Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

От Днепра до Вислы. 1944

Дальняя дорога

Шло четвертое лето войны. Я снова собирался к своим старым друзьям-танкистам. С тех пор как мы расстались с ними в исковерканном немецкими бомбами лесочке близ Богодухова, они ушли далеко на запад.

Знакомые имена не раз мелькали в приказах Верховного Главнокомандования, возвещавших о победах, и в сводках Советского Информбюро; наши друзья отражали контратаки противника за Киевом, брали Казатин, Бердичев и, наконец, прославились в боях на подступах к Карпатам. На знаменах частей армии добавилось восемнадцать орденов, а среди солдат и офицеров — двадцать семь Героев Советского Союза, а всего в армии насчитывалось уже 42 Героя; пять тысяч человек получили ордена и медали. Вся армия стала гвардейской. Командарм М. Е. Катуков получил звание генерал-полковника танковых войск и был награжден орденом Суворова 1-й степени.

«Приезжайте, нам есть о чем рассказать, — писали мне старые друзья. — Пока что и время есть для этого — мы стоим в резерве близ Черновиц».

Пожалуй, это была последняя возможность повидать старых друзей еще на советской земле — следующую операцию им наверняка предстояло проводить уже за рубежом. Военные вопросы теперь еще теснее сплетались с политическими, и мы, военные корреспонденты, узнали дорогу в Министерство иностранных дел — там на пресс-конференциях все чаще возникали вопросы, связанные с предстоящим освобождением стран, захваченных гитлеровцами. Было уже совершенно очевидно, что освобождение к ним придет не с запада, а с востока, и через линию фронта все чаще доносилось эхо отдаленных выстрелов, звучавших в тылу противника. Народы Польши, Чехословакии и других стран, к границам которых вплотную подходили наши войска, усиливали свою борьбу против захватчиков. А вместе [248] с войсками Советской Армии на выручку им спешили добровольческие части чехов и поляков, сформированные и вооруженные в Советском Союзе.

Все это не нравилось кое-кому на Западе: в Лондоне и Вашингтоне опасались, что народы стран Восточной и Центральной Европы, получив свободу, не захотят жить по-старому. Там вызывало тревогу то, что патриотические силы этих стран, возглавлявшие борьбу своих народов с фашизмом, предпочитали решать все практические вопросы, связанные с близким освобождением, с Москвой, а не с Лондоном и Вашингтоном.

Мне запомнилась любопытная пресс-конференция, состоявшаяся вскоре после того, как гвардеец армии М. Е. Катукова черноглазый лейтенант Василий Шкиль приволок в штаб 64-й гвардейской танковой Черновицкой ордена Ленина Краснознаменной бригады (вот какими длинными стали имена знакомых нам частей!) весьма убедительное, по его мнению, вещественное доказательство выполнения данного ему боевого задания: полосатый пограничный столб, снятый им на государственном рубеже. Шкиль и не подозревал, какое волнение вызовет во всем мире сообщение о выходе советских войск на государственную границу. Командир бригады дважды Герой Советского Союза Иван Никифорович Бойко, сменивший на этом посту погибшего в январе 1944 года Александра Федоровича Бурду (о героической смерти Бурды я расскажу подробнее ниже), приказал Шкилю отвезти пограничный столб обратно и поставить его на место, и тот сделал это весьма неохотно, ворча что-то нелестное по поводу дипломатии{66}.

Так вот некоторое время спустя в Москве состоялась очередная пресс-конференция. Мы, советские военные корреспонденты, в то время еще редко встречались со своими иностранными коллегами, и теперь во все глаза глядели на непривычный нам пестрый и беспокойный разноязыкий мир. В своем дневнике я так описал эту пресс-конференцию:

Обширная приемная заполнена гулом чужих голосов. Грудами свалены на столах пальто. Трещат портативные пишущие машинки, поставленные на стульях, либо прямо на полу; пойманный на ходу слушок, только что рассказанный анекдот — все идет в дело, все — на телеграфную ленту! Витает табачный дым; в воздухе разлит запах свежевыпитых где-то коктейлей; один из наших заграничных коллег с трудом держится на ногах. Что-то записывает в блокнот [249] молодой черноволосый американец в форме с металлическими буквами на плече W. K. — военный корреспондент. Рядом миниатюрная китаянка в ослепительно-белых ботах и с тщательно отработанной, точно лакированной, прической. Долговязый прихрамывающий английский корреспондент Александр Верт, щеголяя своим отличным русским произношением, ищет общения с советскими журналистами: «Не хотите ли трофейных сигарет? Отчаянная гадость!.. Вы не из «Комсомольской правды»? Великолепная газета... Не разрешите ли вы зайти как-нибудь к вам на огонек?» Здесь же Кэссиди, розовощекий, рано полысевший молодой человек из Ассошиэйтед Пресс, случайно прославившийся удачей, — Сталин вдруг ответил на его вопросы, и Кэссиди стал знаменит. В сторонке сидят двое японцев — непроницаемые застекленные лица, тщательно выглаженные костюмы, аккуратно пригнанные улыбки. Они ни с кем не разговаривают, и с ними никто не здоровается...

Всего здесь человек сорок.

В 10 часов 15 минут вечера нас приглашают к заместителю министра иностранных дел. Корреспонденты наперегонки устремляются вперед по длинным коридорам и переходам — сказывается профессиональное стремление всюду быть первым. Настроение подогрето обычной для таких случаев загадочностью: о чем пойдет речь? И вот мы в большой квадратной комнате с деревянной панелью. В углу массивные часы. Каждые пятнадцать минут корректно, как бы вполголоса, но достаточно настойчиво они напоминают своим боем присутствующим о движении времени.

Входит заместитель министра, с седыми висками, коротко подстриженными светлыми усиками, в очках с тонкой черепаховой оправой. Его маленькие зоркие глаза рыскают по залу, пытливо угадывая, какое впечатление производит каждое его слово. Тонкая усмешка, немного хрипловатые модуляции голоса, сигнализирующие политические оттенки корректному высокому советнику, который стоя ведет перевод на английский язык.

Тема пресс-конференции — переговоры с правительством Чехословакии о соглашении относительно предстоящего вступления советских войск на чехословацкую территорию. Корреспондентам дают понять, что заключение этого соглашения, имеющего важное значение для дальнейшего развития борьбы против гитлеровцев, тормозится по вине правительства Черчилля, которое не дает своего «благословения», в то время как Рузвельт уже давно одобрил проект...

Вначале заместитель министра рассказывает о том, что правительства СССР и Чехословакии подготовили и согласовали между собой проект соглашения, — он делает ударение на слове «проект». Навострившие уши корреспонденты немедленно спрашивают: «Когда соглашение [250] будет подписано?», «Кто его подпишет?» Тогда заместитель министра, вежливо улыбаясь, говорит:

— Я должен обратить ваше внимание на то обстоятельство, что слушающие обычно страдают недостатком внимания: я начал с сообщения о том, что правительства Советского Союза и Чехословакии вели переговоры, — он подчеркнул слова «вели переговоры», — и что они договорились, — переводчик вслед за заместителем министра подчеркивает по-английски «договорились», — о заключении соглашения, проект которого, — заместитель министра опять подчеркивает, спустившись октавой ниже, слово «проект», — был предложен чехословацким правительством и был полностью одобрен Советским правительством... Заключение такого соглашения явилось бы новой вехой на великом пути развития дружественных отношений между СССР и Чехословакией.

Корреспонденты секунду размышляют... Они уже поняли, что тут не все гладко, что есть, видимо, какая-то зацепка, мешающая Советскому Союзу и Чехословакии подписать соглашение, о котором они договорились между собой. И вот американские корреспонденты уже устремляются на поиски где-то зарытой собаки:

— Были ли британское и американское правительства осведомлены об этом проекте договора?

Заместитель министра, видимо, только этого вопроса и ждал. Его лицо светлеет, и он любезно отвечает:

— И американское, и британское правительство в порядке консультации были ознакомлены с проектом. Правительство Соединенных Штатов, — заместитель министра в меру приличия чуть-чуть подчеркивает эти слова, — заявило, что оно не имеет возражений против предложенного проекта и против внесенной Советским правительством поправки — везде говорить не о «союзнических», а о «советских (союзнических)» войсках.

Теперь корреспондентам уже гораздо яснее, в каком направлении следует вести поиск. Но прежде всего им хочется уточнить, в чем смысл этой поправки. Видимо, здесь дело не в простой перестановке слов:

— Какое значение имеет слово «союзнические»?

— Что означает этот термин, будучи заключен в скобки и поставлен после слова «советские»?..

Заместитель министра — само воплощение любезности и долготерпения. Он улыбается еще шире:

— При надлежащем внимании можно было бы легко понять значение этих скобок. Советское правительство полагает, что, поскольку говорят обстоятельства, — он весьма убедительно подчеркивает интонацией эти слова, — правильнее сказать о советских войсках, ибо они сейчас ближе к Чехословакии, чем любые другие союзнические [251] войска. В скобках, конечно, останется слово «союзнические»...

Английский корреспондент спрашивает:

— Поскольку в первоначальном проекте стояло слово «союзнические» без упоминания слова «советские», можно ли сделать вывод, что этот проект был представлен вначале и другим союзным державам?

Заместитель министра пожимает плечами:

— Вполне возможно...

Вмешивается американский корреспондент, он ставит вопрос ребром:

— Не можете ли вы заявить, что вступление советских войск в Чехословакию уже совершилось?

Заместитель министра бросает в сторону спрашивающего молниеносный взгляд из-под очков и без секунды промедления отвечает:

— Сейчас я этого еще сказать не могу. Но я не поручусь за то, что может произойти в ближайшем будущем...

Часы в углу кабинета уже дважды напоминали о движении времени. Но игра в вопросы и ответы в разгаре. Теперь, как говорится, быка уже берут прямо за рога:

— Получено ли мнение мистера Черчилля об этом проекте?

— Пока еще не получено.

— Можно ли узнать, когда было запрошено мнение мистера Рузвельта и мистера Черчилля?

— Могу ответить совершенно точно... — Заместитель министра листает папку с перепиской: — Пятнадцатого апреля!

— И когда был получен американский ответ?

— Двадцать первого апреля. — Заместитель министра немного медлит, потом добавляет: — Сегодня тридцатое апреля...

Раздается общий хохот. Намек понят.

— Зависит ли подписание этого проекта от мистера Черчилля?

— Я уже отвечал, что мы консультируемся с британским правительством, но ответа еще не имеем. Я мог бы поставить ваш вопрос встречным порядком. Но чтобы облегчить положение спрашивающего, я скажу, что все зависит от того, как понимать смысл слова «консультация»...

— А как вы его понимаете?

— Так, как я уже объяснил. К этому я хотел бы добавить: поживем — увидим...

Снова раздается веселый смех. В этот момент корреспондент, спрашивавший, зависит ли подписание проекта от мистера Черчилля, пускает в ход прибереженный до последней минуты козырь:

— Известно ли вам, что делегация чехословацкого правительства, которая должна была выехать в Москву, была задержана в Лондоне [252] в соответствии с новыми британскими правилами, временно запрещающими выезд из страны иностранным дипломатам?

— Мне известно лишь то, что делегация не приехала. Все остальное мне неизвестно...

Опять звучит общий смех. Неудовлетворенный корреспондент говорит, явно готовясь задать новый вопрос:

— Вы знаете, такова уж наша обязанность — стараться узнать как можно больше...

— Ну, а наша обязанность прямо противоположная, — быстро парирует улыбающийся советский дипломат, — самим сказать поменьше, а вам дать возможность написать побольше...

Пресс-конференция закончена. Задача, которую заместитель министра поставил перед собой, выполнена полностью. Он удовлетворенно потирает руки, глядя из-под очков, как корреспонденты опрометью мчатся из кабинета, спеша опередить друг друга. На этот раз всех обставил Кэссиди: захватив телефонный аппарат в приемной, он уже диктует телеграмму своему сотруднику, который ждал его звонка на Центральном телеграфе.

Таков был предметный урок дипломатии, полученный в те дни нами, военными корреспондентами, редко задумывавшимися ранее о тех проблемах, которые порождали в области внешней политики боевые успехи Советских Вооруженных Сил. Тогда мы еще весьма смутно представляли себе, что даже день победы, который уже виделся нам на горизонте, не только не положит конец этим проблемам, но, наоборот, породит много новых.

А пока что я еду к своим старым друзьям-фронтовикам, которые воюют, не мудрствуя лукаво, делают все, чтобы ускорить завоевание окончательной победы над врагом, и нисколечко не подозревают о том, какие хлопоты задают сейчас они западной дипломатии своими боевыми успехами...

По следам войны

Мы вылетели из Москвы в Киев шестого июня на рейсовом пассажирском самолете... Эта обычная в наше время фраза звучит необыкновенно буднично. Ну, примерно так же, как если бы я сейчас сказал: мы сели в троллейбус на улице Горького и поехали в Химки. Но в 1944 году такая фраза еще удивляла и по-настоящему волновала. В памяти у каждого еще были свежи воспоминания о совсем недавних днях, когда вот здесь, у ворот Центрального аэродрома, стояли на боевой позиции противотанковые орудия, нацеленные вдоль Ленинградского шоссе, и боевые расчеты дежурили в позиции боевой тревоги № 1, а Киев находился в далеком тылу врага. [253]

И вот Центральный аэродром снова отдан в распоряжение гражданской авиации, а Аэрофлот налаживает свои регулярные рейсы. В кассе продают билеты, носильщики в белых передниках переносят багаж, и диспетчер сообщает по радио об отправлении и прибытии самолетов...

Раннее нежно-голубое утро. Аэропорт встречает нас ворчанием моторов, шелестом шин, сутолокой вокзала. Летное поле забито неуклюжими, но выносливыми, похожими на больших зеленых жуков с толстыми короткими крыльями, самолетами ЛИ-2. Одни еще дремлют, другие просыпаются, урчат, переползают с места на место, готовясь взлететь. Все здесь совсем как в мирное время: у дверей — швейцар с золотыми галунами; у кассы таблички ближайших рейсов — самолеты летят в Свердловск, Алма-Ату, Хабаровск, Тбилиси. И здесь же, рядом: в Ленинград, Киев, Одессу! Весовщик деловито и тщательно взвешивает чемоданы: «Тут такие элементы летают — тащит восемьдесят кило и норовит без оплаты»... Он устал: за минувшую ночь только в Симферополь отправили сто пассажиров... И всем надо срочно... Всем срочно... «Что ж, это правильно, дела теперь у всех много», — заключает весовщик, определив вес моего вещевого мешка с точностью до одного грамма.

Дежурная по аэропорту хлопотливо собирает пассажиров стайками по семнадцать человек и уводит их на поле. Из репродуктора доносится: «Производится посадка на самолет, улетающий по маршруту...» Да, все, как в мирное время!..

Пассажиры самые разные. Вот буйная толпа запорожцев — они только что отвоевали внерейсовый самолет, который доставит их к руинам Днепрогэса, — начнут восстанавливать взорванную немцами плотину. Довольные и счастливые, запорожцы с готовностью отсчитывают пачки червонцев для коллективной уплаты за самолет. Рейс обойдется им дороже обычного, но какое это имеет сейчас значение? Руки чешутся быстрее начать работы! В Киев со мною летят какой-то генерал, Герой Советского Союза, пять полковников, профессор-архитектор, который должен планировать восстановление Крещатика, инженеры и еще какой-то гражданский чин в роговых очках с угодливым помощником, шестью чемоданами и огромным свертком, предательски обрисовывающим контур бутылок.

У всех приподнятое настроение: в воздухе разлито ожидание больших событий. Наши войска идут вперед. Начались переговоры о выходе Финляндии из войны. Трещат марионеточные режимы в других странах — сателлитах Германии. И даже на Западе заметны перемены: видимо, союзники отдают себе отчет в том, что Советская Армия и без их помощи может освободить Европу, и начинают шевелиться. Вчера ночью они заняли Рим. Американские «летающие крепости» начали челночные операции, они с запада летают [254] в район Полтавы и обратно, разгружаясь от бомб над гитлеровскими опорными пунктами. Снова прошел слух об открытии .второго фронта во Франции.

ЛИ-2, вздымая пыль, выруливает с зеленой лужайки на бетонную дорожку. Рев моторов... Взлет... Моторы утихают, и в кабине уже можно разговаривать. Но беседа как-то не вяжется, каждый поглощен своими думами — сколько воспоминаний пробуждает тот печальный пейзаж, который расстилается под нами. Там лежит бескрайняя равнинная Русь — поля, луга, леса, и всюду — жестокие шрамы войны: желтые воронки от бомб посреди зеленых лугов, бесконечные зигзаги окопов, сожженные деревни, взорванные мосты, вырубленные под корень сады, опаленные войной знаменитые Брянские леса, в которых еще совсем недавно шла жестокая партизанская война. Долго-долго летит над этим бесконечным полем боя самолет... Так начинаешь реально ощущать всю весомость недавно вошедшего в широкое употребление термина — массовое изгнание гитлеровцев.

Прошла под крылом плавная извилистая Десна, словно уснувшая среди болот. Сколько крови было пролито на ее берегах... И наконец, мы видим Днепр под крутым и зеленым откосом, Днепр, о котором мы так долго вспоминали с тоской, о котором пели песни и которому клялись вернуться. И вернулись наконец! Мы — над знаменитым Остерским междуречьем, где кипели такие жаркие бои. Сейчас и здесь безмятежная тишь и гладь. Пароход тащит баржи. По разбитым дорогам пылят грузовики. И вот уже впереди на холмах виден Киев с высокой колокольней древней Софии. Взорванный мост, по которому столько раз доводилось пересекать Днепр до войны. Чуть подальше — новые, совсем недавно поставленные саперами, видать, прочные, хотя и временные мосты.

Выключен газ, ЛИ-2 идет на посадку. Видны скелеты сожженных ангаров, самолеты, разбросанные по зеленому полю, среди них трофейные «юнкерсы-52» с ярко-красными звездами, накрашенными на крыльях. Наскоро восстановленное здание аэровокзала. Это пригородный аэродром Соломенка... Мы много читали и слышали о том, как жестоко пострадал Киев. И все же надо быть в эти дни здесь, надо самому долго ходить по пустынным каменным каньонам, в которые превратились улицы города, надо самому видеть это, чтобы в полной мере представить себе, какой мы получили столицу Украины, выбив отсюда гитлеровцев, и какую титаническую работу предстоит проделать, чтобы вернуть ей вид обжитого города. Сердцем, душой веришь, что придет такое время, когда на этих обожженных холмах снова встанет большой и красивый город и, быть может, не так легко будет находить следы разрушений. Но пока что в центре Киева трудно найти хотя бы один целый дом. Вот только здание [255] большого универсального магазина каким-то чудом более или менее сохранилось на Крещатике.

Вначале, когда въезжаешь в город с аэродрома, этого не видишь. Тянутся зеленые улицы, украшенные отцветающими бело-розовыми свечками каштанов. Начинают цвести акации и маслины, и волны их аромата плывут над городом, создавая у людей праздничное настроение. Стоят на своем месте древние Золотые ворота. Скачущий на коне Богдан Хмельницкий машет своей булавой среди разбитых фонарей. По тротуарам течет веселая оживленная толпа. На перекрестках регулируют движение милиционеры, одетые пока что в трофейные коричневые френчи. Но вот ты спускаешься к Крещатику, и у тебя сжимается сердце: перед тобой страшная панорама, остро напоминающая фантастические пейзажи французского художника XVIII века Гюбера Робера, посвятившего свою жизнь красочному воспроизведению руин.

Полуобрушившиеся стены многоэтажных домов с изувеченными скульптурами на фронтонах, вязью художественной лепки, расстрелянными колоннадами. Заржавевшие фонарные столбы с названиями убитых улиц — нумерованные мертвецы. Груды камня, бревен, заржавевших стальных ежей и земли, заросшей травой, — остатки баррикад 1941 года.

Где-то на самом верху в страшном провале пустой пятиэтажной коробки, облизанной огнем и покрытой копотью, чудом уцелел обломок ванной комнаты: аккуратная газовая колонка, сверкающая нетронутая эмаль ванны, а из ванны тянется к солнцу молодая березка.

Внизу на кирпичах двое бойцов приладили котелок и варят на костре свой походный кулеш.

Хрустит под ногами стекло. Слышен щебет птиц, свивших гнезда в развалинах. Я иду вдоль того, что было Крещатиком, и читаю еще совсем свежие надписи на камнях: «Мама! Ищи меня на Подоле у Петровых», «Кто знает, где Настя Кравчук, напишите — Полевая почта 45510 А. Г. Кравчун»... А вот табличка: «Хождение опасно». Я смотрю вверх: ветер раскачивает одинокую шестиэтажную стену, задумчиво глядящую голубыми глазницами бывших окон на мостовую: упасть или не упасть?..

И здесь же, на рушащихся стенах, остатки довоенных рекламных плакатов, резко контрастирующих с этим пейзажем: «Чтоб быстрее потолстеть, надо сдобы больше есть», «Качество наших хал выше всяких похвал», «Вимагайте всюди морозиво». А рядом угловатая динамичная надпись углем: «Здесь был детский кинотеатр «Смена». Его ежемесячно посещали сто тысяч зрителей. Вот что сделали с ним фашисты. Отомстим!» На Крещатике у развалин старой думы каким-то чудом сохранился нетронутым один фонарь — стройный, сияющий, [256] с двумя матовыми стеклянными шарами, оплетенными изящной проволочной сеткой, — единственное на весь центр города, живое напоминание о былом.

И тут же — жизнь. Она пробивается сквозь тление руин, как вот эта свежая, сочная травя, тянущаяся к солнцу из щелей между битыми кирпичами, засыпавшими землю. Вот в кузове разбитой немецкой машины орудует малыш, самозабвенно воспроизводящий всю гамму звуков большого города от рычания мотора и скрипа тормозов до свистка милиционера и шелеста листвы каштанов. «Ты откуда?» — «Я здешний, мы пока живем вон там, в подвале...» — «А где твоя мама?» — «А вон там, за углом, на воскреснике...» Я сворачиваю за угол и останавливаюсь, пораженный увиденным: во всю ширину разрушенного проспекта чернеет огромная толпа людей.

Молча, сосредоточенно люди разбирают завалы, подносят кирпичик за кирпичиком к платформе грузового трамвая, сгребают в кучи щебень и уносят его на носилках, с великим трудом растаскивают переплетенные силой взрыва стальные балки перекрытий. Рядом работают рабочие «Арсенала» и студенты, колхозницы и профессора. Над грудами щебня развеваются знамена — на воскресник приходят организованно.

И вот я уже покидаю Киев. Еду на грузовике. Впереди стелется розоватый асфальт прямого как стрела Житомирского шоссе, которому за эти годы было суждено не раз становиться осью стремительных и грозных военных операций. По сторонам — сосновые леса, опаленные войной села, одни разбиты больше, другие — меньше, но пострадали все. Часто попадаются изуродованные немецкие танки, бронетранспортеры, машины. В одной из деревень мои спутники-катуковцы узнают и свой разбитый танк, брошенный ими на повороте к Брусилову.

Сейчас рядом с танком шумит деревенский базар. Идет бойкий торг добротно склепанными деревянными ведрами, сплетенными из алюминиевых лент кошелками — гитлеровцы сбрасывали с самолетов эти ленты, чтобы перехитрить наши радары, — самогоном, молоком. Можно купить яиц — по пятьдесят рублей десяток, что по военному времени считается не так уж дорого. С полуразбитой деревянной колокольни доносится надтреснутый звон — он зовет к заутрене по случаю воскресного дня.

В ста тридцати километрах от Киева — Житомир. Минуем большой аэродром, где то и дело взлетают и садятся грузовые самолеты, и станцию, где так же царит оживленное движение; теперь и Житомир — глубокий тыл. Это город зеленый, привлекательный, почти не затронутый разрушениями. Совсем иначе выглядит Бердичев, через который мы проезжаем позднее, — он весь лежит в развалинах. Только тенистые дубравы здесь остались, кажется, неизменными. И наконец [257] Винница, большой и красивый украинский город, который Гитлер одно время использовал для своей ставки на Восточном фронте. Отсюда начался минувшей весной крестный путь крупной немецкой группировки, спасавшейся бегством от Советской Армии.

Медленно-медленно едем по вдребезги разбитому шоссе Винница — Бар, превращенному в бесконечное кладбище германской военной техники. Впереди, насколько хватает глаз, — разбитые «тигры», автобусы, «оппели», вездеходы, грузовики с пушками на прицепе, шестиствольные минометы — все вперемешку, в страшном хаосе, вдребезги расколоченное. Видать, здорово погуляли здесь наши танки и штурмовые самолеты, когда вся эта техника влипла в грязь и застыла на месте...

На следующий день мы перенеслись в Буковину — прозрачные, светлые буковые рощи, в них щиплют траву овцы. Пастушата машут нам руками. Деревни здесь утопают в густых садах. Следов разрушений не видно — наши танки промчались к Черновицам так стремительно, что гитлеровцы не успели ничего тронуть.

Наконец мы въезжаем в село, где размещен штаб 1-й гвардейской танковой армии, — да, теперь вся армия Катукова стала гвардейской. Это звание было присвоено ей 25 апреля 1944 года за доблестное осуществление весеннего наступления к Карпатам. Широкая улица, вокруг дворов — живые изгороди, дома аккуратно выбелены, двери и наличники окон прихотливо расписаны красной и голубой краской, у ворот — стеклянные фонари. Крестьяне одеты так же, как за Збручем, и речь та же — чистая украинская речь. В хате, где мы останавливаемся на постой, нас встречают приветливо. Я оглядываюсь по сторонам: чистая горница, балки под потолком крыты голубой масляной краской и обильно украшены бумажными цветами; вдоль стен — деревянные крашеные лавки — голубые и красные.

На лавках, на кроватях, на стенах — домотканые коврики ярких праздничных тонов; преобладают все те же красный и голубой цвета в широкой гамме оттенков. Большая груда аккуратно сложенных домотканых ковров лежит на сундуке. Хозяйка и ее дочери в чудесно расшитых одеждах — ни дать ни взять из ансамбля самодеятельности. Сразу видно, что здесь живут трудолюбивые люди, заботящиеся о том, чтобы все вокруг было не только удобно, но и красиво.

На стенах, среди пышных букетов искусственных цветов, — лубочные божественные картины — рыжебородый Христос с пылающим сердцем, святое семейство с добрым Саваофом в центре, похожим на лесоруба, только что встреченного нами в буковой роще. Рядом наклеен старый довоенный номер газеты «Советская Буковина». Вокруг — веером размещены фотографии хозяев дома, снятых в разное время и в разных видах... [258]

Я и мои спутники засыпаем как убитые на мягких буковинских пуховиках, сраженные каменной усталостью после долгого путешествия, столь обильного впечатлениями...

Рассказ об одном кинжальном ударе

С генералом Катуковым мы встретились в нарядной и чистой хате буковинского крестьянина. Он с трудом передвигался по горнице, опираясь на палочку. Генералу не повезло: в разгаре тяжелых зимних боев он испытал острый приступ аппендицита. Врачи потребовали немедленно лечь на операционный стол. Генерал отказался, прогнал врачей и продолжал руководить операциями. Превозмогая боль, он ездил из части в часть на бронетранспортере в старой солдатской шинели, в которой воевал еще под Москвой, и с маузером у пояса. Спать было некогда, об отдыхе нельзя было и подумать.

Передышка наступила только первого февраля, когда армия вышла из боев. Врачи снова настаивали на операции. Генерал отмахивался, но приступы учащались, и в конце концов его все-таки уложили на операционный стол. Катуков вышел из госпиталя в конце февраля, недолечившись: думал, что впереди еще длительный отдых и он оправится от операции на командном пункте армии, которая в то время после успешного осуществления Житомирско-Бердичевской операции{67}, стояла в районе Погребищенского, находясь в резерве 1-го Украинского фронта. Съездил в Киев на доклад об итогах зимней операции, вернулся в Погребищенское. И вдруг — шифровка: немедленно выдвинуться в район юго-западнее Шепетовки, а туда — триста километров бездорожья. В пути — новый приказ: командарму срочно прибыть к командующему фронтом.

Что же произошло?

Катуков знал, что по приказу Советского Верховного Главнокомандования три Украинских фронта — 1-й, 2-й и 3-й — развернули грандиозное наступление с целью завершить освобождение Правобережной Украины. История войны еще не знала более крупной операции с участием такого огромного количества войск и техники в труднейших условиях весенней распутицы. Войскам приходилось [259] очень трудно, но медлить было нельзя — надо было бить и гнать гитлеровцев, пока они не опомнились от тяжелых поражений.

1-й Украинский фронт наносил главный удар с рубежа Шумское — Шепетовка — Любар в направлении на Чортков — это была Проскуровско-Черновицкая операция. В наступлении участвовали шесть армий, в том числе две танковые — 4-я, которой тогда командовал генерал В. М. Баданов (а с 13 марта — генерал Д. Д. Лелюшенко), и 3-я гвардейская под командованием генерала П. С. Рыбалко..

Операция началась утром четвертого марта. 7–11 марта наши войска захватили район Волочиск — Черный Остров и перерубили железную дорогу Львов — Одесса, продвинувшись на сто километров. Однако обстановка на фронте осложнялась, противник оказывал упорное сопротивление. Между Тернополем и Проскуровом он сосредоточил девять танковых и шесть пехотных дивизий. Они переходили в контратаки. Наше командование решило усилить свою ударную группировку, и вот 12 марта Катуков был вызван к маршалу...

Командующий 1-м Украинским фронтом ставит перед 1-й танковой армией нелегкую боевую задачу: сосредоточившись на Тернопольском направлении, она вместе с 4-й танковой армией должна войти в прорыв, который обеспечит 60-я армия генерала Черняховского, молниеносно продвинуться на юг, выйти на Днестр, форсировать его, взять город Черновицы и пробиться к предгорьям Карпат.

Своим кинжальным ударом 1-я танковая армия должна была рассечь фронт противника и создать условия главным силам 1-го и 2-го Украинских фронтов для окружения и разгрома 1-й танковой армии гитлеровцев. Танкистам предстояло пройти 120 километров — в первый день наступления они должны были продвинуться на 25 километров, во второй — на 35, в третий — на 60 километров!

Катуков понимает всю сложность этой задачи. Фронт скован бездорожьем. Все увязло в раскисшем украинском черноземе. К тому же у армии недостаточно танков. Но фактор внезапности — великая сила!.. Такие мысли проносятся в голове у генерала-танкиста, пока он слушает пояснения старшего начальника.

— Имеешь шанс отличиться, Катуков, — говорит грубовато командующий фронтом. — Тебе все понятно?.. Хорошо... Значит, через недельку будь с армией вот здесь, — он показал на карте район Тернополя, — а там — «ура», и будь здоров...

У Катукова слегка кружилась голова. Мысленно он клял себя за то, что не послушался врачей, надо было еще полежать в госпитале. По теперь уже поздно. И, подавив усилием воли свою физическую слабость, он занялся привычными делами. Надо было выяснить тысячи вопросов, связанных с предстоящей необычной операцией.

Тринадцатого утром Катуков был у себя в штабе, и сложная [260] машина командования современной танковой армией пришла в движение. И только тогда, когда все было кончено и гвардейские танки, полностью выполнив свою задачу, вышли к Карпатам и завершили расчленение фронта противника, он снова лег в госпиталь. Сейчас Катуков медленно выздоравливал, находясь под бдительным наблюдением профессора, который не отходил от него ни на шаг.

— Ну вот, — сказал он, улыбнувшись своей подкупающей мягкой улыбкой, которая всегда так неожиданно освещала его строгое солдатское лицо, — а остальное вы знаете из газет... Как видите, дошли до самой границы, дальше пойдем уже по чужой земле, до самого Берлина пойдем, это уж точно. А вернемся домой, если доживу до этого и если все будет благополучно, уйду в отставку, поселюсь где-нибудь в роще на берегу озера, буду рыбачить и караулить лес. Всю жизнь мечтал стать лесником, а вот все приходится по солдатской линии идти...

Катуков поправил сползавший с плеч генеральский китель, на котором за этот год изрядно добавилось орденов: рядом с орденом Ленина и орденом Красного Знамени — ордена Суворова 1-й степени, Кутузова 1-й и 2-й степени, Богдана Хмельницкого 1-й степени, монгольский, английский ордена. Поймав мой взгляд, генерал сухо сказал:

— Это все не мое... Это армия получила. И те, кого уже нет с нами: Александр Бурда, Бессарабов... Помнишь их по Москве и по Курской дуге? Ну вот, нет больше их. Погибли! А какие люди! В мире не хватило бы орденов, чтобы отблагодарить их за все, что они сделали. Но вот не дошли до границы. Ты знаешь, — волнуясь, генерал всегда переходил по старой солдатской привычке на «ты» — гвардейцы-то наши добрались было до старых своих казарм в Станиславе, где стояли до войны. Первая гвардейская туда ворвалась, да пехоты не хватило, пришлось с боем отойти. Но кое-какие офицерские семьи, которые там оставались под немцами, вызволили... В общем, событий было много. Поездите по частям, богатый материал соберете. Сейчас у нас время есть для бесед, не то что под Обоянью...

Генерал достал платок и стер пот со лба. Деликатно молчавший все время профессор выразительно кашлянул: беседу надо было кончать.

— Ну, мы еще наговоримся, — сказал Катуков, метнув в сторону профессора недовольный взгляд. — Сегодня потолкуйте с подполковником Колтуновым, он вам в лучшем виде прикарпатскую операцию обрисует. А завтра поезжайте в Черновицы — красивый город, я с нашей бригадой в него еще в 1940 году входил. Нельзя упустить такой случай, посмотрите, пока мы рядом стоим.

— Пока? — недоуменно спросил я. [261]

— На войне всякое бывает, — усмехнулся Катуков...

...С подполковником Колтуновым мы часто встречались еще на Курской дуге — тогда он был еще майором. И сейчас, встретив меня так, как будто мы расстались только вчера, он, разложив свои карты и блокноты с лаконичными по-военному записями, начал рассказывать о событиях, потрясших до основания в марте этого года гитлеровский фронт.

— Командарм, вероятно, вам уже говорил, что мы начали свой комбинированный марш из района Погребище в район южнее Шепетовка. — Как настоящий военный, подполковник Колтунов никогда не упоминал названия населенных пунктов иначе как в именительном падеже. — То, что было возможно, перебросили по железной дороге, но очень многое тащили по шоссе. Трудности были адские: не ехали, а плыли. Танки работали как тягачи. Катуковскую машину толкал сзади грузовик нашего оперативного отдела, а помощник командарма по технической части Дынер ехал на легковом автомобиле, запряженном в трактор. Офицеры связи следили за движением частей с борта самолетов. Между Казатином и Бердичевом движение контролировали офицеры, посаженные на мотоциклы с колясками. И все же в пути отстало до пятисот колесных машин — пришлось их временно оставить там, пока хоть немного подсохнет...

В районе южнее Шепетовки армия сосредоточилась четырнадцатого марта. К этому времени командарм уже получил боевую задачу, и начальник штаба генерал Шалин вместе с работниками оперативного отдела быстро разработал план операции. Уже вечером тринадцатого марта Катуков вызвал командующих обоих своих корпусов{68} — Дремова, который когда-то служил в его полковой школе командиром взвода, и Гетмана и ориентировал их.

На ходу корпуса приняли пополнение и технику{69} и начали готовиться к наступательной операции. Левее занимала исходные рубежи 4-я танковая армия.

Обстановка для прорыва была благоприятна. Противник не подозревал о том, что Советские Вооруженные Силы усилили на этом участке свой бронированный кулак. Он думал, что перед ним прежние, уже потрепанные в боях части, и вел активные боевые действия, стремясь отжать советские войска от Тернополя и вернуть железную дорогу Винница — Проскуров — Тернополь в предвидении летнего наступления из района Проскурова, которое замышлял [262] генерал-фельдмаршал Манштейн. О строительстве оборонительных сооружений немцы не думали. Межфронтовые резервы они могли бы подвести только через пять-шесть дней. В тылу у них, на южном берегу Днестра, находился лишь малонадежный 8-й армейский корпус венгров.

У наших войск были свои немалые сложности: бездорожье, еще более опасное нам, нежели немцам, — ведь успех операции могла обеспечить лишь стремительность; недостаток пехотных частей, которые могли бы надежно закрыть фланги прорыва. Танкистам предстояло прорываться вперед без оглядки на фланги, с расчетом на то, что внезапный удар дезорганизует противника и лишит его воли к сопротивлению.

Как это часто бывает, в план операции в последнюю минуту пришлось внести некоторые коррективы, так как к этому моменту отбить у противника Тернополь не удалось, пришлось сменить исходный район наступления. Армии снова передвигались по отчаянному бездорожью. Всего с момента выхода из района Погребище и до начала наступления танковая армия Катукова прошла около пятисот километров. Люди устали, но войска сохраняли свой боевой, наступательный дух, их радовала ставшая такой реальной и близкой перспектива полного изгнания врага с советской земли.

Вечером 17 марта 1944 года оба корпуса сосредоточились в выжидательном районе, в пятнадцати километрах от переднего края. Через двое суток соединения первого эшелона заняли исходные районы для наступления — уже в двух-трех километрах от переднего края. Все было готово к наступлению...

И вот наступило пасмурное утро 21 марта. В этот день и 1-я и 4-я танковые армии были введены в сражение в полосе 60-й армии. Танкисты Катукова держали курс на город Черновицы, а танкисты Лелюшенко — на Каменец-Подольский.

Стояла холодная погода, кое-где еще лежал снег. Оба корпуса Катукова сосредоточились на исходном рубеже, выдвинув в первый эшелон свои главные силы. Они атаковали противника на узком участке фронта протяженностью в 14 километров. Первый удар по традиции наносили, в частности, 1-я гвардейская танковая бригада под командованием опытного офицера полковника В. М. Горелова и 20-я гвардейская механизированная бригада полковника А. X. Бабаджаняна. В 7 часов 20 минут грянул короткий артиллерийский налет, в котором приняли участие артиллерия 1-й танковой и 60-й общевойсковой армии, в небе зашумели моторы самолетов — наша авиация совершила 1300 самолето-вылетов. Мощные танки взревели и ринулись вперед, неся на своей броне автоматчиков и ведя за собой пехоту.

Катуковцы сражались самоотверженно, не щадя своих жизней. [263]

Вот что мне рассказал впоследствии тогдашний заместитель командира 2-го танкового батальона 1-й гвардейской танковой бригады Владимир Бочковский (командовал батальоном тогда майор С. П. Вовченко).

— Наша бригада после артиллерийской и авиационной подготовки с ходу атаковала передний край обороны противника, но, продвинувшись на полтора-два километра, мы наткнулись на заболоченную речку у деревни Романовка. Наступление замедлилось. Противник вел огонь, мы несли потери. В этот трудный момент молодой лейтенант Попов нашел проход для танков между Романовкой и деревней Великие Борки.

Переправившись, мы с тыла ударили по противнику, который оказывал упорное сопротивление в районе Романовки. Он дрогнул, и наши войска начали продвигаться быстрее. Но весенняя распутица не давала отойти от дороги ни на один метр. Танки ползли медленно. Двигатели кипели. Тем временем нас атаковала вражеская авиация. Сложная была обстановка, но танкисты терпели — мы понимали, что двигаться можно и нужно только вперед.

К полудню мы поднялись на высоту 341 у деревни Грабовец и оттуда, по дороге в Козловку, с ходу атаковали колонну немецких танков и артиллерии. Впереди всех шли Попов и Сирин, расстреливая танки и давя гусеницами пушки. В этой схватке Попов погиб — он прошел короткий, но яркий боевой путь и был посмертно награжден орденом Ленина.

Ворвались в Козловку... Первым теперь шел Духов, за ним — Большаков, все тот же Сирии и смелый кабардинец Карданов. Здесь были уничтожены батальон немецкой пехоты и большой обоз.

Дальше, при наступлении на Сороцко, мы вели бой с десятью танками противника. Уничтожили семь, потеряли два. К вечеру овладели селениями Пловцы, Баричевка и Дубина. Ночью отразили сильную контратаку из Глицавы. Особенно хорошо показали себя в этом бою все те же Духов, Карданов, а также Шарлай, Бондарь и Катаев.

Мы ворвались в Трембовлю. Здесь танкисты буквально врезались в колонну немецкой пехоты. Пробивались через обозы, крушили автомашины. Гусеницы танков покраснели от вражьей крови...

Так танкисты Катукова, действуя силами обоих корпусов, вышли на тылы оборонявшихся немецких частей. Потеряв за первый день наступления около двадцати танков, армия продвинулась своими главными силами на двадцать километров, а передовые отряды ушли еще дальше. Управление частями противника было парализовано. Наши танкисты действовали дерзко и смело, во всеоружии накопленного за эти годы опыта. Они уходили вперед группами по три-пять экипажей и, появляясь в самых неожиданных местах, сеяли среди [264] немцев панику. Тем временем вторые эшелоны сокрушали оставшиеся в тылу опорные пункты...

— Я не был бы искренен, если бы не сказал, что мы все-таки не полностью укладывались в намеченный график, — сказал, улыбаясь, подполковник Колтунов. — Задачу первого дня наступления мы доделали только к утру двадцать второго. Пришлось основательно поработать у Борки Бельке, Ходачкув Малый, Колодзиновка, Сороцко — там были крепкие опорные пункты противника. Но война есть война, всегда возникают какие-то непредвиденные вещи. Зато мы прочно овладели двумя важными шоссе — одно вело на Чортков, второе на Гусятин. Это второе шоссе первоначально входило в полосу наступления 4-й танковой армии, но у них дело застопорилось, и нам пришлось взять на себя и это направление...

Ночью из штаба фронта был получен дополнительный приказ: взять Гусятин! Эту задачу командарм поручил 45-й гвардейской танковой бригаде, входившей в корпус генерала Гетмана. Задание было ответственное: Гусятин лежал в 50–60 километрах за линией фронта. Генерал сам выбрал для решения этой задачи испытанный в боях батальон гвардии майора А. Г. Десяткова, в котором сохранилось десять боевых машин. Под покровом ночи танкисты рванулись вперед. Умело маневрируя в тылу врага, сокрушая рассеянные мелкие группы и обходя узлы сопротивления, батальон прорвался к Гусятину. В ночь на 23 марта Десятков, разделив свой батальон, обошел город и атаковал его с запада и с северо-запада, свалившись немцам как снег на голову.

В Гусятине были немецкие танки, бронепоезд, немало пехоты. Они без труда отразили бы атаку десяти советских танков, если бы разобрались в обстановке. Но удар был настолько неожиданным, а направление его столь удивительным, что немцев охватила паника, и они устремились из города на... восток. А советские танки уже громыхали по мостовым Гусятина. Младший лейтенант Чугунин влетел на станцию, расстреливая из пулемета разбегавшуюся немецкую пехоту. Выстрелом из пушки он разбил танк, раздавил несколько автомобилей. На путях остался эшелон из 53 вагонов с паровозом под парами.

Майор Десятков немедленно организовал круговую оборону, предвидя, что немцы одумаются и попытаются взять реванш. Так и вышло: бежавшие из города немецкие подразделения начали возвращаться и переходить в контратаки. Но танкисты оборонялись умело. Маневрируя, они вели огонь с разных позиций, вызывая представление, будто город заняли крупные силы. Немцы действовали неуверенно, с оглядкой на тылы — они знали, что с востока неудержимо движутся главные силы советских войск, и у них складывалось ощущение, что их окружили. К шести часам вечера к городу подошли части [265] 4-й танковой армии, и батальон, с которым все время поддерживалась связь по радио, был отозван.

Вовремя заняв Гусятин, танковый батальон майора Десяткова отрезал гитлеровцам пути на запад и юго-запад и перехватил важную железнодорожную магистраль. Он продержался здесь до подхода наших главных сил. Самым удивительным было то, что в этой операции батальон не понес никаких потерь. Успешный рейд батальона майора Десяткова принес 45-й гвардейской танковой бригаде (бывшей 200-й танковой), которой по-прежнему командовал полковник Н. В. Моргунов, имя Гусятинской, а его участникам — ордена и медали.

Тем временем танковая армия, продолжая выполнять свою основную задачу, неудержимо продвигалась вперед. Ее фланги оставались открытыми — Тернополь все еще был в руках противника, слева оказывали сопротивление остатки 7-й немецкой танковой дивизии и пехотные части. Но гвардейцы продолжали наступление, не оглядываясь на фланги, они знали, что за ними движется 60-я армия, которая расширит и закрепит прорыв.

Весьма ответственная задача выпала, как обычно, на 1-ю гвардейскую танковую бригаду гвардии полковника В. М. Горелова и на 20-ю гвардейскую механизированную бригаду полковника А. X. Бабаджаняна — им был поручен захват города Чорткова, важного пункта на реке Серет. Вскоре после того, как была захвачена Трембовля, Горелов вызвал капитана Владимира Бочковского и поручил ему возглавить передовой отряд с задачей разгромить противника на подступах к Чорткову, овладеть им и удержать мост через Серет до подхода основных сил бригады.

Чортков обороняли остатки 503-го немецкого танкового батальона и сводная группа пехоты. Надо было действовать быстро и решительно; главное — не дать врагу взорвать мост через реку. Отряд Бочковского стремительно умчался к Чорткову. В пути было много стычек, много трудных и опасных столкневений с противником, но Бочковский всякий раз стремился как можно быстрее высвободить свои танки из боя и уйти вперед для решения своей главной задачи.

Вот как он сам описывал позднее в письме ко мне захват переправы через Серет в Чорткове — гитлеровцы ждали удара с востока, а его отряд ворвался в город с севера:

«Мы устремляемся в город. Рассветает. Висит низкий туман. Снег комьями летит из-под гусениц, обдавая танки и сидящих на броне десантников снежной пеленой. Подходим к первым домам. Снижаем скорость. Остановка. В первой же хате берем четырех пленных — умаялись, бедные, бежать от русских танков! Осторожно, на малом газу, спускаемся вниз, в город. Рывок по улице. Первым идет танк Александра Дегтярева, двадцатилетнего комсомольца из Саратова, [266] мой — за ним, мчимся к переправе. Мост горит! Это гитлеровцы вкатили на него бензоцистерну и, открыв краны, подожгли ее. По мосту ползет голубой огонь. Бензин льется в реку, вода горит островками. Выскакиваю из танка. Под прикрытием огня Дегтярева вбегаю на мост. Настил еще не прогорел. Решаю: надо сбить цистерну и, пока крепок настил, проскочить по нему на ту сторону и попытаться спасти переправу. Снимаем десантников с танка Дегтярева, развертываем его башню назад и укрываем танк брезентом. Объясняю механику-водителю старшему сержанту Волкову, что ударить по цистерне нужно левым ленивцем танка, с тем чтобы ее сбить с моста. Открываем огонь по зданиям, находящимся по ту сторону реки. Танк Дегтярева берет разбег, с ходу влетает на мост и бьет по цистерне, как было условлено. К небу вздымается клубок огня. Цистерна падает в реку. Танки один за другим прорываются по горящему мосту за Серет. Брезент на машине Дегтярева горит. Цепляем его и стаскиваем. Огонь удается погасить...»

Так мост был спасен, и это в значительной мере облегчило весь ход операции танкистов Катукова. Одна за другой по мосту промчались боевые машины старшего лейтенанта И. П. Кульдина, лейтенанта Ю. Р. Веревкина, К. Л. Карданова, В. Р. Свидаш, М. П. Мусихина, младших лейтенантов В. А. Нетреба, П. Ф. Дейко... Но бой за город еще не был завершен, хотя, кроме отряда Бочковского, в Чортков уже ворвался с другой стороны гвардии майор Гавришко с 1-м батальоном бригады.

Ветераны танковой армии, начинавшие свой боевой путь как раз в этих местах, шли вперед с особым чувством. Здесь побывал в 1939 году командарм Катуков и в 1941 году воевал член Военного совета армии Н. К. Попель. У деревни Белиловки нашел свой обгорелый танк БТ-7 гвардеец Кульдин; ему не было суждено закончить этот рейд живым, он погиб через несколько дней, сражаясь за переправу через Днестр в Устечко. В Станиславе, к которому двигалась сейчас армия, начинали свою службу бывший помощник сталевара из Днепропетровска Григорий Федоренко, начавший войну младшим лейтенантом и возвращавшийся на границу майором, командиром батальона, награжденным многими орденами; бывший шлифовщик из Воронежа Иван Шустов, который 22 июня 1941 года был только старшим сержантом, водителем, а ныне стал умудренным в боях лейтенантом, командиром роты — он уничтожил уже пятнадцать немецких танков и имел два ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны 1-й степени, орден Красной Звезды и медаль «За отвагу»; бывший электросварщик из Ворошиловска Шестера, провоевавший всю войну на танке в трудной и ответственной должности радиста, — сколько раз он горел, сколько танков, в которых он работал, было разбито, а Шестера жив, продолжает воевать и возвращается в Станислав [267] кавалером двух орденов Славы, ордена Красной Звезды и медали «За отвагу»... Таким ветеранам цены нет, каждый из них — профессор своего дела, и они идут в бой с чувством величайшего превосходства над врагом, которого они гонят на запад — кто от Москвы, кто из Воронежа, а кто из-под самого Сталинграда.

В центре Чорткова боев не было, но на западной окраине опомнившиеся гитлеровцы оказали упорное сопротивление. Отряд Бочковского напоролся на десяток немецких танков. Завязались уличные бои. Танки шли вперед зигзагами по незнакомым переулкам.

Командир танкового взвода двадцатидвухлетний лейтенант Кабард Локменович Карданов{70}, смелый кабардинец, кавалер ордена Отечественной войны 2-й степени, погнался за немецким бронетранспортером. В это время слева ударил немецкий «тигр». Танк Карданова загорелся. Спешивший ему на выручку лейтенант Дегтярев, выскочив сбоку, расстрелял в упор «тигра», догнал бронетранспортер, который ушел от Карданова, и разбил его. Но в этот момент стоявшая слева 105-миллиметровая немецкая пушка ударила по башне, в дегтяревский танк. Башня слетела.

Заряжающий и радист-пулеметчик были убиты, а Дегтярев тяжело ранен. Механик Волков оттащил его в какой-то пустой дом и опрометью бросился за санитаром. Когда товарищи под огнем, рискуя жизнью, прибежали за раненым лейтенантом, было уже поздно. Он лежал мертвый. Рядом валялся его автомат и были разбросаны пустые гильзы — очевидно, в дом ворвались немецкие автоматчики, и тяжело раненный гвардеец Александр Дегтярев сражался до последнего.

Из кармана его гимнастерки вынули пробитый двумя пулями комсомольский билет, на последней странице которого лейтенант слабеющей рукой набросал карандашом срывающиеся строки: «Погибаю смертью храбрых за счастье Родины. 22 марта 1944 года». В записной книжке, также пробитой пулями, было [268] написано: «Прошу сообщить о моей гибели на фронте Отечественной войны родителям по адресу: г. Саратов, Б. Садовая ул., № 151, общежитие № 3, кв. № 9». И еще там лежал простреленный шелковый платочек, заботливо вышитый рукой невесты Александра — Аделаиды Пулимной...

Бой был в разгаре. Гвардейцы-танкисты Бондарев, Духов, Катаев продолжали единоборство с немецкими танками на улицах города. А гвардии лейтенанту Кашкадамову удалось захватить исправный танк: когда он подлетел к нему, немецкий экипаж выскочил из люков и бросился врассыпную. И едва закончился бой, все уцелевшие шесть танков Бочковского стали как вкопанные — у них кончилось горючее.

К 9 часам утра 23 марта Чортков был полностью освобожден. За героизм и воинское умение, проявленные в этом бою, 1-й гвардейской танковой бригаде было присвоено наименование Чортковской. Теперь она называлась длинно и торжественно: 1-я гвардейская танковая Чортковская ордена Ленина, ордена Красного Знамени и ордена Богдана Хмельницкого бригада. А майор Гавришко, капитан Бочковский, старший лейтенант Сирик, также отличившийся в этом бою, командир бригады полковник В. М. Горелов и командир корпуса генерал-майор И. Ф. Дремов получили звание Героя Советского Союза.

Лейтенанты Карданов, Дегтярев и другие танкисты, геройски погибшие в бою за освобождение города, были с почестями погребены на площади в Чорткове.

Армии был открыт путь к Днестру, и оба корпуса — Дремова и Гетмана — без передышки устремились вперед. По дороге, ведущей из Чорткова на юг, мчался 1-й батальон 1-й гвардейской танковой бригады, в котором еще оставалось десять танков; его вел гвардии майор Н. И. Гавришко. Этому батальону, усиленному ротой автоматчиков, было приказано стремительным броском выйти к Днестру в районе Устечко, с ходу захватить мост и удержать его до подхода главных сил.

Продолжался мокрый снегопад, смешанный с дождем. Проскочив Ягельнице и Тлусте, где еще оставались немцы, Гавришко нагнал на развилке дорог огромную автоколонну — сотни немецких автомашин под охраной броневиков и бронетранспортеров спешили уйти от преследования. Как оказалось впоследствии, это были тылы эсэсовской дивизии «Адольф Гитлер» и 6-й немецкой танковой дивизии. С ходу ударив по колонне в хвост, танки гвардейцев обогнали увязшую в грязи колонну, выскочили к переправе, закрыли ее и разгромили весь этот огромный механизированный обоз...

В 23 часа 30 минут вечера 24 марта 1-й батальон ворвался в Устечко. Танкистов сопровождала рота мотострелков, оседлавших лошадей, чтобы быстрее продвигаться вперед по бездорожью. Увидев, [271] что мост через Днестр цел, командир роты автоматчиков старший лейтенант М. В. Чернышев с пятью солдатами устремился вперед. Они проскочили через мост, но тут же грянул взрыв, и одна из ферм тяжело рухнула в реку. Гавришко охнул от горя. За рекой началась стрельба — горсточка наших стрелков спешила закрепиться на плацдарме{71}.

В этот же день командир 21-й гвардейской мотострелковой бригады полковник И. И. Яковлев послал в глубокий рейд танковую роту 69-го гвардейского танкового полка под командованием гвардии лейтенанта А. М. Сулимы. Этот опытный танкист, совершая обходный маневр, промчался со своей ротой через Ягельнице, Моховку, Свидовку, Тлусте, Звиняче и тоже поздно ночью вышел к Устечко. Вскоре сюда подошли и остальные подразделения 69-го танкового полка, которым командовал подполковник А. М. Темник, опытный боевой офицер.

В Тлусте находился концентрационный лагерь. Немцы никак не ожидали появления здесь советских танкистов и не смогли оказать им сколько-нибудь серьезного сопротивления. Сулима спас от смерти три тысячи заключенных. Он получил звание Героя Советского Союза.

Форсирование Днестра оказалось трудным делом. Когда планировалась операция, имелось в виду, что переправу обеспечит приданная армии инженерно-понтонная бригада вместе с армейскими саперными батальонами. Но ужасающая распутица внесла свои поправки в эти планы — часть парков инженерно-понтонной бригады только начала выдвигаться из исходного района наступления, а другая часть все еще находилась в Житомире и Белой Церкви. Армейские понтоны тоже отстали.

Но времени терять никак было нельзя. Было решено начать переправу мотострелков на подручных средствах.

20-я гвардейская мотострелковая бригада, которой командовал полковник А. X. Бабаджанян, уже захватила после двухчасового боя город Залещики, — за этот боевой успех ей было присвоено наименование Залещицкой, и она была награждена орденом Ленина. Мост через Днестр там был взорван еще в 1941 году. Бабаджанян немедленно организовал переправу на подручных средствах. Первой форсировала Днестр разведывательная рота младшего лейтенанта С. Я. Устименко. К часу дня за Днестром был уже 3-й мотострелковый батальон капитана С. Д. Осипова. В числе первых переправился через реку и сам командир бригады.

Отличились артиллеристы истребительной противотанковой батареи, которой командовал гвардии старший лейтенант К. И. Ильченко: [272] наскоро сколотив четыре плота из бревен, они вкатили на них свои легкие пушечки и боеприпасы и переправились за Днестр. Ильченко шесть раз пересек Днестр, организуя переправу своей батареи. Выкатив пушки на берег, артиллеристы немедленно открыли огонь, прокладывая путь стрелкам.

В 453-м мотострелковом батальоне первым переправился взвод лейтенанта Морозова. Сержант комсомолец Никифоров сколотил плот из двух досок и переплыл на нем Днестр с ручным автоматом. Вскоре, держась за корыто, через реку переправились еще два бойца, за ними еще два... Они рванулись вперед и захватили плацдарм. Целый ряд участников этой геройской переправы через Днестр, в том числе командир бригады полковник А. X. Бабаджанян, был удостоен звания Героя Советского Союза.

В чрезвычайно сложных условиях форсировала Днестр и 1-я гвардейская танковая бригада, вырвавшаяся к реке, как помнит читатель, в районе города Устечко, где отступавшие гитлеровцы в последнюю минуту успели взорвать мост. Командование бригады пошло на большой риск, двинув танки через реку в брод, хотя глубина воды здесь достигала двух метров, а ширина Днестра составляла двести метров.

После войны я получил письмо бывшего начальника штаба 1-й гвардейской танковой бригады гвардии полковника в отставке М. П. Соловьева, в котором он описывает интересные детали этой дерзкой акции:

«Прибыв в Устечко, я узнал, что мост взорван, а паромной переправы нет. Но мы должны были любой ценой выполнить приказ командования и форсировать Днестр. С помощью местного населения танкисты вытащили из сараев лодки, спустили их на воду, — между прочим следует иметь в виду, что шел всего лишь третий день после ледохода! — и рота автоматчиков вместе с саперами перебралась через реку. Автоматчики в ночном бою отогнали гитлеровцев от берега, и на следующий день саперы с утра начали восстановление моста.

Тем временем мы решили, немедля, перебросить танки через Днестр вброд, по дну реки. Надо сказать, что до этого танкисты еще ни разу не рисковали переходить реку вброд на глубине двух метров, когда почти весь танк скрывается под водой.

Я решил в виде опыта послать за реку один танк. Для этого опыта был избран искусный механик-водитель гвардии старшина Шамардин. На рассвете он вывел машину на южный берег Днестра: танкисты замазали солидолом щели между башней и корпусом танка и в переднем люке водителя, и Шамардин вслепую, на низкой скорости, повел свою машину к противоположному берегу. Газ был дан до отказа. Я находился на борту этой боевой машины, вместе с экипажем. [273]

Танк благополучно выбрался из реки на южный берег. Мы разведали маршрут для дальнейшего движения танков, продвинувшись по полю два-три километра, вернулись к реке и снова пересекли ее, находясь в танке, превратившемся в подобие подводной лодки. Так было доказано, что для нашей боевой «тридцатьчетверки» действительно нет преград, и все танки бригады устремились по испробованному нами глубокому броду на южный берег Днестра. К 11 часам утра мы уже заняли город Городенка, находящийся в 26 километрах к югу от Устечко.

Этим же бродом воспользовалась 64-я гвардейская танковая бригада Ивана Бойко, — ей, как известно, было поручено освобождение города Черновицы. Задачу эту 64-я бригада выполнила с честью...»

Несколько ранее командир 19-й гвардейской мотострелковой бригады полковник Ф. П. Липатенков по заданию командования армии направил в дальний рейд командира взвода разведки Героя Советского Союза старшего лейтенанта Владимира Подгорбунского, и тот, пройдя десятки километров с двумя танками, которыми командовали старший лейтенант А. Н. Висконт и лейтенант Н. И. Васильченко, и горсточкой автоматчиков, сидевших на броне, ворвался в город Бучач, важный узел семи шоссейных дорог и железнодорожную станцию, освободил из тюрьмы политзаключенных и с их помощью организовал оборону до подхода главных сил...

Подполковник Колтунов вдруг прервал на минутку свой рассказ и улыбнулся:

— Вы о Подгорбунском слыхали? В некотором роде необыкновенный человек...

— Слыхал... Говорят, из бывших правонарушителей, перевоспитанный войной.

— Да... Но вы обязательно с ним повидайтесь! Если доживет до конца войны — счастлив будет тот писатель, которому придется с ним встретиться. Увлекательных сюжетов хватит на всю жизнь. Ну-с, так на чем мы остановились?.. Да, переправа у Устечко. Здесь, надо вам сказать, начинается одна из самых увлекательных глав истории нашей операции: рейд бригады Бойко на Черновицы...

Надо было спешить, чтобы выполнить конечную боевою задачу. Пока что 1-я танковая армия располагала за Днестром лишь небольшим плацдармом. Переправились через реку еще далеко не все части. Но промедление в бою — смерти подобно. Надо было как можно быстрее двигаться дальше вперед, пока оглушенный танковым ударом противник еще не пришел в себя и не организовал контрудара.

До этого командарм держал 64-ю гвардейскую танковую бригаду, которой раньше командовал Александр Бурда и которого сменил его друг Иван Бойко, в своем резерве. Катуков берег ее для нанесения [274] завершающего удара. И вот этот момент наступил. Правда, обстоятельства складывались не так, как хотелось бы: за Днестр перебрались только танки, — 25 боевых машин, колесный транспорт остался в деревне Якубовка... Но ждать было нельзя. И в 2 часа 30 минут дня 25 марта Бойко, выполняя приказ командарма, повел свою бригаду на Черновицы. Впереди шел 2-й танковый батальон майора Г. С. Федоренко.

Мчались быстро, почти нигде не встречая сопротивления. От Днестра до самых Черновиц немецких войск почти не было. На пути танкистов оказался лишь 8-й армейский корпус венгров, находившийся в состоянии брожения. До октября 1943 года он нес службу внутренней охраны в районе Житомира — Бердичева. Когда туда приблизились советские войска, корпусу было приказано отходить, держа дистанцию от переднего края обороны не менее тридцати километров: гитлеровцы опасались, что венгры перейдут на нашу сторону.

Корпус отходил через Ровно — Кременец. Из Венгрии доносились вести о внутренней смуте: адмирала Хорти принудили уйти в отставку, опасаясь, как бы он не капитулировал. Власть взяла в свои руки партия «скрещенных стрел», решившая до конца связать судьбы Венгрии с судьбами гитлеровской Германии. Многих генералов отстранили от должностей. Солдаты 8-го корпуса волновались: за что они должны погибать на чужой земле? Ведь война уже проиграна... Офицеры все чаще вступали в пререкания с гитлеровцами.

В двадцатых числах марта 8-й армейский корпус сосредоточился на южном берегу Днестра. Представители германского верховного командования требовали, чтобы он занял здесь оборону: других сил в их распоряжении не было. Венгерские офицеры возражали, что их войска небоеспособны, что у них нет гаубичной и противотанковой артиллерии, что бросать их в этих условиях в бой значило бы обречь на бессмысленное истребление. Но все возражения были отведены, и небоеспособные венгерские части были развернуты вдоль Днестра.

Венгры за трое-пятеро суток ожидания встречи с советскими танками даже не вырыли окопов.

Венгерский офицер Стахо, прибывший на должность командира пехотного полка, находился в Городенке с одним батальоном, когда туда ворвалась разведывательная группа бригады Бойко на двух танках во главе с майором Яковлевым. Он поспешил сдаться. Танкисты приказали ему построить батальон и двигаться на север, и венгры пошли пешком искать плена. В пути им повстречался бронетранспортер командарма. Венгерский капрал отрапортовал командарму на русском языке: кто они и куда идут. Катуков одобрил рапорт: «Правильно. Следуйте к месту назначения». И дал венграм записку — куда они должны идти.

А 64 я гвардейская танковая бригада во главе с И. Н. Бойко, [275]

оставив позади развалившийся венгерский корпус, двигалась все дальше на юг. Совершив за восемь часов марш протяженностью в восемьдесят километров, гвардейцы остановились поздней ночью перевести дух в Рагозна; туда подтягивался штаб бригады, уже переправившийся через Днестр.

Люди падали от усталости. Но врагу нельзя было дать передышки: по имеющимся сведениям, он лихорадочно готовился к обороне Черновиц. Дальше всех продвинулся головной танковый батальон гвардии майора Григория Сидоровича Федоренко. Разведывательная группа (три танка), которой командовал гвардии лейтенант Павел Никитин, еще в шесть часов вечера ворвалась на пригородную станцию Моши, на северном берегу Прута. Шесть вокзальных путей были забиты эшелонами. Из одного выгружались солдаты, другой готовился к отходу. Сразу возникла паника. Танкисты с хода расстреляли паровоз, прицепленный к поезду, готовому к отправлению, зажгли эшелон с боеприпасами...

Выяснили обстановку, — наших разведчиков водил на поиск местный учитель, сидевший раньше в фашистской тюрьме. Разведчики поймали немецкого лейтенанта — командира батареи. Он рассказал, что его полк занимает позиции в районе Черновиц, что мост через Прут пока еще цел, по нему движутся взад и вперед немецкие машины, но он на всякий случай уже заминирован и подготовлен к взрыву. Подступы к месту охраняют два «тигра», на подходе — группа только что отремонтированных танков...

Решили проверить эти данные, пустившись на рискованное предприятие. В бригаде прижился пленный немецкий шофер, открыто выражавший ненависть к фашизму и не раз уже доказавший ее на деле. По пути в Черновицы гвардейцы захватили немецкий штабной автобус. И вот наши разведчики переоделись в немецкую форму, сели в автобус, и немец водитель повел его к мосту. Немецкие регулировщики их пропустили. У моста действительно стояли в засадах два «тигра». Шофер остановился, поговорил с солдатами. Они подтвердили, что мост заминирован и что, если появятся русские, его взорвут. Мимо прошла рота немецких солдат. Шофер, не спеша, повернул автобус, и разведчики благополучно доехали «домой», убедившись, что пленный немецкий лейтенант говорил правду, и уточнив расположение огневых точек.

Танкисты заняли в районе станции круговую оборону. По-видимому, в тылах у немцев царил полный хаос: никто не знал обстановки на фронте, связь была обрезана. Поэтому на станцию, захваченную советскими танкистами, продолжали подходить эшелон за эшелоном. Танкисты Никитин, Швец, Адушкин расстреливали их из засад. С одним из эшелонов прибыли танки Т-4. Увидев, что они попали в ловушку, немецкие танкисты вскочили в свои машины и открыли [276] огонь с платформ. Прикрывая друг друга, танки сползли на землю. Наши танкисты расстреляли одну за другой семь немецких машин. Но часть танков все же уползла к Черновицам.

Начались контратаки — немцы пытались вернуть потерянную станцию. Положение осложнялось. Танкисты непрерывно вели огонь. И вдруг у лейтенанта Никитина отказала пушка... Он выскочил из танка, пересел в другую машину и оттуда продолжал вести огонь. А вечером, ведя разведку у моста через Прут, Павел Никитин был сражен бронебойным снарядом, угодившим ему в плечо.

Это была тяжелая потеря для армии: несмотря на свою молодость — ему было только двадцать лет, — Никитин был опытным командиром. Он начал воевать еще под Сталинградом. В боях на Курской дуге был ранен, потом вернулся в родную бригаду. Имел два ордена Отечественной войны 1-й степени и орден Красной Звезды. Его любили все танкисты за смелость, за умение, за хорошее товарищество. И когда взяли Черновицы, Никитина торжественно похоронили там, поставив в память о нем на постаменте танк. Посмертно был он награжден еще одним орденом Отечественной войны 1-й степени. Именем Павла Никитина названа одна из улиц города.

...Пока танковый батальон Федоренко вел бой, удерживая станцию Моший и подступы к мосту, главные силы бригады готовились к решающему штурму Черновиц. В ночь на двадцать шестое марта был найден брод в районе Ленковцы. Подошли части 11-го гвардейского танкового корпуса. Освобождение города было поручено ему, причем в его распоряжение поступила и бригада Бойко. Доставили горючее... Все было готово к последнему бою!

И вот двадцать восьмого марта советские танкисты начали завершающий удар, 45-я гвардейская танковая бригада под командованием полковника Н. В. Моргунова переправилась через Прут бродом у Ленковцы и двинулась на город с запада, 64-я форсировала Прут у Камчанки и вышла на юго-восточную и южную окраины Черновиц.

Утром 29 марта 45-я и 64-я гвардейские танковые бригады и 24-я стрелковая дивизия генерал-майора Ф. А. Прохорова, подошедшая к ним на помощь, ворвались в Черновицы. Группы танков с автоматчиками начали очищать город. К двум часам дня 29 марта все было кончено. Сержант Ю. Юсупов поднял красный флаг над ратушей города.

Командир 64-й гвардейской танковой бригады подполковник И. Н. Бойко был награжден второй медалью «Золотая звезда» (звание Героя Советского Союза он получил еще 10 января 1944 года за доблестное участие в зимних боях), а командиры танковых рот — старший лейтенант И. П. Адушкин и лейтенант Г. П. Корюкин, [277] командир танкового взвода младший лейтенант Ф. П. Кривенко, командир танка младший лейтенант М. В. Чугунин, механики-водители 45-й танковой бригады старшины Г. П. Богданенко и А. А. Худяков стали Героями Советского Союза...

64-я бригада получила почетное наименование Черновицкой и была награждена орденом Ленина. Черновицкой стали и участвовавшие в боях за освобождение города 27-я гвардейская мотострелковая бригада под командованием полковника С. И. Кочуры, входившая в 11-й гвардейский корпус генерала А. Л. Гетмана. Оба они были награждены орденом Красного Знамени.

Почти одновременно танкисты успешно провели несколько дополнительных рейдов. В ночь на 27 марта командарм поставил перед 1-й гвардейской танковой бригадой задачу овладеть городом Коломыя — опорным узлом на подступах к чехословацкой границе. Эту задачу в течение двух дней решил опять-таки Владимир Бочковский с десятью танками 2-го батальона и направленными ему на помощь четырьмя боевыми машинами из 1-го батальона. Удар был нанесен столь молниеносно, что гитлеровцы не успели даже взорвать заминированный ими мост через Днестр, и танкисты овладели переправой.

К половине десятого утра 28 марта Коломыя была освобождена полностью. Было захвачено десять складов, четыреста пятьдесят автомобилей, несколько десятков паровозов, двенадцать эшелонов, тринадцать танков. Имя капитана Бочковекого было названо в приказе Верховного Главнокомандующего о взятии Коломыи, и ему салютовала Москва — случай не такой уже частый для комбатов...

Все солдаты и офицеры, принявшие участие в этом рейде, были награждены орденами и медалями.

В тот же день три танка 45-й танковой бригады, экипажами которых командовали гвардии лейтенант Г. П. Корюкин и гвардии младшие лейтенанты М. В. Чугунин и С. Ф. Кораблев, совершили дерзкий рейд на город Старожинец. Углубившись в расположение противника, они захватили этот город, отрезав гитлеровцам путь отступления из Черновиц, и удержали его до подхода главных сил.

Три гвардейских танковых экипажа уничтожили четыре немецких танка, десятки автомобилей, пятнадцать мотоциклов, захватили склад, в котором хранилось четыреста тонн горючего{72}. [278]

Все эти поразительные факты свидетельствовали не только о возросшем мастерстве наших танкистов, но и о полной дезорганизации в войсках противника. Чудес на войне не бывает, и если дело дошло до того, что группам по три-четыре танка удавалось брать города, то это означало, что враг подавлен морально, что он утратил представление об обстановке на фронте и что силы его серьезно подорваны.

И все же наше командование не предавалось самообольщению. Суровый опыт трех лет войны научил его трезво оценивать обстановку.

Германская военная машина обладала поразительной живучестью, и следовало ожидать, что в самое ближайшее время впереди появятся новые части, которые окажут жестокое сопротивление. В то же время нельзя было ни на минуту забывать о том, что над левым флангом армии нависала обойденная нашими войсками мощная группировка, ядро которой составляла 1-я немецкая танковая армия. По приказу германского командования, боявшегося повторения корсунь-шевченковской катастрофы, эта группировка начала прорываться на запад. На выручку ей были двинуты свежие немецкие танковые соединения.

Гвардейцы оказались между двух огней. Резкое изменение обстановки они почувствовали уже 28–29 марта, когда 8-й гвардейский механизированный корпус генерал-майора А. П. Дремова с приданной ему 351-й стрелковой дивизией повел наступление на Станислав — областной город, центр нефтяных промыслов и важный стратегический узел на реке Быстрине. Вначале все шло хорошо, тем более что гвардейцы шли в бой с особым чувством: ведь в Станиславе, как мы уже говорили, находились до войны казармы 15-й танковой дивизии, в которой служили многие офицеры нынешнего 8-го гвардейского механизированного корпуса, 1-я и 64-я гвардейские танковые бригады были укомплектованы кадрами, служившими именно в этой дивизии. Кое у кого там остались семьи. Теперь они как бы освобождали свой родной дом.

Катуковцы в ночь на 31 марта с ходу ворвались в город. Это был очень трудный бой. Погибли замечательные танкисты, в том числе Герой Советского Союза Сирик... Гвардейцы промчались к вокзалу, вышли на знакомую улицу Зосина Воля, к казармам, к складам, к аэродрому... Но сопротивление гитлеровцев оказалось настолько сильным, что город удержать не удалось. Фашисты ввели в бой свои танки, авиацию. В ход было пущено новое для наших танкистов [279] опасное оружие — фауст-патроны, зажигавшие любую машину при прямом попадании. Потеряв несколько танков, гвардейцы вынуждены были отойти и заняли оборону в восьми километрах южнее Станислава...

(Много лет спустя, когда я опубликовал книгу «Путь к Карпатам», в которой воспроизвел свои фронтовые записи, сделанные по горячим следам событий, многие ветераны 8-го гвардейского корпуса, участвовавшие в боях у Станислава, откликнулись и прислали свои воспоминания, значительно расширяющие картину этого сражения.

Большой интерес, в частности, представляют письма ветеранов 19-й гвардейской механизированной бригады, которой, как помнит читатель, командовал гвардии полковник Липатенков, — она вела бои у Станислава в очень трудных условиях и понесла большие потери. Вот что пишет мне, например, бывший помощник начальника штаба по разведке танкового полка этой бригады гвардии старший лейтенант в отставке Григорий Иванович Иванов, живущий нынче в Белгороде:


«Наша бригада наступала на Станислав с востока. После прорыва обороны противника мы на первых порах двигались почти без сопротивления со стороны противника — по 60–70 километров в сутки. Пехота от нас отстала, тылы тоже. Танкисты устали. Но нас влекло вперед стремление возможно быстрее освободить Станислав.

28 марта наш танковый полк и танковый полк 21-й гвардейской механизированной бригады овладели городами Тлумеч и Тысменица. Назавтра мы подошли к восточной окраине Станислава, где оборонялись части 7-го венгерского корпуса. Тут мы немного замешкались — подтягивали свои войска., так как сил у нас было мало. — Но и противник не спал — он тоже подтягивал войска. Когда мы ворвались в Станислав в районе вокзала, там уже был бронепоезд.

Началась жестокая битва. Мы повредили бронепоезд, но и он вывел из строя несколько наших машин. В бой вступил последний наш исправный танк — это была машина начальника штаба танкового полка Авраменко. Но и он получил повреждения, а механик-водитель был тяжело ранен.

По приказу начальника штаба я доставил раненых в медсанбат. Когда я возвратился, то увидел, что положение осложнилось еще больше — немецкая авиация утюжила наше расположение. Были подбиты все автомашины артиллерийского дивизиона. Пострадали и орудия. 19-я пехотная дивизия венгров перешла в наступление и потеснила нас. Остановились мы уже в районе Тлумеча. Оттуда обратно дошли до Тысменицы и заняли оборону. А после боев у Карпат я участвовал в Вислинской операции и одним из первых перебрался на пароме на Сандомирский плацдарм». [280]

Другой ветеран 19-й гвардейской механизированной бригады бронебойщик Евгений Григорьевич Сериков, прошедший весь путь от Днепра до Карпат с ротой противотанковых ружей 3-го мотострелкового батальона, — был он тогда младшим сержантом, — также прислал мне свои воспоминания, написанные в двух толстых тетрадях.

Он рассказывает, что вначале 3-й мотострелковый батальон вместе со всей бригадой смело и решительно отражал все усиливающиеся контратаки гитлеровцев. Под Тысменицей Сериков и его друзья выстрелами из своих противотанковых ружей подбили два гитлеровских танка и тем самым расстроили фашистский контрудар. Однако в дальнейшем, когда гитлеровцы подтянули подкрепления, батальон был вынужден начать отход. Завязались тяжелые кровопролитные бои. Фашисты пытались отрезать и окружить наши части, но фронт гвардейцев держался крепко, и противник был остановлен.

«Хочется пожелать, — пишет тов. Сериков, — чтобы наши литераторы сочинили хорошую книгу о тех, кто первыми вернулись на нашу государственную границу. Писатель С. С. Смирнов хорошо описал, как вначале войны на границе наши войска сражались в Брестской крепости, но большие заслуги имеют и те, кто, преодолевая огромные трудности, вышли с боями снова на границу в районе Черновицы — Станислав. Многое можно было бы рассказать, например, о нашем славном комбате гвардии старшем лейтенанте Милютине, который имел пять боевых орденов, о командире нашей роты гвардии лейтенанте Калужском, о заботливом гвардии старшине Селезневе, о командире взвода Тютенькове, о командире отделения Хакимове, о моем втором номере Суворинове и о многих других».

Я с удовольствием воспроизвожу здесь эти строки из писем ветеранов 19-й гвардейской механизированной бригады).

- Ну вот, собственно, и все о нашем наступлении к Карпатам, — сказал утомленный долгим и волнительным рассказом подполковник Колтунов, поглядывая на часы: было уже далеко за полночь. — Так мы с вами до третьих петухов досидим... Дальше пошли уже оборонительные бои, это было дело невеселое, но на войне неизбежное и необходимое. Нам пришлось срочно поворачивать фронт на север и северо-восток, чтобы противостоять немецкой проскуровско-каменец-подольской группировке, которая рвалась на соединение со своими частями. Взятая в кольцо 1-я немецкая танковая армия, сосредоточив крупную группировку в составе семи танковых и трех пехотных дивизий, в конце марта — начале апреля нанесла сильный удар в направлении Лянцкорунь — Чортков. Получился слоеный пирог — впереди и сзади немцы, а посредине мы. Еще вчера мы форсировали Днестр в наступлении, а теперь, ухватившись за его южный берег, нам пришлось тут держать оборону. Было всякое... Прерывалась [281] связь со штабом фронта, не хватало боеприпасов, горючего. Но все-таки выстояли... Гитлеровцам удалось вырваться в районе Будача, но какой ценой! Их потери превышали половину личного состава... Впрочем, у нас будет еще не один случай поговорить с нашим народом, ребята все расскажут об этом во всех подробностях. А я сейчас, так сказать, для общего впечатления вооружу вас вот только одной справочкой: это наша армейская статистика. Конечно, на войне статистика — дело условное, я не поручусь за точность каждой цифры, но, в общем, здесь правильно отражен наш итог...

На листке бумаги аккуратно было выведено:

Результаты боев 1-й танковой армии в наступлении и обороне с 21 марта по 10 мая 1944 года.

И далее шли рядом два столбика:

Уничтожено:

большое количество солдат и офицеров противника, 371 танк, 281 орудие, 79 самоходных орудий, 73 бронетранспортера и бронемашины, 4975 автомобилей,

16 самолетов, 8 эшелонов, 1 бронепоезд, 53 склада.

Захвачено:

4155 солдат и офицеров противника, 40 танков, 111 орудий,

13 самоходных орудий, 3300 автомобилей, 34 эшелона, 47 паровозов, 120, складов».

Мы распрощались. Я вернулся в хату к своим гостеприимным хозяевам. Стояла какая-то густая, торжественная тишина. В раскрытое окно вливался волнами свежий воздух, настоянный на ароматах хозяйского сада.

И как-то очень трудно было представить, что все то, о чем так обстоятельно рассказывал мне подполковник Колтунов, происходило совсем недавно, вот в этих самых местах.

Чудесен был мир, уже отвоеванный для Буковины советскими солдатами!..

Последнее наступление Александра Бурды

Совершив поездку по Буковине, я вернулся к Катукову. Казалось, ничто не изменилось, — прежняя тишь и гладь. Катуков бродил по хате в старенькой матросской тельняшке, — подарок бригады морской пехоты, вместе с которой он дрался с гитлеровцами под Волоколамском, — и в домашних шлепанцах. Только генеральские галифе [282] с красными лампасами напоминали о том, что это военный человек. Рассказал ему о впечатлениях, потом спросил:

— Когда же будем воевать?

Генерал рассмеялся:

— Ша! Ша! Тихо. Все будет, как надо...

Советуюсь, как лучше построить работу, когда и в какие части съездить, с кем побеседовать; хочется собрать побольше материалов о героях зимних и весенних боев. И вдруг встречаю уклончивый ответ:

— Завтра приедет Шалин, посоветуемся...

Как раз перед этим генералу откуда-то звонили по телефону, и из короткого, полного военных условностей и недомолвок, разговора я понял, что начальник штаба армии привезет какие-то важные новости. Зная по опыту, что расспрашивать генерала о военных делах бесполезно, я перевел разговор на другие темы. В это время приехал киномеханик с передвижкой, и мы пошли смотреть вместе с офицерами штаба фильм «Трагедия Катынского леса». Фильм произвел на всех сильное впечатление. Катуков волновался, много курил. Когда зажегся свет, я увидел, что его глаза горят недобрым огнем.

— Мерзавцы! Какие мерзавцы! — глухо сказал он. — Не только истребляют тысячи людей, но еще пытаются взвалить свои преступления на нас... Это же гиены какие-то! Ну ничего, доберемся до Берлина, рассчитаемся. Жив буду, обязательно постараюсь принять участие в штурме Берлина, где бы ни находилась к этому времени армия. Не удастся добиться передислокации армии — попрошусь командовать бригадой, полком, батальоном, хоть ротой, а в Берлине буду! Очень мне нужно до рейхсканцелярии Гитлера добраться, — есть о чем с ним поговорить...

Катуков нервно чиркнул спичкой, она сломалась. Чиркнул снова, зажигая папиросу, и я увидел, что пальцы его дрожат.

— Сколько замечательных людей мы из-за него потеряли! Быть бы им инженерами, директорами заводов, учеными, художниками, а пришлось стать солдатами, и вот легли теперь они позади нас на безвестных лесных и степных кладбищах, не успев сказать своего главного слова... Вот вы спрашивали давеча, куда вам поехать, с чего начать. Поезжайте завтра утром к Бойко, только пишите не про него, — о нем и так много написано, и он этого заслужил, — а пусть вам лучше расскажут наши ребята, как погиб Александр Бурда, пока живы свидетели и участники того страшного боя. Вы его, конечно, помните?.. Редкой душевной силы был человек, смотрел я на него и радовался, как он растет. Рядовой шахтер из Донбасса, вышел он в комбриги, и я уверен — до командарма бы дорос, если бы не тот немецкий снаряд... О таких людях поэмы писать надо! Поезжайте, поезжайте завтра к Бойко... [283]

Я отлично помнил Александра Бурду. В последний раз я встретился с ним на пыльном шоссе, — его бригада уходила в прорыв на Томаровку, и он, перед тем как захлопнуть люк, крикнул мне: «В Богодухове встретимся!» Но когда я добрался до Богодухова, его бригада ушла еще дальше. Оседлав важную железную дорогу, она отрезала один из путей отхода немцев из Харькова и храбро вела бой в полном окружении. Добраться туда было уже невозможно. Выполнив задачу, Бурда вывел своих людей на соединение с главными силами, — смерть еще раз пощадила его. Но в трудные дни зимних боев, когда наши войска преграждали путь немецким дивизиям, пытавшимся вырваться из корсунь-шевченковского котла, он погиб...

— Мы его похоронили в городе Ружин, — сказал Катуков, — После войны ему обязательно надо поставить памятник, он этого заслужил. Напишите, обязательно напишите о том, как погиб этот человек!..

Утром приехал Шалин в запыленном комбинезоне, надетом поверх генеральского кителя с двумя кутузовскими звездами и другими орденами на груди, умнейший штабист-работяга, который говорил о себе: «Я, как ночная сова: днем — бой, ночью — итоги и новые задачи, а под утро — переезд на новое место». Он даже ни разу не побывал в Черновицах — все было недосуг, и сейчас очень жалел об этом: «Город-то, говорят, красивый, ну уж как-нибудь после войны посмотрю».

Пришел член Военного совета Н. К. Попель.

Генералы надолго уединяются. Потом Шалин, на ходу застегивая планшетку, выходит и зовет меня — он обещал меня подбросить в 64-ю бригаду к Бойко. «Только учтите, — говорит он, — у вас будет не так уж много времени. Мы скоро покидаем этот район, войска уже начали погрузку техники в эшелоны, часть танков пойдет своим ходом. Вы поедете с нами. Больше вам сказать пока ничего не могу».

Мы едем через Городенку, ту самую Городенку, которую в двадцатых числах марта с ходу заняли танкисты Бойко, взяв там в плен большое количество отказавшихся воевать против Советской Армии венгров. Чудесные пейзажи вокруг — буковые рощи, дубравы, живописные селения, утопающие в садах. Шалин восторгается ими, но... на свой манер:

— Прекрасные населенные пункты, — говорит он деловито, — я их очень люблю. Вы себе не можете представить, как здесь удобно маскироваться. Вот в такой деревне чего только не напихано, а попробуйте разглядеть...

В большом зеленом селе Торговица прощаемся: здесь стоит 64-я гвардейская танковая бригада Бойко, и я иду к своим старым знакомым. Комбриг встречает приветливо, вспоминаем былые встречи [284] на разных фронтах. С ним другой старый знакомый — начальник политотдела бригады Боярский. Оба — друзья и соратники Александра Бурды. С тех пор как мы расстались после сражения на Курской дуге, в бригаде много перемен: она стала гвардейской — это была мечта Александра Бурды, который пришел в бригаду из 1-й гвардейской после боев на Брянском фронте; 950 солдат и офицеров — орденоносцы; в историю бригады внесены уже имена четырех героев: Александр Бурда, Иван Бойко, Иван Адушкин и Василий Шкиль.

Ивана Бойко, дважды Героя, в бригаде ценят и уважают, он для всех — непререкаемый авторитет. Но все — от комбрига до рядового солдата — постоянно вспоминают Александра Бурду: «Он сделал бы так-то...», «А он говорил...», «Вот если бы он был сейчас здесь...» И сам Бойко постоянно повторяет: «Это Саша сколотил бригаду, это ему мы обязаны всем...» И хотя сейчас комбриг очень занят — заканчиваются последние приготовления к переброске бригады в новый район, — он зовет ветеранов, участвовавших в памятном бою 25 января 1944 года, когда погиб Александр Бурда, и они, усевшись кружком, начинают рассказ о последних часах жизни этого замечательного человека...

Последнее наступление, которое бригада провела под командованием гвардии подполковника Героя Советского Союза Александра Федоровича Бурды, началось 24 декабря и закончилось 1 февраля — пять дней спустя после его смерти. Это была знаменитая Житомирско-Бердичевская наступательная операция. Бригада в составе 1-й танковой армии прошла в общем направлении на юг и юго-запад 410 километров, уничтожив на этом пути тысячи солдат и офицеров противника, около ста танков и самоходных орудий, 255 броневиков и бронетранспортеров и много другой военной техники. Но и сама бригада понесла тяжелые потери: погибло 65 танков, пали на поле боя 132 гвардейца-танкиста, в том числе и сам комбриг. То были неимоверно ожесточенные бои.

Люди шли в бой с подъемом: ведь это был их первый гвардейский поход. Гвардейское знамя бригаде Катуков и Попель вручили в октябре, когда она стояла после жестоких августовских боев 1943 года в лесу у села Бездрик под Сумами. Жили в землянках на месте бывшего переднего края немецкой обороны. Угрюмое было место: рвы, воронки, минные поля, пепелища. Кое-где еще попадались зловещие немецкие плакаты на русском языке: «Каждый, кто появится здесь, будет расстрелян без оклика». Но в бригаде царило великолепное настроение — наступательная операция была завершена хорошо, многие получили награды, пришло хорошо обученное пополнение, были получены новые танки. В батальонах обобщали полученный в боях опыт, учили молодежь.

Катуков и Попель приехали 27 октября 1943 года. Они привезли [2385] не только гвардейский стяг, но и орден Красного Знамени, которым бригада была награждена за успешные наступательные бои на Курской дуге.

Перед строем бригады Попель произнес речь:

— Вот и пришел тот праздник, о котором мы с вами мечтали. Помните, как было сказано перед началом наступления: хорошо выполните эту сдельную работу — получите гвардейское знамя и орден на него. Этот день наступил. Как и все, что было в июльско-августовских боях, он останется для нас памятным навсегда.

Потом говорил Катуков:

— Очень приятно приехать поздравить вас и вручить вам то, что вы честно заслужили. Это величайшая заслуга ваша. Велик ваш почет, велика слава, но и велика обязанность. Не зазнавайтесь, учитесь, крепите дисциплину, готовьтесь к выполнению большой и важной задачи...

1-я танковая армия была хорошо подготовлена к новым боям: она насчитывала 42 300 солдат и офицеров, 546 танков и самоходных орудий, 585 орудий и минометов, 3432 автомашины. И вот, наконец, бригада Александра Бурды вместе со всей армией выступила на фронт. Эшелоны разгружались в Дарнице под Киевом. Танки своим ходом прошли через разрушенный Киев. На ходу было принято новое пополнение — армия готовилась к серьезной операции. Утром 24 декабря войска 1-го Украинского фронта перешли в наступление в направлении Житомир — Бердичев — Винница»{73}. Фронт прорывала 38-я армия. Танки вошли в прорыв и устремились вперед. Четыре дня спустя корпус Дремова овладел Казатином; его брал 69-й танковый полк, которым командовал Иван Бойко, будущий преемник Александра Бурды. А 64-я гвардейская все еще не принимала активного участия в боях, Катуков берег ее как свой резерв. Он использовал бригаду только в первых числах января, когда в районе Погребище на 38-ю армию обрушилась 17-я немецкая танковая дивизия, спешно переброшенная сюда из Кривого Рога. Совершив ночью семидесятикилометровый марш, бригада Бурды подоспела вовремя, чтобы нанести контрудар по превосходящим силам противника.

Двое суток кипели здесь бои. Бригада задержала и изрядно потрепала немецкую танковую дивизию, пока в район Погребище вышла вся армия Катукова, и запасливый командарм опять отвел ее в резерв. По опыту командарм хорошо знал как важно сохранить полностью боеспособную и сильную часть до того момента, когда [286] наступление начинает утрачивать темп и враг переходит а контратаки...

Наступление наших войск развивалось успешно. В первые же три дня были разгромлены крупные силы врага. Был взят Радомышль, мощный узел сопротивления. К 30 декабря прорыв был расширен до трехсот километров по фронту и до 100 километров в глубину.

Развивая наступление, войска 1-го Украинского фронта освободили Коростень, Новоград-Волынский, Житомир, Бердичев, Белую Церковь. Активную роль при этом играли танкисты. В первой декаде января 1944 года соединения 1-й танковой армии, продвинувшись далеко вперед, перерезали железную дорогу Винница — Жмеринка и форсировали Южный Буг. Утром 10 января 1-я гвардейская танковая бригада ворвалась даже в Жмеринку, но под давлением превосходящих сил противника ей пришлось отойти.

Обстановка на фронте складывалась сложная — наши и немецкие части переплелись. В районе Корсунь-Шевченковского вырисовывалась возможность окружения крупной гитлеровской группировки — там находились десять немецких дивизий и одна бригада.

Гитлеровское командование принимало экстренные меры, чтобы остановить продвижение наших войск. В полосу наступления 1-го Украинского фронта были переброшены двенадцать немецких дивизий, из них две танковые; войска, действовавшие на Винницком и Уманьском направлениях, возглавило управление 1-й гитлеровской танковой армии, срочно переведенное сюда из-под Кривого Рога.

Собрав в кулак в районе Винницы весьма значительные силы, в том числе несколько танковых дивизий, противник нанес контрудар против выдвинувшихся вперед 38-й и 1-й танковой армий. Острие этого удара было нацелено на Липовец. Гитлеровцы попытались взять в кольцо танковую армию Катукова и взаимодействовавшие с нею пехотные корпуса.

Обстановка обострилась. Прорвавшиеся немецкие танки быстро двигались вперед. Вот тут-то и пришел черед гвардейской бригаде Александра Бурды, Гвардейцы прикрыли штаб армии стальным щитом и начали контратаки.

Вечером одиннадцатого января Бурда, оборонявший Липовец, получил приказ выбить части 16-й немецкой танковой дивизии из Лозоватой, находившейся в оперативной глубине противника и являвшейся его опорным пунктом. Это было необходимо, чтобы выиграть время и дать возможность главным силам танковых корпусов отойти на новый рубеж и занять прочную оборону на реке Воронке. Бурда отлично понимал, сколь трудна эта задача — свежая немецкая дивизия была прекрасно вооружена, она занимала выгодные позиции. Разведка сообщила, что только на восточной окраине села — до пятнадцати [287] танков, три батареи артиллерии. Два батальона немецкой пехоты занимали окопы полного профиля, причем в их боевых порядках было много 75-миллиметровых орудий.

Бурда тщательно разработал план удара и побывал в каждом батальоне, ставя задачу командирам. В половине второго ночи на 12 января после артиллерийского налета по радиосигналу Бурды танки пошли в атаку. Стоял туман. Машины двигались в полной темноте, ведя огонь с ходу и останавливаясь время от времени лишь для уточнения ориентиров. Вдруг к востоку от Лозоватой замелькали вспышки — это немцы выдвинули на свой передний край танки и пушки. Гвардии старший лейтенант Погорелов заметил батарею, которая находилась в каких-нибудь полутораста метрах. Гитлеровцы стреляли вслепую, не видя советских танков. При свете вспышек неясно рисовались контуры стогов, среди которых замаскировались немецкие артиллеристы. Эти стоги их и подвели: Погорелов выстрелом из пушки зажег один стог, за ним второй, третий... Пламя ослепило немцев. Их пушки были видны как на ладони. Огонь осветил и немецкие танки. Дружным огнем гвардейцы покончили с этим очагом сопротивления, не понеся никаких потерь.

К рассвету танковые батальоны Федоренко и Епатко, сломив оборону немцев на подступах к селу, ворвались в Лозоватую с востока и северо-востока. Гитлеровцы бросили в контратаку одну группу «тигров», за ней вторую, стремясь отбить село, но гвардейцы уже прочно держали круговую оборону. Туман, как на беду, рассеялся, и немецкие самолеты, волна за волной, начали бомбить Лозоватую. Вот тут-то будущий Герой Советского Союза старший лейтенант И. П. Адушкин и совершил свой удивительный подвиг, сбив самолет из танковой пушки.

В этом тяжелом, но успешном бою бригада уничтожила 1145 солдат и офицеров противника, двадцать пять немецких танков, в том числе шесть «тигров», три самоходных орудия, пятнадцать бронетранспортеров, восемьдесят пять пушек, потеряв девятнадцать боевых машин, сорок пять человек убитыми и семьдесят шесть ранеными.

Но ожесточенная борьба не только не ослабевала, но, наоборот, усиливалась. Бригада обороняла Липовец еще восемь дней, имея в строю всего двадцать восемь танков, причем дважды переходила в контратаки. В ночь на девятнадцатое января она передала этот рубеж 19-й гвардейской бригаде Липатенкова и двинулась на восток. На отдых? Нет! Гвардейцев Бурды ждали еще более напряженные бои. Дело в том, что немецкое командование предпринимало отчаянные усилия, чтобы спасти свою группировку, которой угрожало окружение в районе Корсунь-Шевченковского. И вот 64-я гвардейская бригада Бурды вместе с 11-м гвардейским корпусом Гетмана [288] перебрасываются на этот участок, чтобы принять участие в боях. В районе Липовца остаются 8-й гвардейский механизированный и прибывший из резерва Ставки 31-й танковый корпус, которые вместе с частями 38-й армии, сражающейся не на жизнь, а на смерть, сдерживают контратаки врага.

К рассвету 19 января прославленная 64-я гвардейская танковая бригада, которой командовал подполковник А. Ф. Бурда, вышла маршем в Оратов, находящийся в тридцати пяти километрах восточнее Липовца. Передышки не было: уже в одиннадцать часов дня штаб армии сообщил Бурде по радио, что противник силами до шестидесяти танков наступает на Монастырище, на Цибулев и уже занял Зарубенцы и Шарнипиль.

Напряжение борьбы нарастало, и каждая деревня, каждый холм на широких просторах Праводнепровья становились объектами жесточайшей маневренной борьбы. В этом круговороте вертелась и гвардейская бригада Александра Бурды.

Еще один форсированный марш за пятьдесят километров, и бригада к пяти часам дня сосредоточивается на северной окраине Цибулева. Через час поступает задание: нанести контрудар на Зарубенцы — Шарнипиль. Задачу выполнили успешно, не преодолевая большого сопротивления: гитлеровцы не ожидали встретить здесь гвардейцев и отступили. Но утром двадцатого января обстановка меняется: продолжая контрудар, бригада ведет ожесточенный танковый бой на подступах к Владиславчику и Княжикам. Она уничтожила восемь танков, в том числе три «тигра», пять самоходных орудий, двадцать пушек, пятьдесят пять бронетранспортеров, но и сама истекает кровью: в строю остается всего восемь исправных танков. В этот день гвардейцы похоронили еще тридцать шесть своих товарищей и пятьдесят два отправили в госпиталь. Оставшиеся в строю гвардейцы удерживают захваченные Княжики, отражая ожесточенные атаки врага. Многие воюют в пешем строю в ожидании, пока будут отремонтированы подбитые машины.

Двадцать второго января бригада, насчитывающая в строю вместе с кое-как восстановленными машинами двенадцать танков, передает свой участок другой части и переходит в район Ивахны. Задача все та же — контратаковать противника! Это один из острейших моментов операции — - с обеих сторон напряжение сил достигает наивысшей точки, и хотя Катуков знает, как тяжело приходится Бурде, он продолжает ставить перед ним наступательные задачи. Гвардейцы все понимают и не жалуются на свою судьбу.

Перед 64-й бригадой все та же 16-я немецкая танковая дивизия. Она также сильно потрепана, но танков у нее гораздо больше. Дивизия снова наступает на Цибулев — Зарубенцы. Бурда хитрит, маневрирует, сбивает с толку противника, его танки появляются в самых [289] неожиданных местах, создавая видимость численного превосходства, — излюбленная катуковская тактика, в совершенстве освоенная его воспитанниками. Но неравенство сил все же дает о себе знать сильнее и сильнее. И вот наступает трагический момент... Пусть же опишет его старшина А. Ф. Оверченко, на руках которого умер Александр Бурда. Я приведу здесь его горестный рассказ таким, каким он сохранился в моем фронтовом блокноте

« — Двадцать пятого января мы все еще держали район Цибулева...? задумчиво начинает старшина. Капитан Федоренко со своим батальоном дрался в самом Цибулеве, а штаб бригады стоял в деревне Ивахны. День был на нашу беду ясный. В небе «хейнкелей-111», «Ю-87», «Ю-88», «мессершмиттов» ? без счета. А по земле со всех сторон «тигры» ползут. Из штаба корпуса звонят: «Не отходить ни на шаг». Александр Федорович отвечает: «Есть ни на шаг» Он сам понимает ? если отойдем, Федоренко станет совсем тяжело Ивахны надо вам сказать, как раз на берегу речки стоит, а речушка ? такая дрянь, берега, заоолоченные, танкам не пройти. И пересекают ее три моста, специально для танков построены. Значит, надо их держать Но немцы видят ? Цибулево им не взять. Федоренко там очень умно воюет, и вот они направляют свои «тигры» и «фердинанды» в обход прямо на нашу деревню, и бьют они уже прямой наводкой Мы сидим во дворе одной хаты и смотрим. Чем их отразить? Нечем! Получаем приказ на отвод штаба в Лукашевку. Александр Федорович вдруг сделался такой спокойный, ? никогда его таким не видели. Приказывает начальнику штаба подполковнику Лебедеву «Выводите колесные машины на Лукашевку. Взвод комендантской службы и регулировщик ? ко мне. Я со своей «тридцатьчетверкой» прикрою отход». А командиром его машины был гвардии лейтенант Самородов, лихой, боевой танкист. Начштаба говорит: «Может быть Самородов прикроет?» Александр Федорович как отрежет: «Выполняйте приказание. Я не привык повторять дважды приказы...»

Старшина на минутку умолк и задумался. Видимо, перед его взором снова вставали эти трудные минуты. Потом он снова заговорил:

« — Ушли уже все колесные машины. Танк комбрига остался последним. И мы тут же — комендантский взвод, нас горсточка осталась. «Тигры» уже совсем близко. Александр Федорович нам скомандовал: «На броню!» А сам вскочил в танк, развернул башню назад, чтобы бить с ходу, и мы пошли. Я в тот момент на часы почему-то глянул. Было четырнадцать часов, как сейчас помню. Идем, комбриг самолично маневрирует, ведет огонь из-за укрытий бьет по немецким танкам. Они идут с опаской, наверное, думают, что танк наш не один. Но огонь ведут сильный. Нам на броне неуютно осколки так и сыплются. Но что поделаешь, война! Впереди меня сидел боец Лысков. Его ранило в глаз. Он мне: «Андрей Филиппович, я [290] раненый», а у меня, надо вам сказать, гражданская специальность ? учитель, так вот и бойцы почему-то зовут меня по имени и отчеству. Я ему говорю: «Петя, потерпи минуточку». Он затих. Вдруг другой боец, Битер: «Андрей Филиппович, я тоже раненый...» — «Держись, Ваня, еще минуточку...» Только я это сказал, как ударит тяжелый снаряд по танку. За ним сразу второй, третий... Мы, как горох, на землю. Как жизы остались, не знаю. Танк зашатался, встал. Немцы — метрах в восьмистах. Вдруг люк открывается, старший лейтенант Самородов кричит: «Оверченко, ко мне! Комбриг ранен...» Мы к танку... А Александр Федорович сам из люка тянется. Бледный, в лице ни кровинки, руками за живот держится, а там — красное. Перевалился через борт и упал, запрокинув руки...»

В голосе старшины прозвучали глухие нотки. Он отвернулся и смахнул с ресниц пальцем скупую солдатскую слезу. Потом продолжал, часто давясь и обрывая фразу:

« — Я с маху к нему. Он лежит на снегу такой ладный, красивый, в полушубке, в теплых шароварах, хромовых сапожках, а рядом шапка-ушанка желтая валяется... Он мне командует: «Снимите ремень... Расстегните...» Я тронул его... Он зубы стиснул: «Тише! Не видите — здесь мои кишки...» Я похолодел: сквозное ранение в живот. И осколок проклятый тут же запутался в шерстяной фуфайке... А пули, снаряды свистят — нет мочи. А комбриг говорит: «Я жив не буду, но вы несите. Нельзя допускать, чтобы труп комбрига им достался...» Я взял его, как ребенка, трошки имею силы, — заметил по-украински старшина, — и понес. Иду, сам не знаю куда, дороги не разбираю, одна думка: не достался бы Александр Федорович немцам. Догоняют меня ребята. Стали нести вчетвером. Спустились в ров. И тут настали самые решительные минуты для его и нашей жизни... Там, где опускались, — обрыв метра два. Стали его передавать вниз. Я упал и упустил его ногу. Тут он в первый раз застонал: «Ой, что же вы делаете...» Метров двадцать пронесли — тут отлогий выход из рва. Но дальше идти нельзя: пулеметный обстрел, смерть ежеминутно — не своя, так чужая... Тут нас осталось с Александром Федоровичем трое — старшина Абдул Хасанов, между прочим, тоже учитель, старшина Власенко и я. Остальные отходили с боем к Лукашовке. Снаряды рвутся все время поблизости, а пули по снегу — фонтанчиками. Бурда повернул голову: «Уходите». Показал себе на висок и тихо так говорит: «Дай мне...» — «Вы еще будете живы, вылечат», — отвечаю. Он нахмурился: «Дурак ты. Разве такие живут! Вот же мои кишки... Дай!» Я ему говорю: «Никак нет, товарищ комбриг, сейчас что-нибудь придумаем». А что тут придумаешь? Мы уже так и решили: погибать, так вместе с комбригом...

И тут, когда мы уже подумали, что это все, неожиданно пришло спасение. Вижу — в двухстах метрах идут два наших танка из [291] 40-й гвардейской бригады. Я сбросил шинель, фуфайку и дунул наперерез им, хоть и под огнем. Будь что будет!.. Один танк проскочил, меня не заметил, а второй я перехватил. Бросился на люк водителя: «Занимай левый фрикцион». Тот не поворачивает, идет дальше. Я повис на танке, опять кричу во все горло: «Занимай левый фрикцион, давай к овражку, там Бурда помирает, спасти надо». Услышал водитель, это был Самойлов, доложил своему командиру. Развернули машину, полным ходом к овражку. Я соскочил с танка, к Александру Федоровичу. Он еще живой. Услышал, как танк ревет, вздрогнул и улыбнулся. Положили его на броню, прикрыли своими телами, тронулись. Проехали метров триста — вдруг удар, прямое попадание снаряда. Танк остановился. Но, к счастью, удар был не сильный, машина цела. Полный ход вперед, и скоро мы вышли из зоны обстрела.

Тут Александр Федорович вдруг очнулся. У меня на душе полегчало. Ну, думаю, спасли! Но в это время, как на беду, налетели «юнкерсы», бомбят дорогу. Пришлось свернуть в балку, там переждали. Комбриг опять потерял сознание. Выехали на дорогу, он открыл глаза: «Скоро?» — «Скоро, уже видим Лукашовку». Приехали, разыскали санчасть, внесли... Он пока жив... Положили на операционный стол, он минуту еще дышал. Стали резать рукав. Женщина-врач держит за руку. Вдруг говорит: «Пульса нет...» А он уже мертвый.

Ночью привезли его в Калиновку, положили в избе. Мы до утра с ним всю свою боевую жизнь припомнили. И так обидно было, что вот не дожил хороший человек до победы. И отступление 1941 года пережил, и под Орлом, и под Волоколамском, и на Калининском, и на Брянском фронте, и на Курской дуге его смерть щадила, а теперь, когда мы, можно сказать, уже одной рукой за полную победу держимся, потеряли такого командира... Сколько раз он горел, сколько танков под ним разрубили, сколько раз он из окружения выходил, уже стали верить: неуязвимый это человек. Но нет, видать, неуязвимых на земле...

Похоронили его в городе Ружин Винницкой области. Боярский стоял и плакал. И Попель долго не мог ни слова выговорить — в глазах слезы. Потом все-таки речь произнес, говорил о том, какой это был человек — из простого шахтера в большого командира вырос, и как мы должны хранить его память. На могиле комбрига памятник из гильз и тяжелых снарядов поставили и надпись написали: «Здесь похоронен А. Ф. Бурда. 1911–1944». И улицу в Ружине назвали: «Имени комбрига А. Ф. Бурды»...

Старшина закончил свой горестный рассказ и умолк. На гимнастерке его алел орден Красной Звезды; он и его товарищи — Хасанов и Власенко были награждены за мужество, которое они проявили, пытаясь спасти комбрига в тот трагический час. Прошло уже полгода [292] с тех пор, как все это произошло, но в сердце старшины не утихла боль утраты. И не только Оверченко скорбел о любимом командире. С кем бы в бригаде я ни заговорил, все, включая и новичков, пришедших в часть уже после описанных событий, говорили о комбриге, как о человеке, реально присутствующем в бригаде и воодушевляющем танкистов своим примером.

...В 1967 году я получил от бывшего помощника начальника штаба 64-й гвардейской танковой бригады подполковника запаса Б. В. Кукушкина, который живет нынче в Минске, письмо; в этом письме он кратко и четко, как и подобает военному, но поистине волнующе рассказал в свою очередь об этих последних минутах жизни Александра Бурды, рядом с которым он находился в трагический день 25 января 1944 года. Вот это письмо:

«За полчаса до смерти Александра Федоровича я находился вместе с ним на командном пункте бригады. Мне хотелось бы поэтому, как очевидцу, подчеркнуть проявленную им исключительную дисциплинированность, выдержку и готовность пожертвовать собой ради того, чтобы спасти подчиненных...

Я прибыл в эту бригаду в декабре 1943 года на должность помощника начальника штаба по оперативной работе. В то время 1-я танковая армия, в состав которой входила бригада, вела наступление. Догнав бригаду на марше, я представился ее командиру. Подполковник Бурда встретил меня тепло, расспросил, где и как я воевал и приказал заместителю начальника штаба майору Романову накормить меня и ознакомить с обстановкой.

Уже через несколько дней комбриг начал брать меня с собой для выполнения поручений по управлению войсками и внимательно наблюдал за моими действиями. Через несколько дней майор Романов сообщил мне, что экзамен я выдержал и что теперь я буду постоянно находиться при комбриге.

Во второй половине января мы вступили в тяжелые бои с гитлеровцами в районе Цибулево — гитлеровцы бросили против нас две свежие танковые дивизии. Бои длились несколько дней. Батальоны сражались в полу окружении. 25 января серьезная угроза нависла и над нашим командным пунктом — он оказался под огнем немецких танков, а немецкие автоматчики шли в атаку на нас.

На командном пункте находились один-единственный танк комбрига, его личная автомашина «М-1», автомашина с радиостанцией, грузовые и штабной автобус, в котором хранилось знамя бригады. Подполковник Бурда несколько раз докладывал в штаб корпуса сложившуюся обстановку, просил разрешения сменить командный пункт, но разрешение все не поступало. Видимо, там уточняли обстановку.

Комбриг приказал всем, кто находился на командном пункте, [293] занять оборону. Мы залегли. Танк комбрига выдвинулся вперед и вступил в бой с танками противника и автоматчиками. В этот момент было, наконец, получено указание сменить КП. Александр Федорович тут же приказал отправить в тыл на большой скорости все автомашины с персоналом штаба бригады с интервалом 100–150 метров и заявил, что он сам своим танком прикроет отход. Когда мы предложили ему ехать вместе с нами в автомашине, он снова сказал: «Я вам приказываю».

К этому моменту последнюю дорогу, по которой еще можно было проехать, пересекли танки противника. На нашем командном пункте рвались снаряды и свистели пули. Выполняя категорический приказ комбрига, мы вскочили на автомашины и прямо по степи помчались в новый район. Комбриг, следуя за нами в танке, прикрывал нас огнем.

Все автомашины благополучно проскочили сквозь вражескае кольцо, но танк комбрига, ведя неравный бой, был подбит, а сам Александр Федорович был смертельно ранен. Он до конца выполнил свой долг перед Родиной:

1. Будучи выдержанным и дисциплинированным, не сменил КП без разрешения старшего начальника, несмотря на то, что обстановка была крайне тяжелой;

2. Своим мужеством и спокойствием вселил в своих офицеров и солдат уверенность, что все кончится благополучно и тем предотвратил замешательство в самую трудную минуту;

3. Невзирая на большую опасность, смело вступил в бой с превосходящими силами противника, отвлек огонь на себя и тем самым обеспечил вывод штаба на новые позиции и спасение знамени бригады, хотя и ценой своей жизни.

Бригада продолжала успешно сражаться. Когда, ведя переговоры с командирами батальонов, я сообщил им о гибели «Мороза» — таков был позывной комбрига, — танкисты поклялись отомстить за его смерть. Они дрались теперь с удвоенным ожесточением»...

Батальон Федоренко, засевший в Цибулеве, оборонялся весь день, отказываясь отойти даже тогда, когда противнику удалось окружить его. Федоренко со своими людьми оставался там до четырех часов утра 26 января, пока командование не отдало ему приказ — пробиться к Лукашовке. Федоренко выбрал нелегкий, но наиболее верный путь: он ударил по тылам гитлеровцев, вызвал у них замешательство, суматоху и через сутки вышел к Лукашовке. Геройски сражалась в Цибулеве противотанковая батарея гвардии старшего лейтенанта Бушуева — она отбила две танковые атаки, сожгла двух «тигров» и подбила одного...

Три дня спустя бригада была выведена из боя и направлена на отдых и пополнение резервами. Командиром ее был назначен Иван [294] Бойко — друг и соратник Александра Бурды. Офицеры собрались и обсудили вопрос о том, как лучше организовать помощь семье погибшего комбрига: у него остались жена и двенадцатилетнпй сын Евгений. Было принято трогательное решение: коллективно усыновить Евгения и помочь матери воспитать его. На родину Бурды, в город Ровеньки Луганской области, был послан офицер. Он отвеа семье вещи покойного Александра Бурды, деньги, собранные гвардейцами, и письмо, в котором говорилось:

«Дорогая Анна Ивановна! Имя погибшего смертью героя вашего супруга, Александра Федоровича дорого всем танкистам. Вот почему мы решили, если вы, конечно, не возражаете, заменить отца вашему сыну Евгению, усыновить его. Мы хотели бы, чтобы он поступил в Суворовское училище. И пока он будет учиться, мы будем ежемесячно посылать деньги, необходимые для его содержания. Хотим, чтобы Евгений стал офицером и пришел в нашу часть на смену отцу. Чтобы следить за его воспитанием, мы создаем совет отцов, в состав которого избраны наши лучшие командиры: гвардии майор Романов, гвардии майор Федоренко, гвардии капитан Епатко, гвардии майор Миронов и гвардии старший техник-лейтенант Разжигав — боевые товарищи Александра Федоровича».

Письмо подписали гвардии подполковник И. Бойко, гвардии подполковник А. Боярский и другие офицеры бригады.

В Дубенских садах

В эти светлые летние дни 1944 года в войсках царило чудесное, приподнятое настроение: все чувствовали, что мы, как сказал старшина Оверченко, «уже одной рукой держимся за полную победу». Каждый день по радио ловили многочисленные триумфальные приказы Верховного Главнокомандующего, и сводки Совинформбюро снова стали длинными и обильными. Солдаты и офицеры с удовольствием перечитывали списки освобожденных городов, районных центров, железнодорожных станций, ведомости захваченных трофеев.

Уже наступали шесть фронтов: Карельский, Ленинградский, 1-й Прибалтийский, 3-й, 2-й и 1-й Белорусские. Уже были взяты Выборг, Витебск, Жлобин. Уже были форсированы Свирь, Западная Двина, верхнее течение Днепра. У Витебска бились и трепетали в кольце пять немецких дивизий. Заканчивалось окружение Орши. Наши войска подошли к Могилеву.

Бригада за бригадой уходили в район Дубно. Тем временем в штабе армии шла напряженная работа. Михаил Алексеевич Шалин со своими людьми внимательно изучал новый район, в котором предстояло действовать армии, разрабатывал возможные варианты наступательных [295] действий. Начальник разведывательного отдела Соболев анализировал обстановку за линией фронта.

Командарм все еще находился под наблюдением профессора: выздоровление затягивалось. Но он уже работал, работал много и упорно, осуществляя руководство переброской армии и готовясь к новой наступательной операции. По вечерам, уступая настойчивым требованиям врачей, Катуков вместе с профессором и приезжим московским журналистом совершал прогулку по деревне. Все встречные ему были знакомы — и старики и дети. Не так давно во время прогулки он увидел на улице мальчонку с заячьей губой; поговорил с родителями и тут же попросил профессора его оперировать. Мальчика немедленно положили на операционный стол, и теперь вот он скачет с приятелями за генералом. На губе еще повязка, но вырастет теперь он парнем хоть куда...

Солнце клонится к закату, спадает жар. Резче стали запахи цветов. За околицей шелестит спеющая пшеница. В поле — алые маки, васильки. Крестьяне обрабатывают зеленые поля картофеля и конопли. Генерал останавливается, жадно втягивает воздух: «Хорошая штука — мирная жизнь! Всю жизнь мечтаю о ней, и всю жизнь приходится воевать...» Впервые он взял ружье в руки в Петрограде, в дни Октября, когда ему едва исполнилось семнадцать лет. Крестьянский сын из деревни Большое Уварово Озерского района Московской области, он уже пять лет работал без жалованья, только за хозяйские харчи у одного питерского купца в магазине — числился в учениках. Привез его отец, Ефим Епифанович Катуков, в столицу на заработки в 1912 году, так он там и остался.

Пришла революция. Знакомые солдаты сказали: «Айда, Мишка, буржуев бить, ты парень крепкий», дали ему берданку, четыре патрона, и принял Михаил Катуков свое боевое крещение на Лиговке, когда вышибали юнкеров, засевших в гостинице «Северная». А в марте 1919 года он ушел в Красную Армию. Войну начинал в районе Царицына, конечно, рядовым бойцом. Потом воевал на Дону, на Польском фронте. В составе группы войск особого назначения воевал с бандой Миронова. В районе Бреста был контужен.

— В тех местах я, как у себя дома, — улыбаясь, говорит генерал, срывая васильки. — В первый раз проходил там в дни польского похода в двадцатом году. Второй раз — в тридцать девятом году — прошел со своей танковой бригадой по тем же самым местам — Стрый, Львов и дальше Львова. В сороковом — с танками вступил в Буковину. В сорок первом, когда уже командовал танковой дивизией в корпусе у Рокоссовского, отходил с боями от Ровно на восток. Сейчас снова идем старой дорогой на запад.

Но генерал не любит говорить о войне, и беседа, как обычно, вяжется из десятков самых разных и неожиданных сюжетов: разговор [296] идет о борьбе с туберкулезом, о Пастере, о Мечникове, о графе Безбородко, о Пушкине, о лесах и озерах Белоруссии, об охоте, о сборе грибов. Этому пытливому человеку есть дело до всего, а если он в чем-то несведущ, Катуков не стыдится спросить по-чапаевски: «Почему не знаю?..»

Из Таутени, где мы жили все эти дни, выезжаем вслед за ушедшими на север войсками двадцать восьмого июня, часов в десять утра. По дороге движется, соблюдая большие интервалы, совсем небольшая группа машин. Несведущему человеку и в голову не придет, что это передвигается командование армией: катится по дороге скромный грузовой форд Катукова, следом пылит бронетранспортер с солдатами, дальше еще один грузовик, «виллис», автомобиль-лодка, опять грузовик, какая-то, видимо, отставшая от своей части походная кухня...

Дорога петляет по холмам и низинам. Все те же пестрые, пока еще лоскутные, поля. Но вот крутизна, опасный спуск — Днестр. Скалистый берег стоит стеной. Дорога, ведущая к переправе, змеится, повторяя изгибы реки. Она вырублена в камне. Днестр сердитый, бурный, темно-коричневая волна хлещет через пороги. А за мостом, наведенным саперами, красивый, весь в зелени, курорт: уютные коттеджи в садах, хорошо вымощенные улицы, аккуратные тротуары из каменных плит. Это — Залещики, городок, который внезапно приобрел широкую известность осенью 1939 года, когда здесь пыталось обосноваться правительство Польши.

Когда мы подъезжаем ближе, становится видно, что городок сильно разрушен, — зелень маскирует руины. Мои спутники напоминают: именно здесь форсировал реку со своими танкистами Бабаджанян. И на этом же рубеже, две недели спустя танкистам, повернувшим фронт на север и укрепившимся за рекой, пришлось вести тяжелые, неравные бои с крупной группировкой гитлеровцев, прорывавшейся из окружения. Танки и пушки гвардейцев, которые били вот с этого скалистого берега, отразили все попытки этой группировки форсировать Днестр у Залещиков.

— Сами прошли, а их не пропустили, — с гордостью говорит шофер нашей машины с гвардейским знаком на гимнастерке. Генерал добавляет:

— Между прочим, в этих же самых местах форсировал Днестр в 1916 году Брусилов...

Хорошее, мощенное камнем шоссе ведет на север, к Чорткову. Мы как бы повторяем путь, по которому наступала танковая армия, двигаясь в обратном направлении. Солдаты и офицеры оживлены — с каждой извилиной дороги, с каждым холмиком, с каждой деревней связаны незабываемые воспоминания. «А помнишь, как мы их трахнули вот здесь...», «А помнишь, что было за тем отдельным домиком»... [297]

И вот мы уже в Чорткове. Это здесь, вот на этом самом мосту, лейтенант Дегтярев смелым ударом таранил горящую цистерну и сбросил ее в реку, спасая переправу... Чортков — большой город, тоже весь в зелени. Высятся костел, православная церковь, здание магистрата... Сейчас здесь временно обосновывается областной центр Тернопольской области, сам Тернополь разрушен до основания, и понадобится не один год, чтобы его восстановить.

Проезжаем древние, тихие местечки, имена которых памятны по книгам: Чарторыя, Вишневец, Кременец, Дубно. Чем дальше, тем чаще встречаются вставшие сотни лет назад стражами на обрывистых крутых холмах над тенистыми уснувшими реками замки и крепости, увитые диким виноградом и плющом.

К вечеру мы прибыли к месту сосредоточения армии. Это была холмистая местность, вся в рощах и садах. Катуков заметил, когда мы подъезжали к Сады Мале, облюбованному им неприметному хутору:

— Имейте в виду, это знаменитый стратегический район, известный в военной науке, как Дубенские Сады. В прошлую мировую войну тут кипели жаркие бои. Опыт был накоплен богатый, и мы кое-чему поучимся у старика Брусилова. Умный был генерал. Я его воспоминания вожу с собой и частенько почитываю...

Через час генерал уже сидел на бревнах возле хаты со стариками крестьянами, угощал их папиросами, расспрашивал о жизни. Крестьяне, как всегда, жаловались на фашистов. Хозяин дома, где стал на постой генерал, рассказывал, что у него зарезали корову, свиней, овец. Больше всего его задело то, что предприимчивый немецкий фельдфебель устроил в бане коптильню, резал свинью за свиньей, коптил окорока, аккуратно упаковывал их и отправлял в Германию. А когда уезжал, забрал перину, подушки и всю посуду.

— Остались мы ни с чем, — повторял он, тряся седой головой.

— Ничего, Опанас Киприянович, — утешал его Катуков, — живы будем — снова добро наживем. А сейчас главное — добить Гитлера. Вот теперь мы с вами этим и займемся. Мы будем воевать, а вы нам помогайте. Главное, никому ни полслова о том, что у вас тут советские офицеры живут, — ни брату, ни свату. Если кто спросит, скажите, мол, стоят военные, а кто такие, пес их знает. Понятно? Сами небось старые служивые, понимаете, что такое военная тайна...

Крестьяне, тронутые душевным разговором, взволнованно обещали все сберечь в тайности, как положено. Автомашины уже были упрятаны в опустошенном жадным фельдфебелем сарае, и хутор имел самый заурядный вид. Никому и в голову не могло прийти, что под соломенной крышей неказистой хаты отдаленного хутора сейчас начинается разработка новой важнейшей операции, в ходе которой наши танки нанесут еще один сокрушительный удар по врагу. [298]

Рассказы разведчика Подгорбунского

Вспомнив совет подполковника Колтунова, отправляюсь в 19-ю гвардейскую мотострелковую бригаду полковника Липатенкова — искать знаменитого разведчика Подгорбунского. С трудом нахожу бригаду в неприметном с виду леске, она только что прибыла сюда и начинает обживать новое место. Полковник Липатенков, узнав, кого я ищу, улыбается.

— Да, оригинальный человек. Удивительные дела совершает... Иногда, конечно, нелегко бывает с ним: прошлое на него давит. К девятнадцати годам он нажил по приговорам тридцать шесть лет заключения: его арестовывали, он бежал, снова арестовывали, и опять бежал... Потом, незадолго до войны, в одном лагере попал в хорошие руки — изменился человек, стал отлично работать и как отрезал свое прошлое. Написал прошение Михаилу Ивановичу Калинину, попросился в армию. Обдумали, проверили, кажется, можно верить человеку. Взяли! И не ошиблись... Но временами ему становится трудно. Не всегда он может соблюдать дисциплину, поэтому иногда имеет неприятности с командованием. Но зато в бою — сущий дьявол. Такое иногда сотворит, что прямо не верится. А пошлешь проверить — все точно. У таких людей какая-то обостренная, я бы сказал, скрупулезная честность. Он как бы щеголяет ею: вот вы небось мне не верите, так посмотрите же сами! Смотрим, удивляемся, снова смотрим — все точно! Вот взгляните-ка на этот документ...

Полковник протянул мне отпечатанную на машинке копию реляции на присвоение Подгорбунскому звания Героя Советского Союза, он получил Золотую Звезду после взятия города Казатин. Вот что было написано в этом документе.

«24.12.43, когда 19-я гвардейская мотострелковая бригада вошла в прорыв, гвардии старший лейтенант Владимир Николаевич Подгорбунский был назначен начальником разведывательной группы бригады в составе двух танков и 18 разведчиков. Сразу же разведчики пошли по тылам противника, громя тылы и отрезая вражеские колонны».

Ниже следует перечень наиболее значительных действий Подгорбунского:

«24 декабря группа Подгорбунского в районе Турбовка обнаружила и атаковала танковую часть в составе 15 танков, занявших позиции в засадах. Группа уничтожила два танка типа «тигр» и захватила одного контрольного пленного.

25 декабря группа Подгорбунского ворвалась в местечко Корпин, [299] уничтожила один танк типа Т-4, 2 самоходных орудия типа «фердинанд» и захватила крупный продовольственный склад.

26 декабря группа Подгорбунского в районе Лизовики, углубившись в тыл противника, ударом из засады уничтожила 12 бронетранспортеров, захватила одно самоходное орудие типа «фердинанд», до 50 автомашин, уничтожила до 80 солдат ж офицеров и взяла одного контрольного пленного.

27 декабря группа Подгорбунского первой ворвалась в город Казатин, подняла панику в тылу врага, уничтожила восемь стопятимиллиметровых орудия, вышла на южную окраину города, перехватила колонну автомашин, не дав противнику возможности вывести свои тылы из города. Был захвачен в плен крупный работник немецкой контрразведки. Уничтожено до 220 солдат и офицеров...»{74} [300]

— Невероятно?.. — прищурился полковник. — Согласен с вами. С точки зрения элементарных тактических расчетов — задача для двух танков и восемнадцати автоматчиков непосильная. И все-таки это реальность. Подсчитано и удостоверено...

И вот мы стоим лицом к лицу с невысоким сутуловатым человеком в зеленом комбинезоне, поверх которого прицеплена Золотая Звезда с успевшей засалиться ленточкой и нашиты шесть полосок — три золотые и три алые, что, как известно, означает, что этот человек был ранен шесть раз — три раза тяжело и три раза легко. Склонив набок русую голову, он глядит на меня пытливыми хитроватыми глазами из-под тронутых бритвой бровей, словно прикидывает, что это за человек явился и стоит ли тратить время на беседу с ним. Сломив ветку, он молча достает из ножен финский нож и молча начинает ее стругать, потом швыряет ветку в кусты, прячет нож и протягивает руку:

— Ну что ж, давайте знакомиться, — хрипловатым голосом угрюмо говорит он. — Подгорбунский, Владимир... Наверно, вам уже говорили: бывший урка, а теперь гвардии старший лейтенант. Вот так... Что еще вас интересует?

Видимо, этому человеку изрядно надоели люди, приезжающие посмотреть на него, как на диковинку. Это немного нравится ему, щекочет тщеславие, и в то же время его раздражает прошлое, о котором постоянно напоминают, хотя бы и с умилением: посмотрите-ка, как он перековался! — давит и не дает жить обычной фронтовой жизнью, какой живут его товарищи. И Подгорбунский вдруг начинает грубо хвастать:

— Хотите описать, как я одному немцу нос откусил? Святой крест, правда. Можете даже очень художественно обрисовать... Дело было под Одноробовкой. Ехали мы в разведку на «виллисе». Я, автоматчик и шофер. Вдруг за пригорком — шестнадцать немецких саперов минируют дорогу. У них два пулемета. Мы — прыг из «виллиса» и давай строчить из автоматов. Бой... Мой шофер и автоматчик убиты. У меня — ни одного патрона. А немцев осталось четверо. Наскочили... бьют прикладами... Конец? Врешь, не выйдет! Я — прыг на унтер-офицера и зубами его за нос — старый прием уркаганов. Откусил, плюнул... Он навзничь. Остальные опешили — в стороны. Я выхватил у одного винтовку, добил унтера. Потом второго прикладом... [301] А остальные двое сдались. Привез домой на «виллисе». Вот так... — опять добавил он.

Его карие глаза потемнели. Я знаю, что он рассказал правду, — об этом случае мне говорили в штабе бригады. Но человеческого контакта у нас с Подгорбунским пока не получается: он весь как-то насторожился, взъерошился, ему, видимо, хочется поскорее отделаться от гостя, — выдать ему пять-десять солененьких деталей и распрощаться. Нет, надо подойти к нему с другого конца. Говорю, что у меня выдался свободный денек, и товарищи в штабе попросили сделать для разведчиков доклад — рассказать, как живет сейчас Москва...

Лицо Подгорбунского сразу меняется, расходятся складки, глаза веселеют, по губам скользнула какая-то неожиданная, полудетская усмешка:

— Да ну? О Москве?.. — Он зовет стоящего поодаль мальчонку в военной форме, с огромным пистолетом у пояса — я его сразу и не приметил. — Это мой адъютант... А ну, адъютант, живо собрать сюда весь взвод! — И, вложив два пальца в рот, Герой Советского Союза пронзительно свистнул.

Через минуту вокруг меня уже сидели разведчики Подгорбунского. Вскоре собралась и вся рота разведчиков — ею командовал старший лейтенант Соколов. Я рассказывал о Москве, о том, как выглядит сейчас город, чем живут москвичи, как работают предприятия, что говорит молодежь. Слушали внимательно с горящими глазами. Потом посыпались вопросы: «А какие театры открылись?», «Расскажите о третьей очереди метро», «А правда ли, что город начали освещать?», «Говорят, открыли рестораны?», «Что на канале Волга — Москва?»

— Эх, хоть бы одним глазком повидать Москву! — вздохнул Подгорбунский. — Сестренка у меня там...

— После войны, — сказал кто-то.

— Смеешься! — откликнулся Подгорбунский. — Меня шесть раз пули жалели, думаешь, и в седьмой раз так будет? Нет, моя жизнь до мира не дотянется... Мне бы хоть до Германии дойти, надо там кое с кем рассчитаться, а там уж все... Вот так!

Завязался простой, человеческий разговор, Подгорбунский уже не позировал, не косил глазами на записную книжку корреспондента. Говорили о буднях сурового солдатского мира, в котором человек отрешен от привычного в прошлом гражданского бытия и ему трудно загадывать дальше, чем на один-два боя. Жизнь в этом мире — причудливое смешение поразительных воинских удач, описываемых потом в воинских реляциях, как подвиги, оголенной упрощенности человеческого существования, тоски по давно утраченному нормальному мирному бытию и спокойного до предела отношения к смерти.

Вейна всем надоела, и никто так не ждет мира, как солдат. И тем [302] острее злоба на гитлеровцев, которые, уже проиграв войну, отказываются поднять белый флаг, и люди должны будут умирать, наверное, до самого Берлина.

Порой бывает трудно заставить разведчиков доставить в сохранности в тыл военнопленного. Захватишь эсэсовца целеньким, специально разъяснишь — обращайтесь с ним осторожнее, он полковнику Соболеву, начальнику разведотдела армии, вот как нужен! Спросишь: «Поняли?» Ответят: «Поняли», а потом докладывают: «Несчастный случай произошел, упал эсэс на дороге и голову о камень разбил...» Начнешь проверять, оказывается, у конвойного эсэсовцы во время оккупации мать расстреляли или сестру изнасиловали и зарезали. За подобные случаи с военнопленными строжайше взыскивают вплоть до разжалования и отправки в штрафной батальон, но вот встречаются еще такие истории...

Сам Подгорбунский тоже, видимо, небезгрешен: из своих рейдов он привозит не так уж много пленных. «Вот в Лозовиках, говорят, вы уничтожили восемьдесят гитлеровцев, а в плен взяли только одного. Что так мало?» — «Они руки не успели поднять», — отрезает командир разведчиков, и губы его твердеют, а в глазах опять зажигается недобрый огонек.

Я живу в землянке у разведчиков день, другой, третий. Постепенно мы начинаем лучше понимать друг друга. И вот уже Владимир Подгорбунский, — «зовите меня лучше Володей, — говорит он, — я так больше привык», — начинает попросту, без всяких фокусов, рассказывать о своей работе, — «о работе, а не о подвигах», — считает нужным он подчеркнуть.

Рассказывает он очень обстоятельно, с бесчисленными деталями, и в рассказах его всегда находится место для описания всех участников операции. Иногда это дается ему нелегко. Я вижу, что ему хотелось бы подчеркнуть свою собственную роль: «И вот я обрушился на них...», «Тут я навел на них панику...» Но тут же Подгорбунский спохватывается: «То есть, конечно, не я сам... Я сказал в смысле — наша группа». И начинает распространяться о мужестве своих бойцов. Чувствуется, что этот человек в душе все время воюет с самим собой — офицер Подгорбунский спорит с тем Подгорбунским, который в колонии правонарушителей слыл одним из неисправимых.

Я прошу его рассказать о знаменитом рейде на Бучач, которым он оказал огромную услугу всей армии во время форсирования Днестра.

Подгорбунский охотно соглашается, но рассказ свой начинает издалека: как в самом начале наступления, еще 20 марта, по указанию разведотдела корпуса, была сформирована и двинута вперед его разведывательная группа.

— Дали мне, как обычно, два танка и отделение саперов. Ну, и весь наш взвод, конечно, вошел в группу. Танкисты — те же, с которыми [303] мы в Казатин врывались: Висконт Алексей, старший лейтенант, командир танкового взвода, парень лет двадцати трех, высокий такой, плотный, круглолицый, русый, за Казатин он получил орден Красного Знамени, а за эту операцию потом ему добавили орден Ленина, но вот не повезло парню: убили его вскорости. И Васильченко Николай, лейтенант, командир танка, такой невидный собой, щуплый, но воин лихой, за Казатин он имел орден Отечественной войны, за Винницкую операцию получил Красную Звезду — мы там с ним за Буг прорывались. Он и сейчас живой, воюет хорошо, добавили ему два ордена Красного Знамени и еще одну Красную Звезду, словом, скоро ордена вешать некуда будет... Автоматчиками командовал мой заместитель Лукин Дмитрий, старший сержант. Он был москвич, кончил десятилетку, 1922 года рождения, полный такой, среднего роста, спокойный парень, а погиб в скором времени самой что ни на есть трагической смертью. Я вам потом об этом обязательно расскажу. Был он тоже человек заслуженный — за Казатин получил орден Славы, а за эту операцию — Красную Звезду... Вы обязательно напишите про все их награждения: родители прочтут, им приятно будет!..

Подгорбунский помолчал, наверное вспоминая, не упустил ли чего важного, потом с той же обстоятельностью продолжал:

— Собрались мы на опушке леса у реки, в полутора километрах от деревни Константиново, собрались все: четырнадцать автоматчиков, восемь саперов да два танковых экипажа — еще восемь человек. Смотрю на них — хорошие, обстрелянные ребята, с такими не пропадешь; объяснил задачу: уходить вперед, находить уязвимые места, разведывать, доставлять в разведотдел контрольных пленных, врываться в немецкие тылы как можно глубже, где удастся, громить и подавлять противника. А главное — будем делать панику...

Людей рассадили по танкам так: двое саперов — впереди, у башни с миноискателями, остальные двое — на корме машины, там же и десант автоматчиков. Я сам еду с Васильченко впереди, на броне, у люка механика-водителя, чтобы удобнее было давать экипажу команду. На второй машине с Висконтом в такой же позиции — Лукин. Было это под вечер... Днем прошел дождь. Грязь такая, что даже танку трудно идти. А трава уже начала пробиваться. Но лес еще голый, только первые птицы пересвистываются. Небо было облачное, но тут тучи разогнало, и солнце у самого горизонта, такое чудное — красное, будто помятое. А в двух километрах бой, грохот. Ну, загадываю, дожить бы хоть до весны, когда эти ветви зеленью покроются. И даю команду — вперед!..

Вот так он и описывал весь пройденный путь, километр за километром, деревню за деревней, переправу за переправой, лощину за лощиной и холм за холмом, и я послушно записывал все это в блокнот. [304]

Получалось очень длинно, Подгорбунский замечал это и начинал злиться, но от своего не отступал: боялся что-нибудь упустить. Ему хотелось рассказать обо всем — и о том, как разведчики врывались в деревни, как гусеницами танков крушили перехваченные обозы, как уничтожили двести девятнадцать повозок штаба 68-й немецкой дивизии, как сражались с немецкими танками, как брали пленных.

Но особенно подробно и образно хотелось ему рассказать буквально о каждом участнике боя — и о Жарикове («Это помощник командира отделения, ему 21 год, а дашь много старше, широкоплечий такой сибиряк, из колхозников, черноволосый»), и о Паршине («Это мой разведчик, автоматчик, тоже из колхозников, он поплотнее Жарикова, низкорослый, белобрысый»), и о Федорове («мой переводчик, из Московской области, десятилетку едва успел кончить, совсем молодой, с 1926 года, а по-немецки чешет — будь здоров»), и о Мазурове с Никитиным («Они земляки, оба из Курской области, здоровые такие ребята. Когда в Чорткове немецкий Т-4 в каток нашей «тридцатьчетверки» снарядом шуганул, Мазурова, как птичку, взрывной волной с брони снесло, а он тут же вскочил обратно...») Косясь на меня, Подгорбунский, перейдя на «ты», все чаще ворчливо говорил: «Ты пиши, пиши, а то позабудешь и напишешь что-нибудь не так, а ребятам будет обидно. Напишешь, например, что Никитин брюнет, а он вовсе белобрысый, и ребята смеяться будут. Выйдет вместо славы одна неприятность»...

Но вот, наконец, дело дошло и до описания рейда на Бучач. Подполковник Колтунов был прав — операция эта была незаурядная, и я приведу здесь полностью эту часть рассказа Подгорбунского.

— Когда Чортков был взят, нам дали отдых до утра двадцать четвертого марта. Мы были очень довольны, что все остались целы, ведь это прямо-таки удивительное дело для такой трудной операции — остаться всем живыми. Проверили материальную часть, выпили трофейного вина, закусили и легли спать. Вдруг в полночь меня будят, зовут к самому комбригу. Встречает меня полковник и говорит: «Благодарю, Подгорбунский, за находчивость и решительность в бою, это тебе не забудется, а сейчас вот новая задача: разведать правый фланг в направлении на запад, вплоть до города Бучач, и постараться захватить его. Дело трудное, потому тебе и поручаем». Я вспомнил, где этот Бучач, и поразился, — это же за многие десятки километров! Сел за карту, стал мудровать. В три часа разбудил своих робят. А полковник все не спит, опять вызывает, напутствует: действуй, говорит, осторожно, есть основания опасаться, что с этого направления подходит танковая дивизия СС «Адольф Гитлер». Старая знакомая — мы с ней с самой Курской дуги воюем...

Выехали мы за передний край еще затемно. Сильный ветер, небо — без единой звезды. Проскочили по холодку большаком до [305] одного местечка. Влетели туда — тишина. Немцев нет. Расспрашиваем местных жителей, они говорят: «Тут вчера шли ваши танки, так их немного дальше по большаку, километрах в пяти, обстреляли...»

Соображаю: это шла 1-я гвардейская танковая, наносила удар на Чортков. С немецкой обороной она не связывалась, ей было важно добраться до города. Значит, гитлеровцы тут могли задержаться. Принимаю решение: свернуть с большака на проселок, так будет безопаснее. А дальше видно будет.

Немного потеплело, и сразу лег туман. И без того темно было, а тут — ну, ни зги не видать. Едем — едва дорогу разбираем. Вдруг впереди вижу вспышку, другую, третью... Так и есть! Немецкий танк стоит в засаде. Они услышали шум наших моторов, решили, конечно, что мы едем по большаку, и бьют наугад вдоль него, а мы движемся в полной безопасности параллельным проселком. Вот так!.. Подошли поближе, кричу через люк механику: «Пора! Давай!» Васильченко, не торопясь, прицелился по вспышкам и зажег немецкий танк. Выстрелы прекратились. Мы прислушались — тихо. Значит, здесь стояла только одна машина. Но на всякий случай продолжаем идти проселком. Как говорят старики, береженого бог бережет...

Проехали еще десять километров. Светлеет. Туман спал. Вдруг впереди тарахтит по большаку подвода, а на подводе пятеро немцев. Они увидели нас, повернули — и через раскисшую пашню к реке. Танками туда идти рискованно, можно увязнуть. Пристрелить жалко — хочется пленных добыть. И вот мы за ними бегом. Целый километр бежали. Они открыли огонь, мы отвечаем, но бьем осторожно, чтобы не попортить их. Все ж таки один напоролся на пулю, другой убежал, а троих мы сгребли. Из этих трех один был в офицерской фуражке, и знаки у него — череп и кости, значит, эсэс, а те двое — вроде так себе, обыкновенные солдаты в пилотках и маскировочных халатах, но на войне по одежде о человеке судить не положено — мало ли кто как одеться может!

Ну, мой Федоров тут же начинает допрос. Поговорили мы с ними откровенно, скажешь, мол, неправду — душа из тебя вон, сам понимаешь — время военное. Мой эсэс сразу понял и тут же раскололся: мы, говорит, все трое — офицеры из дивизии «Адольф Гитлер», вели разведку. «А что в Бучаче?» В Бучаче, говорит, полным ходом идет эвакуация тылов дивизии, грузятся в эшелон. Стоит заслон — два танка, четыре орудия и пехота. Я его еще раз предупреждаю русским языком: если соврал — голова с тебя долой, поеду в Бучач, сам проверю и в случае чего тебя найду. Побледнел мой эсэс, но клянется, что чистую правду сказал. Я посадил этих трех голубчиков на танк к Висконту и отправил их в разведотдел корпуса, а Висконту сказал: «Смотри, отвечаешь за этот трофей головой, чтоб [306] никаких там несчастных случаев в пути не было. И возвращайся быстрей, догонишь меня на подступах к Бучачу».

Иду дальше одним танком. На броне со мной одиннадцать автоматчиков и один сапер; петляем проселками, оврагами, большак все время держим под наблюдением. Два раза перехватывали колонны грузовиков и подвод, малость подавили их и постреляли. Немцы разбегались, но мы их уже не ловили: торопились в Бучач. Километра за три до города сделали небольшой привал в лесочке, ждем Висконта, а тем временем мои сорванцы Никитин, Ныриков, Сидоров и Жариков отправляются в пешую разведку. Пошли они лощинкой к реке, оттуда пробрались в город, поговорили с жителями, сами осмотрелись. Возвращаются — подтверждают: не соврал эсэс, действительно стоят в засадах два легких танка и четыре орудия, а на станции грузится в эшелон понтонный батальон. Жариков даже рассмеялся: не тот эсэс нынче пошел, разве в сорок первом году такие были? Его, бывало, хоть стреляй — никогда правду не скажет...

Тут подъехал Висконт, он нас по следу гусениц нашел. Привез приказ: ворваться в город, занять переправу и удержать, а если подойдут крупные силы противника, — переправу уничтожить и отойти. Принимаю решение: с танком Васильченко врываюсь в город, а Висконт делает панику, ведя огонь с разных позиций по кладбищу, где стоит немецкая артиллерия, — пусть думают, что город атакует целая бригада!.. Так и сделали.

Висконт подавил пушки, а Васильченко с ходу зажег оба легких танка — для его пушки это была нетрудная работа. Мчимся прямо на вокзал, хотелось перехватить эшелон, но он мне только хвост показал. Такая меня взяла досада, и сказать невозможно.

Летим к переправе — слава богу, цела. Немцы ее минировали, но взорвать не успели. Выставляю караул, а сам с танком к зданию жандармерии: жители говорили, что там в подвале — заключенные. Оставил двоих автоматчиков у танка, а с остальными в помещение и прямо по лестнице — в подвал. Смотрю, дверь заперта, но в ней ключ торчит... Наверное, хотели вывести заключенных на расстрел, да услышали шум нашего танка и драпанули. Может, дверь минирована?.. Глянул мой сапер, нет, говорит, можно открывать. Распахнул я дверь, а там людей столько набито, что они только стоять могут, так прямо на меня крайние и упали. Многие уже без чувств: дышать там нечем.

Кричу: «Кто здесь коммунисты, выходи!..» Выходят тридцать человек... — Подгорбунский сделал паузу, достал из кармана затрепанный блокнот, полистал его и строго сказал: — Ты пиши, пиши — это же для истории!.. Серебровский, Грицан, Татамель, Коробовский, Крупец, Чековец, Канатеев, Шандурский, Орлова, — я этим людям дал сразу винтовки, брошенные гитлеровцами, и сказал: теперь вы [307] отвечаете перед советским командованием за порядок в городе, а комендантом у вас пока что будет мой ординарец Власов. Они к нам — целоваться, обниматься, плачут, а я им говорю: потом, потом будем обниматься, а сейчас начинайте прочесывать город — улицу за улицей, может, где-нибудь гитлеровцы притаились... Потом собрал митинг, сказал населению речь, так, мол, и так, гитлеровцы изгнаны отныне и во веки веков, и теперь будет у вас Советская власть... — Подгорбунский тихо рассмеялся: — Вот бы сказали мне до войны, что я буду на митингах говорить, — ни за что бы ни поверил. Чему только солдат на войне не научится!..

Ну, на следующий день подошли еще три танка, их привели Шляпин, лейтенант, командир взвода, высокий такой, русый парень, сам из колхозников, Лисицкий, лейтенант, комсомолец, красавец парень, награжден орденом Отечественной войны и орденом Красной Звезды и еще один командир, его фамилию я запамятовал. Стали в засадах у переправы. С ними пришел взвод мотострелков. Стало наше положение совсем крепкое. Меня вызвали к начальству докладывать. А докладывать всегда приятно, когда есть, что сказать: у нас опять никаких потерь, а мы уничтожили три танка, сорок автомобилей, захватили восемь тягачей, четыре пушки и три склада с разным добром. В общем, я до самого Катукова дошел со своим докладом — он был у Днестра. Там с переправой дело не ладилось. Командарм слушает, хитро так улыбается, не поймешь — верит или не верит. Говорит: «Мы тебя проконтролируем». Ну, я контроля не боюсь. Потом он вдруг говорит: «Слушай, товарищ Подгорбунский. Видишь, у нас трудности с переправой. Наш понтонный парк из-за распутицы отстал. А мне начальник армейской разведки доложил, что тут совсем недалеко, в деревне, находится немецкий понтонный парк. Будь добр, уведи его у немцев. И учти — работа сдельная, за нами не пропадет». Ответ мой был короткий: «Будет исполнено».

В ту же ночь я со своей ротой ушел на задание. Чтобы не заблудиться, взял в проводники верного человека у местных жителей. Пробрались глухими тропами через боевое охранение противника, ворвались в деревню с тыла, обрушились на фашистский гарнизон. Прицепили к нашим танкам трофейные понтоны и со скоростью сорок километров в час — к той переправе через Днестр, где я встретил Катукова. Сразу понтоны на воду, и готово. Командарм увидел меня, остановил: «Сделано хорошо. Благодарю!..»

Подгорбунский потянулся и вытер пот со лба. Он устал рассказывать, это занятие утомляло его: «Все время боюсь забыть что-нибудь самое важное, — признался он мне, — поэтому становлюсь болтлив, как старый хрыч. Но ты записывай, записывай все это — убьют меня, некому больше рассказывать будет про наши бои. Одна надежда на ротного писаря Фоменкова — он наш гроссбух [308] ведет. Ты его почитай, но ведь у него там что? Одна статистика, а для души ничего нет... А сейчас давай выпьем шампанского вдовы Клико, говорят, им еще Пушкин баловался, а нам сам бог велел. Мне его в наследство танковая дивизия «Адольф Гитлер» оставила. Пойдем в хату лесника, там моя хаза, или, по-военному сказать, штаб-квартира...

На другой день я проснулся поздно разбуженный какими-то веселыми криками, доносившимися со двора. Выглянув в окно, я увидел, как разведчики, увешанные орденами и медалями, ловили пчелиный рой, вылетевший с соседней пасеки, — их руки истосковались по мирным занятиям. Стояло яркое, безмятежное летнее утро. Земля подсыхала после обильного дождя. Над широкой поляной звенел жаворонок. Хмурый лесник, ругаясь вполголоса, разбирал кирпичный очаг, который гитлеровцы сложили у стены его хаты, под склоном соломенной крыши, — им было наплевать, что солома могла загореться, спали они не в хате, а в своих фургонах...

Подгорбунский сидел у стола и стругал своей финкой очередную палочку. Увидев, что я проснулся, он протянул мне толстую, прочно переплетенную тетрадь.

— Вот он, гроссбух Фоменкова... Может, пригодится тебе? Романтики, конечно, маловато, зато точность какая!..

Я взял в руки тетрадь. Она и впрямь велась, как какой-то бухгалтерский гроссбух — в ней были и дебет, и кредит, только объекты этого учета необычны: речь шла о человеческих жизнях, и за каждой строчкой были какие-то драматические, иногда горестные, иногда радостные события.

Фоменков, видать, был очень исполнительным и трудолюбивым человеком, и он подбивал итоги после каждой операции. Сводка выглядела так:

Итоги операций разведроты гвардии старшего лейтенанта Соколова с 5.07. 43 г.

1. Взято в плен с 5.7.43 г. по 30.8.43 г. 363 чел., в том числе офицеров 86 чел.

2. Взято в плен с 20.12.43 г. по 30.1.44 г. 809 чел., в том числе офицеров 26 чел.

3. Взято в плен с 21.3.44 г. по 10.5.44 г. 535 чел. в том числе 2 полковника, 2 подполковника и еще 202 офицера.

В этом гроссбухе аккуратно регистрировалось выполнение каждого боевого задания. Мое внимание привлекла одна из записей:

29.3.44 г. Состав разведгруппы: 27 человек, с двумя танками. Командир разведгруппы: Подгорбунский. Район или направление действий: Эзержаны, Тлумач, Тысменица, район Станислава. Результаты: уничтожено 4 танка Т-4, 1 «тигр», 8 бронетранспортеров, 2 самоходных орудия, много автомашин с различным грузом и повозок, захвачено 19 стопятммиллиметровых орудий, 3 зенитных пушки, взято 6 складов, из них 4 продовольственных.

В бою группа понесла потери, а ее командир Подгорбунский вышел из строя.

Эти цифры показались мне невероятными, и я потом откровенно сказал об этом командиру роты. Он неохотно откликнулся: «Верить или не верить — ваше дело. Но это официальная отчетность роты. Я не поручусь, конечно, за каждую цифру, но, в общем, наша статистика очень точно отражает дух тех чертовых дней.

Сколько живы будем, мы их не забудем. Я до сих пор не понимаю, как тогда выстояли... Вероятно, именно потому, чго наши люди делали то, что теперь отражено в этой невероятной статистике...»

Я долго беседовал с Подгорбунским и другими, оставшимися в живых, участниками этой операции и вот могу теперь о ней рассказать...

Разведчики отдыхали после своего удачного рейда на Бучач в Чорткове, когда был получен приказ — срочно прибыть в Городенку. Там в десять часов вечера 28 марта Подгорбунскому командование поставило новую задачу — обогнать ведущую наступление 21-ю гвардейскую механизированную бригаду, выйти на Эзержаны; следовать далее, ведя разведку и нанося удары по тылам противника, и достигнуть Станислава. Задача была очень ответственная — противник усиливал сопротивление, подтягивал резервы, и разведчикам предстояло проявить всю свою находчивость, изобретательность и энергию, чтобы успешно выполнить приказ.

На этот раз в распоряжение Подгорбунского были предоставлены танки лейтенанта Шляпина и Лисицкого, с которыми он познакомился и подружился в Бучаче: Висконт к этому времени был назначен командиром роты, а у Васильченко танк получил повреждение. Автоматчики и саперы были те же, что и раньше; в общем, это был хорошо сработавшийся, дружный отряд.

Вначале все шло как по маслу. Разведчики обогнали 21-ю бригаду, которая вела бой у Незвистки, саперы под прикрытием темноты сняли мины, установленные гитлеровцами на большаке, и оба танка на большой скорости внезапно ворвались в расположение противника, ведя частый огонь. Автоматчики, сидевшие на броне, тоже стреляли во [310] все стороны. Так, с шумом и треском, и промчались через вражеский передний край. За танком Подгорбунского проскочили еще пять боевых машин танкового полка. Они завязали бой в глубине обороны противника, а разведчики на максимальной скорости умчались вперед и ворвались было в Эзержаны. Но там их встретил организованный огонь, и сразу стало ясно, что тут повторение лихого рейда на Бучач не получится: гитлеровцы успели укрепить оборону и эшелонировали ее далеко в глубину...

Подгорбунский отвел отряд, послал танк Лисицкого в обход Эзержан, а сам с танком Шляпина и автоматчиками, рассыпавшимися в цепь, завязал бой на подступах к местечку. Немцы вели огонь из четырех орудий и танка, стоявшего за домом. Шляпин меткими выстрелами из своей мощной пушки разбил два немецких орудия, третье — немцы бросили и убежали, но четвертое вело меткий огонь, — видать, там были опытные и храбрые артиллеристы. Уже был легко ранен помощник Подгорбунского, неоценимый разведчик Лукин, уже скользнул бронебойный снаряд по броне «тридцатьчетверки», он пробил запасный бак с топливом, но горючее, к счастью, не вспыхнуло...

Надо было во что бы то ни стало немедленно ликвидировать это проклятое орудие. И Подгорбунский сказал Лукину, который перевязывал свою рану: «Ну, Митя, сходишь с Ныриковым на пушку? Знаю, несподручно тебе, но боюсь, что он сам не сладит». «Есть сходить на пушку!» — ответил Лукин, и двое разведчиков, взяв гранаты и автоматы, пошли вперебежку вперед, ориентируясь на вспышки немецкого орудия. Сначала они шли по канаве, потом проскочили за дом. До пушки, которая вела поединок с нашим танком из засады, оставалось метров двадцать.

Лукин сказал: «Обожди чуток, подползем по полыни и забросаем их гранатами». Ныриков быстро возразил: «Нет, надо быстрее, а то танк зажгут». И не успел Лукин его задержать, как этот горячий парень выскочил и опрометью бросился прямо на пушку, которая только что дала выстрел, и сейчас расчет торопливо заряжал ее снова. Ныриков подбежал почти вплотную к стволу и уже метнул гранату, но в это же мгновение артиллерист дернул шнурок... Выстрел и разрыв гранаты прозвучали почти одновременно. Снаряд угодил прямо в грудь Нырикову и разнес его в куски. Но и весь расчет орудия погиб, а тех, кто уцелел при взрыве гранаты, расстрелял из автомата подоспевший Лукин. Последняя немецкая пушка умолкла, путь был свободен...

Подгорбунский направил танк Шляпина по лощине, в обход стоявшей в засаде немецкой машины. Увидев, что батарея полностью подавлена, гитлеровцы решили отойти на своем танке на новый рубеж. Но как только их танк вышел из укрытия, Шляпин [311] метким выстрелом разбил его. Тем временем Лисицкий подавил очаги сопротивления на другом конце села, и оба танка, приняв на броню автоматчиков, помчались дальше, в Тлумач. В Тлумаче, сами того не зная, разведчики попали в самое что ни на есть осиное гнездо; там находился штаб крупной немецкой части, и в штабе шло совещание. У подъезда двухэтажного каменного дома стояло много легковых машин. Услышав грохот советских танков, гитлеровцы открыли огонь, прикрывая отъезд своих старших командиров. Шляпин, шедший впереди, отвечал частым орудийным огнем по машинам, у которых суетились офицеры. Тут был убит сидевший на броне рядом с Подгорбунским отважный разведчик Анциферов, служивший в роте с начала декабря 1943 года, веселый комсомолец, отлично игравший на аккордеоне, — этого невысокого, плотного, белобрысого парня очень любили в части...

Разведчики быстро подавили сопротивление гитлеровцев. Они захватили в плен несколько старших офицеров, много младших офицеров и солдат, взяли большое количество трофеев. Построив пленных в колонну, Подгорбунский приказал Жарикову и Мазурову вести их в тыл, а сам с отрядом двинулся дальше, на Тысменицу. Было уже одиннадцать часов утра. Люди смертельно устали в эту трудную ночь, но Подгорбунский не мог дать им передышки — отряд был в тылу у немцев, обстановка все усложнялась, малейшее промедление, и отряд будет окружен и смят... Надо идти вперед и вперед...

На пути в Тысменицу разведчики обнаружили, что немцы готовят новый оборонительный рубеж: в засаде стояли два самоходных орудия, пехота — числом около роты — окапывалась, саперы минировали дорогу. Шляпин и Лисицкий, обойдя гитлеровцев, ударили с тыла, разбили оба самоходных орудия и разогнали пехоту. И снова вперед!

На подступах к Тысменице Шляпин остановился, чтобы подтянуть фрикцион. Подгорбунский пересел на танк Лисицкого, и разведчики, не встречая сопротивления, вышли к железнодорожной станции, проехали по путям и продвинулись к переправе, находившейся всего в километре от Станислава. Стояла мертвая тишина. Эта тишина сбивала с толку и настораживала. Подгорбунский внимательно осмотрелся. Он увидел, что по большаку идет еще один наш танк, — позднее выяснилось, что это была машина его старого друга Висконта. Вдруг загремели выстрелы, и танк вспыхнул...

Подгорбунский засек вспышки и определил, кто ведет огонь: в засаде у большака стояли, прикрывая въезд в Станислав, «тигр» и танк Т-4. Отряд разведчиков был в тылу у них. «Тигр» начал маневрировать. Когда он повернулся кормой к машине Лисицкого, Подгорбунский скомандовал: «Огонь!» Подкалиберный снаряд зажег [312] «тигра». Но Т-4 успел нырнуть в низину и оказался вне досягаемости.

Праздновать победу было рано: в засадах на окраине Станислава стояли еще два немецких танка, и они открыли беглый огонь по танку Лисицкого. Раздался сильный удар... Но машина еще подчинялась управлению. Оглушенный взрывом, Подгорбунский скомандовал: «Вперед, за домик...» Но тут же раздался новый удар. Лисицкому, который только что вылез за броню, чтобы посоветоваться с Подгорбунским, оторвало голову и руку, и его изуродованное тело было сброшено взрывной волной с танка. У Подгорбунского выступила из ушей кровь: лопнули барабанные перепонки, и он ничего не слышал. В голове помутилось. Но он опять скомандовал, нагнувшись к люку водителя: «Вперед, за домик...»

Как это ни удивительно, танк, принявший два прямых попадания, еще повиновался управлению. Механик увел танк за домик, Подгорбунский вскочил в башню, развернул ее и открыл огонь по немецким танкам... Они попятились к Станиславу. Снова стало тихо. Тело Лисицкого подобрали, принесли и положил на броню машины.

Закончив разведку на ближних подступах к Станиславу, отряд двинулся обратно. Подгорбунский соображал все хуже — в голове шумело, перед глазами ходили круги. Но он крепился, мысленно твердя: «Надо вывести отряд... Во что бы то ни стало вывести отряд».

В Тысменице разведчики настигли четырех гитлеровцев — это был экипаж разбитого Лисицким «тигра», того самого, который погубил танк Висконта. Завязалась перестрелка, три немецких танкиста были убиты, четвертый сдался в плен. И это был эсэсовец — «тигр» принадлежал все той же дивизии «Адольф Гитлер».

Под Тлумачем разведчики разыскали штаб бригады. Пошатываясь, Подгорбунский подошел к полковнику Липатенкову:

— Ваше задание выполнено...

Фразу он не закончил, свалился, как подрезанный сноп, и потерял сознание. Очнулся он уже в госпитале. Без него похоронили и Анциферова, и Лисицкого — могила их находится в самом центре старого парка в Тлумаче. А от Нырикова, разорванного снарядом, выпущенным в упор, так ничего и не нашли. Поставили только на том месте, где он погиб, обелиск, а возле него оставили на долгие времена немецкое орудие, расчет которого Ныриков уничтожил, прокладывая путь своему отряду. И написали на щите [313] пушки: «Сильна смерть, но воля гвардейца к победе сильнее...»

Еще много удивительных подвигов совершил Владимир Подгорбунский со своими разведчиками — судьбой было ему суждено дойти до края советской земли и отличиться при взятии крепости Перемышль на реке Сан. Но до Берлина, о взятии которого он так страстно мечтал, Подгорбунскому дойти не удалось. Погиб он месяцем позже после нашей встречи, в жестоких боях на Висле и был похоронен в местечке Демба, — об этом я расскажу позже.

Те, кому довелось встречаться с этим человеком, внешне угловатым и резким, но в сущности душевным и сердечным, хорошо его запомнили и сохранили к нему теплое чувство привязанности на всю жизнь.

В гостях у капитана Бочковского

Время мчится поразительно быстро — уже кончился июнь. Из редакции летят вежливые, но проникнутые нетерпением телеграммы: пора возвращаться! Пока я нахожусь во временно бездействующей танковой армии, на других фронтах происходят поразительные события: в течение нескольких дней раздроблена и стерта в порошок немецкая оборонительная линия Жлобин — Орша — Витебск, казавшаяся неприступной. Взят Бобруйск, наши войска уже шагнули за Березину. Разгромлено одиннадцать дивизий Гитлера, в зияющую брешь устремились танковые части и конница. Развивается с двух направлений наступление в районе Минска — там уже вырисовываются контуры нового гигантского «котла», в котором погибнут многие немецкие дивизии. Командующий 1-м Белорусским фронтом Рокоссовский получил звание Маршала Советского Союза, командующий 3-м Белорусским фронтом тридцатипятилетний Черняховский, который, командуя 60-й армией, весной наступал здесь вместе с Катуковым, стал генералом армии...

* * *

Я еду во 2-й батальон 1-й гвардейской танковой бригады к гвардии капитану Владимиру Бочковскому — теперь он стал уже комбатом. К тому самому Бочковскому, с которым ровно год назад мы встретились на шоссе под Обоянью в трагический час, когда он выходил из боя, везя на броне танка мертвые тела своих друзей на танковому училищу. Тогда он показался мне совсем мальчиком, тонкошеим, с заострившимися чертами лица. Но уже в то время это был храбрый солдат, пользовавшийся доверием командования и уважением товарищей. Недаром ему так быстро доверили командование ротой.

И вот новая встреча. Батальон только что прибыл. Опушка леса. [314] Несколько домиков с вишневыми садами — отдаленный хутор. Танки уже отведены в глубь леса и замаскированы. Танкисты, сбросив шлемы, ловко орудуют топорами и лопатами, готовя себе блиндажи. Командует ими молодой капитан в забрызганном грязью комбинезоне. Увидев, что кто-то залез на вишню, где алеют соблазнительные ягоды, он сердито кричит: «Назад! Не обижать мирных жителей». У него очень молодое, с пухом на щеках лицо, по-детски пухлые губы, большой русый чуб аккуратно зачесан назад, ясные голубые глаза настороженно разглядывают незнакомого пришельца.

— Корреспондент? Позвольте глянуть ваши документы...

— Мы с вами уже встречались на Курской дуге!

— На Курской?.. Вряд ли, я там в тылах не бывал. Разве что до четвертого июля.

— Нет, я могу сказать совершенно точно: когда вы выходили из боя с телами Шаландина и Соколова на броне, близ развилки дорог у Зоренских Дворов.

Капитан отступает назад, пристально вглядывается мне в глаза, потом порывисто пожимает руку:

— Теперь помню. Но то интервью было совсем необычным. Пойдемте, пойдемте в хату...

Я замечаю, что Бочковский немного прихрамывает. Перехватив мой взгляд, он говорит:

— После перелома бедра нога стала короче правой, приходится толстую подошву носить. Но это еще терпимо, а вот лопатка... — он осторожно повел плечом, — лопатка еще дает о себе знать.

Оказывается, он был снова ранен в бою за Казатин. Подбежал к танку комбата с докладом, а в это время начался артиллерийский налет. Снаряд разорвался под башней танка, и осколок, падая, рассек Бочковскому лопатку и бедро. Из госпиталя он сбежал, не долечившись, и вот теперь — хронический остеомиелит; капитан носит постоянную повязку.

— Я еще легко отделался, — говорит он на ходу, — а вот Георгий Бессарабов... Помните его? — Еще бы не помнить знаменитого укротителя «тигров», чья слава прогремела на всю страну в июле 1943 года в дни жестоких боев на Курской дуге! — Так вот, нет больше Георгия Бессарабова, он в том же бою за Казатин 29 декабря погиб. Там его и похоронили. На боевом счету у него было 17 уничтоженных немецких танков, в том числе 7 «тигров». Вот так...

Мы вошли в просторную чистую хату. На столе, покрытом белой скатертью, стоял букет свежесрезанных роз. Капитан вышел умыться, а я разглядывал его жилье. В глаза бросилась какая-то официальная бумага, вставленная в аккуратную рамочку. Она стояла за букетом. Видимо, капитан собирался повесить ее на стену. Я подошел поближе и прочел: [315]

Приказ заместителя народного комиссара обороны СССР № 63,

17 апреля 1944 года.

В одном из боев командир танкового взвода гвардии лейтенант 1-й гвардейской отдельной танковой бригады 8-го гвардейского механизированного корпуса Владимир Сергеевич Шаландин, находясь со своим танком в засаде, в решающую минуту боя сдерживал колонну вражеских танков. Им было уничтожено несколько вражеских танков и много солдат. В ходе жестокого яростного боя танк товарища Шаландина был подбит и загорелся. Но он не покинул горящего танка, а продолжал уничтожать вражескую технику и солдат. В этом неравном бою он погиб смертью храбрых, проявив геройство и мужество, чем обеспечил успех поставленной задачи.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 января 1944 года гвардии лейтенанту Шаландкну В. С. посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Геройский подвиг, совершенный тов. Шаландиным, должен служить примером офицерской доблести и героизма для всего офицерского состава Красной Армии.

Для увековечения памяти Героя Советского Союза гвардии лейтенанта В. С. Шаландина приказываю:

Героя Советского Союза гвардии лейтенанта Шаландина В. С. зачислить навечно в списки 16-й роты 1-го ордена Ленина Харьковского танкового училища.

Приказ довести до сведения офицерского состава Красной Армии.

Заместитель народного комиссара обороны
Маршал Советского Союза ВАСИЛЕВСКИЙ

Передо мною вновь встала запомнившаяся в мельчайших деталях драматическая встреча с танкистами на Обоянском шоссе, когда Бочковский и Бессарабов, чертя прутиками на дорожной пыли схему боя, рассказывали мне, как погиб Шаландин.

— Да, вожу этот приказ с собой. Как только приходит пополнение, читаю его перед строем. Помогает!

Услышав голос Бочковского, я обернулся. Передо мной стоял уже совсем другой офицер — в чистом, отлично отглаженном кителе с белоснежным подворотничком и в начищеных до блеска сапогах. На груди у него сияло целое созвездие: Золотая Звезда, два ордена Ленина, ордена Красного Знамени и Красной Звезды, медаль «За отвагу» и гвардейский знак. Уж так повелось в армии: здесь носили не планки с орденскими ленточками, а ордена. Только Александр Бурда возил свои награды в коробочке, мечтая сохранить их новенькими до мирных дней, да так и не дождался этого времени.

Капитан приглашает меня садиться и немного церемонно [316] говорит:

— Простите, водки не пью и угостить не могу: в батальоне спиртного летом не держу...

Он сидит подчеркнуто прямо, выдвинув вперед свой крутой подбородок. Чувствуется, что ему в его двадцать лет — «через месяц будет двадцать один», — заботливо уточнил он, — очень хочется казаться настоящим гвардейским офицером, этакой военной косточкой. Отсюда и напускная педантичность, и любовь распоряжаться, командовать, и поза... Но постепенно это внешнее, немного искусственное отскакивает, и разговор становится теплее, душевнее. Вот уже передо мной простой, с открытой душой советский парень, сердце которого опалила, но не сожгла война.

Мы снова говорим о битве на Курской дуге, о летних, зимних и весенних боях, в которых участвовал батальон, о знакомых танкистах, о том, что они за этот год совершили. Тогда, в июле 1943 года, на Обоянском шоссе сражались десять выпускников Харьковского танкового училища: Бочковский, Шаландин, Соколов, Бессарабов, Малороссиянов, Литвинов, Чернов, Духов, Катаев и Прохоров. Сразу же погибли четверо: Шаландин, Соколов, Малороссиянов и Прохоров. Бессарабова похоронили зимой. Литвинов погиб в марте, когда батальон брал Коломыю. Духов и Катаев по-прежнему служат в батальоне. А Чернова перевели в другую бригаду. Он тоже жив и, говорят, хорошо воюет. [317]

Ну, а Бочковский... Что ж, факты говорят сами за себя: был командиром роты, потом заместителем командира батальона, стал комбатом, начальство не ругает. Твердо решил, если доживет до победы, пойти в военную академию и стать кадровым офицером.

— Но это наши, так сказать, семейные дела, — говорит вдруг Бочковский. — А что же рассказать такого, что пригодилось бы для вашего репортерского пера? — Он любит такие кудреватые обороты и щеголяет ими, подчеркивая свое южное произношение «шо» вместо «что», частое употребление приставки «же», мягкое, с придыханием «ч». Бочковский провел детство в Сочи и в Крыму. У его отца была самая что ни на есть мирная профессия: он работал поваром в санаториях.

Я прошу комбата рассказать о знаменитом рейде на Коломыю. Он охотно соглашается.

— Это была действительно боевая операция, и описание ее будет интересно для молодых танкистов, так сказать, страничка боевого опыта, — говорит он.

...На рассвете 27 марта Бочковского, который был тогда заместителем командира батальона, вызвал вместе с комбатом Вовченко комбриг Горелов. Было это в Городенке. Только что с самолета был сброшен вымпел с картой-приказом, на карту нанесена боевая задача и здесь же знакомым почерком командарма написано:

«Выдвинуть отряд под командованием капитана Бочковского в направление города Коломыя, сломить оборону противника и занять город. Выступить в 9.00. На пути расставить три танка с радиопередатчиками для поддержания бесперебойной связи».

— Видишь, Володя, — сказал комбриг, — командарм тебе лично дает задание. Дело трудное, понимаешь сам. Разрешаю тебе отобрать самому экипажи для этого рейда...

Бочковский задумался. Он мысленно перебирал всех командиров танков батальонов: все были отличные, обстрелянные мастера своего дела.

Вот старший лейтенант Духов, однокашник по танковой школе в Чирчике, худенький, быстроглазый паренек невысокого роста. Очень трудно свыкался с войной: на Курской дуге его сгоряча чуть не исключили из кандидатов партии за трусость, а он не то чтобы трусил, а просто робел с непривычки под огнем. Потом в наступательных боях приобрел совершенно необходимое военному человеку чувство превосходства над противником, и робость пропала. Ходил на танке в разведку с Бессарабовым. Уничтожил двух «тигров», получил орден Отечественной войны. Потом, под Казатином уже, [318] командовал взводом, там опять отличился, получил второй орден Отечественной войны. В весеннем наступлении стал командиром роты, за героизм при взятии Чорткова был награжден орденом Александра Невского... Конечно, Духова надо брать! Какой может быть разговор?..{75}

Младший лейтенант Бондарь... Это совсем молодой паренек: пришел с пополнением, когда бригада была уже под Шепетовкой. Но сразу проявил себя как смелый и дерзкий танкист. Награжден уже двумя орденами Красного Знамени. Такой не подведет!

Лейтенант Шарлай... Это ветеран, воюет в батальоне давно. На [319] Курской дуге работал на легком танке Т-70, обеспечивал связь. Под Казатином ему уже дали «тридцатьчетверку». Воевал отлично. Наград пока не имеет, но он заслужил быть отмеченным. Надо взять и его.

Лейтенант Катаев... Тоже однокашник по Чирчику... Вот у кого сложилась действительно запутанная фронтовая биография! Вначале все шло хорошо: уничтожил «тигра», получил орден Красного Знамени, грамоту ЦК комсомола. И вдруг под Казатином, близ села Хейлово, произошло несчастье. Танк Катаева был подбит. Механик-водитель, охваченный паникой, бежал. Катаев пытался завести заглохший мотор, не сумел... Сам покинул танк в надежде, что потом удастся его вытащить и отремонтировать. На командном пункте его пожурили за то, что не задержал механика и не заставил его отремонтировать мотор под огнем, и дали другую машину. Катаев снова пошел в бой, и опять ему не повезло: его танк был подбит, когда он прорвался за линию фронта, и ему с экипажем пришлось с боем пробиваться обратно. На этот раз Катаева судили военным судом. Приговорили к восьми годам тюрьмы, но, принимая во внимание старые заслуги, оставили воевать в батальоне. В весеннем наступлении Катаев вместе с Духовым все время шел впереди и был награжден двумя орденами. Судимость с него сняли. Этот медлительный с виду, долговязый, светловолосый и голубоглазый парень в бою буквально преображается и становится сущим дьяволом. Нет, он, конечно, не подведет... И капитан решил взять Катаева{76}.

Перебрав всех командиров танков батальона, капитан остановил свой выбор еще на лейтенанте Большакове, которого он знал с Курской дуги, и младших лейтенантах Игнатьеве и Кузнецове — комсомольцах, хорошо зарекомендовавших себя в бою. Кроме них, он взял старшего лейтенанта Сирика, отличившегося в бою за Чортков, Котова и еще двоих танкистов.

Всего, таким образом, в семь часов утра 27 марта в рейд отправились двенадцать танков, считая и машину Бочковского. Бочковский собрал командиров, разъяснил им задачу, подбодрил. Запаслись боеприпасами, набрали горючего сверх всякой меры: идти-то далеко, да еще в распутицу! Приняли на броню десант автоматчиков и — в путь... Проводить отряд приехали заместитель начальника штаба бригады майор Василевский и фотограф политотдела сержант Шумилов. Они привезли приятную новость: комбриг Горелов по указанию Катукова приказал оформить представление Бочковского к правительственной награде за успешные действия по взятию Чорткова...

Головной машиной вызвался идти Духов. [320]

— Только попробуйте отстать от меня! — шутливо пригрозил он остальным.

Обещали не отставать. Приказ был такой: действовать дерзко, деревни проскакивать с ходу, вести максимальный огонь, с мелкими подразделениями в драку не ввязываться, главное — как можно быстрее ворваться в Коломыю и оседлать переправу через Прут.

После долгих, затяжных дождей выглянуло солнце, но земля еще не подсохла. По обе стороны дороги расстилались раскисшие поля. Только свернешь туда, и танк проваливается по самое брюхо, прилипая к земле, как муха к клейкой бумаге. Это очень тревожило танкистов; возможность маневра была ограничена до минимума.

Оставался один путь: мчаться вперед по шоссе во весь опор, рассчитывая на эффект психической атаки.

Чернятин проскочили с ходу, дав лишь несколько пулеметных очередей. Но вот на подступах к деревне Сорока увидели на мосту знакомый угловатый силуэт «тигра». Как быть? Его пушка сильнее и бьет дальше... Духов притормозил, пригляделся. «Тигр» выглядел как-то странно: он перекосился, пушка его глядела вниз. Башенный стрелок радостно крикнул: [321]

— Товарищ командир! Он завалился.

Действительно, «тигр» попал в капкан: мост не выдержал его тяжести, и он повис над водой, упершись пушкой в балки. Его можно было без труда расстрелять: он не мог отвечать орудийным огнем; а может, удастся его захватить целым?.. Автоматчики осторожно приблизились. «Тигр» молчал. Они подошли к нему вплотную и увидели, что люки открыты и танк пуст — экипаж бросил исправную машину.

— Мелкие люди! — ответил Бочковский, когда Духов по радио доложил ему об этом. — Оставь двух автоматчиков для охраны, а я сообщу нашим, чтобы увели этот «тигр» в бригаду...

«Тигр» потом вытащили тракторами, и он ушел в плен своим ходом, послушный советскому механику...

Переправившись вброд через мелкую речушку, отряд Бочковского ворвался в Сороку. Духов и Шарлай раздавили противотанковые пушки, открывшие было огонь по советским танкам, и на этом сопротивление противника закончилось. Бочковский разоружил полторы роты венгров, которым было поручено защищать Сороку, отправил их без охраны в Городенку с запиской: «Примите, товарищ [322] Соболев, этих людей, они воевать больше не хотят» — и помчался дальше, к городу Гвоздец.

Здесь было дело серьезное: гитлеровцы, узнав о приближении советских танков, зажгли мост через реку Черняву и пытались задержать наших танкистов, пока он не сгорит. Духова встретил артиллерийский огонь. На шоссе глухо шлепались мины, посылаемые тяжелыми минометами. Бочковский по радио крикнул:

— Обходим с юга! Сейчас мы им устроим бледный вид оторванной жизни...

Танки попятились за бугор, свернули в рощу, и вскоре их пушки заговорили уже на противоположном конце города. Танкисты быстро подавили сопротивление; увидев, что они окружены, гитлеровцы утратили волю к сопротивлению. Дело было решено буквально в течение часа.

Но время близилось уже к полудню. Чувствовалось, что противник начинает приходить в себя, требовалось увеличить темп продвижения. Оставив танк для связи и отделение автоматчиков, которым было поручено довершить дела в Гвоздце, Бочковский собрал свой [323] отряд в колонну и отдал приказ: «Полным ходом вперед, на Коломыю!»

Можно было ожидать, что гитлеровцы попытаются зацепиться за реку Турка, и действительно, у селения Подгайчики они встретили танкистов артиллерийским огнем. Мост через реку горел. На западном берегу был наспех сделан эскарп: гитлеровские саперы рассчитывали, что советские танки его не одолеют и застрянут в реке.

Наткнувшись на узел сопротивления, машины, шедшие в голове колонны, укрылись за домами и открыли огонь; тем временем Бочковский повел остальные машины в обход деревни. Гитлеровцы, увидев советские машины у себя в тылу, немедленно развернули все свои двенадцать противотанковых орудий против группы Бочковского. Завязался бой, а тем временем Игнатьев, Шарлай и Духов, воспользовавшись тем, что дорога оказалась свободной, рванулись вперед и, не останавливаясь, помчались в Коломыю. Пока Бочковский с остальными танкистами добивали гитлеровцев в Подгайчиках, они уже ушли далеко...

Сборный пункт перед решающей атакой на Коломыю был назначен в селении Циневе. Гитлеровцы попытались организовать сопротивление и там, но налетевшие ураганом танки Духова, Игнатьева, Шарлая, Катаева и Бондаря смяли их. Бросив восемь орудий, три миномета и два пулемета, фашисты в панике бежали. Увлекшись преследованием, танкисты устремились дальше, и, когда Бочковский с остальными машинами вступил в село, он там уже никого не застал.

Бочковский был встревожен и раздосадован: он отдавал себе отчет в том, что за Коломыю гитлеровцы будут жестоко драться, и надо было, прежде чем начинать атаку, провести разведку, хорошо продумать и разработать в деталях план действий. Поэтому он немедленно передал по радио танкистам приказ остановиться и ждать его. Но было уже поздно: пять танков с ходу ворвались в Коломыю, и теперь оттуда доносилась яростная канонада. Как и опасался Бочковский, они сразу же попали в трудное положение.

Танкисты докладывали по радио, что они встретили сильное сопротивление. Шарлай торопливо говорил:

— Вижу справа и слева огневые точки противника... Подавили уже четыре пушки, автоматчиков скосил штук до двадцати, но их тут еще много...

Потом слышался голос Игнатьева:

— Веду бой... Сопротивление сильное... Есть «тигры»... Духов докладывал коротко:

— Принял удар на себя. Выстоим...

Когда капитан с группой танков примчался к Коломне, этому [324] довольно большому, живописному городу, раскинувшемуся на реке Прут близ чехословацкой границы, он увидел страшную картину: близ железнодорожной станции из засады ведет огонь «тигр», увлекшийся погоней за бегущей пехотой, Шарлай идет прямо на него. Удар... Прямое попадание... С «тридцатьчетверки» Шарлая слетает башня. Вспыхивает пламя. Шарлай погибает. Его заряжающий рядовой Землянов, сидя рядом с трупом убитого командира, продолжает вести огонь из пулемета (за этот бой он, как сказано выше, получил звание Героя Советского Союза). Игнатьев, укрывшийся за домом, открывает по «тигру» огонь, но лобовая броня мощной немецкой машины неуязвима для его снарядов. «Тигр» дает ответный меткий выстрел и пробивает машину Игнатьева, башенный стрелок убит, сам Игнатьев тяжело ранен... Духов успел отскочить вправо, за другой дом. «Тигр» ударил по этому зданию, но Духов был уже за третьим домом... Оттуда он ударил «тигра» в борт и поразил, наконец, эту мощную машину; как с восторгом выразился рассказывавший мне об этом Бочковский, «тигр» «показал свои светлые глазки», что означало «загорелся».

Обстановка складывалась весьма неблагоприятно: соотношение сил далеко не в пользу наших танкистов. Станция буквально забита гитлеровскими эшелонами (потом их насчитали около сорока). На аэродроме Коломыи то садились, то взлетали самолеты.

Раздумывать было некогда: вокруг снова стали падать снаряды, пущенные пушками сверхтяжелых немецких танков, — это открыли огонь шесть «тигров», стоявших на платформах эшелона, лихорадочно готовившегося к отходу. Как на беду, подоспевшие на помощь авангарду Духова танки, совершая обходной маневр по пахоте, застряли в раскисшей жирной земле. Бочковский скомандовал по радио:

— Духову — вытаскивать танки буксиром, всем машинам — вести огонь по «тиграм».

Он сам припал к прицелу и открыл огонь. Один «тигр», получивший несколько прямых попаданий, опрокинулся с платформы, за ним — второй, но остальные продолжали стрелять. Засвистел паровоз, и эшелон медленно пополз по направлению к станции Годы. Гитлеровцы отходили к Станиславу. Бочковский даже зубами заскрипел от сознания собственного бессилия, когда увидел, что за первым эшелоном вытягивается второй, третий, четвертый...

Но, к счастью, Духову в это время удалось вытащить на дорогу танки Бондаря и Большакова, и капитан скомандовал всем троим по радио:

— Гоните к станции Годы! Приказываю догнать и остановить эшелоны!

Три танка помчались вперед. Еще две машины — Катаева и Сирика — Бочковский [325] послал «навести порядок» на аэродроме — они раздавили там несколько самолетов.

Тем временем Бочковский с остальными машинами выбрался на дорогу, ведущую к селению Пядыки. Но тут из леса бросилась в атаку на них туча гитлеровцев при сильной поддержке артиллерийского огня. Автоматчики встретили их огнем, но гитлеровцев было впятеро больше. Танки стреляли по атакующим из пушек. Неожиданно у Бочковского заклинило башню. Танкисты выскочили из машины и под огнем вручную развернули ее. Бой продолжался...

Схватка длилась около двух часов, как вдруг на дороге послышался знакомый рев «тридцатьчетверок»: это возвращались Духов, Бондарь и Большаков. Им удалось-таки догнать и остановить эшелоны. Успех обеспечил смелым и расчетливым ударом танк Бондаря: его опытный водитель старший сержант Телепнев умело вывел машину на невысокую железнодорожную насыпь и толкнул боком отчаянно свистевший паровоз эшелона. Паровоз накренился и рухнул направо; Телепнев резко повернул машину влево, уходя от рушившейся громады эшелона; вагоны лезли друг на друга. Танк не получил никаких повреждений. Тем временем Духов и Большаков вели беглый огонь по эшелону. Следовавшие позади составы были вынуждены остановиться. Танкисты расстреляли и их.

Поручив десанту автоматчиков собрать сдававшихся в плен солдат и взять под охрану трофеи, танкисты помчались обратно и прибыли на помощь Бочковскому как раз вовремя...

Гитлеровцы, ошеломленные стремительным натиском танкистов, сдались в плен. Командир полка по приказу Бочковского выстроил солдат — их было восемьсот сорок семь — и сдал свои восемнадцать орудий, сто шестьдесят лошадей и много ручного оружия.

Но Коломыя все еще была в руках немцев, располагавших там, судя по всему, немалыми силами. А у Бочковского сил оставалось совсем немного. К тому же горючее и боеприпасы были на исходе. День клонился к вечеру. Бочковский связался по радио, через расставленные вдоль шоссе танки, с комбригом: его отряд ушел так далеко, что прямую связь, как и предвидел Горелов, поддерживать не удавалось.

Капитан условным кодом доложил об обстановке и попросил прислать, если можно, еще несколько танков взамен вышедших из строя. Он дал понять, что атаку на город намерен предпринять ночью. На подбитом, но сохранившем способность передвигаться танке Игнатьева капитан отправил в тыл раненых, в том числе и самого Игнатьева, состояние которого внушало тревогу: у него было перебито ребро.

Комбриг одобрил план Бочковского, и около полуночи лейтенант М. И. Демчук привел еще четыре машины из 1-го батальона [326] бригады{77}. Танки несли на броне бочки с горючим и япгяки с боеприпасами. Теперь Бочковский воспрянул духом: с такой силой можно решить задачу наверняка.

В два часа ночи капитан созвал командиров машин в хатке у дороги и посвятил их в свой план: надо обойти Коломыю по Станиславскому шоссе, вырваться к переправе через Прут, а затем уже ударом с тыла брать город. Духов, Катаев и Бондарь, чуть не испортившие все дело своей горячностью, были сконфужены и расстроены, и Бочковский, понимая это, не стал напоминать об их ошибке, стоившей жизни Шарлаю и тяжелого ранения Игнатьеву; тем более что Духов и Бондарь только что отличились, перехватив гитлеровские эшелоны. Пока капитан излагал свой план, фельдшер Николаев делал ему перевязку: открытая рана на лопатке, съедаемой остеомиелитом, сильно давала о себе знать...{78}

Глубокой ночью Бочковский двинул танки в обход Коломыи, оставив перед станцией одного Бондаря: ведя огонь и маневрируя, он создавал там видимость подготовки к атаке и отвлекал на себя внимание гитлеровцев. Первым на этот раз шел Катаев, за ним Духов и все остальные. Дорога была свободна, только на подступах к селению Флеберг выскочил откуда-то немецкий «тигр», но не успел он развернуть свою грозную пушку, как Катаев и Духов сразу же сшибли его, и отряд помчался дальше. Со Станиславского шоссе танкисты свернули на дорогу, шедшую вдоль реки Прут, и уже в четыре часа утра свалились, как снег на голову, часовым, охранявшим переправу. Железнодорожный мост был взорван, но шоссейный еще стоял, хотя наверняка был заминирован, его, видимо, берегли для связи оставшихся в Коломые войск со своим тылом.

Расстреляв часовых из пулемета, Катаев влетел на мост. Выглянув из машины, он увидел нечто такое, от чего у него похолодело в груди: немцы успели поджечь бикфордов шнур, и сейчас золотая искорка быстро бежала к мине, заложенной под мостом. Дело решали секунды. Катаев прямо с башни прыгнул через перила и в воздухе весом своего тела оборвал шнур. Мост был спасен.

Оставив танки Катаева и Духова у моста, Бочковский повернул остальные машины на Коломыю и с рассветом ворвался в город, ведя огонь из всех пушек и пулеметов. Сопротивление было сломлено быстро, деморализованные внезапным ударом с тыла и отрезанные от переправы гитлеровцы бежали через юго-восточную [327] окраину города, бросая оружие, и вплавь уходили за Прут, чтобы спастись в Карпатах. К половине девятого утра все было кончено.

Бочковский сиял от радости. Расставив на всякий случай танки в засадах в направлениях на Заболотув и Оттыня, он доложил по радио комбригу о том, что приказ командарма выполнен, и теперь разъезжал на своей боевой машине по городу, выступая уже в роли коменданта Коломыи. Отыскал где-то старшего механика электростанции, приказал ему дать ток и осветить город. На каком-то мелком заводике собрал рабочих, произнес перед ними речь, роздал им трофейные винтовки и организовал рабочую милицию по охране захваченных складов и поддержанию порядка... Вечером услышали по радио, как в Москве гремел салют в честь взятия Коломыи...

— Вот и все... — задумчиво сказал Владимир Бочковский, заканчивая свой рассказ. — Все участники рейда награждены. Шарлая представили к званию Героя посмертно. Игнатьев сейчас в госпитале, он тоже получил Золотую Звезду. В общем, работу нашу оценили высоко. — Он провел ладонью по лицу и задумчиво добавил: — Рассказывать, конечно, легче, чем воевать. Наверное, после войны многие будут книги писать, доклады делать, мемуары сочинять, кое-кто и прихвастнет, конечно, — без этого не обойдется. Но я все же думаю, что для пользы дела где-то надо вести абсолютно беспристрастный и точный реестр событий. Ведь на этих событиях после войны мы учиться будем... — Бочковский улыбнулся. — Я вам, кажется, уже говорил, что после войны пойду в академию. Это уж точно, решено и подписано, только дожить бы до Берлина{79}.

Капитан достает из сундучка большой синий альбом, который он возит с собой в танке. В нем аккуратно подклеены снимки, напоминающие о совсем недавнем и уже таком далеком детстве... Открытки с видами Крыма и Молдавии. Скромно одетые молодые люди — он и она, — это родители Бочковского; их лица сияют, они любят друг друга; жизнь после разрухи, вызванной гражданской войной, начинает налаживаться. А вот и сам будущий капитан — упитанный голенький младенец недоуменно таращит свои светлые [328] глаза... Его братишка Толик... Сочи. Гостиница «Кавказская Ривьера»; здесь отец Бочковского работает кондитером. А вот снимок Николая Островского — школьник Бочковский был у него с пионерской делегацией.

Еще снимки: Крым. Отец живет и работает в одном из санаториев Алупки, а дети — Володя и Толик — учатся тут же в десятилетке. Володя уже председатель учкома и страстный спортсмен: вот он на фотографии в трусах и полосатых чулках с футбольным мячом на согнутом локте. Не шутите, Владимир Бочковский играет в сборной команде Ялтинского района! Девушки в белых спортивных платьях на параде... И выпуск десятилетки, выпуск 1941 года — веселый чубатый хлопец глядит прямо в аппарат, не подозревая о том, что идут последние дни мирной жизни. Он мечтает об отдыхе, потом об институте...

(Когда было опубликовано первое издание этой книги, я получил письма от некоторых соучеников Бочковского. Далеко разбросала война мальчиков и девочек из Алупки, опалив их судьбы своим пламенем, но узы юношеской дружбы не ослабли.

Виталий Бобров, который когда-то играл с Бочковским в футбол, — он был в защите, а Володя в нападении, — писал: «К своему огорчению, я не знал, что Бочковский учился в Харьковском танковом училище; ведь я проходил обучение почти рядом — в нескольких стах метрах — в Харьковском пехотном училище, а случай встретиться не помог. Потом был фронт, и нас разнесло в разные стороны. Сейчас работаю секретарем парткома в совхозе «Красная житница» Оренбургской области».

П. М. Шакалов — учитель, живущий нынче в селе Артюшкино Ульяновской области, вспоминал: «Приехал к нам Володя из Тирасполя — веснушчатый, круглолицый, хорошо упитанный мальчишка. В летнее время от морской воды и солнца его чуб принимал рыжий оттенок и торчал, словно плавник у ерша. Особой задиристостью он не отличался, но ребята его уважали. Передайте ему привет от алуштинцев, с которыми я встречаюсь каждый год, когда приезжаю в отпуск. Один из них работает в Артеке, капитаном пионерского флота. Зовут его Сергей Засядько».

Анна Таракчиева, которую судьба занесла в город Кировакан Армянской ССР, — она работает там в Тоннельно-мостовом отряде № 2, — прислала мне школьную фотографию, снятую 1 мая 1937 года, когда Бочковский учился в 6-м классе, а она в 5-м, и они дружили. «К их выпуску, — писала она, — я процитировала очень неумелые, но написанные от души стихи, которые и на стихи-то непохожи: «Будьте артистами, будьте пилотами, будьте танкистами, — будьте детьми, достойными родины славной своей!» И вот, в отношении Володи стихи эти оказались вдруг пророческими, он действительно стал танкистом, да еще каким — Танкистом с большой буквы!»

Копии всех этих писем я тогда же передал генералу танковых войск Бочковскому). [329]

После ожесточенных мартовских боев командарм вызвал Бочковского и сказал ему:

— Вот что, Володя, поработал ты хорошо, честно заслужил свою Золотую Звезду и повышение по службе. Но я понимаю, что у тебя сейчас на душе все же кошки скребут. Мне говорили, что ты так и не получил ни одного письма из освобожденной Алупки. Так вот, врачи дают тебе месячный отпуск, чтобы долечить левую лопатку (мне говорили, что твой остеомиелит опять дает сильное нагноение). Поэтому властью, мне данной, предоставляю тебе полуторку и пять бочек бензина на дорогу — поезжай-ка ты в Крым. Там и свой остеомиелит подлечишь на солнышке и, быть может, узнаешь что-нибудь о родных.

Бочковский стал по команде «смирно» и приготовился отчеканить слова благодарности, но что-то клещами сжало ему горло, и на глазах выступили предательские слезы. Командарм осторожно обнял его за здоровое плечо:

— Ладно, Володя, не надо... Поезжай...

Назавтра Бочковский укатил на юг. На всякий случай он заехал в Тирасполь — поискать знакомых по старым адресам, и, к величайшему удивлению и радости своей, вдруг встретил там поседевшую мать, уже утратившую надежду увидеть когда-нибудь своих сыновей. Она, плача, рассказала Володе, как жестоко преследовали оккупанты родителей офицера. Отца угнали в Германию. Он прислал оттуда письмо: «Нахожусь в Дармштадте, северные лагеря, барак № 4. Работаю на черной работе». На этом связь оборвалась...

— Теперь вы понимаете, как важно мне дожить до Германии, — тихо сказал в заключение Бочковский. — Всю ее пройду насквозь, а отца разыщу и за потерянных друзей расплачусь... Отцу за пятьдесят... Доживет ли до встречи?

* * *

И еще одну реликвию возит в своем сундучке Бочковский: это обуглившаяся по углам записная книжка в черном клеенчатом переплете. Это все, что осталось ему на память о юном друге Юре Соколове, которого он похоронил 7 июля 1943 года под Обоянью.

— Вот, почитайте, — глухо говорит он. — Какой был человек!

Записи в книжке начинаются формулами аэродинамики: силы сопротивления, тяга винта, угол атаки... Он мечтал до войны стать летчиком. Авиация его влекла и потому, что брат девушки, которую он любил, был пилотом, они дружили.

«27 февраля 1941 года. Разбился Гриша (брат Нади)» — записано в дневнике Соколова.

Но это трагическое событие не отвлекло его от авиации. Наоборот, он еще более решительно добивается посылки в летную школу. Он хочет заменить в строю брата Нади, — Надежды Губаревой. Ее [330] имя часто встречается на этих обгорелых страничках, но даже наедине с собой Юра Соколов был скуп на слова. Только один раз после слова «Надя» он вдруг записал: «Счастье мое я нашел в нашей дружбе с тобой. Все для тебя — и любовь, и мечты...» Товарищи слыхали, как перед последним боем он сказал своему ровеснику Шаландину, которому было суждено погибнуть почти одновременно с ним: «Если что-нибудь случится, напиши Наде. Запомни: Москва, Сокольники... дом 21». Название улицы друзья в суматохе запамятовали.

В свой дневник Соколов записывал только самое важное, что было в его короткой жизни:

5 мая 1939 г. Принят в ряды ВЛКСМ школьным комсомольским собранием.

7 июня 1939 г. Получил комсомольский билет № 7044363.

22 июня 1941 г. Началась война. Добиваюсь посылки на фронт. Пока не берут.

1 июля 1941 г. Мобилизован комсомолом на строительство укреплений в районе Вязьмы.

Дальше идут записи о прочитанном: Чернышевский, Герцен, Добролюбов. Адреса школьных товарищей. Когда все это было записано? Наверное, еще до войны. И снова продолжение хроники событий:

9 марта 1942 г. Исполнилось 18 лет.

17 марта 1942 г. В летчики не берут, буду танкистом. Сегодня принят в Харьковское бронетанковое училище.

24 апреля 1942 г. Первое вождение боевой машины.

9 ноября 1942 г. Присвоено звание лейтенанта.

19 февраля 1943 г. Выехали на фронт.

23 февраля 1943 г. Попал в 1-ю гвардейскую танковую бригаду.

Ему не было еще девятнадцати лет, когда он пришел в часть. Встреча с ветеранами танковой бригады взволновала его, и вдруг он разразился длинной лирической записью о том, что ему вспомнились страницы «Войны и мира», посвященные приведу Денисова в дом Ростовых: «...Там все было наполнено памятью о пережитом. Тысячи нитей, трогательные, хорошие и смешные воспоминания связывали людей. Тепло старой, крепкой семьи. Тепло верных стен, под защитой которых рождались, жили, думали и умирали. Углов, где в сумерках сидели, тесно прижавшись, обещали навсегда дружить...» [331]

И в эти же дни Соколов вписал в свою книжку еще несколько полюбившихся ему высказываний:

В этой жизни помереть нетрудно, сделать жизнь значительно трудней. (В. Маяковский).

Важно только одно: любить народ, Родину, служить им сердцем, душой. Работайте, учитесь и учите других.

Дальше чертеж и формулы стрельбы из танка на ходу по неподвижным целям, и вот последняя торопливая запись карандашом:

Мне не страшно умирать, товарищи. Это счастье — умереть за Свой народ.

(Зоя Космодемьянская).

Вечером в тот же день Соколов погиб. Бочковский вывез его мертвое тело с поля боя на броне своего танка. [332]

* * *

...Вернулся я в Сады Мале к полудню третьего июля. Меня ждали две телеграммы, требующие возвращения в Москву. Да я и сам понимал, что дольше задерживаться нельзя, и так я отсутствовал в редакции почти целый месяц. Надо было собираться в обратный путь.

Командарма я встретил на дороге. Он шел, немного сгорбившись, отираясь на палочку, в мундире и в домашних туфлях. За ним неотступно следовали профессор Беленький, адъютант, вестовой и автоматчики — все с большими кульками, свернутыми из газет: генерал шел в лес по грибы — старинная, с детства, страсть. У меня сразу засосало под ложечкой: по опыту я знал, что если генерал в разгаре штабной работы отправляется собирать цветы, грибы или ловить рыбу — значит, активные боевые действия вот-вот начнутся.

На холмах вокруг хутора стоял прекрасный южный лес — граб, ясень, береза. На полянах — пестрый ковер цветов. Уйма земляники в траве. Да и грибов после недавних дождей немало... Генерал внешне спокоен, много шутит, рассказывает разные разности. Наткнувшись в заглохшем, давно заброшенном саду на глубокий колодезь, он немедленно учиняет своим спутникам экзамен по механике: вынут секундомер, автоматчик собирает камушки. Брошенный в колодезь камень достигает дна в три секунды — какова глубина?.. Спутники смущены... Катуков подсказывает: ускорение... квадрат времени.., разделить пополам... Эх, вы, ученые люди! Военные все должны знать, никогда заранее не представишь себе, что понадобится тебе в бою...

Потом на ходу идет разговор о Богдане Хмельницком, о превратных судьбах дубенского плацдарма в разных войнах, проходивших здесь, о хирургии, о нервной системе. После долгой прогулки сидим под черешней, и генерал сосредоточенно сортирует грибы, разъясняя профессору, как отличать ядовитые от съедобных, и показывая, как надо чистить подберезовики, сыроежки, подъяблоневик, белый гриб. Он приказывает тут же зажарить собранные грибы, и вестовой бежит с ними на кухню... «Сегодня я ем грибы и только грибы!» — кричит вдогонку генерал.

В это время у хаты останавливается запыленный «виллис», и с него легко спрыгивает улыбающийся начальник штаба армии. Снимая на ходу и отряхивая от пыли свою фуражку, Шалин вытирает платком бритую голову и деликатно обращается к командарму со своими обычными словами: «Я к вам на минуточку, Михаил Ефимович...»

И как всегда, минуточка Шалина растягивается на несколько часов. Свежие поджаренные грибы остаются забытыми, — они достанутся на долю автоматчиков, сопровождавших командарма. [333]

Когда уже стемнело, оба генерала ненадолго вышли из хаты, чтобы присутствовать на открытии давно запланированного смотра армейской самодеятельности. К ним присоединился член Военного совета генерал Попель. Вокруг собрались крестьяне. Во время концерта Катуков заприметил в толпе старую женщину, которая стояла, опершись на палку. Ей явно было трудно стоять на ногах, но советские песни и пляски ее заинтересовали, и она не уходила.

Генерал встал, подошел к старой крестьянке и усадил ее на стул рядом с собой. Взволнованная старая крестьянка сидела на кончике стула, распрямив спину, а генерал подбадривал ее: «Устраивайтесь поудобнее, мамаша, мы же все свои люди, я сам крестьянский сын».

Вскоре Катуков, Попель и Шалин покинули концерт и снова уединились в хате, продолжая работу над планом операции. Там, за плотными шторами, до утра горел яркий свет аккумуляторных ламп...

* * *

...Назавтра я распростился со своими старыми друзьями-танкистами и вернулся в Москву. А недели через две в газетах запестрели сообщения с 1-го Украинского фронта — его армии пришли в стремительное движение и хлынули потоком на Львов, Перемышль, на Сандомир, захлестывая попадавшие в окружение гитлеровские дивизии, занимая десятки крупных городов и тысячи селений.

Не случайно так много времени было уделено командованием подготовке этой операции. Видное место в плане отводилось танкистам.

— Мы кое-чему научились... — Эта скромная фраза генерала Катукова, оброненная им как бы случайно на прогулке, напоминала об очень многом, и глубокий смысл ее мы постигали в дни, когда каждый час приносил вести о новых продвижениях танкистов, о лихих и быстрых маневрах, об искусных, уверенных ударах, которые они наносили уже по ту сторону Западного Буга. Они стремительно прорвались через все три линии немецкой обороны, прошли через болота, через торфяники, через осушительные каналы, каждый из которых — готовый противотанковый ров, и пересекли Западный Буг, который немецким генералам казался неприступным.

Читаю скупые сводки о продвижении наших войск на этом направлении, я вдруг вспомнил, как часто камандарм танкистов напоминал своим танкистам о пользе изучения военных записок Брусилова, воевавшего в этих же самых местах. Раскрыв эти записки, я прочел такие слова, посвященные Брусиловым операции, проведенной им с 22 мая по 30 июля 1916 года: [334]

«...У австро-германцев было твердое убеждение, что их восточный фронт, старательно укрепленный в течение десяти и более месяцев, совершенно неуязвим; в доказательство его крепости была даже выставка в Вене, где показывали снимки важнейших укреплений. Эти неприступные твердыни, которые местами были закованы в железобетон, рухнули под сильными, неотразимыми ударами наших доблестных войск. Что бы ни говорили, а нельзя не признать, что подготовка к этой операции была образцовая, для чего требовалось проявление полного напряжения сил начальников всех степеней. Все было продумано и все своевременно сделано».

Двадцать восемь лет спустя сыновья брусиловских солдат, одетые в форму танкистов, летчиков, пехотинцев, в течение трех-четырех дней прошли путь больший, нежели тот, на который их отцам потребовалось более двух месяцев. И если Брусиловский прорыв по праву занял виднейшее место в истории военного искусства, то как, какими словами будущие историки оценят стремительные и грозные операции, которыми так обильна летопись Отечественной войны в период лета 1944 года?..

Польская тетрадь

Я перелистываю последнюю тетрадь своего походного дневника. На ней надпись: «Польская тетрадь, 1944». Обстоятельства сложились так, что мне не довелось следовать со своими фронтовыми друзьями дальше...

Итак, восьмое октября 1944 года. Я снова лечу в действующую армию — на этот раз к берегам Вислы. Где-то там, неподалеку, стоит сейчас 1-я гвардейская танковая армия, она только что отличилась при захвате обширного плацдарма на западном берегу реки, у города Сандомир.

На московском аэродроме неожиданно встречаю своего фронтового знакомого — генерала Николая Ивановича Труфанова, одного из героев Сталинградской битвы. Я видел его в трудных боях на Украине. Расстались мы с ним, когда он был назначен комендантом только что освобожденного Харькова; на него легла тогда невыразимо тяжелая задача — вдохнуть жизнь в умерщвленный гитлеровцами огромный город. И вот теперь, год с лишним спустя, он воюет уже в Польше, за Люблином. Николай Иванович уговаривает меня заглянуть в войска генерала Колпакчи, где он сейчас служит, тем более что это мне по пути.

Москва провожает нас дождем и туманом. Почти до самого Минска летим в сплошной облачности, вслепую. Самолет зверски бросает. И вдруг над Минском черные тучи расходятся, в просветах [335] сверкает солнце, и под нами раскрывается неописуемое зрелище — мы видим свежие следы совсем недавно закончившейся тут величайшей битвы этой войны: бесконечные зигзаги окопов, тысячи глубоких воронок, нескончаемые вереницы обгоревших автомобилей, танков, выгоревшие дотла селения, на аэродромах изуродованные немецкие самолеты, на огневых позициях — умолкшие батареи.

Мы молча вглядываемся в иллюминаторы, бессильные подавить охватившее нас волнение. О том, что здесь произошло, было уже много написано и рассказано; статьи, фотографии и кинокадры фронтовых корреспондентов разнесли по всему свету картины, изображавшие катастрофу гитлеровской армии в Белоруссии. И все же надо было увидеть это своими глазами с воздуха, чтобы составить себе полноценное представление о масштабах беспрецедентной операции, в ходе которой наши войска разбили вдребезги вражескую группу армии «Центр» и продвинулись на запад на 550–600 километров.

Зажатая в клещи, разрубленная на части, загнанная в котлы, отборная группа армий Гитлера была буквально раздавлена. В памяти у всех нас была свежа картина, которую москвичи увидели в один из июльских дней: конвоиры провели по улицам столицы колонну из 57 600 пленных гитлеровцев, захваченных в Белоруссии. В числе пленных были двенадцать генералов — три командира корпуса и девять командиров дивизий.

В ту пору каждый вечер в Москве гремели один за другим артиллерийские салюты в честь новых и новых побед, и по ночам мы в типографии мудрили вместе с метранпажами, как разместить на страницах газеты все приказы Верховного Главнокомандующего с благодарностью победителям, — так много было этих приказов...

Я по старой дружбе продолжал особенно внимательно следить за боевыми действиями 1-й гвардейской танковой армии. Она действовала в составе 1-го Украинского фронта, войска которого в эти дни нанесли серьезные поражения группе гитлеровских армий «Северная Украина», освободили Львов, продвинулись на запад более чем на двести километров, форсировали Вислу, захватили и укрепили большой плацдарм на ее левом берегу{80}. [336]

Замысел наступления, вошедшего в историю под названием Львовско-Сандомирской операции, предусматривал рассечение войск оборонявшегося противника и разгром их по частям мощными ударами на Рава-Русском и Львовском направлениях с дальнейшим выходом на Вислу (стр. 259).

События на участке, где действовали наши друзья-гвардейцы, развивались следующим образом.

Вначале 1-ю гвардейскую танковую армию двинули в наступление на Раву-Русскую вместе с 3-й гвардейской армией генерала В. Н. Гордова, 13-й армией генерала Н. П. Пухова, — давней соратницей катуковцев еще по битве 1942 года под Ельцом, — и конно-механизированной группой генерала В. К. Баранова.

Эта операция началась действиями разведывательных рот и отрядов на участке 3-й гвардейской и 13-й армий вечером двенадцатого июля 1944 года. Наутро после артиллерийского налета вступили в действие передовые батальоны. Четырнадцатого июля перешли в наступление главные силы 3-й гвардейской и 13-й армий. Вскоре Катуков получил приказ — помочь пехоте прорвать вторую полосу обороны противника, — гитлеровцы оборонялись упорно и яростно. В бой была брошена 1-я гвардейская танковая бригада. Сражение продолжалось три дня. В конце концов, сопротивление гитлеровцев удалось сломить, их оборона была прорвана, и в 10 часов утра 17 июля 1-я гвардейская танковая армия ринулась на запад.

Наиболее стремительно продвигалась вперед 44-я гвардейская танковая бригада 11-го гвардейского танкового корпуса под командованием полковника И. И. Русаковского (бывшая 112-я танковая). Уже к 22 часам 17 июля она достигла реки Западный Буг в районе Доброчина, первой вышла на государственную границу СССР. Ее разведывательная группа в составе трех танков под командованием капитана Иванова даже сумела с ходу форсировать реку и захватить плацдарм, который вскоре был использован катуковцами для развития наступления.

Далее, пройдя Сокаль-Крыстынополь, 1-я гвардейская танковая армия, преследуя фашистов, двинулась к реке Сан, держа направление на Ярослав. Полевые армии шли за нею, закрепляя занятое пространство и создавая окружение Бродской группировки гитлеровцев, которая вскоре была ликвидирована.

Наступление развивалось в быстром темпе. Двадцать третьего июля части 1-й гвардейской танковой армии вышли на реку Сан и вскоре освободили Ярослав. Сюда поспешила гитлеровская 24-я танковая дивизия, прибывшая из Румынии, но она была сокрушена.

Одновременно по приказу командующего фронтом маршала Конева генерал Катуков направил свой 11-й гвардейский танковый корпус на помощь танкистам генерала Рыбалко, наступавшим на крепость Перемышль. Эта крепость была взята двадцать седьмого июля совместным ударом частей 3-й гвардейской танковой армии и 11-го гвардейского танкового корпуса.

В тот же день вечером маршал Конев поставил перед 1-й гвардейской [337] танковой армией задачу: через Лежайск — совершить стокилометровый марш к реке Висла, войти на ее берег в районе городов Баранув и Тарнобжег, форсировать ее и захватить плацдарм. И эта задача была выполнена. Двадцать девятого июля передовые отряды, — 1-я и 44-я гвардейские танковые бригады, — вместе с передовыми отрядами 13-й армии переправились через Вислу на подручных средствах. Вскоре подошли главные силы, и началась битва за плацдарм в районе города Сандомир.

Утром 1 августа 1944 года танки и артиллерия 8-го гвардейского механизированного и 11-го гвардейского танкового корпусов уже были за Вислой. На правом берегу реки оставались лишь 64-я гвардейская танковая, две мотострелковые и одна самоходно-артиллерийская бригады — они отражали атаки противника с севера и с юга. Тем временем по паромным переправам, наведенным катуковцами, за Вислу уходили войска 3-й гвардейской танковой армии. Двигались туда и другие соединения — битва за Сандомирокий плацдарм была очень трудной.

Маршал Катуков рассказывал мне после войны, вспоминая об этих боях, что Гитлер придавал особо важное значение битве на Сандомирском плацдарме. Понимая, что плацдарм может быть использован советскими войсками для нового, далеко идущего стратегического наступления, конечной целью которого стала бы окончательная победа над Германий, Гитлер приказал вермахту любой ценой сбросить русских в Вислу, и сам посылал туда свои резервы.

Борьба за Сандомирокий плацдарм продолжалась до восемнадцатого августа и была жестокой и кровопролитной. Но в конечном счете наши войска отбили все контратаки гитлеровцев, и в ходе дальнейших наступательных боев Советской Армии этот плацдарм сыграл немаловажную роль.

В ночь на 21 августа 1-я гвардейская танковая армия была выведена во второй эшелон фронта.

Наряду с другими первоклассными механизированными соединениями Советской Армии, 1-я гвардейская танковая армия действовала отлично, но, по понятным соображениям военной тайны, газеты до поры до времени не сообщали о том, где она и что делает. Разрешалось публиковать лишь сообщения о боевых подвигах тех или иных танкистов или в лучшем случае отдельных подразделений армии. С этим ограничением приходилось мириться.

Тем не менее мы были в курсе боевых дел своих друзей-танкистов: время от времени фельдъегери, развозившие по соответствующим учреждениям фронтовую почту, доставляли нам письма, которые надлежало вскрывать в отсутствии посторонних лиц, а содержавшиеся в них записки полагалось уложить в самый дальний угол редакционного сейфа. Записки эти, ориентировавшие нас в боевых [338] делах в пределах того, что уже переставало быть секретным, очень помогали разобраться в потоке безьшянных. официальных сообщений о каком-нибудь бое за населенный пункт П. или Я. или о форсировании реки С. или В.

Я сохранил некоторые из этих записок, написанных ближайшими сотрудниками командарма и им самим; прочтите их, — они прекрасно передают стиль той эпохи и настроение, владевшее людьми.

* * *
«Жизнь в нашем хозяйстве хороша, да день мал. Работу начали 13.7 частью сил, а полностью с 16 числа. Работать стало тяжельше, чем раньше, — немцы крупные силы бросают на нас, имеем потери и от атак с воздуха, а потом учтите, что на нашем пути, как вам известно, три реки. Помните, в Сады Бельке мы глядели карту брусиловского похода? Ну так вот, она пригодилась.

Я все время в разъездах с М. Е. (Катуковым. — Ю. Ж.), в день ездим по 200 километров. Очень устали, но настроение боевое. Сейчас опять вышли на немецкие тылы, и дальше дело пойдет веселее.

Посылаю вам последние номера армейской газеты, может быть, выберете для печати некоторые эпизоды про отдельных наших героев, это разрешается. Людей вы всех знаете, с ними встречались и сумеете добавить их личное описание от себя.

На этом я кончаю. Плохо вам пишу потому, что очень тороплюсь, — сейчас опять едем на передовую.

А. Кондратенко. 1. VIII. 44 г.»

* * *

«Получили ваше письмо, привезенное Малининым. Бочковскому ваш привет завтра передаст Кондратенко.

Мы начали воевать 13 июля — силами Горелова, — Кондратенко мне сказал, что он уже написал вам об этом. В наступление перешли два общевойсковых «хозяйства», а наш Горелов им помогал. 16–17 июля в прорыв вошли наши основные силы. Курс взяли на Раву-Русскую, а дальше нас повернули на Ярослав и Перемышлъ. Наступали вместе с конниками Баранова.

По пути устроили гитлеровцам «котел» в Бродах — там окружили восемь немецких дивизий. Затем наши войска опять вместе с конниками Баранова переправились через Сан и заняли плацдарм на западном берегу — в районе Ярослава. В тот же день наши передовые части вместе с другими войсками вышли к Висле и стали с ходу ее форсировать. Переправившись у Баранува, сразу же начали расширять плацдарм.

В сводках Информбюро, по понятным вам причинам, о нас долго не писали, вместо фамилии М. Е. указывались «войска Новикова». [339]

Но теперь дело в основном сделано, и совершенные нами операции уже не имеют такой секретности, как в период наступления.

В общем, мы форсировали три реки — Западный Буг, Сан и Вислу. Операция была трудная, но очень интересная. Сейчас еще идет бой.

Дрались все отлично. Пехота от нас не отставала. А вот сейчас, когда перебрасывались в Баранув, был такой момент, что прошли за сутки 150 километров, из них 50 — с боем.

Люди прямо-таки делали чудеса. Особенно хорошо дрались части Темника, Горелова, Бабаджаняна! Теперь, когда нас рассекретили, вы много узнаете из сообщений корреспондентов.

Противник на нашем участке сосредоточил большие силы, но их все же наши танкисты сломили.

М. Е. просит не обижаться, что не пишет сам. Поручил мне, — юн очень занят. Даже совсем не спит, все время в разъездах. Сейчас только приехал и сразу ушел к Москвину (фронтовой псевдоним начальника штаба 1-й гвардейской танковой армии генерала М. А. Шалина. — Ю. Ж.).

Привет. Е. С.»

* * *

«Юрий Александрович! Письма твои получил. Не писал потому, что после того, как ты уехал, у нас начались бои, рейды, форсирование Буга, Сана и Вислы, а потом бои на плацдарме, что на западном берегу Вислы. Бойко, Боярский и Бочковский живы и здоровы. Подгорбунский погиб смертью героя и похоронен в Дембе{81}. Потери были немалые. Горелов теперь работает заместителем у Дремова (командира механизированного корпуса. — Ю. Ж.). Его заменил А. Темник. Бабаджанян (командир бригады. — Ю. Ж.) ранен в горло и лежит у нас в госпитале. Гусаковский (тоже командир бригады. — Ю. Ж.) представлен к званию Героя Советского Союза, но указа о награждении пока нет.

Все. Жму руку.

М. Е. Катуков».

Я слыхал, что после жестоких сражений на Сандомирском плацдарме 1-я гвардейская танковая армия была выведена из боя на пополнение и для подготовки к новым, еще более значительным и важным операциям. Естественно, что мне не терпелось побыстрее [340] свидеться со старыми друзьями и подробнее расспросить их о пережитом. Но до этого мне предстояло провести еще целый месяц у летчиков Покрышкина и, кроме того, хотелось воспользоваться любезным приглашением Н. И. Труфанова и заглянуть к пехоте, которая бдительно обороняла плацдарм на левом берегу Вислы в ожидании, пока Красная Армия соберется с силами для нового сокрушительного удара...

— Вы не можете себе представить, какой подъем сейчас царит в войсках, — сказал мне Николай Иванович, задумчиво глядевший вместе со мной в иллюминатор на вздыбленные поля недавних боев в Белоруссии. — Люди понимают, чувствуют, что до окончательной победы рукой подать. Еще две, от силы три таких операции, как Белорусская, и мы будем в Берлине. Вы представляете себе, — в Берлине! Мог ли я думать в ту страшную морозную ночь, когда мы переходили в свое первое наступление южнее Сталинграда, что мне посчастливится дожить до Берлина? А теперь похоже на то, что доживу...

Он примолк, в глазах его вспыхнул мрачный огонек, и он добавил:

— Хотя, как знать... На войне продолжают убивать.

— Доживете, Николай Иванович, доживете! Вы везучий человек, — помните, как тогда при артобстреле у Белгорода немецкие снаряды вас обошли? — засмеялся я.

Генерал улыбнулся:

— Ну что ж, пусть будет по-вашему{82}.

Но вот и Польша. Мы сразу узнаем ее по непривычному рисунку пейзажа: частые разровненные хутора, дробные полоски крохотных пашен и огородов, узкие дороги, обсаженные деревьями.

Садимся на аэродроме Дысь у Люблина. Пузатые «дугласы» втиснулись хвостами в молодой лесок у дороги, ища маскировки. Их крылья осыпает золотая листва. Пахнет осенью. Красное солнце медленно уходит в лес. Насколько, все же, здешний октябрь теплее нашего, московского!

В сумерках въезжаем в большой город, непохожий на наши. Старинные особняки, какие-то памятники. Оживленные толпы людей на улицах. Мы тщетно ищем гостиницу «Европа», в которой, как меня уверяли в Москве, живет корреспондент ТАСС Афонин, — я собирался к нему присоединиться. Наконец находим, но увы! В вестибюле вежливый польский офицер долго и обстоятельно объясняет нам, что «Европа» кончилась, — была, но кончилась, и теперь тут ниц нема — ни жильцов, ни администратора, а есть тут уч-реж-де-ние. [341]

Утратив всякую надежду поселиться в гостинице, я решаю воспользоваться гостеприимством генерала Труфанова, и мы ночью на большой скорости мчимся на его военной машине по засыпанным желтым листом дорогам в армию Колпакчи.

Тайна старого замка

- Вы, журналисты, всегда любите откопать что-нибудь этакое необычайное, я бы сказал, экзотическое, о чем никто никогда не слыхивал, — заметил, беззлобно подтрунивая надо мною, Николай Иванович, когда мы с ним наутро в ожидании завтрака вышли прогуляться по польской деревне, где разместился штаб армии.

По правде оказать, мне, впервые попавшему в Польшу, да и вообще никогда не бывавшему за рубежом, многое здесь было внове и впрямь казалось экзотическим: солидные каменные дома, окруженные тщательно ухоженными садами; затейливые веранды, увитые диким виноградом и плющом, огненно-красные листья которого, медленно кружась в вое духе, падали на вымощенные галькой дорожки; крестьяне в своих колоритных костюмах. А Николай Иванович, на мгновение задумавшись, вдруг сказал:

— А ведь я могу вам показать одно действительно экзотическое место, оно даже меня поразило, а ведь я видывал виды. Это замок Фирлеев за Вислой, его брала наша 312-я дивизия, и сейчас там наш наблюдательный пункт. Замечательная дивизия, ей присвоено наименование Смоленской за победу под стенами Смоленска. Каждый солдат — орел. Сейчас я как раз туда еду. Хотите составить компанию? Вот там вы действительно найдете для себя необычный сюжет. Подумайте...

Повторять приглашение не потребовалось. Когда за завтраком генерал рассказал мне историю, связанную с замком Фирлеев, я сразу же загорелся желанием немедленно отправиться туда, тем более что замок этот находился на одном из интереснейших участков фронта. Там, за Вислой, армия Колпакчи, вырвавшаяся в недавних боях к реке и зацепившаяся за ее западный берег, упорно и основательно готовилась к новому прыжку на запад. В штабах в ту пору много говорили об искусстве и дерзости наших передовых отрядов, которые с ходу заняли прекрасные плацдармы по ту сторону Вислы, считавшейся в ставке Гитлера неприступной преградой, и я давно мечтал побывать в одном из таких отрядов.

Плацдарм, захваченный солдатами Колпакчи, был выгнут за Вислой, словно туго натянутый лук, от тихого городка Пулавы в обход Яновца к излучине реки. Там, на высоком каменистом мысу, [342] и стоял полуразрушенный древний замок, о котором рассказывал мне генерал.

Когда мы поднялись по усыпанной щебенкой тропе к подножью одной из башен, генерал снял фуражку и взволнованно сказал:

— Вот здесь и произошло все это... Обратите внимание: какую превосходную позицию отдали нам немцы!..

На крутом мысу было тихо. Только изредка вдали, за синим лесом перекатывались отдаленные раскаты грома. Широкая могучая Висла огибала этот непокорный выступ. Позднее ноябрьское солнце серебрило чешуйчатую волну. В древнем парке шуршал сухой лист, и одичавший виноградник жалобно протягивая к небу опаленную первыми холодами медь своих плетей.

Мы прошли по шаткому цепному мосту над глубоким рвом, и древнее каменное гнездо рода Фирлеев предстало перед нами во всей красе. Время долго и упорно точило его старые белые камни, но стены и башни, сложенные четыре столетия назад, еще хранили величие и благородство линий.

Под сводами парадного въезда, иссеченными ядрами и пулями, висел железный щит с изображением рыцаря в латах, и тонкая густая вязь письмен гласила: «Великая симфония веков».

Безымянный летописец повествовал:

Сей замок построен в 1537 году Петром Фирлеем, кастеляном вислинским. Фирлеевы замки стояли также в Огродзенце под Ченстоховым, в Смолени, в Любартуве и других местах. В стены эти вступи, путник, с чувством полного уважения и поэтичности! Они суть свидетельство силы и достоинства знатного рода.

Во времена Яна Фирлея сам воевода Люблинский развлекался здесь, и Ян Кохановский писал свои сочинения.

В 1606 году укрылся в сем замке преследуемый королевским войском Зигмунда Третьего предводитель повстанцев Никола Зебжедовский, и была бы здесь кровавая сеча, если бы не вмешались сенаторы, заставившие Зебжедовского подчиниться королю.

Гордый маршал пошел пешком ночью к королевскому обозу, чтобы поцеловать руку ненавистному для него человеку, прося при этом, чтобы король прислушался к желаниям народа. Король просьбу отклонил. Так под стенами сего замка развеялся окончательно дух терпимости.

Полвека спустя, в 1656 году, замок был осажден шведским войском короля Густава, охрана замка в те времена была немногочисленна. Она оборонялась геройски, но шведы взяли приступом и разграбили замок. Награбленное золото, серебро, бриллианты, гобелены, картины они вывезли на 150 возах. Строения они сожгли четвертого февраля 1656 года. [343]

Замок, однако, был восстановлен, уже в 1672 году отдыхал здесь в январе король Михаил Вишневский. В 1716 году тут долгое время, находился король Август II. И здесь он проводил переговоры при участии князя Долгорукого с конфедератами, желавшими ухода войск Августа из страны.

В 1809–1823 годах, в час нашествия Наполеона, замок пришел в упадок. Мрамор и драгоценности были вывезены отсюда. После этого над дальнейшим разрушением замка работало время».

Внизу таблицы торопливой рукой было приписано:

Сию крепость взяли штурмом 4. VIII. 44 г. советские солдаты майора Нехаева. Уходим вперед, товарищи!

И еще одна приписка мелом:

А также артиллеристы капитана Скрылышева, полевая почта 16943.

Скрипнули ржавые петли двери, и молодцеватый офицер с орденом на груди, козырнув генералу, лихо отрапортовал:

— Старший лейтенант Кичкин! Никаких происшествий на вверенном мне участке не обнаружено, не считая трех разрывов ноль пять левее ориентира два...

И уже менее официальным тоном добавил:

— Тяжелыми кидался, сволочь...

Мы прошли по неширокому внутреннему дворику, заросшему травой, выбившейся из-под растрескавшихся каменных плит. Горьковатый дух прели витал над шуршащей вялой листвой одичалой сирени. Причудливые остовы полуразрушенных башен маячили по углам замка, отдаленно напоминающего плывущий корабль. Стены местами рухнули, обнажая внутренность бесчисленных комнат, зал и переходов, еще сохранивших остатки былой роскоши. Бездонный колодезь, из которого защитники замка в дни осад черпали воду, источал тяжелый дурманящий запах плесени.

Мы поднялись по шаткой скрипучей лестнице на высокую сторожевую башню, вспугивая стайки голубей. Широкий кругозор на десятки километров открывался отсюда. Внизу раскинулся городок Янковец, его пустые домики без крыш напоминали груду спичечных коробочек. Дальше — большой ярко-желтый песчаный бугор, изрытый воронками: за него шла отчаянная драка. Сзади лежали ровные светлые нити многочисленных новехоньких мостов через реку, по которым шли грузовики, танки, колонны бойцов. Впереди — подернутые голубой дымкой стояли леса. Белели домики безлюдных деревень. Зигзагами шли траншеи, линии железных ежей и надолб — там был передний край.

— Не нужно быть военным человеком, чтобы понять значение этой позиции, не правда ли? — улыбнулся генерал, обводя рукой [344] широкий простор. — Честное слово, кастелян Фирлей знал толк в нашем деле, когда начинал строить замок.. Здесь ключ к Висле, и гитлеровцы прекрасно отдавали себе в этом отчет, когда мы шли в наступление. Даже тогда, когда мы форсировали реку севернее и южнее замка, они зубами держались за этот мыс и за эти башни. Нам чертовски трудно было питать боеприпасами свои дивизии, вышедшие за Вислу, пока вот здесь сидели их корректировщики. И надо воздать должное солдатам бравого майора Нехаева — они сделали то, что казалось невозможным. В значительной мере именно им мы обязаны тем, что сегодня являемся хозяевами вот этой завислянской земли. Отсюда мы видим все — вплоть до гор у Сандомира. Ни одно движение в стане врага от нас не укроется, а немцы там, в низине, слепы, как кроты. Они много раз пробовали разбить замок из пушек. Но, во-первых, мы отогнали их, как видите, довольно далеко отсюда, а, во-вторых, эти стены даже для современной артиллерии трудно уязвимы...

Многочисленные легкие выбоины в стенах старой башни красноречиво подтвердили слова генерала. Лишь немногие снаряды пробили каменную кладку, и груды щебня лежали на полу круглой комнаты с четырьмя окнами, выходящими на север, на юг, на восток и на запад.

— Товарищ генерал, разрешите доложить, — оживился вдруг старший лейтенант. — Комната эта, оказывается, тоже вроде исторической. Нам ксендз вон из того костела рассказывал, — он указал на стоявший над обрывом костел XIV века под красной черепичной крышей, истерзанной немецкими снарядами, — здесь жила ихняя знаменитость Францишка Красинская. Вон видите, там в лесочке белеют камни. То был замок сына Августа II, курляндского королевича, назывался «Зверинец» — он туда охотиться приезжал. А Красинская проживала здесь, и было все это в половине восемнадцатого века. Ну, тут у них роман и начался. Родилась потом у них дочка Мария-Христина — она теперь вроде прапрабабка последнего итальянского короля... Да вот и книжечка Красинской, ее дневник. Я эту книжечку у ксендза одолжил.

И старший лейтенант довольно бойко перевел с польского, держа в руках растрепанный старинный томик в переплете с золотым обрезом:

«Мне значительно веселее в Яновце. Замечательное место!.. ...Замок очаровательный, на горе, над Вислой. Старинный, еще со времен Фирлеев. Вид отсюда... на Казимеж и на Пулавы, что принадлежат князьям Чарторыйским, чрезвычайно приятный. Залы и комнаты без конца. Картины и гобелены чудесные. Но кажется, во всем замке мои комнаты наилучшие. Они находятся в высокой башне, и я кажусь себе какой-то романтичной [345] героиней. В башне окна на четыре стороны, и из каждого очаровательный вид. Возле одного из них я чаще всего сижу — из него открывается прекрасное зрелище: дворец...»

— Все сходится, — торжественно воскликнул молодой офицер, — и башня, и четыре окна... Генерал усмехнулся:

— Видите, товарищ старший лейтенант, куда мы с вами забрались, путешествуя от Волги к Висле. Вот пройдем Европу, пожалуй, сможете экзамен на доктора исторических наук сдавать, а?..

И вдруг легкая тень легла на его лицо:

— Вот только путешествие это недешево стоит нам. Мухина-то мы здесь похоронили. И не одного его. Какие люди тут остались: шесть контратак за один день...

Генерал указал рукой на позолоченные осенним солнцем памятники, стоявшие над обрывом. Чья-то заботливая рука укрыла солдатские могилы дерном, обнесла их резной решеткой и украсила цветами. Легкий ветерок с Вислы шевелил листву, опавшую на дорожки, словно ласкаясь к земле, которая приняла храбрецов, взявших приступом этот замок и умерших в его стенах...

Мы подошли к могилам, и я переписал в свою записную книжку надписи, заботливо выведенные солдатской рукой на временных деревянных памятниках:

Старший сержант Г. Н. Романовский, четырежды орденоносец, погиб смертью храбрых в борьбе против немецких захватчиков 16 августа 1944 года. Родился в 1921 году. Вечная слава герою-артиллеристу!

Остапенко Андрей Зиновьевич, 1919 года рождения... Погиб смертью храбрых 18 августа 1944 года...

Могил было много. Хотелось бы переписать все эпитафии, но сделать это было бы физически невозможно.

В ту же ночь мы отправились к майору Нехаеву на передний край. Густой мрак окутывал равнину, которая простреливалась вдоль и поперек. Над черной степью свистели пули. Они с неприятным чмоканьем вшивались в брустверы бесконечного хода сообщения, на дне которого проступала вода; вязкая глина хлюпала под ногами. Идти было далеко: 312-я дивизия сумела основательно расширить завоеванный ею плацдарм. Свой передний край она укрепила отлично. Когда мы, наконец, добрались туда усталые, промокшие и измазанные глиной, нам представилось прекрасное для фронтовика зрелище: хорошо благоустроенные теплые блиндажи, прочные дзоты, отлично закамуфлированные огневые точки — батальон, прошедший долгий боевой путь, домовито, по-хозяйски обживал свои траншеи в ожидании приказа о новом наступлении.

Высокий черноглазый майор с густой шевелюрой и орлиным [346] профилем сидел за столом, аккуратно покрытым бумагой. Тикал будильник. В зеркале над столом отражалась аккуратно повешенная на деревянных плечиках парадная гимнастерка с тремя новенькими орденами. У изголовья аккуратно заправленной койки лежала стопка книг. На стене даже висела подобранная невесть на какой военной дороге картина со странным сюжетом: ворон держит в клюве вишни. По всему чувствовалось, что здесь живет человек, для которого война стала бытом, и трудно было себе представить, что до 1941 года Даут Еретжебович Нехаев был человеком самой мирной профессии: учителем в адыгейском ауле Воченший, там его дожидается мать. Она проводила на фронт троих сыновей: один из них сейчас в госпитале, а двое воюют.

О битве за древний замок майор вспоминает с волнением. Да, это было жаркое и притом лихое дело! Нехаеву трудно охватить операцию в целом, пусть о ее значении говорит начальство. Но ему, как командиру батальона, ясно, что тут был крепкий орешек.

— Ну, а теперь, как видите, мы ушли вперед, — сказал задумчиво комбат. — Все, кто остался в живых, награждены. У каждого добрая зарубка в памяти... Потом, конечно, еще были бои. Через восемь дней после сражения за этот замок мы захватили Облясы Дворские. Там полностью уничтожили 24-й немецкий запасной батальон: было у них триста убитых, а восемьдесят пять мы взяли в плен. Еще захватили пушки, две минометные батареи, 37 пулеметов, больше двухсот винтовок и автоматов, шесть походных радиостанций. Разгромили и штаб этого батальона. В общем, работы хватает. Но этого боя за замок я по гроб жизни не забуду — уж очень необычайное было дело...

И, вспомнив что-то, майор Нехаев улыбнулся и достал из кармана какое-то письмо:

— Вот. Сохранил, как сувенир. Мои бойцы там, в замке подобрали. Как вам нравится?

На изящном конверте, покоробившемся от сырости, бесхарактерным женским почерком было написано: Ясновельможному пану князю Леону Козловскому. Почта Яновец над Вислой.

— Это последний владелец замка, — пояснил майор, — занятный, видимо, был тип... Да и авторша письма тоже... Вы прочтите — словно страничка из великосветского романа. Нашим ребятам даже удивительно: ведь это писалось тогда, когда мы уже строили Днепрогэс и Магнитку!..

Я развернул твердый листок с тисненым гербом. Ализариновые чернила еще не выцвели. Охотнее изъяснявшаяся по-русски, нежели на родном польском языке, графиня писала по старой орфографии — с ятями и твердыми знаками: [347]

12 февраля 1932 года. Варшава.

Дорогой князъ, я все еще сижу в Варшаве и не знаю, когда уеду: никак не могу кончить всех моих дел, очень мне все это неприятно. Но зато думала увидеть Вас перед отъездом, так как Вы писали, что работы в замке окончатся к январю.

Теперь узнала от Николая Николаевича, что и к февралю Вы не приедете в Варшаву...

Очень жаль, но что же делать!

Получили ли Вы мое длинное письмо с поздравлением к Новому году в ответ на Ваш привет? Неужели оно тоже пропало? Во всяком случае, ответа от Вас я так и не получила. Может быть, Вы не любите эпистолярное искусство? А я, как назло, люблю писать длинные хорошие письма и еще больше люблю их получать. Но сейчас у меня нет никакого настроения заняться сочинительством, — я вижу, что мои весточки либо не доходят до Яновца, либо... не доходят до Вашей души.

Довольны ли Вы тем, что у вас в замке ученые раскапывают подземные ходы, что-то ищут и нарушают вековую тишину? Мне почему-то грустно стало, когда я это узнала. Мне все кажется, что Яновец стал уже не тем, каким я его знала летом.

Когда я выздоравливала, прочла дневник Францишки Красин-ской по-польски . и в восторге от этой маленькой книжки. Как чудесно было в замке в те времена! Мне все хотелось с вами о ней поговорить, но, видно, не придется.

А пока до свидания, дорогой князъ, будьте здоровы и счастливы. Я уезжаю далеко-далеко. Но время ведь идет быстро. Год или полтора пройдут скоро, и тогда, бог даст, мы с Вами еще свидимся...

Привет Яновцу

Нина Янковская.

Майор, улыбаясь, сложил письмо, спрятал его в карман гимнастерки и добавил:

— Нас, конечно, мало интересует, встретились они или нет, и чем все это дело кончилось. Но вот за одно сообщение мы определенно благодарны графине: она ненароком выболтала тайну этого старого замка, сообщив о подземных ходах. Мы навели справки. Эти ходы ведут далеко в сторону позиций гитлеровцев и определенно нам пригодятся. Наши саперы очень заинтересовались ими.

Где-то в ночи, за стенами блиндажа гремели разрывы немецких мин. Немцы опять ждали атаки, и тяжелое грозное молчание советского переднего края выматывало у них нервы.

Все шло по плану. [348]

По дорогам Польши

Распростившись с гостеприимными пехотинцами, мы с фронтовым шофером Макаром Приходько покатили на юг, стараясь держаться вдоль Вислы. Я спешил в старинный польский городок Тарнобжег — в этом городе и в его окрестностях разместились дивизии знаменитого 6-го гвардейского Львовского орденов Красного Знамени и Кутузова 2-й степени истребительного авиационного корпуса, чья слава широко прогремела в дни недавней жестокой битвы за Яссы. Руководил им замечательный человек, опытнейший генерал Александр Васильевич Утин. У него было три дивизии — 23-я гвардейская, которой командовал мой старый друг, участник создания первых комсомольских организаций в Ростове Грисенко, 22-я — мужественного истребителя и опытного командира Горегляда и 9-я гвардейская, командиром которой был самый знаменитый летчик нашего времени, трижды Герой Советского Союза молодой сибиряк Александр Покрышкин; мы познакомились с ним недавно в Москве, и теперь мне предстояло собрать материал для книги об этом незаурядном человеке.

Сначала мы двинулись по отличному шоссе, обсаженному старыми ивами, на Ополье, оттуда повернули на Красник, к местам жестоких битв 1914 года. По сторонам расстилались бедные песчаные поля, пестрели мелкие наделы. Мой водитель, старый колхозный бригадир, с твердым сознанием превосходства коллективного хозяйства над единоличным и с чувством жалости к владельцам этих мелких участков философствовал:

— Оно ж жило тилыки для сэбе. Посадить оце бурячкив трохи накопае, здасть на фабрику, жому одержить для худобы, тай живе Нудьга яка, тьфу! И промысловости у нього не було ни якой, и для обороны ничого не було. Ото Гитлер их и подолав. Може тепер зрозумиють, як воно краще жити...

Потом потянулись поля побольше и побогаче — то были имения польских панов. Часто встречались узкоколейки — их строили помещики: сеть железных дорог здесь довольно редка, а автомобилям по песку ходить трудно. На крохотных, словно игрушечных, давно уже заржавевших рельсах замерли такие же игрушечные паровозики и вагончики.

От Закликува до Развадува ехали через лес, по бревенчатому настилу, — вытрясло у нас всю душу. Развадув оказался довольно большим городком, прилепившимся к железнодорожной станции. В небо уперлись шпили костелов. Перед городком — переправы через Сан — широкую, спокойную ре.ку. Невольно снова вспомнилась первая мировая война — сколько русских людей тогда погибло на берегах этой реки, такой тихой и невозмутимой на [349] вид!

Но вот и Тарнобжег. Полковник Александр Иванович Грисенко встречает меня с обычным радушием. Мы толкуем с ним всю ночь о недавних воздушных боях у Ясс, в дни прорыва наших войск ко Львову и Перемышлю, а также на Сандомирском плацдарме. Выясняю, что командный пункт Покрышкина рядом, в местечке Мокшишув. Дивизии Покрышкина, Грисенко и Горегляда собраны в кулак, они готовы в любой день и час возобновить воздушное наступление. Летчики у них отличные, поэтому потери в летних боях были не так уж велики. А бои эти были очень жестокие. 6-й гвардейский истребительный корпус прикрывал своими крыльями армии, устремившиеся вперед, в том числе и 1-ю гвардейскую танковую.

Я слушал увлекательные рассказы Грисенко и думал: «Эх, старина, хорошо бы и о тебе новую книжку написать!» В канун войны я посвятил его боевым делам книгу, которая называлась «Крылья Китая», — в ней он фигурировал под псевдонимом Ван Си: вместе с другими нашими летчиками Грисенко в качестве добровольца воевал в Китае, помогая отражать атаки японских агрессоров. Именно там он открыл свой боевой счет, сбив несколько самолетов с изображением красного солнца на крыльях, там и заработал свой первый орден Красного Знамени.

А эту войну он встретил в небе Киева. Не в пример многим, менее опытным командирам, Грисенко, едва почуяв в начале июня 1941 года, что в воздухе запахло порохом, на свой страх и риск приказал пилотам зарядить боевыми патронами скорострельные пулеметы своих самолетов и быть в боевой готовности номер один. Риск и страх были велики — в те годы за подобное самоуправство по головке не гладили, но полк стоял в лагере, начальство находилось далеко, и все сошло. Зато по первой боевой тревоге — немецкая авиация налетела на Киев с рассветом 22 июня — полк Грисенко мгновенно поднялся в воздух и встретил гитлеровцев огнем.

Вот так этот человек и начал воевать, сражался он потом на многих фронтах и всюду с одинаковым упорством и энергией. Только над Сталинградом ему не повезло: немецкий ас разбил в бою его самолет, и Грисенко спустился на парашюте, обливаясь кровью: он был без ноги. И все же этот упрямейший человек, научившись после выздоровления отлично ходить на протезе, добился возвращения в действующую армию и снова летал, командуя уже истребительной дивизией...

Следующее утро выдалось хмурым, туманным. Я с утра побродил по Тарнобжегу, присматриваясь к незнакомому городу. Побрился за восемь злотых у хмурого брадобрея, вывеску которому заменял начищенный до блеска медный тазик, висевший у двери. Пошел [350] наугад вдоль улицы, разглядывая встречных людей и читая вывески. В городе оказалось неописуемое множество адвокатов, нотариусов, парикмахеров. Бесчисленные магазинчики, как и и Люблине, поражали удивительным обилием никому не нужных предметов и астрономическими ценами. Я записывал в своем блокноте:

«Модистка Анна Фортуна: капелюш — 2000 рублей». «Книжно-писчебумажный магазин: школьная тетрадь — 10 рублей», «Универсальная лавочка: спички — 10 рублей за коробок; детская шляпа из прозрачного целлулоида — 20 рублей, стакан пива — 40 рублей».

Навстречу мне шли важные господа в накрахмаленных воротничках, бежали вприпрыжку веселые босоногие мальчишки, катили дамы на велосипедах. У дверей домов с выбитыми стеклами сидели кое-где в ободранных креслах часовые с автоматами. На каменный тротуар слетали с вековых кленов большие огненные лапчатые листья. Было еще тепло, и у домика, где квартировал Грисенко, цвели крупные розы. Вспоминалось: а в Москве, наверное, уже снег...

Я направился во дворец графов Терновских, главную достопримечательность Тарнобжега, где теперь квартировали летчики полковника Грисенко. За солидными каменными воротами я увидел вековые вязы, горбатый мост через крепостной ров, большую овальную клумбу, засаженную по случаю военного времени цветной капустой вместо роз, и за нею — гармонично сложенный строгий дворец с гербом над парадным подъездом, с остроконечной башней с часами, где время аккуратно отбивает мелодичный серебряный колокол, с приветственной надписью в адрес панов и паненок, переступающих порог дворца. Весь фасад был заткан пестрым ковром дикого винограда.

Половину дворца все еще занимала графская челядь, а во второй половине жили летчики. Запомнился огромный зал с камином и статуями. Вдоль великолепного обеденного стола из красного дерева стояли наскоро сколоченные из березовых поленьев и неструганых досок лавки: стулья и кресла гитлеровцы успели увезти.

Вместе с дежурным по части майором мы вышли из дворца в обширный сад, спустившись по широкой каменной лестнице к просторному зеленому газону. Вдали виднелись заброшенный фонтан и подернутый ряской пруд, укрывшийся в тени ясеней и кленов. Во все стороны расходились аллеи столетних деревьев. Я пригляделся и не поверил своим глазам: под ветвями каждого дерева стояла красноносая «кобра». Крылья самолетов были усыпаны палым листом — отличная маскировка! [351]

Ну, а как же взлететь отсюда?

— Представьте себе, — сказал, улыбаясь, майор, — этот вековой газон оказался отличным полевым аэродромом. Длина для разбега и для посадки достаточна. Гитлеровцы и представить себе не могут, что мы здесь сидим. Это наш батя придумал... — Батей звали в дивизии полковника Грисенко.

И словно ради иллюстрации к его словам, из-под старых кленов вдруг вырулили две «кобры» и после короткого разбега взвились в небо.

— Пошли на охоту, — сказал майор.

Вечером к полковнику нагрянули гости: командир корпуса генерал-лейтенант Александр Васильевич Утин, плечистый гигант со светлым проницательным взглядом и приветливым, открытым лицом, и его начальник штаба генерал-майор Александр Алексеевич Семенов, черноволосый, подвижной, всегда немного саркастичный, с этакой хорошей усмешкой. Все трое — Утин, Семенов, Грисенко — давние соратники, все понимают друг друга с полуслова, готовы за товарища горой постоять. Война навек сдружила хороших людей, которые сумели проявить характер перед лицом самых невероятных трудностей и которым нечего скрывать друг от друга. Дожить бы только до победы...{83}

— Да, дожить бы до победы, — задумчиво повторяет Утин, когда я чистосердечно выкладываю ему то, что думаю: он из тех людей, которые сразу располагают собеседника к откровенности. И вдруг он оживляется: — А вы знаете, какие моменты на войне самые критические? Я вам сейчас скажу: начало и конец. Да-да, не только начало, но и конец. И конец войны, пожалуй, для многих из нас будет еще более критическим, чем начало... Начало, конечно, было трудным, очень трудным, в начале войны люди еще не отдают себе отчет в том, что такое война и какие нечеловеческие испытания она несет. Потом человек все же свыкается с войной. Он привыкает к тому, к чему, как казалось вначале, привыкнуть просто немыслимо. Но вот близится конец, и тут возникает новая драматическая ситуация. Поймите: человек воевал три года и остался жив. Больше того, он стал героем, прославлен, у него вся грудь в орденах. Но на войне продолжают убивать вплоть до последней минуты. И каждому хочется, безумно хочется — что там говорить! — дожить до этой минуты, чтобы воспользоваться плодами победы. А тут надо снова и снова рисковать, надо ежеминутно испытывать свою судьбу...

Утин постучал пальцами по столу, помолчал и потом тихо, но твердо добавил: [352]

— Мне говорили, что вы собираетесь писать книгу о Покрышкине и его друзьях. Они заслужили этого. Но когда будете работать, все время думайте вот о чем: каким бы героем ни был человек, он прежде всего остается человеком. Не рисуйте вы их этакими бронзовыми фигурами на постаментах. Может быть, они и не признаются вам, но я вам скажу: сколько бы самолетов ни сбил летчик, все равно перед каждым боевым вылетом у него где-то, может быть в подсознании, бьется какая-то жилка: чем все эта кончится? И чем ближе к победе, тем острее будет тревога. Именно поэтому мы сейчас удваиваем требовательность к людям, невзирая на чины, звания и ордена. Если хотите, мы держим их в ежовых рукавицах, требуя строжайшей дисциплины и не давая никому ни малейшего послабления.

— И еще одно обстоятельство надо учесть, — вмешался Семенов. — На войне люди выдвигаются необычайно быстро, и это естественно. Но вот что опасно: если человек не обладает должным запасом самокритичности, у него начинает кружиться голова, он начинает думать, будто стал каким-то особым, необычным, сверхгениальным существом, а раз ты гений, тебе все дозволено и тебе требуются почести. Я считаю, что для героя очень важно быстрее переступить тот рубеж, когда ему дозарезу требуется корреспондент, который без конца прославлял бы его подвиги, бригада кинооператоров, которая снимала бы каждый его жест, и индивидуальный бачок с пятнадцатью литрами водки, и стать нормальным солдатом.

Долго длилась эта откровенная беседа, раскрывшая мне многое в характере армейской жизни на четвертом году войны. Слушал я своих собеседников и думал, тайно восхищаясь ими: до чего же выросли наши командиры на войне, как глубоко они научились мыслить, как чутко реагируют на все то, что приносит фронтовая жизнь, как хорошее, так и плохое. Они очень требовательны и к себе, и к своим подчиненным, и это совершенно необходимо в том суровом и беспощадном мире, который окружает людей на войне. Но какое внимание к людям и, если хотите, нежность к ним скрывается под этим железным панцирем драконовской требовательности!

В село Мокшишув, где разместился командный пункт полковника Покрышкина, я добрался наконец 14 октября. Здесь тоже стоял замок, в нем жили летчики 16-го гвардейского истребительного полка, которым раньше командовал Покрышкин, а теперь он был передан дважды Герою Советского Союза уральцу Речкалову. Местечко было бедное, утопавшее в невылазной грязи, дома деревянные, крытые соломой. Аэродром находился километрах в четырех от Мокшишува.

Покрышкин жил в хате, которую ее хозяева разукрасили пожелтевшими [353] фотографиями своих родственников, зелеными бумажными розами и херувимами. Мы встретились как старые знакомые. За месяц до этого Покрышкину, который только что получил третью Золотую Звезду, был предоставлен отпуск, и он летал к своей семье в Новосибирск. В Москве его пригласили в ЦК комсомола, там и было решено, что я буду писать о нем книгу; по этому случаю мне было поручено сопровождать его в поездке на родину, чему, говоря по совести, он был совсем не рад: в кои-то веки довелось встретиться с родными, а тут еще за ним вслед послали целую группу журналистов и кинооператоров. Слава не испортила этого спокойного и выдержанного сибиряка, он был не из тех, кому, как заметил накануне генерал Семенов, требуются для поощрения личный корреспондент, кинобригада и персональный бачок водки на пятнадцать литров.

С моим присутствием Покрышкин тогда смирился, как с неприятным, но неизбежным обстоятельством; когда же я добрался до Мокшишува, он сделал все, чтобы я смог спокойно работать, хотя в самой дивизии, продолжавшей участвовать в боевых действиях, никакого спокойствия не было и быть не могло.

Помнится, в первый же вечер Покрышкин привел меня в высокий зал замка, превращенный в клуб летчиков, и перезнакомил там со всеми ветеранами полка, в котором он вырос. В выбитые стекла дул ветер. На простыне, заменявшей киноэкран, метались серые тени — механик показывал ветхий, часто рвавшийся фильм «В старом Чикаго». Летчики стояли и сидели на полу. Терпеливо дождались конца фильма и побрели по своим хатам, еле вытягивая ноги из хлюпающей грязи. А рано утром многие улетели на боевое задание. Те же, кто оставался на аэродроме, проводили учебные полеты и стрельбы — в стороне от деревни Покрышкин устроил полигон: мишени были ограничены дерном и посыпаны песком; самолеты, строем ходившие на полигон, поочередно срывались в пике и били по мишеням из пулеметов и из пушки. Потом они садились на аэродром, и Речкалов устраивал им критический разбор, словно перед ним были рядовые учлеты, а не боевые летчики.

Требовательность и еще раз требовательность! Я вспомнинал слова генерал-лейтенанта Утина, думавшего о том, как довести свой гвардейский истребительный корпус до Берлина, до часа победы собранным и дисциплинированным, готовым на любое испытание...

Здесь, в Мокшишуве, я прожил несколько недель. За ото время я близко узнал и полюбил летчиков-гвардейцев. Исписал груду блокнотов, собрав обширный материал об их боевом пути. Обо всем том, что я увидел и услышал, было написано в моей книге «Один «МИГ» из тысячи», увидевшей [354] свет уже после войны, и вряд ли сейчас стоит вновь подробно рассказывать о встречах в Мокшишуве, тем более что нам пора уже обратиться к тому, чем были заняты в эти дни наши друзья из 1-й гвардейской танковой армии, главные герои этого повествования. К ним мы сейчас и направимся.

Между боями

Около часу полета на зыбком стодесятисильном связном самолете У-2 — и я на командном пункте командарма Катукова. Мы приземляемся на опушке живописного леса, все еще сверкающего ослепительным блеском своей разноцветной осенней листвы, хотя на дворе уже стоит ноябрь, по нашему московскому разумению, время зимнее. Светит солнце. В золотистом лесу белеют разбросанные среди деревьев прихотливые виллы. Слева и справа от тропинок во мху желтеют шляпки грибов. У каждой калитки надпись, — название виллы: «Лесная», «Ганна», «Мария»... Разрушенный обстрелом отель...

Мы уже не в Польше, мы на Украине, но совсем рядом с границей. Это небольшой курорт Лазенки, близ Немирова. В здешние тихие места 1-я гвардейская танковая армия отошла после жестоких боев на Сандомирском плацдарме, чтобы перевести дух, принять пополнение, вооружиться новой боевой техникой, которая непрерывно движется к фронту из уральских арсеналов, и подготовиться к новому сокрушительному и глубокому удару, — на сей раз наверняка вырвутся уже на германскую территорию.

Пожалуй, впервые за годы войны мои друзья-танкисты разбили свои бивуаки в таких комфортабельных местах. Гляжу я на эти виллы, и в памяти всплывают убогая изба в заснеженной подмосковной деревне, где мы впервые встретились с Михаилом Ефимовичем Катуковым — тогда еще полковником и командиром бригады; жалкая землянка в лесу близ Скирманова, где я его увидел в солдатской шинели, на петлицах которой были наскоро начерчены химическим карандашом две звездочки — его первый генеральский чин; халупа под Ельцом, где я встретил этого человека как командира корпуса; бесчисленные блиндажи и шалаши в лесах южнее Белгорода, откуда он управлял быстро продвигавшимися на юг бригадами и корпусами своей танковой армии; снова крестьянская изба в Прикарпатье...

Далеко шагнула танковая гвардия — от Москвы до самой Вислы, и еще дальше ей предстоит пройти — до Берлина, не меньше! А как изменились, как выросли люди в армии. На усыпанных песочком [355] тропинках я встречаю щеголеватых офицеров в отлично выглаженных мундирах и ярко начищенных сапогах. Пока еще не распространился нехороший обычай — прятать свои награды, и люди ходят во всем блеске, с малиновым звоном бесчисленных орденов и медалей. Носить награды — это не признак нескромности, как станут думать двадцать лет спустя иные скептически настроенные молодые люди, плохо представляющие себе, какой ценой они дались. Нет, каждый орден и каждая медаль — это зарубка в памяти о каком-то неимоверном и чрезвычайном усилии духа и таком страшном напряжении физических сил, какого не забудешь вовек.

Иных я узнаю, другие мне внове. Летнее наступление далось армии дорогой ценой, многих ветеранов армия потеряла на пути от Луцка до Сандомира. Но вот я вижу шагающего к себе на виллу разведотдела полковника Соболева, с которым мы так часто встречались в боевой обстановке. Пробежал в оперативный отдел вечно торопящийся и сосредоточенный Никитин. А это кто такой? Батюшки, сам Володя Бочковский, неистребимый командир 2-го танкового батальона 1-й гвардейской бригады, которого, словно заговоренного, щадят все пули и снаряды вермахта: только ранят, но не убивают...

Не успеваем мы с ним наговориться вдоволь, как Володя вдруг молодцевато подтягивается и становится по стойке «смирно», держа руку под козырек, — по дорожке навстречу нам шагает неразлучная троица: сам командарм, его начальник штаба Шалин и член Военного Совета армии Попель. Я про себя фиксирую: на кителе у Катукова прибавилась Золотая Звездочка Героя Советского Союза, у Шалина — третий по счету орден Кутузова, на генеральских погонах Попеля появилась вторая звездочка — и он уже генерал-лейтенант...

— Вольно! — весело командует командарм, любуясь бравым танкистом, своим давним любимцем. — Как дела там у вас в бригаде сегодня, не начали предаваться кейфу от избытка комфорта?

— Никак нет, товарищ командарм, — звонко отвечает Володя, — даем двойную норму заданий по учебе и по уходу за матчастью.

— Правильно делаете. Но учтите: надо дать людям и отдохнуть малость, пока есть такая возможность, — говорит Попель. — Как там у вас с самодеятельностью? Готовите праздничный концерт?

— Готовим, товарищ член Военного совета. — Думаем, лицом в грязь не ударим...

Командарм зовет прогуляться по парку.

— Гляди, Володя, — обращается он к Бочковскому, — ты видишь этот дуб? Русь была еще языческая, а он уже рос...

Перед нами тысячелетнее дерево, как о том свидетельствует табличка, укрепленная чьей-то заботливой рукой. Огромное дупло [356] когда-то было заложено кирпичом и залито цементом — для сохранности редкого дуба. Фашисты выворотили эту начинку.

— Наверное, клад искали, — брезгливо морщится генерал, и, обращаясь к Попелю, говорит: — Николай Кириллович, надо будет сказать нашим, чтобы поправили. Ведь этому дубу цены нет...

Поглядываю я исподволь на своих фронтовых друзей, и какое-то глубокое, теплое чувство охватывает душу — как все-таки выросли эти люди за три с лишним года войны! Да и не только они, вся армия выросла. Я вспоминаю свой недавний визит к пехотинцам Нехаева — ведь это профессора ближнего боя. Вспоминаю встречи с летчиками Покрышкина — каждый из них сильнее любого гитлеровского аса. А как закалились танкисты! Нет сейчас в мире армии, которая по силе, упорству и военной мудрости могла бы сравниться с нашей. И что самое примечательное, сила эта была обретена уже в боях, после тяжких военных неудач 1941 года, когда Гитлер, беседуя 4 июля с генералами своего верховного главнокомандования, хвастливо воскликнул:

«Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически он войну уже проиграл. Хорошо, что мы разгромили танковые и военно-воздушные силы русских в самом начале. Русские не смогут их больше восстановить...»{84}.

С тех пор прошло всего три года. И вот уже Красная Армия стоит у ворот Восточной Пруссии, а советские танковые и военно-воздушные силы, которые Гитлер считал уничтоженными, готовятся к решающему удару по его рейху, который он считал тысячелетним. В сущности Красной Армии осталось добить Гитлера, и она его скоро добьет, хотя решение этой задачи потребует еще не малых усилий и — увы! — большой крови...

Жизнь в частях армии идет размеренным ритмом: ученья, политзанятия, уход за боевыми машинами, прием и размещение пополнений. В бригадах, корпусах — опытные военачальники, в штабе — поднаторевшие в своем деле оперативные работники, способные мгновенно уяснить замысел командарма и претворить его в точно разработанные графики движения войск. Поэтому, пока не возобновилась военная страда, Михаил Ефимович Катуков может позволить себе, наконец, — может быть, впервые за долгие месяцы, — нормально спать, по вечерам посидеть за книгой и даже сходить на охоту в выходной день. Это может прозвучать странно, но, как видите, даже на войне случаются выходные дни, хотя и крайне редко.

Я пользуюсь удачной возможностью, чтобы присмотреться поближе к этому незаурядному и самобытному человеку, наблюдая за ним в непривычной обстановке фронтового бивуака в час передышки [357] между боями. И вот записи тех дней, сделанные вечерами во фронтовом дневнике. В них нашли какое-то отражение черты характера одного из выдающихся русских полководцев, который вышел из самых низов народа и, достигнув весьма высокого военного поста, остался таким же, каким знавали его в родном подмосковном селе в Коломенском уезде в старые годы.

* * *

6 ноября. По случаю предстоящего праздника командарм разрешил себе поохотиться на зайца. Ежели будет что-либо срочное, конечно, охота не состоится, но пока что все тихо. Генерал еще со вчерашнего вечера священнодействует: идет зарядка патронов. Китель с погонами и орденам.и снят, надет грубый свитер, поверх него — подтяжки. Со стола убраны все бумаги. Извлечены из походного ящика коробок с охотничьими патронными гильзами, мешочек с бездымным порохом, папиросная коробка с капсюлями. Пущены в ход и аптекарские весы (не те ли, что были подобраны в «пещере Лейхтвейса» за Волоколамском?) для дозировки пороха и дроби. Генерал весь вечер просидел за столом, набивая патроны с такой сосредоточенностью и усердием, словно это было делом величайшей государственной важности, — видать, сильно он соскучился по охоте.

В поле мы выехали сегодня после обеда на «виллисе». С нами Шалин, которого командарм уговорил-таки принять участие в задуманном им деле. Поверх генеральской шинели Катуков подвязал простенький охотничий патронташ. В руках — трофейная двустволка, подарок комбрига Бойко.

Останавливаемся на пахоте. Сквозь низкие облака временами проглядывает солнце. Дует холодный ветер. Вокруг — узкие полоски индивидуальных полей: зябь, клеверище, озимь, тут же грядки еще не убранной капусты — раздолье для зайцев! Вокруг деревушки, перелески. Зайцы, как поясняет Катуков, прячутся в бороздах и в сухой траве, ожидая темноты, чтобы выйти на промысел. А спугнешь косого, и он пойдет петлять по пахоте...

Так и есть! Ошалевший заяц, напуганный голосами, выпрыгивает из канавки метрах в десяти от генерала. Резкий поворот, выстрел, второй — заяц перекувырнулся, бьет лапами, затихает... Есть почин!

Дальше охотники идут цепью: Катуков, Шалин, адъютант командарма, шофер. Два зайца уходят с подбитыми лапами. Уже под вечер удается подстрелить четвертого, Катуков присуждает его, по всем охотничьим правилам, Шалину: его выстрел был последним. Дома Катуков методично и старательно наставляет повара, как надо снимать шкуру с зайца, чтобы не попортить мех: из него же шапку можно сделать!..

Потом за ужином, уминая зайчатину с вареной картошкой, умиротворенно говорит:

— А мне ничего и не надо бы, кроме такой вот жизни. Быть бы после войны лесником где-нибудь у озера: охота, рыба, лес и больше ничего. Я же простой мужицкий сын и жить хочу по-мужичьи...

Катуков с детства сохранил привязанность к простой и неприхотливой [358] пище. Его любимые блюда — щи с грибами, печеная картошка, как лакомство — суп с селедочными головами. С восторгом он поедает жареное свиное ухо — в достопамятные времена его детства мальчишкам в деревне всегда оставляли свиные уши, и ему даже в Питер, где он работал мальчиком в молочной фирме, прислали из дому однажды пару таких ушей — он не может забыть этого до сих пор. В качестве особого деликатеса повар выпекает для генерала крендели из ржаной муки, посыпанные крупной солью... Генерал долго молчит, потом вздыхает и добавляет:

— Только не отпустят, наверное, в лесники. Боюсь, что и после войны генералы потребуются. На всякий пожарный случай...

* * *

7 ноября. С утра еду с командармом и членом Военного совета в бригады 8-го гвардейского механизированного корпуса. Лагеря в лесах обширные; добротно сделанные, обшитые свежим тесом, блиндажи — каждый на взвод — строить их научились, не то что было в начале войны. У блиндажа окоп — на всякий случай. Дорожка усыпана песком. Расчищены парадные линейки — как в довоенных лагерях. Возле каждого блиндажа на земле ради украшения — нечто вроде клумбы из кирпича, угля и песка: мозаикой выложены гвардейские знаки, ордена Славы, изображения танка, лозунги.

Под навесом — столовая. Очередь у жбана с водкой, рядом с которым — груды бутербродов на закуску: праздничные сто граммов по списку. Отсюда к столу...

Катуков тут же обрушивает на командира бригады кучу вопросов:

— Что сегодня на обед? Борщ, котлеты, рисовая каша, а на закуску колбаса? А ну, попробуем... Позвольте, а почему на столах нет горчицы? Где перец? А хрен? Чтоб было!.. — Потом почти без передышки: — А гвардейские знаки у всех?.. Почему не у всех? Ленточки за ранение все, кому положено, носят?.. Почему не все? У нас их полон склад. А вы понимаете, какое значение имеют гвардейский знак и золотая или красная ленточка на гимнастерке? Ведь это удваивает авторитет ветерана среди новичков, пришедших с пополнением!..

Пока что командарм настроен благодушно. Но вот он увидел нечто такое, что в его глазах выглядит как подрыв основ воинского порядка: бочком-бочком к столу прошмыгнули двое бойцов в гимнастерках без погон. Боже мой, какой тут происходит взрыв гнева!..

— Что такое? Кто такие? Как это так — «не успел пришить на новую гимнастерку»? Не уважаете воинскую форму? Да вы знаете, что такое погон для военнослужащего? Это высший почетный знак того, что Родина доверила тебе ношение оружия! Немедленно возвращайтесь во взвод, приведите себя в порядок и только тогда приходите на обед, а завтра вам обоим наряд вне очереди...

И тут нагоняй всему начальству от командира взвода до комбрига:

— У двоих бойцов не оказалось погонов. Что это — мелочь? Нет! Вы скажете: «Есть отдельные растяпы». Неправильно! Нет настоящей воинской дисциплины — вот что это значит. Нет должной требовательности! Сегодня у вас люди не носят погоны, нарушая тем самым приказ правительства, а начнутся [359] бои, и я уверен — у вас дивизион артиллерии вовремя не придет, вам дадут понтоны — вы их не доставите вовремя на переправу, вы пошлете свои батальоны в атаку, а люди начнут отставать. Простая вещь — погон. А за ним я вижу важные дела. Сегодня у вас люди забывают надеть свои знаки воинской службы, а завтра они дымовые шашки забудут взять, неорганизованно выйдут на рубеж, сорвут выполнение боевого приказа. И вот сегодня у нас с вами великий праздник, а я вынужден вам выговаривать за эти неприятные, будничные вещи. И это только потому, что вы до сих пор не сумели привить своим людям точность, исполнительность, привычку к воинской дисциплине...

В другой бригаде — разговор уже совсем в другом ключе, с пятнадцатилетним воспитанником части Мишей Филатовым, лихим мотоциклистом. Его отца убили гитлеровцы, а мать умерла, и командир роты технического обеспечения старший лейтенант Фомин подобрал сироту...

— Ну как, солдат, хочешь стать офицером?

— Хочу шофером...

— Ну что ж, можно и шофером, тоже специальность неплохая, — улыбается Катуков. Потом, заметив, что у парня под мышкой порвана шинель, вдруг спрашивает:

— У тебя иголка есть?

— Я не портной, товарищ генерал, я мотоциклист...

Катуков молча снимает фуражку и показывает пришпиленную за тульей иголку с ниткой. Потом назидательно говорит:

— Вот. Генерал, а иголка всегда при мне. Понял? Достань сейчас же иглу и зашей рукав. Сам, без всяких портных. А мы тебя потом в суворовское училище отправим...

Там же, в батальоне командарм остановил вдруг молоденького голубоглазого бойца:

— Карел?

— Так точно..

И вдруг Катуков зачастил на эстонском языке, имеющем общие корни с финским. Солдат все понимает, отвечает по-карельски. Потом, осмелев, спрашивает:

— Товарищ генерал, а откуда вы знаете нашу речь?..

— Видишь ли, когда мне было семь лет, отец мой батрачил в Петергофском уезде у барона фон Врангеля, барон тогда еще был полковником. Кругом была эстонская ребятня. Ну, и я говорил по-эстонски, как все. Прожил там с отцом целый год...

Память у этого человека феноменальная!

Но вот мы добрались и до нашей любимой 1-й гвардейской танковой бригады. Рапортует дежурный по лагерю гвардии капитан Баландин. Опять строгий вопрос:

— Что на обед?

— Борщ и котлеты... [360]

— А почему винегрет на закуску не сделали? Сегодня же праздник! Учтите, чтоб завтра обед из трех блюд!.. А что вечером?

— Концерт художественной самодеятельности...

Весть о том, что командарм здесь, уже облетела лес. Сбегаются люди, я вижу знакомые лица. Конечно, и Володя Бочковский здесь же. На лужайку спешит новый комбриг Абрам Матвеевич Темник, усатый подполковник, бывалый офицер, чем-то похожий на лермонтовского штабс-капитана Максимыча, каким я себе его представляю. Катуков хитро прищуривается:

— Вам прислать сюда в лесок палок — городки для бойцов нарезать или сами найдете, товарищ комбриг?

— Сами нарежем, — смущенно отвечает Темник.

— А где у вас волейбольные площадки? Сетки есть? А мячи? Потом — к группе бойцов:

— Что же это вы, гвардейцы, в поход, что ли, ради праздника ходили? Сапоги у вас рыжеватые. Чистить нечем? Говорите, вакса есть? Так за чем же дело стало?

Смутившиеся танкисты ныряют в блиндажи за сапожными щетками. Подходят другие, празднично подтянутые, по всей форме одетые, в хорошем настроении. Это танкисты Бочковского. Генерал доволен их выправкой:

— А ну, станцуем «барыню»! Где гармонь? А барабан? Да что же это за солдатские танцы без барабана? Говорите, нету? А сколько вы баранов съели, неужто не могли кожу на лукошко натянуть?

Звучит лихая музыка. В круг выходят сразу человек десять. Веселье! Собирается большая толпа. Бочковский глядит на танцоров. Видать, хотелось бы и ему в круг, да с укороченной после ранения ногой не очень-то попляшешь. И вдруг Катуков, вснользовавшись паузой, заводит уже серьезный разговор:

— А вы читали предоктябрьскую статью нашего всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина? Там ведь и о вашей бригаде написано!

— Читали!

— Вот были мы у него с Николаем Кирилловичем Попелем, членом Военного совета нашей армии, так он сорок минут про вас расспрашивал... «Я старик, — говорит, — а за ними слежу. Слежу!» Он еще в подмосковных боях бригаду приметил, с тех пор постоянно интересуется ею. Так что смотрите, не подведите свою бригаду перед Михаилом Ивановичем! Не то конфуз выйдет. Встретимся мы с ним опять, а он и спросит: «Какая бригада в 1-й гвардейской танковой армии теперь лучшая?» И вдруг нам придется ответить: «Шестьдесят четвертая». — «А куда же Первая гвардейская подевалась?» — Неудобно получится...

И сразу со всех сторон хором:

— Не подведем! Были первыми и будем первыми! Первыми до Берлина дойдем!

После обеда возвращаемся на командный пункт: сейчас должен начаться торжественный вечер офицеров 1-й гвардейской танковой армии, посвященный годовщине Октябрьской революции. В густом [361] багряно-золотом лесу — торжестжелтых листьев, прогуливаются празднично одетые танкисты, и закатные солнечные лучи играют на их орденах. Среди них я узнаю генерала Гетмана, добродушного курносого великана, знаменитого на всю армию своим олимпийским спокойствием и невозмутимостью. Когда мы познакомились с ним на Курской дуге, он командовал 6-м танковым корпусом, который под его руководством стал потом 11-м гвардейским, а теперь только что стал заместителем командарма. На посту командира корпуса его сменил молодой талантливый танкист А. X. Бабаджанян, отлично командовавший до этого бригадой.

На груди у Гетмана незнакомый мне орденский знак — звезда из драгоценных камней. Что это такое? Генерал сконфуженно машет рукой:

— Да, понимаете, какая история вышла — наградил меня британский король рыцарским орденом. Говорят, по их правилам это большая честь, а у нас такой орден — совсем необычайное дело. Полагается на шею надевать крест, а на грудь вот эту штуку, — Гетман указал на свою звезду, сверкавшую камнями. — Ну, я потихоньку правило нарушаю, крест не ношу, а звезду по парадным случаям надевать приходится. Меня уж и так задразнили: «Ты, — говорят, — землевладелец»... Толкуют, будто в Англии кавалерам рыцарского ордена причитается по пятьдесят гектаров земли...

Все дружно смеются, слушая, надо полагать, не впервой эту историю генерала, удрученного такой неожиданной наградой. А я думаю о том, как широко разнеслась и всемирно утвердилась слава советского оружия, ежели даже его величество король Великобритании отдает ему дань, награждая советских полководцев самыми высокими своими наградами, предназначенными для знати...

Уже четыре тысячи километров отмерили танкисты 1-й гвардейской гусеницами своих машин, колеся по фронтам, в четвертый раз встречают праздник на войне, на этот раз далеко от родных краев, близ берегов широкой Вислы. Здесь все не так, как на родине, — и дома стоят по-иному, и люди говорят иначе, и даже вот этот лес, не сбрасывающий листвы до ноября, не похож на наши подмосковные рощи. Офицеры много говорят о Москве, о том, как люди там, наверное, спешат сейчас на праздничные вечера и встречи. Связисты хлопочут около своих приемников, ловя далекие волны столицы...

Потом началось собрание. Докладчик стал говорить о пройденном пути и о том пути, какой остается пройти до Берлина, и вдруг я вспомнил, как ровно три года назад в небольшом подмосковном селе в тесной избе с бумажными розами и любительскими фотографиями на стене полковник Катуков, командовавший 4-й танковой бригадой, в тот самый вечер проводил накоротке праздничную встречу со своими офицерами.

Тогда из бригады можно было за полтора часа доехать до Красной площади. Но близость эта не радовала, а тревожила людей. Лихой разведчик Коровянский, только что сходивший на своем танке в расположение противника по тайным лесным тропам, донес, что в лагере немцев снова начинается движение: немцы готовили мощный удар по Волоколамскому шоссе, и его [362] должны были принять на себя первыми они, танкисты, ставшие щитом у ворот Москвы.

И полковник Катуков, человек спокойный, выдержанный, умеющий держать свои нервы в кулаке и шутить даже тогда, когда положение становится критическим, снова и снова поглядывал на карту и в сотый раз проверял себя, — удалось ли ему расставить свои немногочисленные танки так, чтобы ка-ждый из них в бою сработал за целый батальон...

А докладчик говорил и говорил, рассказывая о том, какие огромные задачи встанут перед армией в эту зиму, которой, судя по всему, суждено было стать последней военной зимой. И конечно же, танкистам суждено снова быть впереди всех, прокладывая путь пехоте.

— Мы их доколотим, товарищи, — сказал, наконец, улыбаясь, докладчик, и тут я увидел, как сидевший в переднем ряду Владимир Бочковский вскочил, сорвавшись с места, и, бурно захлопав в ладоши, закричал: «Доколотим! Обязательно доколотим!» И другие вскочили вслед за ним, и забушевала вдруг такая овация, что чудилось, будто это по густому лесу идет сильный-сильный ветер, и трещат вековые дубы. А Катуков, аплодировавший вместе со всеми, улыбаясь, глядел на своих питомцев, и, наверное, думал все о том же: как же здорово выросли за эти годы его орлята, теперь им можно было поручить любую задачу, пусть даже самую трудную...

* * *

8 ноября. Уже рабочий день: ученья. С утра вдруг — снег. Мокро. Надев плащ-палатки, едем к городку Яворув — там в условиях, приближенных к боевой обстановке, проводится учебная переправа через водную преграду.

Высокий сосновый бор. Рядом озерко, покрытое грязно-зеленой ряской. Саперы сладили под водой штурмовой мостик — бежать по нему надо по колено в воде. Вроде бы неудобно, но зато мостик не виден противнику, его трудно обнаружить и разбить.

Часть солдат переправляется на подручных плотах, сделанных из досок и соломы. Тут же — надувные резиновые лодки. Некоторые бойцы в специальных костюмах: вокруг талии у них нечто вроде большого спасательного круга, так легче переплывать реку.

Ученьями командует полковник Бабаджанян, энергичный, опытный офицер. Горло у Бабаджаняна туго забинтовано, и он говорит шепотом: еще не оправился от опасного ранения в шею, полученного в дни летнего наступления. Каждая деталь операции отрабатывается тщательно, с многократными повторениями. Ракета... Солдаты, вырываясь из соснового бора, мчатся к воде. Переправа осуществляется в максимальном темпе: сэкономишь минуту — быть может, спасешь этим сотни жизней. Лодки, плоты снуют от берега к берегу. С грохотом рвутся взрывные пакеты, имитирующие снаряды, мины, бомбы. Вспыхивают дымовые шашки — маскировка переправы. Это зрелище запоминается надолго: темно-свинцовое, с прозеленью озеро, белые поля, желтый дым, черные фонтаны взрывов...

Катуков внимательно наблюдает за ходом переправы, следя за минутной стрелкой своих часов. Здесь же офицеры ряда частей. Люди вымокли, устали, [363] но никто не ропщет: уже давно поняли глубокий смысл суворовской фразы: «Тяжело в ученье — легко в бою».

На обратном пути останавливаемся у околицы деревни: тут стоит, подняв могучий ствол к небу, мощная советская 203-миллиметровая пушка без замка, оставшаяся на огневой позиции в дни отступления в 1941 году. В стволе ее до сих пор снаряд. Немцы только вынули гильзу с порохом. Крестьяне рассказывают: здесь в первый день войны стояла наша батарея. Остальные пушки успели увезти, а эта осталась. Сейчас возле пушки хлопочут ремонтники, хотят ее утащить и сдать в капитальный ремонт, может быть, еще удастся вернуть в строй.

Катуков внимательно оглядывает орудие, как своего старого знакомого. Видать, вспоминается ему много горького о тех страшных днях, ведь и он в ту пору не так далеко отсюда вел тяжкие бои, отходя со своей дивизией на восток.

— Вы знаете, — вдруг говорит он, — я вот собрал сейчас в этих краях сорок четыре наших танка, подбитых в 1941 году, есть среди них и Т-34. Представьте себе, многие машины удалось восстановить, и они сейчас готовы к бою. Тогда мы потеряли много техники. Но гитлеровцам это обошлось дорого...

* * *

18 ноября. Опять у Катукова. У него острый приступ воспаления почек. Лежит с грелкой, пьет изготовленный по его собственному рецепту настой из травы «медвежье ушко» и читает... Библию, изучая, по его выражению, «быт крупных скотоводов долины Тигра и Евфрата». Библию выпросил у православного попа в деревушке на берегу Вислы.

Снова долгий разговор об охоте, о зверях, о птице, о рыбе, о способах их добычи. Я узнаю от генерала великое множество самых разных вещей: что кондор летает на высоте до 9000 метров, а гриф — лишь около 8000 метров; что тетерев-косач сейчас, когда облетела листва, садится на ветви, а летом он спит на земле, у него черные крылья, красные сережки, белая грудь, хвост лирой, а вот тетерев-глухарь прячется в самой глухой чащобе; что ершей надо ловить над тинистым дном, а окуней — над песчаным, где галька.

Катуков вспоминает, как, охотясь под Ружином до войны, он убил там утку, окольцованную ленинградскими юными натуралистами. Послал тогда им письмо, но оно почему-то вернулось с пометкой «Адресат не значится». А потом началась война, и зимой 1943/44 года в районе Ружина Катукову довелось охотиться не на уток, а на гитлеровских «тигров».

Генерал остро тоскует по своим родным местам. Нарисовал по памяти план родной деревни Уварово, что близ Коломны, по пути к Кашире, и показывает, где пруд, где мост, где пожарный сарай, где отцовский дом. Потом начертил план района. Приказал ординарцу Ване принести потрепанный портфель, в котором, как реликвия, хранится карта района подмосковных боев 4-й бригады, которая захватывает и Уваровский район, — вот как близко к дому пришлось воевать, можно сказать, защищал свою деревню!

Снова и снова возвращается к своей мечте о том, как хорошо было бы после войны стать лесником, поставить домик где-нибудь на Оке и там жить... [364]

В самом разгаре этой долгой, лирической беседы вдруг в дверь заглядывает остроглазый, бритоголовый, тонко усмехающийся начштаба Михаил Алексеевич Шалин в сверкании своих трех «Кутузовых», «Богдана Хмельницкого», большого английского креста и прочих орденов, со шпорами, в синих галифе с алыми генеральскими лампасами. Под мышкой объемистые папки.

— Если разрешите, товарищ командующий, я к вам ненадолго.

Катуков, закусив губу от боли, поднимается с дивана:

— Пойдем в ту комнату...

И они уединяются часа на два, разрабатывая очередной вариант предстоящей большой операции.

Я ухожу в лес. Там все по-прежнему безмятежно. Легкий пух инея лежит на все еще зеленой траве. Над виллами курятся дымки. Неподалеку раздаются отрывистые, четкие слова команд — комендантский взвод проводит занятия по строевой подготовке. Как будто бы ничего не изменилось...

Но мы — на войне, и еле уловимые знаки предвещают скорое окончание затишья: шоферам приказано выписать полный запас горючего; командарм отменил командировку адъютанта в Москву; отпуска прекращены; сам командарм не выезжает даже на охоту, стараясь неотлучно находиться близ телефона ВЧ, связывающего армию со штабом и со Ставкой Верховного Главнокомандования.

Скоро, скоро грянет гром!

* * *

21 ноября. Сумрачный денек. Снег на крышах вилл, остекленевшие, схваченные морозом грибы в лесу, серая мгла на горизонте. Генерал в серой папахе и ладно скроенной шинели, оправившись от острого приступа болезни, позволил себе первую прогулку. Под мышкой у него ящик трофейных сигар — хочет угостить старых друзей — зенитчиков из батареи Зеленкова, проделавшей с ним долгий путь от Москвы до Вислы.

Но... подошел к блиндажам зенитчиков и пришел в ярость: клумбы, подготовленные к 7 ноября, растоптаны, на виду лежат картофельные очистки, валяются консервные банки, щепки от дров. И сразу — гром и молния!

— Варвары! Не буду с вами разговаривать, пока не наведете у себя армейский порядок. Какие вы после этого гвардейцы? А я еще хотел вас сигарами угостить. Идите от меня прочь, и чтобы через час был порядок!

Сконфуженные и расстроенные, зенитчики бросаются наводить порядок. Можно не сомневаться, что через час здесь все будет сверкать...

Прогулка, которая, как было клятвенно обещано врачу, должна была быть тихой и безмятежной, — главное, чтобы не волноваться! — превращается в самый настоящий инспекторский смотр.

В лощине течет ручей. Черный, предзимний лес. Серые дымки над землянками. Слышатся щелчки револьверных выстрелов — группа офицеров на стрелковых занятиях. Здесь все по правилам: старший в группе, капитан, построил участников занятий и отдал рапорт по всей форме.

— Как стреляли? Кто не выполнил задания? Три шага вперед... Дайте-ка сюда ваши пистолеты и револьверы. [365]

Катуков берет пистолет и наган у двух офицеров, которые ни разу не попали в мишень, и стреляет — сначала правой, потом левой рукой. Шестерка, восьмерка, девятка... Значит, оружие не виновато. Берет еще два пистолета. На этот раз пули ложатся кучно, но в стороне от центра мишени. Генерал приказывает отдать эти два пистолета оружейному мастеру на проверку. Собирает офицеров, угощает их сигарами и показывает, как надо держать пистолет — указательным и большим пальцем, не зажимая рукоятку, свободно играя им в руке и не допуская углового смещения.

Вдруг генерал замечает на земле стреляные гильзы и опять хмурится:

— По уставу положено выдавать на стрельбах патроны строго по счету и сдавать гильзы, докладывая: «Лейтенант Иванов выпустил три пули, сдал три гильзы». Это же ценный металл! Как же вы... Немедленно собрать все до одной гильзы!..

Адъютанту с трудом удается увести Катукова завтракать. Этот человек поистине неутомим...

Вот так и проходят эти дни между боями. Дни короткой передышки, которую командарм столь активно использует для того, чтобы 1-я гвардейская танковая в предстоящем сражении показала себя еще более грозной силой, чем до сих пор.

«Пушки с высшим образованием»

В один из этих дней я увязался за членом Военного совета армии Н. К. Попелем, ехавшим в инспекторскую поездку в 399-й гвардейский краснознаменный Проскуровский, имени Котовского, полк тяжелой самоходной артиллерии, входящий в состав 11-го гвардейского танкового корпуса, — этот род оружия Катуков с уважением именовал «пушками с высшим образованием», он сравнительно недавно получил широкое распространение в войсках, и мне хотелось с ним познакомиться поближе. Как явствовало из самого названия полка, он отличился в знаменитых боях по разгрому большой группировки немцев у Проскурова; тогда этот полк, заново переформированный в феврале 1944 года и получивший на вооружение самую мощную боевую технику, какой только располагала в ту пору самоходная артиллерия, повоевал действительно геройски. «Пушкам с высшим образованием» предстояло сыграть большую роль в боях за взятие крупных германских городов, где ожидались ожесточенные уличные бои, и понятен был тот интерес, какой проявляло к ним командование Красной Армии. Когда 399-й полк был впервые введен в дело близ станции Палонной, — танкисты Катукова тогда рвались к Шепетовке, — на фронт приезжал наблюдать за действиями новых самоходок сам генерал-лейтенант Таранович, [366] заместитель начальника Главного бронетанкового управления по самоходной артиллерии.

Внешне тяжелые самоходные пушки ничем не отличались от танка; только вращающаяся башня его была заменена неподвижным броневым укрытием, за которым скрывался экипаж мощного орудия. В 399-м полку на вооружение были приняты новые самоходные установки ИСУ-122. Раньше на шасси танков ИС становились пушки калибра 152 миллиметра, и действовали они отлично. Но теперь их заменили новым длинноствольным 122-миллиметровым орудием; калибр у него меньше, но бой точнее, дальность выстрела больше и пробивная сила превосходная. К тому же новая пушка — полуавтоматическая, скорострельная. В необычайной эффективности ИСУ-122 мне предстояло убедиться воочию на предстоящих учебных стрельбах.

Нас гостеприимно встретил командир полка подполковник Дмитрий Борисович Кобрин, энергичный, голубоглазый крепыш с русыми волосами, зачесанными назад, и холеными усиками. На груди у него над гвардейским знаком красовались золотые ленточки, напоминавшие о тяжелых ранениях, — этот офицер, как и многие его коллеги в этом полку, видывал виды на войне.

Командир полка показал нам свои подвижные бронированные крепости, затаившиеся под широкими лапами вековых елей в полной боевой готовности, с экипажами на борту; провел по блиндажам, не без гордости показал только что отстроенный к празднику подземный полковой клуб на двести мест, познакомил нас с ветераном части гвардии капитаном Довгалюком, который начал службу еще до войны, когда полк был обыкновенным танковым, и вступил в бой с рассветом 22 июня 1941 года — сейчас на груди у капитана я приметил три ордена Отечественной войны, Красную Звезду и медаль «За боевые заслуги», — привел нас к блистательным командирам батарей, славе и надежде полка: гвардии капитану Борису Икрамову, который в трех боевых операциях уничтожил беспощадным огнем своих пушек 15 немецких танков и одно самоходное орудие, и гвардии лейтенанту Ефиму Дуднику, на счету которого было уже 8 гитлеровских танков.

Мы познакомились и со многими другими выдающимися артиллеристами, о каждом из них можно было бы долго и увлекательно рассказывать. Но самое большое открытие для себя я сделал совершенно неожиданно, встретившись с тихим и скромным писарем полка гвардии старшим сержантом Ивановым, который умудрился в самых сложных и трудных обстоятельствах, а их в эти годы на долю полка выпало немало, вести день за днем журнал боевых действий своей воинской части и — главное! — оберечь его. И знаете ли вы, дорогой читатель, что я выяснил, углубившись [367] в историю этого, технически полностью обновленного, но сохранившего все свои традиции полка? Оказывается, мы находились в одном из старейших, а может быть, и в самом старейшем полку Красной Армии!

Из исторического формуляра полка, который свято сберегался в походной канцелярии части, — и сколько раз преданный делу писарь выносил его из огня, сберегая за пазухой гимнастерки! — явствовало, что полк ведет свое начало от того самого, всемирно знаменитого, 1-го летучего броневого красногвардейского отряда, который был сформирован вскоре после Февральской революции 1917 года и который в памятный весенний вечер послал свой броневик на Финляндский вокзал, где встречали прибывшего в тот вечер из эмиграции руководителя большевистской партии Владимира Ильича Ульянова-Ленина.

Да-да, именно с этого броневика БА-27, двухбашенного, с пулеметами, производства московского завода АМО, Ленин и произнес свою знаменитую речь у Финляндского вокзала, а затем проехал на нем через весь город к штаб-квартире своей партии, которая разместилась во дворце, принадлежавшем до революции фаворитке царя Кшесинокой. Этот броневик сохранялся в полку до 1934 года как реликвия. Он стоял в гараже, и тогдашним курсантам Потькало, ныне командиру роты технического обслуживания, и Меняйло, нынешнему помощнику командира по хозяйственному обеспечению, была доверена высокая честь — регулярно чистить и смазывать боевую машину, ставшую исторической. К броневику приводили новобранцев и говорили им: «Глядите, в какой полк вас взяли! С нашего броневика сам Ленин говорил. Теперь вы понимаете, какая на вас ложится ответственность? Наш полк должен быть лучшим в округе!..» А в 1934 году броневик увезли в музей...

Но как же полк начал войну? Я принялся расспрашивать об этом капитана Ивана Никитича Довгалюка — он в ту пору был лейтенантом и командовал танковым взводом, располагавшим боевыми машинами БТ-4...

— А начинали войну мы здесь, вот в этой роще, — сказал мне капитан. Мои брови непроизвольно полезли вверх от удивления, неужели же бывают в жизни такие поразительные совпадения: полк пришел как раз на тот рубеж, с которого он начал войну! Взглянув на меня, капитан усмехнулся: — Давайте-ка прогуляемся в лес, это совсем недалеко...

За нами гурьбой повалили молодые артиллеристы, им тоже хотелось послушать рассказ ветерана. И вот мы в глубине леса. Тихо. Так тихо, что малейший шорох остекленевших тонких веточек лесной акации отдается эхом на опушке. Падает и тает снег. До неправдоподобия зеленая ноябрьская трава упрямо расправляет [368] свои стебельки, и только в больших и широких лунках аккуратными белыми кругами оседает кристаллизующийся ледок, да ровные прямые линии старых окопов белым пунктиром рассекают поляну.

— Вот здесь мы и начали войну, — задумчиво говорит Иван Никитич Довгалюк, — вот здесь. — И он показывает рукой на опушку леса, где особенно много заросших бурьяном и засыпанных снегом лунок. — А немцы шли вон с той стороны... Что делалось тогда... Разве найдешь слова, чтобы рассказать?..

И он нервным движением расстегивает шинель, чтобы достать из кармана портсигар. На кителе капитана на мгновение взблескивают четыре ордена и медаль. Он жадно затягивается папиросой, отмахивается от дыма и продолжает:

— Против нас шли волна за волной немецкие Т-3 и Т-4. Их было очень много. А сверху — сотни самолетов. Как зверски они пикировали на нас!..

Мы молча слушаем ветерана полка. Он говорит волнуясь, отрывисто, прошлое явственно встает перед ним, и эта удивительная тишина нервирует его сильнее, чем канонада; так странно видеть безмятежное спокойствие на том самом рубеже, где сорок один месяц тому назад он впервые услышал адский грохот войны.

— Честное слово, тогда было трудно думать, что мы доживем до того дня, когда здесь опять будут вот так нахально прыгать зайцы, — сказал он вдруг, улыбнувшись и показывая на путаный заячий след на пороше, и замолчал.

Кто-то невпопад переспросил:

— Так вы, значит, Иван Никитич, с первого дня?

Капитан снова улыбнулся:

— Тогда точно. Как в песне поют:

Двадцать второго июня
Ровно в четыре часа
Киев бомбили,
Нам объявили,
Что началась война...

И, немного успокоившись, он начал подробно рассказывать о первом дне войны:

— Так вот и нам объявили боевую тревогу ровно в четыре часа. Вы уже знаете, что мы тогда входили в состав дивизии Котовского, и нам выпало на долю принять первый удар плечом к плечу с конниками. В моем танковом взводе, как на грех, было всего две машины, остальные мы отправили в ремонт в Дарницу, под Киев. Один танк вел я, другой — старшина Перевертайло. Впереди нас стояли пограничники. Они держались до четырех часов дня. Вы помните, как дрались пограничники, — после войны им, [369] наверное, поставят самые красивые памятники. Рядом с ними нельзя было воевать иначе... И наши хлопцы тоже встали как вкопанные. Несколько месяцев спустя это уже называли, вспомнив кутузовское слово, «стоять насмерть»...

Присев на заросшей травой бровке старого окопа, офицеры внимательно слушали капитана. Показывая рукой на рощу, на лощину, на вскопанные поля, он воссоздавал картину одного из тех первых боев, в которых был надломлен ударный таран немецкой армии.

Гитлеровцы рассчитывали с ходу прорваться в глубь страны на этом участке до того, как подойдут наши оперативные резервы. Но они наткнулись на ожесточенное сопротивление. Наши пехотинцы, кавалеристы,танкисты действительно стояли насмерть.

Битва становилась все более кровопролитной. Фашисты продвигались вперед, но на каждом километре оставались сотни их могильных крестов и десятки страшных, черных скелетов горелых машин с облизанными пламенем крестами на башнях.

Вот так полк и воевал до второго июля, когда его отвели на ремонт и перевооружение. Танков тогда не хватало, и полк преобразовали в 123-й отдельный танковый дивизион имени Котовского. Этот дивизион принимал участие в зимнем наступлении под Москвой в составе 1-й Ударной армии генерал-лейтенанта Кузнецова, начиная от Яхромы, почти что рядом с катуковцами. Потом он воевал на Северо-Западном фронте, опять-таки в составе 1-й Ударной армии, близ Валдая. В ноябре 1942 года участвовал в разгроме 16-й немецкой армии фон Буша.

А летом 1943 года, когда готовилось наше большое наступление на Харьков, дивизион снова стал полком — на этот раз 61-м отдельным гвардейским танковым полком прорыва. И в августе он, снова плечом к плечу с катуковцами, участвовал в наступлении на Курской дуге — курс держали на Томаровку и дальше на юг. Прошло .несколько месяцев, и снова переформирование: теперь полк принимает мощные артиллерийские установки на гусеничном ходу и превращается в тяжелый полк самоходной артиллерии.

Свое новое оружие полк испытал, когда его перебросили на ликвидацию Никопольского плацдарма гитлеровцев на левобережье Днепра: в боях с 20 по 30 ноября 1943 года полк подбил и сжег 26 немецких танков, 5 самоходных орудий, 10 пушек и истребил триста вражеских солдат, потеряв всего 6 самоходных орудий, один танк и десять артиллеристов. Гвардейцы полюбили свое новое грозное оружие, уверовав в его большие возможности...

И вот уже наступил 1944 год. В феврале полк получает подкрепление, новую боевую технику. Командование им принимает подполковник Кобрин, «кровный артиллерист»: он возле пушек с 1935 года, а в самоходной артиллерии — уже целый год. Техника на этот раз [370] полку дана наилучшая, и когда полк, принимавший новые самоходные установки под Москвой, в Пушкинском районе, погрузился в эшелон и отбыл снова в действующую армию, настроение у всех было приподнятое. Все были уверены, что отлично выдержат новый боевой экзамен.

Никто не предполагал, однако, в какой трудной обстановке придется сдавать этот экзамен. Едва успев разгрузиться близ станции Полонное, под Шепетовкой, полк сразу же оказался в центре жарких боев. Наши танковые армии — 1-я гвардейская под командованием Катукова и 3-я, которой командовал столь же опытный водитель танковых войск Рыбалко, прорвав фронт гитлеровцев, ушли далеко вперед, обойдя мощную группировку гитлеровцев, оставшуюся в районе Проскурова, и теперь им приходилось воевать с перевернутыми фронтами.

399-й полк самоходной артиллерии прибыл как раз вовремя — это была полноценная свежая часть, которую отдали в распоряжение танкистов, чтобы им было легче заслониться от контратакующих фашистов. Бои начались у Черного Острова, Старо-Константинова, По лонного, — наши танковые части еще двигались вперед. Но 18 марта у Дзелинги уже разгорелся жаркий бой: гитлеровцы попытались отрезать наши войска, ушедшие вперед, и рассечь их коммуникации.

Кобрин едва успел на заре расставить свои батареи для обороны. В первом эшелоне встали танки в наскоро открытых капонирах, вторую линию образовали самоходные установки, они стояли по-батарейно в 300–400 метрах за танками, прикрывая три деревни.

Вскоре после полудня гитлеровцы перешли в наступление. После часовой артиллерийской подготовки налетели немецкие бомбардировщики, и около 70 самых мощных немецких танков, «тигры» и «пантеры», предприняли атаку сразу в трех направлениях — севернее Дзелинги, южнее и на привлекавшей их чем-то лесок. «Тигры» шли в центре, «пантеры» — на флангах. Силы были далеко не равны, но не в традициях потомков 1-го летучего красногвардейского броневого отряда уступать поле боя врагу...

Разгорелся отчаянный, кровопролитный бой. Стоявшие в первой линии обороны наши танки сгорели один за другим. «Тигры» вырвались на дорогу, но там их встретила метким огнем 1-я батарея, которой командовал бесстрашный офицер — старший лейтенант Матюхин. Его ИСУ-122 наносили существенный урон противнику, однако и «тигры», располагавшие численным превосходством, больно жалили нашу батарею, самоходные орудия загорались одно за другим.

Кобрин бросил на выручку Матюхину три самоходные установки 2-й батареи, которой командовал старший лейтенант Назаренко, [371] чтобы они преградили путь девятнадцати «тиграм» и «фердинандам», неумолимо продвигавшимся вперед. Три против девятнадцати! Казалось бы, при таком чудовищном неравенстве сил немыслимо держать оборону. И все же эти три самоходных орудия задержали гитлеровцев на целых шесть часов, пока не подоспели наши подкрепления.

Обозленные неудачей гитлеровцы назавтра сменили направление и ударили на Лобковцы. Но и там они наткнулись на броневой заслон: впереди стояли пять-шесть танков с приданными им противотанковыми орудиями, а позади них — 3-я батарея 399-го самоходного полка, командовал ею опытный артиллерист, кавалер четырех орденов, гвардии лейтенант Туркин.

Еще через несколько дней, 26 марта, самоходчики держали фронт у селения Алексинец-Польный, здесь им пришлось развернуться на поле боя с марша. Дело было так. Полк подтягивался к переднему краю, до которого оставалось, как сообщали, километров десять. И вдруг Кобрин видит, — по дороге отходит наш подбитый танк Т-34. Из башни высовывается офицер:

— Товарищ подполковник! Сейчас здесь будут немецкие танки!

И грянул бой!.. Едва Кобрин успел дать командирам 2-й и 3-й батарей Назаренко и Туркину ориентиры для стрельбы на случай атаки и указать им позиции, как на горизонте запылили «тигры» и вокруг начали падать горячие болванки бронебойных снарядов.

Навстречу противнику устремился по шоссе, прикрывая развертывание полка, младший лейтенант Клименков, еще раз показавший свое мастерство прицельного огня: он зажег один за другим несколько немецких танков, увертываясь от их обстрела. Тем временем батареи занимали огневые позиции и быстро вступали в бой.

— Это был один из самых трудных дней, — рассказывал мне подполкрвник Кобрин. — Тут и погиб наш командир 3-й батареи Туркин; какого офицера мы потеряли, ему цены не было! Он стоял у дома, в Алексинце-Польном, в тридцати метрах от меня, когда ему осколком раскроило череп. Три часа он прожил... Вы только представьте себе положение: идет отчаянный бой, автоматчики Перенков, Кошкин и Лебедев приносят его ко мне, умирающего. Нет под рукой ни врача, ни медсестры, и ни у кого из нас, как на грех, ни одного перевязочного пакета: все уже израсходовали. Снял я с Туркина ремень, разбитую голову его держу на коленях, лью воду ему на затылок, а он умирает. Умирает медленно, мучительно — дышит тяжело, кашляет, и такое меня зло берет, что я бессилен что-нибудь для него сделать...

Кобрин на мгновение замолк, его голос осекся — трудно вспоминать такое. [372]

— Ну вот, а гитлеровцы уже на восточной окраине... Назаренко Командует обеими батареями — и 2-й, и 3-й. Я сижу с Туркиным на руках метрах в пятнадцати от него, а он, привстав на колено во дворе, показывает руками экипажам, где какое орудие ставить. И пули свистят, немцы бьют из крупнокалиберных пулеметов...

Несколько гитлеровских танков ворвались в деревню, но вперед продвинуться побоялись: их страшили ИСУ-122. К десяти вечера бой затих. 2-я батарея и штаб полка остались в деревне, и гитлеровцы тут же — в другом конце. Кобрин ночью с пятью автоматчиками выходил на разведку. Кошкин пошел за ним, но наткнулся на фашистов, зарылся в солому, а тут еще немецкая кухня подъехала к стогу и стала раздавать ужин, так он и просидел рядом с гитлеровцами до утра.

А к одиннадцати часам фашистов все же выбили из деревни. Выяснилось, что это была группировка, прорывавшаяся к своим из Проскурова.

— В этих боях многие отличились, — сказал мне Кобрин. — Не зря полку нашему дали это наименование — Проскуровский. Назаренко своей батареей истребил за несколько дней восемнадцать танков. А лучше всех воевал Климевков: он сам с экипажем подбил одиннадцать немецких танков и сохранил свою установку.

— Да, на войне много случается такого, чего вашему брату-журналисту и не придумать, — подтвердил заместитель Кобрина, подполковник Виноградов. — Помните, Дмитрий Борисович, как мы в те дни на станции Малиничи захватили эшелон с танками? Расскажи в Главном бронетанковом управлении, пожалуй, не поверят: как это так, самоходная артиллерия вдруг идет в атаку и захватывает железнодорожную станцию? А вот случилось же такое: взяли на платформах три «тигра» и двенадцать «пантер», и все, заметьте, исправные. Наши ИСУ в атаку пошли, как танки, а гитлеровцы не успели опустить свои машины на землю и завести их, разбежались...

Кобрин рассмеялся:

— Ну, так это война не по правилам. Да и вообще, надо сказать, наш дебют с начала и до конца был этакий, как бы вам лучше сказать, экстравагантный, что ли. Полк попал в чрезвычайную ситуацию и должен был к ней приспосабливаться. Вот и действовали наши тяжеленные ИСУ как броневики, носились с участка на участок на пределе своей скорости. Но все же задачи свои всюду выполнили полностью и за то были отмечены.

А после этих боев настали новые, не менее сложные и трудные. Артиллеристы рассчитывали на отдых, надо было принимать новую технику взамен утраченной. В Гусятине встретили эшелон с новенькими [373] ИСУ. И вдруг депеша от командующего фронтом маршала Жукова:

— Гитлеровцы перешли в контрнаступление у Чорткова. Немедленно совершить двухсотдвадцатикилометровый марш в двое суток — к Катукову на помощь!

Легко сказать — 220 километров за двое суток для тяжелых самоходок, да еще по невероятно вязкой грязище, которая в ту весну заполонила все дороги на Западной Украине! И все же добрались к полю бея в срок, встретили гитлеровцев в районе Обертин — Незвиско. Многие десятки гитлеровских танков сразу кинулись на тот участок, который прикрыл своим броневым щитом 399-й полк, но прорваться им не удалось{85}. Понеся большие потери, фашисты откатились. Пять дней сражались на том участке самоходчики, сами понесли тяжелые потери, погибло двенадцать ИСУ — особенно досаждала бомбардировочная авиация. Но все боевые задания были полностью выполнены.

С той поры полк и воюет вместе с катуковцами, с ними он форсировал Западный Буг, Сан, Вислу, с ними стоял насмерть на Сандомирском плацдарме. Батарея старшего лейтенанта Дудника, поддерживая бригады Бойко и Моргунова, шесть суток не выходила из боя. Опять геройски действовали батареи старшего лейтенанта Назаренко и капитана Икрамова. На людей было страшно взглянуть — в чем только душа держалась, а все-таки пересилили фашистов, отстояли рубеж. Село Лопата раз десять переходило из рук в руки, но так и осталось по нашу сторону переднего края. Помогали самоходчики танкистам и замкнуть кольцо вокруг Сандомира...

За эти боевые дела все до одного члены боевых экипажей ИСУ на месте были награждены орденами Красной Звезды. Неутомимый летописец полка писарь Иванов дал мне переписать лаконичную табличку, предельно кратко и выразительно подводящую итог боям. Вот [374] она:

16 июля — 25 августа 1944 года.

Полк прошел с боями свыше 900 километров — вплоть до Сандомира.

Боевые успехи:

Сожжено 17 немецких танков, подбито 8.

Подбито 2 немецких самоходных орудия.

Уничтожено 12 немецких противотанковых пушек.

Разбито 5 немецких наблюдательных пунктов.

Расстреляно 3 немецких склада.

Уничтожено 11 автомобилей.

Подавлено 9 артиллерийских и 6 минометных батарей. Истреблено около 400 гитлеровцев.

Награды: Указом от 1 сентября полк за образцовое выполнение заданий командования в боях при форсировании Вислы и за овладение Сандомиром награжден орденом Красного Знамени...

— Вот так и воюем, — заключил нашу долгую беседу подполковник Кобрин. — А сейчас нам пора уже на стрельбы. Мы народ точный, расписание занятий соблюдается до минуты...

Стрельбы, как и следовало ожидать, прошли без сучка, без задоринки. Длинношеие зеленые чудовища — ИСУ-122 — лихо вылетали с ревом и грохотом ла бугор, мгновенно гремели выстрелы, и где-то вдали едва заметные движущиеся мишени разлетались вдребезги с первого же выстрела.

— Теперь пойдем до Берлина, — сказал подполковник Кобрин, пряча довольную улыбку в своих русых усах.

* * *

Много лет спустя, в июле 1969 года, я вдруг получил объемистый пакет из Минска с сургучной печатью. В нем лежало обширное послание на шестнадцати страницах, написанное твердым офицерским почерком, а к нему была приложена фотография, с которой глянуло на меня мужественное лицо полковника с ясными глазами и лихо, по-фронтовому, закрученными усами. На кителе полковника сверкали четыре ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны, орден Красной Звезды и многие медали. На обороте фотографии я прочел:

«Уважаемый Юрий! Высылаю Вам эту фотографию, чтобы вы представили себе, как я изменился с того времени, когда произошла наша встреча на фронте в 1944 году, описанная вами в журнале «Знамя». С приветом — Д. Кобрин».

Да, это был он, Дмитрий Борисович Кобрин, боевой командир знаменитого полка «пушек с высшим образованием», как называл тяжелые самоходные артиллерийские установки генерал Катуков. Подумать только, — он прошел со своими пушками весь путь войны до самого Берлина, больше того — до последнего оплота гитлеровцев — рейхстага, по которому его батареи вели огонь прямой наводкой, в упор. Там 399-му гвардейскому Проскуровскому ордена Ленина, ордена Красного Знамени, ордена Кутузова III степени, тяжелому самоходно-артиллерийскому полку было присвоено еще [375] и самое почетное имя Берлинского, а многие его офицеры и солдаты получили новые правительственные награды.

Дмитрий Борисович прислал мне обстоятельное описание целого ряда поистине знаменательных сражений, в которых участвовал этот легендарный полк с тех пор, как мы расстались, и в последующих главах я приведу некоторые выдержки из этого описания. Не скрою, — мне было очень приятно много лет спустя после нашей встречи у государственной границы СССР узнать, как дальше развивались события в жизни полка и как сложились судьбы людей, с которыми мы тогда подружились.

А в июле 1973 года я вдруг получил письмо из Ростова. Обратный адрес, написанный женским почерком, гласил: «Город Ростов-Дон, 4, Рабочая площадь, 19, кв. 48. Яременко М. Т.». Кто бы это мог быть? Вскрыл конверт, достал листок, исписанный с обеих сторон, и прочел:

«Мы с мужем (он полковник запаса) прочли ваш очерк, в котором вы рассказываете о встречах с бойцами и офицерами 399-го гвардейского полка тяжелой самоходной артиллерии на фронте в 1944 году. Я служила в этом полку — сначала была зачислена замковым орудия самоходной установки, а потом стала телефонисткой взвода управления в звании гвардии сержанта и хорошо помню, как вы приезжали к нам с Николаем Кирилловичем Попелем.

Вот я и подумала, может быть, вам будет интересно узнать, как сложились дальнейшие судьбы людей, о которых вы писали. Возможно, вы знаете, что командир нашего полка, гвардии полковник Дмитрий Борисович Кобрин жив и живет сейчас в Минске. Живы и другие ветераны. У нас в Ростове, например, находится один из боевых офицеров полка Крюков. Смелый командир батареи Икрамов, о подвигах которого вы рассказали, тоже благополучно завершил войну.

Недавно мы с мужем были на встрече воинов-ветеранов. Это было большое счастье — вновь увидеть тех, с кем рядом мы воевали, кто отдавал все свои силы, здоровье и был готов пожертвовать своей жизнью (а многие и погибали) в борьбе за спасение родины и всего человечества. Жаль только, что с каждым годом ветеранов становится все меньше и меньше — уходят из жизни старые фронтовики. Уходят люди, не успевшие познать счастья молодости — ведь молодость наша прошла в боях и походах, в дыму пожарищ и под грохот разрывов мин и снарядов.

И еще хочется мне напомнить вам о том, что в нашем полку рядом с описанными вами героями сражались и девушки. Им было труднее, чем мужчинам, но они не падали духом. Может быть, при случае вы где-нибудь упомянете и о них?

Вот служила у нас очень хорошая девушка Маруся-шофер — так [376] ее все и звали, а фамилию ее ни, я, ни мои друзья не запомнили. Это была очень смелая девушка: В Карпатах в разгаре боев она мужественно подвозила горючее вплотную к сражавшимся нашим танкам. А те, кто воевал, знают, как это страшно для шофера, да еще для девушки. У меня сохранилась ее фотография, — она стоит около своей автомашины.

Вспоминаю я еще одну смелую девушку — санитарку, — была она с виду неприметная, скромная, но как раскрывалась красота ее души в бою, когда она спасала раненых! О себе она никогда не думала. Бывало, бойцы сидят в укрытии, а она все ползает да ползает по полю под пулями и разрывами мин, разыскивая наших раненых.

Сама я в 1940–41 году жила в городе Станиславе — работала, училась. В 1940 году ЦК ВЛКСМ проводил военно-спортивные соревнования. Я была тогда тренером команды РСФСР по одному из видов спорта, и мы заняли первое место по Союзу. Меня наградили Грамотой ЦК комсомола, дали премию. После этих соревнований я уехала на границу нашей родины и вот вернулась в Москву только в 1946 году, пройдя через фронты...

Нелегко приходилось девушкам на фронте, — порой даже участвовали они в рукопашных схватках, наравне с мужчинами, в упор стреляли в фашистов. Дрожали в своих тоненьких плащ-палатках. Приходилось лежать рядом с трупами, грызть замерзшие сухари. Приходилось вести машины под дождем. Всякое бывало!

Но девушки никогда не падали духом. И хорошо было бы, если бы современные юноши и девушки почаще вспоминали, как их матери, находясь в таком же молодом возрасте, переносили все это, жертвуя собой во имя интересов родины...»

Я охотно включаю и это письмо в свою книгу; думаю, что ее читателям будет небезынтересно узнать эти новые подробности из боевой жизни 399-го Проскуровского полка тяжелой самоходной артиллерии, в котором мне посчастливилось побывать три десятилетия тому назад...

* * *

В последних числах ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года я распростился с гостеприимными танкистами и собрался в обратный путь. Мне довелось проехать до самой Москвы на автомашине, и это было очень интересное путешествие по земле, уже начавшей оживать после того, как на ней в течение долгих-долгих месяцев фашистской оккупации лежало тяжелое и страшное фашистское иго. Хотелось бы рассказать и об этом, но для этого, наверное, понадобилась бы еще одна книга.

Дальше
Место для рекламы