписания пакта Риббентропа — Молотова стали немедленно пресекаться любые попытки отражения в художественных произведениях тематики, связанной даже с гипотетическим вооруженным столкновением между СССР и Германией{346}.

Скорее всего, после визита И. фон Риббентропа в Москву и заключения договора о дружбе и границе с Германией 28 сентября 1939 г. Л. З. Мехлис получил лично от Сталина указания относительно того, в каких именно выражениях необходимо было разъяснять личному составу РККА причину столь резкого внешнеполитического поворота и «нового курса» в поведении советского руководства относительно национал-социалистического режима. Руководство ПУРККА отреагировало на договоры, подписанные между СССР и Германией, специальной директивой Мехлиса (29 сентября). В ней, в частности, до руководства политуправлений округов и армий доводилась следующая мысль: пакт о ненападении «устранил угрозу войны» и означал «блестящую победу сталинской внешней политики».

Между тем даже внутреннее неприятие людьми начавшейся пропагандистской кампании в духе «дружбы» с гитлеровской Германией не послужило помехой для проявлений конформизма. 15 ноября 1939 г. М. М. Пришвин заметил в дневнике: «По-прежнему у нас не говорят люди между собой о политике, но она так велика, что вошла внутрь каждого, и каждый про себя является политиком, живет внутри великих событий»{347}. Быть «политиком про себя» вынуждала действительность советского режима. Атмосфера недоверия приводила порой к тому, что даже в разговорах с близкими и друзьями люди боялись высказываться «слишком откровенно [149] «. Курс на сближение с нацистской Германией, «дружбу» с ней был выбран Сталиным, и, как полагало подавляющее большинство населения СССР, открыто противопоставлять ей свое личное мнение было просто опасно. Господствовала вера, что вождь не может совершать ошибок{348}.

На специально организованных митингах и собраниях, как представляется, намеренно преувеличивалась значимость советско-германского сближения: «Вот правильная постановка вопроса. Видно, что собрались люди дела и, не теряя времени, подписали такой договор (пакт о ненападении. — В. Н.), какой другие годами обдумывали». В то же время высказывались соображения, что пакт Риббентропа-Молотова давал возможность передышки для более основательной подготовки к грядущим военным испытаниям: «Факт заключения договора с Германией говорит за нашу мощь, с нами считаются, к нам ездят и наша сила заключается в необходимости еще больше вооружаться»{349}.

23 декабря 1939 г. Гитлер прислал поздравительную телеграмму по случаю 60-летия Сталина. В ней были высказаны пожелания «доброго здоровья» большевистскому лидеру и «счастливого будущего народам дружественного Советского Союза». Фюреру вторил Риббентроп, который не забыл в своем приветствии на имя большевистского вождя упомянуть о начавшемся повороте в отношениях между СССР и Германией, «создавших основу для длительной дружбы между ними». Сталин не остался в долгу и направил 25 декабря ответное послание в адрес Гитлера и Риббентропа. В сталинском тексте утверждалось: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной»{350}. [150]

В конце июля 1940 г. в Москву из Парижа вернулся И. Г. Эренбург. Встревоженный происходившими на Западе трагическими событиями, связанными с поражением и капитуляцией Франции, он, не подозревая о том, насколько чувствительным оказался идеологический ущерб, нанесенный пактом Риббентропа — Молотова, продолжал сохранять убеждение о реальной угрозе СССР со стороны Германия. Между тем в Москве, по определению Эренбурга, «настроение было скорее свадебным». Пресса восхваляла крепнувшую советско-германскую дружбу. Писатель обратился в народный комиссариат иностранных дел, намереваясь поделиться собственными впечатлениями от увиденного во Франции, рассказать о морально-политическом облике германских солдат. И. Г. Эренбурга принял заместитель наркома иностранных дел С. А. Лозовский. Он разъяснил, что остро необходима «информация, подтверждающая правильность выбранной политики», а не наоборот: «наверху» не хотели и слышать ничего, что омрачало бы советско-германскую «дружбу»{351}.

Действительно, в докладе о внешней политике Советского Союза, сделанном на заседании Верховного Совета СССР 1 августа 1940 г., В. М. Молотов заявил, что «в основе сложившихся добрососедских и дружественных советско-германских отношений лежат не случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные интересы как СССР, так и Германии»{352}.

В августе — сентябре 1940 г. исполнился год со времени подписания советско-германских договоренностей о ненападении, а также о дружбе и границе. Эти события были отмечены серией публикаций в советской печати. В июне 1940 г. вышестоящее руководство поручило заместителю директора Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР А. Ф. Бордадыну написать статью о состоянии германской экономики, строго-настрого предупредив при этом: «Ничего плохого о Германии писать нельзя». До своего назначения на должность заместителя директора [151] института Бордадын являлся последовательно начальником политотдела МТС, секретарем райкома, секретарем заводской партийной организации. Позднее он подчеркивал в письме на имя А. А. Жданова (12 мая 1941 г.), что за все время пребывания в ВКП(б) не делал «политических ошибок», а с порученной работой «всегда добросовестно справлялся». А. Ф. Бордадын, по его собственному признанию, не имел возможности заниматься систематически научными изысканиями, будучи загружен как замдиректора Института мирового хозяйства и мировой экономики АН СССР исключительно организационными и хозяйственными вопросами. Он искренне полагался на политическую проницательность директора института Е. С. Варги, от которого и получил задание написать упомянутую статью. Бордадын впоследствии признавал в обращении к Жданову, что Варга собственные «теоретические выводы» неизменно согласовывал «в вышестоящих организациях».

Учитывая авторитет непосредственного начальника, начинающий научный работник подготовил рукопись статьи о военном хозяйстве Германии, опираясь на материалы, имевшиеся в институте, главным образом, на германскую прессу. С этой рукописью ознакомился Е. С. Варга. Последовал его письменный отзыв, в котором статья оценивалась как «неплохая».

Рукопись А. Ф. Бордадына после ее редактирования Е. С. Варгой внимательно прочли сотрудниками отдела печати Народного комиссариата иностранных дел. В результате из нее оказались вычеркнутыми выводы о наличии слабых сторон в экономике Германии. Сам автор так и не сумел познакомиться с внесенными правками, поскольку был направлен в длительную командировку далеко за пределы Москвы. Бордадын признавал впоследствии: «Мне... казалось, что раз статья получила положительный отзыв Варги и пропущена НКИД, ничего политически неправильного в ней нет»{353}. В итоге материал А. Ф. Бордадына, в котором фактически [152] игнорировались слабые стороны германской военной экономики, был опубликован к годовщине советско-германского договора о ненападении{354}. Печатный орган ГУППКА — журнал «Политучеба красноармейца» включил его в список журнальных публикаций, рекомендованных для изучения на политзанятиях сопредельных с СССР стран{355}.

Прививавшееся до 23 августа 1939 г. советской пропагандой враждебное отношение к гитлеровскому режиму «компенсировалось» (не без ее же помощи) уверенностью в быстрой победе над немцами в случае прямого вооруженного столкновения с Германией. Однако триумфальные успехи германской армии порождали несколько иные чувства. Даже В. В. Вишневского, которого трудно заподозрить в германофильстве, изумляла мощь вермахта. 18 июня 1940 г. он записывал в дневнике: «Германия подминает, всасывает страну за страной... Немцы упоены... Тяжело думать, что их организация м [ожет] б [ыть] действительно выше всех организаций в мире. Именно организация: машинность, дисциплина, слепое повиновение, автоматизм, немножко мифов, мистики... Немцы, нацизм — это ответ Европы на Версаль и большевизм. Странное сочетание, — странное, но грандиозное, сильное. Когда в 3 месяца с карты мира смахнуто 5 европейских стран, есть над чем подумать. А мы думали и изучали это явление недостаточно»{356}.

Возникла тенденция (в частности, среди молодежи) упрощенного, но вполне однозначного восприятия германских военных успехов на Западе. Летом 1940 г. достоянием секретаря комитета ВЛКСМ ИФЛИ А. Н. Шелепина стал дневник студента-ифлийца, откровенно восхищавшегося немцами, «которые в короткий срок расколотили такую великую державу, как Франция»{357}. Таким образом, вопреки [153] имеющемуся мнению, представления о вермахте, как «о хорошо отлаженной машине, которая прет стальной лавиной»{358}, возникло не после, а до нападения Германии на СССР, когда она еще не являлась реальным противником.

Как уже отмечалось, И. Г. Эренбург, стремившийся донести до читателя информацию о причинах поражения Франции, столкнулся с большими трудностями. Он намеревался, опираясь на собственные публикации в центральной прессе, объяснить, что быстрый разгром этой страны объяснялся не чудодейственной силой вермахта, а моральной слабостью правящего французского режима. Но в иностранном отделе газеты «Известия» писателю заявили, что публиковать его статьи не будут. Тогда Эренбург обратился в газету «Труд». Теперь уже заведующий иностранным отделом центрального печатного органа ЦК ВЦСПС З. С. Шейнис пытался объяснить ему, что не следует «ничего писать о немцах», а «ругать французских предателей» дозволяется{359}. Наконец, писатель сообщил членам редколлегии журнала «Знамя» о намерении поместить на его страницах отрывки из нового романа «Падение Парижа». Пытаясь обосновать это намерение, И. Г. Эренбург отмечал: «Читателя справедливо интересуют теперь причины разгрома Франции. Если мы не можем говорить о многом, даже часть полезна»{360}.

Таким образом, политический выигрыш от договоренностей с Германией 1939 г. омрачался идеологическими издержками и противоречиями. Официальные установки, которые периодически «озвучивались» в речах В. М. Молотова, не оставляли надежды на их сглаживание. Нацеливание пропаганды на культивирование «дружбы» с нацистским Третьим рейхом после нескольких лет интенсивной антинацистской кампании, происходившей на фоне усиливающейся агрессивности Гитлера в Европе, вызывало недоумение и раздражение в обществе. [154]

Литературные произведения, периодическая печать, театральные постановки, кинопрокат были «освобождены» от тематики, связанной с возможным военным конфликтом между СССР и Германией. В советской пропаганде (и это отразилось в общественном сознании) стали появляться упоминания об успехах германского оружия. То, что из тактических соображений она была настроена на обеспечение лозунга о «расцвете дружбы» с Германией, вводило в заблуждение и воспринималось как своеобразное «отклонение» от прежней антифашистской направленности. Нелегкие времена наступили для тех, кто был задействован в пропагандистских структурах. Им приходилось проявлять особое политическое чутье во избежание недопустимых «отклонений» от официально провозглашенной линии на сближение с «заклятыми друзьями».

Но в подобной ситуации любое изменение новой «линии» и возвращение сталинского руководства на прежний («правильный») антифашистский путь неизбежно должно было восприниматься как реальный, а главное, желательный исход событий. Очевидно, чтобы в какой-то степени компенсировать ожидание большинством людей очередного поворота в пропаганде, сталинское руководство сразу же вслед за подписанием пакта о ненападении с Германией поспешило преподнести доказательства несомненных преимуществ для СССР от сближения с ней. Начался непродолжительный период «освободительных походов» Красной Армии, которые сопровождались широкими политико-идеологическими кампаниями. [155]

Дальше