Содержание
«Военная Литература»
Исследования

Глава первая.

Историография проблемы

1.1. Советский период

Проблема пропагандистского обеспечения процесса идеологической подготовки СССР к войне не была обойдена вниманием в советской историографии. Однако до начала 1990-х гг. определяющим фактором, оказывавшим решающее влияние на содержание публиковавшихся по этой проблеме документальных материалов и на характер конкретно-исторических исследований по ней, было неограниченное политико-идеологическое господство правящей Коммунистической партии. Имелась и своя специфика, связанная с эволюцией правящего политического режима во второй половине 1930-х — 1980-х гг., которая во многом определялась деятельностью его лидеров — Сталина, Н. С. Хрущева, Л. И. Брежнева, М. С. Горбачева.

Изучение событий кануна и хода войны СССР против Германии 1941–1945 гг. в советской историографии имеет собственную периодизацию: первый этап — с конца 1940-х до середины 1950-х гг.; второй — с 1956-го до середины 1960-х гг.; третий — с 1965 по 1985 г.; четвертый — со второй половины 1980-х до 1991 г. Данная периодизация детально обоснована в обобщающих исследованиях историографического характера{20}. Поскольку проблема идеологической [16] подготовки Советского Союза к войне и роли в этом процессе большевистской пропаганды является одной из составляющих проблематики событий предвоенных лет, целесообразно использовать предложенную периодизацию.

Первый этап в освещении избранной нами проблемы тесно связан с именем Сталина. Появление объективных конкретно-исторических исследований, посвященных анализу всего комплекса вопросов, относящихся к функционированию пропагандистского механизма СССР, а тем более — их критическое рассмотрение, на данном этапе были крайне затруднены. Это обусловливалось не только существованием идеологической монополии правящей Коммунистической партии, но и наличием сталинской концепции событий предвоенного периода, которая отличалась апологией советского политического режима.

Данное основополагающее обстоятельство коренным образом отражалось на ситуации с доступом к историческим источникам. В течение десятилетий оставались на закрытом хранении не только необходимые архивные документы, но и сборники материалов и брошюры по проблематике идеологической подготовки Советского Союза к войне. Между тем подобного рода публикации вышли в свет уже на рубеже 1930-х — 1940-х гг. В них был, в первую очередь, отражен опыт пропагандистского обеспечения военных операций, которые вели части Красной Армии против японских войск на Дальнем Востоке{21}. Аналогичным образом анализировалась практика партийно-политической работы периода антипольского похода 1939 г. в Западную Украину и в Западную Белоруссию, который характеризовался в советской историографии как освободительный{22}. В период боевых действий против Финляндии (так называемой «Зимней войны» 1939–1940 гг.) и после ее окончания также выпускались [17] брошюры и книги, предназначавшиеся, в частности, для политсостава РККА. В них обобщался опыт решения некоторых проблем идеологической подготовки войск{23}. Тогда же, исходя из текущих задач идеологического характера, выпускались и другие материалы: тексты выступлений начальника Главного управления политической пропаганды Красной Армии{24}, директивные документы за его подписью{25}, брошюры в помощь марксистско-ленинской учебе начальствующего состава РККА о внешней политике СССР{26}. Однако по вышеизложенным причинам опыт пропагандистского обеспечения идеологической подготовки СССР к войне вплоть до второй половины 1950-х гг. не подвергался анализу в открытой исследовательской литературе. Следующий этап советской историографии проблемы — вторая половина 1950-х — первая половина 1960-х гг. В этот период в Советском Союзе развернулась кампания критики «культа личности Сталина». Она была инициирована Н. С. Хрущевым, занявшим пост первого секретаря ЦК КПСС. Импульсом для ее начала послужили решения XX съезда партии (1956 г.), на котором Хрущев выступил с закрытым докладом, где делалась попытка переложить главным образом на Сталина все просчеты и ошибки, допущенные в руководстве страной, в том числе — в деле подготовки к вооруженному противоборству с Германией. Вслед за этим была поставлена задача создания обобщающего труда по истории Великой Отечественной войны. [18]

Одновременно во второй половине 1950-х гг. стала пополняться источниковая база исследований. В частности, в издательстве АН СССР «Наука» была создана научная редакция «Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях и документах», в рамках которой вышли в свет многочисленные мемуары активных участников событий второй половины 1930-х — начала 1940-х гг., в частности армейских политработников, журналистов и дипломатов{27}. Хотя такого рода литература оказалась эмоционально окрашенной и отличалась субъективно-личностным подходом в оценке событий прошлого, она содержала ранее не известные широкому кругу исследователей факты об организации советской пропаганды предвоенных лет. При подготовке обобщающих трудов, в первую очередь шеститомной истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг., было специально уделено внимание вопросу об идеологической подготовке СССР к войне. В первом томе этого труда использовались ранее не доступные архивные документы, которые позволили значительно пополнить источниковую базу.

Итогом хрущевской кампании по разоблачению «культа личности» стало, прежде всего, то, что из казавшегося монолитным тандема «Сталин — большевистская партия» был «выбит» первый элемент. Имя вождя, олицетворявшего ранее все достижения и победы партии, стало упоминаться преимущественно в негативном плане. И наоборот, ее организаторская, руководящая и направляющая работа возводилась «в ранг решающего фактора достижения победы»{28}. Вопрос об идеологической подготовке к войне в шеститомнике и в других обобщающих трудах рассматривался через призму деятельности большевистской партии «по воспитанию народа в духе социалистического патриотизма». В целом данный сюжет раскрывался в оптимистических тонах, где преобладали элементы декларативности{29}. [19]

Это направление деятельности большевистской партии в предвоенные годы представлялось «важным средством укрепления обороноспособности Советского государства». Осуществлявшийся же под ее руководством процесс «воспитания народа в духе социалистического патриотизма», описывался как совершенно бесконфликтный и уже поэтому успешный. Деперсофицированные «партия и правительство» (упоминать фамилии Сталина и Молотова в хрущевские времена иначе как в негативном плане было не принято), если верить тексту соответствующего раздела 1-го тома «Истории Великой Отечественной войны...», формулировали очередные задачи улучшения идеологической работы в стране: овладение теорией и историей ВКП(б); воспитание патриотических чувств; повышение мобилизационной готовности и бдительности и т.д. и т.п. Они решались партийными и комсомольскими организациями, а в качестве дополнительных действенных средств идеологического воспитания привлекались художественная литература, театральная драматургия, киноискусство. Столь же обезличенные «советские люди» («народ»), исходя из построений авторов упомянутого труда, глубоко проникались духом «большевистской партийности»; под влиянием художественной литературы, театра, кино становились истинными патриотами, приобретали «способность жить общественными интересами страны, активно участвовать в событиях современности, понимать мировое значение построения социализма»{30}.

Вместе с тем в 1-м томе истории Великой Отечественной войны едва ли не впервые в советской историографии была предпринята попытка критического переосмысления некоторых негативных тенденций, имевших место в процессе идеологической подготовки СССР к войне. В частности, отмечалось, что в условиях, когда «советский народ настойчиво боролся за мир», в пропагандистской работе наблюдалось «скатывание на пацифистские позиции», «смазывалось» [20] различие между войнами справедливыми и несправедливыми{31}. Далее, критиковались настроения «легкой победы над врагом», распространившиеся накануне 22 июня 1941 г., и указывалось, что подобные взгляды пропагандировались в некоторых произведениях литературы и искусства предвоенного периода (в частности, назывались книга Н. Шпанова «Первый удар», кинофильм «Если завтра война» и др.){32}. Наконец, утверждалось, что в советской пропаганде якобы «ошибочно» характеризовался тыл возможного противника, считалось, что он является непрочным, а также не придавалось должного значения объяснению мотивации действий солдат и офицеров «в фашистских странах», больших усилий, предпринимавшихся там с целью «одурманивания народных масс»{33}.

В целом же авторы раздела об идеологической работе ВКП(б) рисовали в монографии «Великая Отечественная война...» идиллическую картину того, какой она должна была быть по представлениям большевистского руководства. И якобы лишь неназванные лекторы и пропагандисты «нарушали» эту идиллию. Сама Коммунистическая партия в работах историков 1960-х гг. представлялась непогрешимой и непререкаемой. В итоге, если следовать логике авторов 1-го тома «Истории Великой Отечественной войны...», не оставалось никаких причин для пессимизма: «Несмотря на некоторые недостатки в идеологической работе (в другом случае они были названы «серьезными недостатками»{34}. — В. Н.), Коммунистическая партия добилась в предвоенные годы больших успехов в идейно-политическом воспитании советского народа»{35}.

В конце 1950-х — начале 1960-х гг. стали появляться первые обобщающие работы, специально посвященные системе воспитания личного состава РККА. Но они отличались малой информативностью, субъективным подходом к изложению [21] темы, излишней декларативностью суждений. Эти работы стали по существу своеобразной иллюстрацией идеологических установок КПСС о том, что в предвоенные годы не только красноармейцы и командиры, но и все советские люди воспитывались в духе преданности коммунистическим идеям{36}.

Подобного рода схематизм при изложении фактов и событий, связанных с процессом идеологической подготовки СССР к войне и определением роли в нем большевистской пропаганды, сохранялся в советской историографии в течение десятилетий, хотя в период так называемой хрущевской «оттепели», когда на первый план выдвигалась задача разоблачения «культа личности Сталина», продолжали предприниматься попытки их критической переоценки. Эта тенденция проявилась, в частности, при анализе негативных явлений в политической подготовке Красной Армии, которые были вскрыты после финской кампании 1939–1940 гг.{37}.

Следующий этап советской историографии избранной темы — 1965–1985 гг. Безудержная критика «культа личности Сталина» сменилась на этом этапе массированной идеологической кампанией, направленной против «очернительства» и «дегероизации» военной истории, в том числе — событий кануна 22 июня 1941 г. Однако инерция хрущевских «разоблачительных» установок еще давала о себе знать в историографии. Так, Ю. П. Петров верно указывал на важность сталинских выступлений второй половины 1930-х — начала 1940-х гг. как основополагающих в политико-воспитательной работе с личным составом РККА. Однако, во многом исходя из сложившейся в условиях развенчания «культа личности Сталина» политической конъюнктуры, историк негативно оценивал данное обстоятельство. Петров категорически утверждал, что в 1940–1941 гг., накануне [22] войны с Германией, советским вождем давались неверные оценки военно-политической обстановки. Поскольку сталинские указания немедленно «переносились в печать и в политико-воспитательную работу в войсках», констатировал он, в советской пропаганде накануне германской агрессии «преобладал мирный тон, не разъяснялось коварство политики империалистических государств...». В войсках «почти ничего не говорилось о наиболее вероятном противнике — вооруженных силах фашистской Германии, которые в это время энергично готовились к нападению на СССР...». По мнению Ю. П. Петрова, названные недостатки в пропагандистской деятельности стремились по собственной инициативе подвергнуть критике секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов и руководство Главного управления политической пропаганды Красной Армии (ГУППКА). Петров даже представлял дело таким образом, что исключительно ГУППКА являлось застрельщиком и инициатором пропагандистских кампаний в войсках накануне нападения Германии на СССР. В его монографии утверждалось следующее: АЛ. Жданов «и другие работники ЦК» были вынуждены согласиться с основными положениями, выдвинутыми по инициативе ГУППКА в начале 1941 г., но «эти справедливые оценки недостатков пропаганды и всей воспитательной работы» якобы отверг... Сталин{38}.

Г. Д. Комков писал, что, с одной стороны, в предвоенные годы руководство большевистской партии являлось определяющим фактором в воспитании «всех трудящихся сознательными, активными участниками исторического процесса», для нее якобы была характерна «правдивость в освещении грозящих стране опасностей». С другой стороны, Комков указал на некие «извращения марксистских взглядов по вопросу о характере войн» в идейно-политической работе, а именно: проповедь «пацифизма», распространение «неправильных взглядов», заключавшихся в недооценке [23] потенциала враждебных СССР государств, преувеличении слабости тыла его вероятного противника. Все это, по мнению Комкова, отнюдь не могло содействовать «подготовке к трудностям войны», мешало «бдительно следить за происками внешних врагов».

Ответственность за появление подобного рода негативных тенденций возлагалась историком целиком и полностью на лекторов, писателей, драматургов, кинематографистов. Коммунистическая партия, априори непогрешимая, как следует из его аргументации, «решительно выступала против путаницы» в вопросах пропаганды, и, в частности, «восстановила (sic. — B.H.) ленинское учение о войнах справедливых и несправедливых». Однако, в конечном счете, из-за преобладания «неправильных взглядов», навеянных пропагандистским аппаратом, в общественном сознании стали господствующими «неоправданные настроения». В результате, как следует из работы Г. Д. Комкова, для многих советских людей «вероломное нападение гитлеровской Германии на СССР» оказалось полной неожиданностью{39}.

Вышеизложенные утверждения, во-первых, представляются некорректными, что объясняется главным образом слабой изученностью проблемы в тот период. Во-вторых, в них сквозит исключительно негативное отношение к Сталину и в то же время не учитывается та политическая обстановка, которая оказывала серьезное влияние на советскую историческую науку на исходе хрущевской «оттепели».

Между тем во второй половине 1960-х гг. через соответствующие структуры ЦК КПСС до ученых и преподавателей вузов гуманитарного профиля были доведены новые задачи, исходя из которых следовало полностью отказаться от акцентирования внимания на негативных фактах, раскрывавших с той или иной степенью полноты причины, приведшие СССР и Красную Армию к поражениям лета 1941 г. Теперь было необходимо «перестроиться» и сосредоточиться главным образом на доказательстве того, что Советский Союз «имел громадное превосходство над любой капиталистической [24] страной» и лишь неблагоприятные объективные обстоятельства привели к неудачному для него началу войны против Германии{40}.

Новые идеологические установки оказали существенное влияние на процесс пополнения источниковой базы исследований по названной тематике. С одной стороны, продолжали выходить в свет тщательно отредактированные, прошедшие строгую цензуру мемуары участников событий{41} и документальные сборники о партийно-политической работе в Красной Армии в предвоенные годы{42}. С другой стороны, в обобщающих печатных трудах активнее стали использоваться архивные материалы, содержавшие новые фактические данные о системе партийно-пропагандистских органов, о постановке идеологической работы в войсках накануне войны против Германии{43}. Однако эти факты подбирались таким образом, чтобы не давать повода для критических оценок и выводов.

Исследовательские темы по проблеме идеологической подготовки СССР к войне отличались узостью и односторонностью. Формулировалась главным образом задача изучения опыта «практической деятельности Коммунистической партии по созданию и развитию системы коммунистического воспитания советских воинов», работы «командиров, политорганов, партийных и комсомольских организаций по воспитанию у личного состава Красной Армии качеств, необходимых защитникам и строителям [25] социализма»{44}. В конечном счете, весь пафос подобного рода публикаций, как и в хрущевские времена, сводился к доказательству тезиса о том, что к 22 июня 1941 г. перестройка партийно-политической работы достигла поставленной цели — всесторонней морально-политической подготовки личного состава РККА «к отражению возможной империалистической агрессии»{45}.

В то же время было усилено цензурное вмешательство при отборе к публикации мемуарной литературы, в том числе — касающейся описания событий предвоенных лет. 4 июля 1977 г. Секретариат ЦК утвердил постановление «О мерах по усилению контроля над подготовкой и изданием мемуарной литературы», согласно которому такого рода литература могла выходить в свет лишь после согласования в соответствующих отделах ЦК КПСС, в ИМЛ при ЦК КПСС, в Главном политическом управлении Советской Армии и Военно-Морского Флота{46}. ГлавПУРом была даже предпринята попытка организовать выкуп книг ранее изданных мемуаров, не согласовывавшихся со сформированной во второй половине 1960-х — начале 1970-х гг. концепцией Великой Отечественной войны{47}.

Последний этап советской историографии проблемы (вторая половина 1980-х — начало 1990-х гг.) хронологически совпал с горбачевской «перестройкой». Историография, призванная в Советском государстве выполнять охранительную идеологическую и политическую функцию Советского государства, к этому времени все чаще стала сталкиваться с тем, что в «перестроечное» время называли «белыми пятнами». Историки уходили в мелкотемье, прибегали к эзоповскому языку, стремились освободиться от «корсета марксизма-ленинизма» в его брежневском исполнении, порой теряя свою профессиональную любознательность.

В создавшихся к концу 1980-х гг. политических условиях, когда требовалось обоснование для «обновленной легитимации [26] перестройки», особым нападкам подверглись события советской истории, главным образом ее сталинского периода. Поиском «белых пятен» в ней наиболее активно занимались публицисты, писатели и журналисты{48}. Одновременно предпринимались попытки интерпретации ставших известными благодаря архивным изысканиям пропагандистских материалов, авторство которых связывалось с именами начальника Политического управления Красной Армии (ПУРРКА) Л. З. Мехлиса, члена Политбюро ЦК ВКП(б) М. И. Калинина, секретаря ЦК А. С. Щербакова{49} и др. Но, к сожалению, подобного рода важнейшим документам не было тогда уделено должного внимания. Зато вполне в духе времени звучали обвинения в адрес Калинина и Щербакова, которые, судя по некоторым публикациям, накануне войны с Германией «выдавали желаемое за действительное», делали «ошибочные заявления»{50}.

Действуя в соответствии с политической конъюнктурой, некоторые историки порой проявляли крайний субъективизм. Так, если до этого в советской историографии преобладала тенденция к апологетическому изображению пропагандистской деятельности партии и государства, осуществлявшейся накануне войны против Германии, то на рубеже 1980–1990-х гг., наоборот, при освещении данного вопроса было дано немало негативных оценок. И порой авторы, ставшие известными именно благодаря своим работам, в которых превозносилась советская политическая пропаганда, на исходе «перестроечного периода» уже выступали в роли ее же критиков. На смену восторженным высказываниям в публикациях подобного рода стали появляться утверждения, что основная цель этой пропаганды якобы состояла... «в оправдании автократического режима [27] власти и проповеди идей деформированного социализма (sic! — В. Н.)»{51}.

Но по установившейся традиции продолжали выходить и работы, в которых деятельность партии предвоенного периода в идеологической сфере рассматривалась исключительно с позитивных позиций{52}. Вновь, как и на этапе борьбы с последствиями «культа личности», отличительной особенностью оказались антисталинские мотивы в публицистике и в научных исследованиях. Наряду с этим все настойчивее стали звучать «разоблачительные» выпады в адрес прежде «непогрешимой» Коммунистической партии. Таким образом, идеологический тандем «Сталин — большевистская партия», попытки разрушения которого были предприняты при Хрущеве, а консервации — в брежневские времена, был окончательно размыт под воздействием «перестроечной» историографии горбачевских времен.

1.2. В зеркале дискуссий рубежа XX — XXI вв.

1990-е гг. стали рубежными для отечественной историографии. Уход с политической арены КПСС привел к преодолению идеологического контроля правящей партии над гуманитарными науками, в том числе — над исторической наукой. С распадом СССР активизировался процесс формирования постсоветской российской историографии. Она отличалась прежде всего наличием плюрализма в методологии, в подходах к изложению событий предвоенных лет. Формировались нетрадиционные взгляды, складывались новые системы аргументации, что отражалось в «пестрой смеси из старых и новых подходов, [28] оценок, фактов», проникавших в научные публикации. Эти процессы развивались на фоне крайней поляризации взглядов, политической обостренности дискуссий по различным сюжетам, связанным с историей сталинского режима второй половины 1930-х — начала 1940-х гг., в том числе — по вопросам идеологической подготовки СССР к войне и роли в ней большевистской пропаганды.

В рамках российской постсоветской историографии можно условно выделить два этапа в изучении данной проблемы: первая половина 1990-х гг.; вторая половина 1990-х гг. — начало XXI в.

И в постсоветский период, по уже установившейся традиции, предпринимались попытки обратиться вновь к теме политического воспитания личного состава РККА предвоенных лет, причем особое внимание сосредоточивалось на негативных последствиях репрессий{53}. Начали вводиться в научный оборот и подверглись критическому переосмыслению тексты официальных заявлений представителей большевистского руководства (Сталина, В. М. Молотова, М. И. Калинина, А. А. Жданова), а также предназначавшихся для личного состава РККА пропагандистских материалов, которые датировались 1939–1941 гг. Среди них особую значимость имели доклады, проекты директивных документов ЦК ВКП(б), Главного управления политической пропаганды Красной Армии, которые нацеливали личный состав РККА на активные, наступательные действия и даже содержали идею взятия Советским Союзом на себя инициативы подобных действий{54}.

Но ситуация осложнилась после публикации в России работ В. Суворова. В. Суворов (В. Б. Резун), бывший советский разведчик, перебежавший в Великобританию, стал известен российскому читателю прежде всего благодаря своим книгам по военной тематике. Основные тезисы, изложенные в них, [29] которые сам В. Суворов назвал «дикими заявками»{55}, сводились к следующему. Сталин не только причастен к развязыванию Второй мировой воины, но и сам готовился первым напасть на Германию. В. Б. Резун даже называл дату предполагаемого нападения — 6 июля 1941 г. И якобы лишь по трагическому для Советского Союза стечению обстоятельств Гитлер упредил это нападение. В. Суворов утверждал, что в мае 1941 г. начался «резкий поворот во всей советской пропаганде», связанный, по его мнению, с агрессивными намерениями Сталина{56}. В свою очередь, российский военный историк В. Д. Данилов констатировал: «Историографии пока еще не известны документы, свидетельствующие о том, что в интересах подготовки нападения на Германию развернула свою работу мощная пропагандистская машина большевистской партии»{57}.

В данной связи следует подчеркнуть, что документов, в том числе и пропагандистских, которые бы бесспорно доказывали намерение СССР напасть первым, пока не обнаружено ни в российских, ни в зарубежных архивах. Вместе с тем с середины 1990-х гг. различные вопросы, связанные с анализом специфики советской пропаганды предвоенного периода, стали занимать внимание все большего круга историков. Этот интерес возрастал прямо пропорционально количеству вводившихся в научный оборот материалов о деятельности советских идеологических структур второй половины 1930-х — начала 1940-х гг.{58}. Выявленные источники наряду с уже известными ранее документами стали основным объектом анализа в ходе так называемой «незапланированной дискуссии» о событиях кануна [30] германо-советской войны. Эта дискуссия оказалась поворотным пунктом в изучении роли советской пропаганды в идеологической подготовке к войне{59}. Полемика развернулась по инициативе Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-ХХ), а также редколлегии журнала «Отечественная история», печатного органа Института российской истории РАН. Силами АИРО-ХХ был издан сборник статей, объединенных рубрикой «Незапланированная дискуссия», где должное внимание было уделено и вопросу о пропагандистской подготовке СССР к войне{60}. Этот сборник привлек внимание многочисленных российских{61} и зарубежных ученых. Рецензенты отмечали, что составитель объективно подошел к своей задаче, постаравшись отразить различные взгляды на проблему подготовки к войне{62}. И. В. Павлова приводила данное издание в качестве «примера столкновения прямо противоположных точек зрения»{63}. Составитель сборника, как подчеркивал германский историк Ш. Фосс, воздержался [31] от заключения, которое могло показаться пристрастным. И тем самым осмелился сделать то, что не могло прийти в голову нескольким поколениям советских историков. Составитель, развивал свою мысль Фосс, оставляет читателя один на один с противоречащими друг другу аргументами и различными взглядами исследователей, отказывая ему в характерной для советских времен помощи при определении позиции, основанной на исторических фактах. В сложившейся ситуации любознательный читатель поставлен перед необходимостью проделать самостоятельно анализ (на примере военных приготовлений Сталина весной — летом 1941 г.) и переосмыслить имеющиеся оценки сталинской эпохи, не доверяя встречающимся в литературе опрометчивым и скоропалительным ответам на сложные вопросы.

По содержанию упомянутого сборника были высказаны также критические замечания и конструктивные рекомендации. В рецензии А. В. Голубева особое внимание обращалось на те из включенных в него статей, в которых рассматривалась тема идеологической подготовки к войне. Голубев, с одной стороны, сделал следующий вывод: под влиянием изменившейся международной обстановки советское руководство весной — летом 1941 г. вернулось к идее «расширения фронта социализма» вооруженным путем, которая ранее, казалось бы, была отложена «в долгий ящик». С другой стороны, рецензент указал на необходимость изучения специфической темы: как именно предполагалось (и предполагалось ли вообще) реализовать эту идею не только в пропагандистском, но, в первую очередь, в военно-политическом и стратегическом отношениях{64}.

Обстоятельный анализ сборника статей, подготовленного АИРО-ХХ, проделан германским историком В. Штраусом. Недостаток этого, по словам Штрауса, заслуживающего внимания, новаторского труда заключается в том, что в нем не содержится ни одной статьи, посвященной внутриполитическому положению Советского Союза накануне войны против [32] Германии. В нем отсутствовал анализ советского общества, «коллективной психограммы» сталинской системы, исследование тех «кровопусканий», которым большевизм подвергал после 1917 г. русский народ и представителей других национальностей, населявших СССР. Авторы опубликованных статей, подытоживал В. Штраус свою рецензию на упомянутый сборник, не сказали ни слова о политико-психологическом состоянии населения СССР и даже не обозначили подхода к оценке этой проблемы, не говоря уже об анализе внутриполитической ситуации.

Трудно не согласиться в целом с замечаниями, высказанными уважаемым коллегой. Однако для того, чтобы получить адекватные ответы на сложные вопросы, сформулированные германским ученым, потребовалось бы провести специальное комплексное научное исследование, основанное на обширном архивном материале, с привлечением не только российских, но и зарубежных авторов{65}. Между тем задача, которую ставил перед собой составитель сборника, подготовленного АИРО-ХХ, была более скромной — опираясь главным образом на уже опубликованные статьи, принадлежащие перу историков и публицистов, по возможности отразить разнообразие взглядов на проблему подготовки Советского Союза к вооруженному противоборству с нацистской Германией на начальном этапе Второй мировой войны.

Развернувшаяся дискуссия была отражена и на страницах журнала «Отечественная история». В нем были опубликованы две статьи, объединенные общей темой: «СССР накануне войны с Германией: политика сквозь призму пропаганды»{66}. Они базировались на новых архивных материалах, выявленных их авторами. В редакционном предисловии [33] подчеркивалось: «В исследованиях, посвященных политике советского руководства в канун нападения на СССР Германии, вопрос об идеологической и психологической мотивации конкретных планов и действий по существу не рассматривался. Однако без уяснения особенностей политического мышления партийно-государственной верхушки нельзя разрешить вопрос и о реальных военно-политических планах советского руководства»{67}. Впоследствии вышеупомянутые статьи, помещенные в журнале «Отечественная история», полностью или частично перепечатывались как в России{68}, так и за рубежом{69}. В них был изложен альтернативный взгляд на роль советской пропаганды в идеологической подготовке Советского Союза к вооруженному столкновению с «капиталистическим окружением». Позднее журнал «Отечественная история» отмечал, что развернувшийся на его страницах спор о репрезентативности советских идеологических и пропагандистских документов кануна Великой Отечественной войны с точки зрения степени объективности отражения в них действительных военно-стратегических намерений Советского Союза, является лишь составной частью более широкой дискуссии о роли идеологической составляющей в менталитете и политике сталинского режима{70}.

На рубеже XX — XXI вв. полемика, развернувшаяся по данной проблеме, нашла отражение в ряде статей, монографий, диссертационных исследований{71}. Помимо стремления [34] показать механизм действия пропагандистской машины Советского государства и большевистской партии, предпринимались плодотворные попытки разработки таких сюжетов, как формирование с ее помощью внешнеполитических стереотипов, в том числе — образа врага{72}. Было обращено внимание на отражение в официальной пропаганде второй половины 1930-х — начале 1940-х гг. военной доктрины Красной Армии{73}. Публиковались биографические очерки о деятельности наиболее известных функционеров, представлявших руководящий состав политико-идеологических органов сталинской поры{74}. Делались попытки объяснения мотивации быстрой смены кадрового состава и перманентных преобразований в их структуре в [35] предвоенные годы{75}. Проведен анализ специфики восприятия картины будущей войны представителями советского общества{76}.

Плодотворным явилось критическое переосмысление содержания советской пропаганды в контексте общей проблемы идеологической подготовки к войне{77}. В монографии С. Г. Осьмачко изучен опыт политико-воспитательной работы с личным составом Красной Армии, проводившейся в ходе локальных войн и вооруженных конфликтов, в частности — у озера Хасан (1938 г.), на реке Халхин-Гол (1939 г.), в период «освободительного похода» в западную Украину и в Западную Белоруссию (1939 г.), а также во время вооруженного столкновения с Финляндией (1939–1940 гг.). Осьмачко прежде всего отметил в организации этой работы положительные тенденции: ее многоаспектность, использование значительных человеческих и материальных ресурсов, возможность разрешения ряда практических задач, стоявших перед личным составом действующей армии. Он констатировал наличие в ней мощной системы идеологического, воспитательного воздействия, которая отличалась достаточной стройностью, широтой охвата и многообразием применяемых форм. Содержательную сторону ее функционирования составляла военная идеология — составная часть общей для всей страны марксистско-ленинской идеологии.

В то же время С. Г. Осьмачко не обошел вниманием и малоисследованные аспекты проблемы, которые по объективным причинам не находили освещения в советской историографии. Он сделал вывод о том, что военно-идеологическое [36] содержание воспитательного процесса в Красной Армии отличалось лозунговостью, декларативностью, цитатничеством. Основной упор делался на воспитание преданности советскому политическому режиму и его вождю Сталину. Все меры идеологического воздействия были направлены на формирование у воинов убежденности в правильности марксистско-ленинской теории.

Некоторые военно-идеологические идеи, по мнению С. Г. Осьмачко, принципиально неверно отражали действительность 1930-х гг., что, в свою очередь, вело к деформации морально-политического состояния войск. Имели место переоценка собственного военного потенциала, полное пренебрежение к вероятному военному противнику, убеждение в слабости и ненадежности его тыла. Все это приводило к формированию идеологических стереотипов, условных, умозрительных конструкций, отличавшихся от реальности и воспринимавшихся догматически. По мере возрастания силы РККА подобного рода стереотипы обретали безусловный, непререкаемый, охранительный для власть предержащих характер. Военные действия (особенно против японцев на Дальнем Востоке и против финнов) показали, что у противника имеется сильная боеспособная армия и крепкий тыл. У красноармейцев и командиров, которые не имели адекватного представления о враге, возникали растерянность, сомнения, нерешительность, что негативным образом сказывалось на боеспособности Красной Армии.

В этих условиях советская военная идеология была направлена на приспособление прежних догм к новым условиям, приобретая, по словам С. Г. Осьмачко, преимущественно «оправдательный характер». В воспитательной работе превалировал интернационалистический подход, проявившийся с особой силой во время «освободительного похода» 1939 г. и на начальном этапе «Зимней войны», политработники, исходя из указаний ПУРККА, постепенно переходили к патриотическому, внедряя в сознание личного состава идею защиты от внешней опасности{78}. [37]

Между тем появление альтернативного взгляда на советскую пропаганду предвоенного периода вызвало критику сторонников «традиционной» точки зрения по данному вопросу, которая являлась преобладающей в советский период. Негативная реакция не заставила себя ждать. Пишущий эти строки, а также М. И. Мельтюхов, затрагивавший проблему идеологической подготовки СССР к войне в ряде публикаций, подверглись критике за свои «нетрадиционные взгляды» как «слева»{79}, так и «справа»{80}.

В ходе «незапланированной дискуссии», развернувшейся среди российских историков во второй половине 1990-х гг., выявилась одна особенность. Ряд авторов вступил в острую полемику с В. Суворовым, стремясь показать полную несостоятельность его умозрительных построений{81}. В то же время имя создателя «Ледокола» стало использоваться как своеобразный жупел в полемике с «неугодными» оппонентами. Оно ассоциировалось с образом предателя и фальсификатора, который грубо исказил факты и исторические события для подтверждения своей крайне идеологизированной и сомнительной концепции. Поэтому объективный исследователь, пытавшийся по-новому взглянуть на советские пропагандистские документы мая — июня 1941 г., наступательные по своей направленности и антигерманские по своему содержанию, апологетами «традиционной» точки зрения причислялся к разряду сторонников «перебежчика», «псевдоисторика» В. Суворова, а его научная репутация подвергалась серьезному испытанию.

В данной связи необходимо подчеркнуть следующее. В свое время В. Б. Резун прямо признавал: «наглость и бессовестность» — это два качества, которые он «всегда за собой [38] подмечал и никогда не отрицал», что они ему присущи{82}. В. Суворов считал важным делом свое «приобщение» к плеяде историков. «Историография — одна из разновидностей разведывательной деятельности», — глубокомысленно говорил он в своем интервью. В. Б. Резун, не мудрствуя лукаво, причислил себя к категории историков и назвался «разведчиком прошлого»{83}.

Между тем «творческая лаборатория» новоявленного «разведчика прошлого» проста и незамысловата. В ответ на резонные упреки в антинаучности и вольном обращении с источниками он заявил оппонентам: «Я считаю, что заставить себя слушать — главное в современной литературе»{84}.

Таким образом, вопрос о роли советской пропаганды в деле идеологической подготовки СССР к войне с той или иной степенью полноты разрабатывался в советской и постсоветской российской историографии. Научный интерес к этой проблематике стал проявляться уже в конце 1950-х гг., но по-настоящему она стала изучаться лишь со второй половины 1990-х гг., когда благодаря введению в оборот новых и более глубокому анализу уже известных источников, а также в атмосфере плюрализма взглядов начался процесс пересмотра ранее устоявшихся взглядов на нее.

1.3. Задачи исследования

Для ведения пропаганды создаются специальные структуры, включающие разного рода учреждения и организации, где сосредоточены кадры пропагандистов. В советской историографии общая характеристика структуры пропагандистских органов СССР предвоенного периода так и не была представлена. Эта лакуна образовалась по причине недоступности для большинства исследователей документов о специфике функционирования партийных и государственных политико-пропагандистских органов высшего, среднего и низового звена. [39]

Лишь во второй половине 1990-х гг., с получением широкого доступа к архивным материалам, хранящимся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), Российском государственном военном архиве (РГВА), Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) и в других архивохранилищах, представилась возможность составить более объективное представление о размахе деятельности советской пропагандистской машины предвоенного периода. Это нашло отражение в отечественной постсоветской историографии{85}.

Функционирование в указанных хронологических рамках этого громоздкого, но действенного идеологического механизма рассматривалось в исследовательской литературе не только с точки зрения совершенства составлявших его структур, но прежде всего с учетом личностных качеств возглавлявших их деятелей и задействованных рядовых исполнителей. В частности, можно встретить утверждения, что СССР 22 июня 1941 г. вступил в вооруженное противоборство с Германией «с вопиющей неподготовленностью» не только в военно-мобилизационной, оперативной областях, но и в «военно-идеологическом» отношении{86}. Как представляется, подобного рода утверждения свидетельствовали о слабой изученности вопроса.

В этой связи в монографическом исследовании предпринята попытка расширить и конкретизировать представления об организационных основах советской пропаганды второй половины 1930-х — начала 1940-х гг., показать реальную значимость задействованных в ней руководящих кадров и рядовых исполнителей, которые контролировали, [40] направляли и осуществляли пропагандистские акции по подготовке населения страны к войне.

В 1990-е гг. в историографии продолжала разрабатываться тематика, привлекшая внимание в период горбачевской «перестройки». Некоторые из рассматривавшихся сюжетов напрямую сопрягались с вопросом о специфике функционирования большевистской пропаганды предвоенных лет. Среди них — вопрос о ее характере и специфике в период действия советско-германского пакта о ненападении (24 августа 1939–21 июня 1941 г.). Можно согласиться с мнением о «слабой эффективности проникновения идеи дружбы с Германией в сознание советских людей» в названный период{87}. Однако некоторые историки, обоснованно доказывая наличие определенных политико-идеологических издержек от договоренностей с Гитлером в 1939–1941 гг., пытались представить дело таким образом, что большевистская пропаганда якобы была полностью парализована в результате этих договоренностей и, в отличие от нацистской, сыграла незначительную роль в подготовке к войне{88}.

В монографии исследуется вопрос о вынужденном изменении ее содержания (временный отказ от антифашистской направленности, разоблачения захватнического характера внешней политики гитлеровского руководства), а также о незавидном положении, в котором оказались в связи с этим задействованные в пропагандистской работе советские функционеры. Сделана попытка показать, что в советской пропаганде периода существования пакта о ненападении и договора о дружбе и границе с Германией присутствовали две тенденции: с одной стороны, с августа 1939 г. ее антигерманская и антифашистская направленность приглушались вплоть до полного свертывания; с другой стороны, по мере нарастания напряженности в советско-германских [41] отношениях, связанной прежде всего с военными успехами Третьего рейха в Европе, особенно с осени 1940 г. в ней, хотя и в завуалированном виде, возрождаются антигерманские и антинацистские мотивы. Это создало предпосылки для нового пропагандистского поворота, начавшегося в мае 1941 г. В монографии обе названные тенденции показаны в неразрывной связи, что позволило сосредоточиться на освещении роли советской пропаганды в идеологическом противоборстве с нацистской пропагандой в условиях приближавшегося открытого вооруженного конфликта между Германией и СССР.

В книге представлены материалы о том, каковы были взгляды Сталина и тех функционеров из его ближайшего окружения (В. М. Молотов, А. А. Жданов, А. С. Щербаков, М. И. Калинин, Л. З. Мехлис), которые имели причастность к выработке основополагающих политико-пропагандистских документов, предназначенных для идеологического обеспечения подготовки к предстоящему вооруженному противостоянию с «капиталистическим окружением».

В современной российской и зарубежной историографии большое место уделяется проблеме социальной мобилизации в СССР на начальном этапе Второй мировой войны. В данной связи уделяется внимание политико-идеологическим кампаниям, осуществлявшимся в Советском Союзе, которые можно рассматривать как один из действенных способов ее осуществления. Это, в свою очередь, дает возможность оценить реальные возможности воздействия с помощью подобного рода кампаний господствующего режима на общественное мнение, составить представление об особенностях мобилизационных процессов.

В конкретных условиях конца 1930-х — начала 1940-х гг., когда в СССР уже существовала система тотальной пропаганды, политико-идеологические кампании осуществлялись с применением всего имеющегося инструментария, начиная от устной агитации и кончая средствами массовой информации и печати. Разразившаяся 1 сентября 1939 г. Вторая мировая [42] война обусловливала необходимость социальной мобилизации советского общества, в основу которой была положена психологическая подготовка к неизбежному вооруженному столкновению с «капиталистическим окружением». Выражаясь языком современной политологии, это был конфликтный тип мобилизации, где превалирующим являлся фактор угрозы извне. Соответственно, в предлагаемом исследовании рассматриваются политико-идеологические кампании, направленные на формирование, главным образом у личного состава Красной Армии, стереотипов и связанные с подготовкой и проведением военных действий в периоды: 1) «освободительного похода» 1939 г. в Западную Украину и в Западную Белоруссию; 2) «Зимней войны» 1939–1940 гг. против Финляндии; 3) подготовки к вооруженному столкновению с Германией (май — июнь 1941 г.), которая велась под лозунгом «наступательной войны».

Несомненный прогресс, достигнутый к настоящему времени в изучении обстоятельств и хода советско-финляндской («Зимней») войны 1939–1940 гг.{89}, позволил по-новому взглянуть на содержание советской пропаганды. Однако встречаются утверждения, что, будучи примитивной, нечеткой, построенной на нереальных предположениях и дезинформации, она не выполнила задач, стоявших перед ней в тот период{90}. Подобного рода оценки, хотя и отвечают в какой-то степени реалиям «Зимней войны», однако являются излишне категоричными и не могут способствовать объективному изучению названной темы. В данной связи в монографии уделяется внимание эволюции советской пропаганды в преддверии, в течение и по завершении этой войны. Автор опирался не только на публикации своих предшественников, [43] в которых в той или иной степени отражена названная тема{91}, но и на собственные разработки{92}.

Общепризнанна та специфическая особенность сталинского режима, что Сталин практически единолично (либо внутри «узкого круга» своих соратников) принимал важнейшие решения по основным проблемам внутренней и внешней политики. Лишь после этого принятые решения (устно или письменно) передавались по «инстанциям». В данной связи представляет первостепенный интерес содержание выступлений Сталина перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г., за семь недель до начала войны между Германией и СССР. Ранее автор монографии неоднократно обращался к анализу содержания этих выступлений, осознавая их большую пропагандистскую значимость{93}. На рубеже XX — XXI вв. появились работы отечественных и зарубежных исследователей, в которых также содержатся разнообразные интерпретации сказанного советским вождем на традиционном выпуске военных «академий» 1941 г. Здесь можно назвать российских авторов Ю. В. Басистова{94}, Л. А. Безыменского [44] {95}, О. В. Вишлева{96}, М. А. Гареева{97}, Ю. В. Емельянова{98}, А. В. Шубина{99}, историков из Германии (Б. Бонвеча{100} и И. Хоффмана{101}), Израиля (Г. Городецкого{102}).

В предлагаемой монографии основное внимание сосредоточено на доказательстве того, что выступления Сталина перед выпускниками военных академий явились своеобразным «посылом», главной отправной точкой развернувшейся в мае — июне 1941 г. политико-идеологической кампании, которая велась под лозунгом наступательной войны.

В таком же контексте трактуется и «Опровержение ТАСС» от 9 мая 1941 г. В книге показано, какая роль была предназначена этому опровержению, в написании текста которого принял участие лично Сталин, и какое место отводилось ему вождем в упомянутой пропагандистской кампании.

Еще одним «посылом сверху» в разворачивающейся политико-идеологической кампании явилась публикация буквально накануне германо-советской войны сталинского письма «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма», адресованного членам ЦК ВКП(б){103}. Ранее нами уже делался краткий обзор суждений авторов 1960-х — первой [45] половины 1990-х гг. на сей счет{104}. Позднее появились новые работы, в которых затрагивается данный вопрос{105}. В предлагаемом исследовании сам факт публикации письма Сталина интерпретируется, наряду с его выступлениями перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. и «Опровержением ТАСС» от 9 мая 1941 г., в качестве «посыла» в разворачивавшейся политико-идеологической кампании.

Как уже отмечалось, в ходе «незапланированной дискуссии» российских историков был поднят вопрос о размахе работы пропагандистского аппарата большевистской партии накануне германо-советской войны 1941–1945 гг. Исследователям удалось выявить архивные материалы по данной теме, которые были частично опубликованы и проанализированы. Эти материалы готовились в Центральном Комитете ВКП(б), Управлении пропаганды и агитации (УПА) ЦК ВКП(б), Главном управлении политической пропаганды Красной Армии во второй половине мая — первой половине июня 1941 г. В названных документах было воплощено сталинское указание о переходе «к военной политике наступательных действий», прозвучавшее в выступлении перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. Из анализа их содержания следует, что накануне 22 июня 1941 г. в советской пропаганде наметился коренной поворот: она начала перестраиваться под лозунгом «наступательной войны»{106}. [46]

Данная точка зрения разделяется рядом российских{107} и зарубежных исследователей{108}. Вместе с тем наблюдается тенденция снизить значимость политико-идеологической кампании большевистской пропаганды, начавшейся после 5 мая 1941 г., но так и не завершенной по объективной причине — в связи с нападением Германии на СССР{109}.

Учитывая всю важность темы пропагандистской подготовки СССР к наступательной войне и неоднозначную ее трактовку в отечественной и зарубежной историографии, автор предлагаемой монографии счел необходимым вновь обратиться к ней. Он ставил перед собой задачу дать представление о директивных и инструктивных материалах, готовившихся в мае — июне 1941 г. в ГУППКА, с основной целью — показать, что уже на стадии подготовки проекты этих пропагандистских документов рассматривались как руководство к действию, поскольку в них практически полностью были отражены и дополнены сталинские идеи, высказанные в выступлениях 5 мая 1941 г.

Для решения поставленных в данном исследовании задач использовались разнообразные архивные материалы и опубликованные документы, дневники и мемуарная литература.

При написании монографии удалось привлечь некоторые ранее малодоступные источники. Основной комплекс [47] архивных материалов, использованных автором, — документы РГАСПИ. В первую очередь привлекли внимание дела, относящиеся к деятельности Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б). К этим материалам тесно примыкают документы личных фондов Сталина{110}, В. М. Молотова{111}, а также А. А. Жданова{112} и А. С. Щербакова{113}, курировавших работу Управления пропаганды и агитации.

Для понимания действия пропагандистского механизма советского режима многое дают документы, отложившиеся в фонде УПА ЦК ВКП(б) РГАСПИ. В совокупности с материалами из личных фондов Сталина и его соратников, а также Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК они способствуют созданию наглядного представлениям механизме разработки основных директивных и инструктивных материалов, развертывания политических кампаний, связанных с процессом идеологической подготовки СССР к войне во второй половине 1930-х — начале 1940-х гг.

На рубеже XX — XXI вв. в научный оборот были введены источники о переосмыслении сталинским руководством опыта военных действий Красной Армии 1938–1940 гг., в особенности — итогов «Зимней войны» против Финляндии. Среди них — тексты: выступления Сталина на совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава (17 апреля 1940 г.){114}, его указаний на заседании комиссии Главного военного совета (21 апреля 1940 г.){115}.

Американским историком Д. Бранденбергером был опубликован доклад Л. З. Мехлиса о военной идеологии{116}. При этом Брандербергер, к сожалению, допустил некоторые неточности. Во-первых, он неправильно назвал должность [48] Л. З. Мехлиса (начальник Главного политического управления РККА), во-вторых, историк неверно указал дату, когда был сделан этот доклад (13 мая 1940 г.){117}. В-третьих, Д. Бранденбергер необоснованно утверждал, что доклад о военной идеологии был сделан на совещании, созванном наркомом обороны{118}. Что касается должности Мехлиса, то до сентября 1940 г. он являлся начальником Политического управления (а не Главного политического управления) РККА. Другие неточности, допущенные американским исследователем, легко поправимы, если обратиться к публикации материалов комиссий Главного военного совета (ГВС) РККА по итогам «Зимней войны» (апрель — май 1940 г.), которая осуществлена силами научных сотрудников РГВА{119}. Из нее, в частности, следует, что Л. З. Мехлис сделал свой доклад о военной идеологии не 13 мая, как утверждал Д. Бранденбергер, а 10 мая 1940 г., и не на совещании, созванном наркомом обороны, а на пленарном заседании комиссии ГВС{120}. В упомянутом издании не только вновь опубликован текст доклада Мехлиса, но и впервые вводится в научный оборот стенограмма заседания этой комиссии 13–14 мая 1940 г. с обсуждением выступления начальника ПУРККА{121}.

О размахе политико-идеологической кампании, которая была инициирована сталинскими выступлениями перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г., позволяют судить различного рода опубликованные и архивные материалы. Среди них — первый вариант проекта директивы [49] ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время». Он был представлен А. А. Жданову и А. С. Щербакову в конце мая 1941 г. Затем дважды обсуждался на Главном военном совете и, как считается, 20 июня 1941 г. был передан Сталину, но тот не успел одобрить его до начала войны с Германией.

К нему примыкает составленный в ГУППКА и уже привлекавший внимание исследователей доклад «Современное международное положение и внешняя политика СССР»{122}, основные положения которого перекликаются с изложенными в них мыслями.

Большую значимость представляют ранее не публиковавшиеся и лишь в конце XX в. введенные в научный оборот тексты выступлений Ленина{123} и Сталина{124}. В монографии также использованы сборники документов о партийно-политической работе в РККА{125}. На рубеже XX — XXI вв. вышли в свет документальные издания, в которых нашла отражение фундаментальная проблема «Власть и художественная интеллигенция», в частности, такие ее аспекты, как осуществление большевистской партией и советским государством повседневного руководства литературой и искусством, подчинения их текущим политико-пропагандистским задачам{126}.

Выше уже отмечалась актуальность анализа состояния советского общества предвоенных лет, составление его [50] «коллективной психограммы». Как представляется, решение данной задачи невозможно без привлечения ранее совершенно секретных документов НКВД, в частности — аналитических материалов о настроениях различных социальных групп. В монографии использованы документальные публикации и исследования, в которых представлены материалы такого рода, которые дают некоторое представление не только об отношении к внешнеполитическим акциям советского руководства сугубо гражданского населения{127}, но и личного состава Красной Армии{128}.

Периодическая печать предвоенного периода представлена рядом центральных газет («Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда») и журналов («Большевик», «Историк-марксист», «Политучеба красноармейца», «Пропагандист и агитатор РККА» и др.).

Привлечена мемуарная литература, прежде всего — воспоминания писателей К. М. Симонова{129}, И. Г. Эренбурга{130}, журналистов и дипломатов Е. А. Гнедина{131}, Н. Г. Пальгунова{132}, Д. Ф. Краминова{133}, З. С. Шейниса{134}. [51]

Большой интерес представляли дневниковые записи представителей советской интеллигенции. Для них этот жанр служил подчас своего рода творческой лабораторией, где накапливались впечатления и оттачивалось писательское перо{135}. В монографии использованы дневники и записные книжки писателей М. М. Пришвина{136}, В. В. Вишневского{137}, академика В. И. Вернадского{138}.

Для политиков коммунистического толка дневники, как правило, — явление необычное{139}. В этой связи огромную ценность представляют уникальные дневниковые записи одного из ближайших соратников Сталина — Генерального секретаря Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала Г. М. Димитрова{140}, которые уже неоднократно анализировались в исследовательской литературе{141}. Раскрытию темы способствуют и свидетельства представителей молодого предвоенного поколения советских людей{142}. [52]

Дальше