Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

У ворот Москвы. 1941

Встреча в «пещере Лейхтвейса»

Комиссар нагнулся и осторожно тронул Катукова за плечо:

— Генерал, командирское пополнение прибыло...

Катуков привстал с матраца, брошенного на каменный пол, потер глаза, выпрямился и машинально расправил складки шинели. В тесном задымленном подвале зооветеринарного техникума в селе Ивановском, близ Волоколамска, который генерал в шутку прозвал «пещерой Лейхтвейса», было по-прежнему шумно. Входили и выходили офицеры связи. Солидный врач длинно и обстоятельно корил кого-то, виноватого в том, что в походную баню привезли мало воды. Слышался чей-то надсадный простудный кашель. Механик радиопередвижки, стараясь перекричать всех, рассказывал, как внимательно слушали немецкие солдаты организованную сегодня для них передачу, — «аж из блиндажей повыскакивали!». В уголке подполковник Кульвинский, начальник штаба бригады, отгородившись плащ-палаткой, докладывал кому-то по телефону:

— Все в порядке. Не хватает только шпор... Хозяин беспокоится насчет вилок... Консервы? Консервы готовы!..

По соседству сосредоточенно работал, готовясь к беседе с танкистами перед боем, комиссар бригады М. Ф. Бойко.

За перегородкой проводили какое-то совещание неутомимые политработники бригады — Боярский, Деревянкин, Коблов. Стучал на машинке младший политрук Ростков — готовился очередной номер боевого листка.

Генерал улыбнулся — все обстояло вполне нормально. Проснись он в мягкой постели в тихой и пустой комнате, наверняка почувствовал бы, что ему чего-то не хватает...

Заканчивались последние приготовления к новой операции: завтра утром предстояло штурмовать Лудину Гору — крепкий орешек в системе немецкой зимней обороны, созданный за Волоколамском [8] после того, как вермахт был отогнан от Москвы. Этот укрепленный пункт господствовал над местностью в радиусе десяти-двенадцати километров. Сначала его попытались взять со стороны железнодорожной станции — не вышло, хотя ущерб нанесли гитлеровцам немалый.

Наши войска были сильно измотаны в долгих и почти непрерывных боях — сначала в обороне, а потом в наступлении от Крюкова, что лежало у самого порога Москвы, и до этой проклятой Лудиной Горы; отсюда до столицы как-никак уже сто тридцать километров. Но надо было атаковать снова и снова, чтобы до наступления оттепели отогнать гитлеровцев как можно дальше.

— Генерал, командирское пополнение прибыло, — повторил комиссар. — Пора начинать...

Командиры ждали в соседнем отсеке подвала, усевшись на изломанных школьных скамьях.

— Ну, здравствуйте, товарищи, — негромко сказал генерал.

— Здрасте, — грянул ответ, и командиры вытянулись в струнку перед человеком, о котором так много слыхали: они вглядывались в спокойное, немного усталое худощавое лицо генерала, в котором сочеталась какая-то домашняя, обыденная мягкость с решимостью военного человека.

— Ну, кто здесь есть из наших ветеранов? Товарищ Зайцев? Отлично. Помню вас. А остальные? Все воевали? Отлично! Начнем знакомиться. Кстати, вот что — полушубочки придется снять. Конечно, это вещь неплохая, но мы командиров бережем. Милая это мишень для немецкого снайпера! Поедете в тыл — надевайте полушубок. Идете в бой — будьте добры: шинель и фуфаечку.

Катуков на минуту умолк, прислушался к грохоту ближних разрывов (операция, за которой он внимательно следил со вчерашнего вечера, развивалась успешно) и продолжал:

— Так вот, товарищи, вы прибыли в Первую гвардейскую танковую бригаду. Служить в этой бригаде — большая честь для каждого из нас. Думаю, что сработаемся. Сказать вам надо многое, и за один раз обо всем не упомянешь. Запомните главное — воевать надо умеючи. А поучиться есть у кого. В бригаде у нас есть самые настоящие профессора танкового боя, которые воюют с первого часа войны: Бурда уничтожил больше тридцати немецких танков, Самохин — тоже больше тридцати, такие же мастера — Рафтопулло, Заскалько, Луппов, Воробьев, Загудаев, Любушкин, им же несть числа. Иные уже по два-три ордена заработали, а кое-кто и в Герои Советского Союза вышел. Вот у них и учитесь.

Катуков на мгновение задумался, глаза его стали теплыми, блестящими: он любил вспоминать о своих «профессорах танкового боя» и охотно рассказывал об их удивительных и подчас невероятных [9] действиях, всякий раз заново поражаясь вместе со своими слушателями, сколь велика и поистине поразительна сила человеческого духа.

— Вы знаете, — сказал он, — когда человек в совершенстве владеет техникой и уверен в себе, он может совершать удивительные, поистине невероятные вещи. Был среди нас изумительный танкист Дмитрий Лавриненко — мы похоронили его недавно на подступах к Волоколамску, погиб он от шальной мины. Вы знаете, сколько вражеских танков, не считая прочей техники, он успел уничтожить? Пятьдесят два!

Катуков помолчал, подумал и продолжал:

— Как видите, не так страшен черт, как его малюют. Гитлеровцев можно бить, если делаешь это умеючи. Все решает боевой опыт. Почему так хорошо бил гитлеровцев, к примеру, Анатолий Рафтопулло? Да он у нас дольше всех воюет — еще за успехи в боях у озера Хасан орден получил, помните, когда японцы крупную провокацию у сопки Заозерной учинили. Второй орден у него за финскую кампанию. Теперь уничтожает германских фашистов. Геройски бьет их и очень к тому же умело. Сейчас он в госпитале. Командовал батальоном, но вполне мог бы справиться и с командованием полком. Я уверен, что многие из наших «профессоров» станут в будущем командирами частей и даже соединений. Очень хорошо воюют!{1}

Бывало у нас и так, что в атаку ходили, имея перед собой противника в пять-шесть раз сильнее, и все-таки бивали его. Решала хитрость! Вот иная бригада вступит в бой, и через два-три дня у нее танков уже нет. А наши профессора танкового боя воюют без смены уже четыре месяца, а потерь в технике не так уж много: сгорят [10] две-три машины, а остальные чиним, и снова в бой. Война — дело долгое, и нам с вами очень важно как можно дольше уберечь и людей и машины. А завтра утром мы с вами начнем штурмовать Лудину Гору.

Генерал потянулся через стол и взял запыленные аптекарские весы, каким-то чудом уцелевшие в этой сутолоке, — последнее воспоминание о некогда существовавшем физическом кабинете техникума. Он задумчиво поколебал их роговые чашечки, сильным ударом погнал одну из них книзу и продолжал:

— Силенок у нас для большого наступления, конечно, пока, по правде сказать, маловато. Хотелось бы иметь побольше и танков и артиллерии, да и солдат. Со временем, конечно, все это мы получим. Ну, а пока, что ж, надо воевать и надо брать Лудину Гору — до Берлина черед дойдет потом. И при этом надо иметь в виду вот что: на войне соотношение сил не приходится взвешивать вот на этаких аптекарских весах. Наш комиссар, полковой комиссар товарищ Бойко, часто говорит так: «Не тот силен, кто сильнее, а тот силен, кто умнее». Я с ним целиком согласен.

В соседнем отсеке стало немного тише, и оттуда подходили люди. Танкисты в кожаных шлемах, штабные командиры, на минуту оторвавшиеся от карт, корреспонденты, заехавшие сюда, чтобы проследить за развертыванием интересной операции, и даже маленькая Анюта, готовившая ужин командирам штаба, — все внимательно слушали генерала.

В сутолоке фронтовых будней редко выпадает случай обратиться ко вчерашнему дню, продумать, критически осмыслить пережитое. Может быть, именно поэтому Катуков говорил с таким подъемом, и беседа с командирским пополнением как-то сама по себе превратилась в интересную лекцию о тактике современного боя. Речь шла о практических выводах из первых боев с немцами.

— Поймите основное, — продолжал генерал, — ни один род оружия, кроме танков да еще, пожалуй, авиации, не требует такой обостренной инициативы и самостоятельности. С того момента, как вы получили боевой приказ, и до момента завершения боя каждый из вас действует на свой риск и страх. Там, на поле боя, ни я, ни мой начальник штаба ничем помочь вам не сможет. А обстановка меняется с каждым часом. И если вы сами не будете новаторами, если вы ограничитесь слепым выполнением приказа — заранее могу сказать: ничего хорошего не будет. А вы действуйте вот так, как, к примеру, действует у нас капитан Бурда, — не горячись, на рожон не лезь, трезво оцени обстановку, сам прими решение. А принял решение — не отступай от него, бейся до последнего, но свой замысел выполни. Количественного перевеса противника не опасайся. Умеючи можно и одному против десятка драться. Посмотрел, выскочил [11] из-за бугорка, трахнул — обратно за бугорок. Выскочил левее, опять трахнул, снова за бугорок. Выскочил правее, опять трахнул. Так и дерись. И обязательно следи за товарищем. Ты его прикроешь — он тебя. Если надо, спрячься, устрой засаду. Подпусти противника вплотную и разгроми. Да так, чтобы он опомниться не успел. Танковый бой требует молниеносных решений, запомните это! Примостившись в уголке «пещеры Лейхтвейса», я мысленно перебирал свои летучие встречи военного корреспондента с этим интересным человеком и командиром. Было немного досадно, что до сих пор ни обстановка, ни время не позволяли как-нибудь зацепиться за одну деталь, за одну операцию и раскрыть ее во всей полноте так, чтобы показать генерала и его танкистов во весь их богатырский рост.

Как они начинали

В своем фронтовом блокноте я читаю:

Катуков о начале войны

(Необычайные и сложные обстоятельства, описанные им самим на привале, перед боем за Лудину Гору, что за Волоколамском — 9 января 1942 года.)

Незадолго до начала войны я был назначен командиром танковой дивизии, входившей в 9-й механизированный корпус генерал-майора Рокоссовского, — до этого командовал бригадой легких танков. Базировались: Шепетовка, Славута, Изяславль. Штаб — Шепетовка.

Когда познакомился со штатным расписанием — был потрясен до глубины души: ведь, если все это перенести с бумаги на поле, получится величайшая силища — 10 500 человек, вооруженных до зубов самой современной техникой.

Дивизия должна была иметь 375 танков — два танковых полка, мотострелковый, и артиллерийский полки и обеспечивающие подразделения. Но... технику эту нам обещали дать в июле. А пока что люди учились, используя легкие машины — БТ-2, БТ-5, БТ-7{2}. [12]

И все же с первых же дней войны наши танковые войска проявили себя как грозная боевая сила, нанося контрудары по превосходящим силам противника. Наши танкисты сражались с величайшим героизмом и самоотверженностью.

На беду, весной я серьезно заболел. Меня оперировали в Киевском военном госпитале — на Печерске. И вот представьте себе такое: рано утром просыпаюсь от грохота зениток. Решил: учение ПВО. Вдруг входят нянечки с нарезанными полосками бумаги, начинают заклеивать окна крест-накрест. «Зачем?» — «Так велели...» Тут прибегает врач, мой друг, и шепчет: «Михаил Ефимович! Киев бомбили». — «Кто?» — «Немцы»... У меня температура 38 градусов, слабость. Все равно к чертям лечение, немедленно в дивизию!

Оделся, поехал в штаб округа. Узнал, что корпус в соответствии с мобилизационным предписанием уже выступил вперед на Ровно, Луцк, Ковель. Помчался догонять своих...

Основные силы моей дивизии уже дрались с немцами. Помните лаконичные сообщения Совинформбюро:

«На Луцком направлении в течение дня развернулось танковое сражение, в котором участвует до 4000 танков с обеих сторон. Танковое сражение продолжается»{3}.

Ну вот в этом сражении участвовала и моя 20-я дивизия с тридцатью учебными танчишками. Но дрались наши люди отчаянно: каждый наш танк, хоть и учебный, разбил от трех до девяти немецких. А потом... Потом сражались как пехотинцы: стреляли из винтовок, у кого они были, дрались лопатами, гаечными ключами, ломами. И еще была у нас артиллерия, чудесная наша артиллерия. Какой ужас она наводила на фашистов!..

Я разыскал дивизию в районе Клевань, на так называемой старой границе. Здесь продолжались тяжелые бои. Обстановка сильно осложнялась: пока наш корпус двигался к Ковелю, гитлеровские войска наступали по параллельным дорогам на восток — они шли на Новоград-Волынский, Житомир, Киев. Дальнейшее продвижение вперед было опасно и, по сути дела, бессмысленно. Поэтому Рокоссовский отдал приказ: повернуть обратно, чтобы не оказаться отрезанными. К этому моменту Новоград-Волынский уже был с ходу захвачен гитлеровцами, и нам пришлось его отвоевывать. Фашистов выбили из города, но общая обстановка становилась все более грозной.

Дивизия отходила с боями через Южное Полесье. Тяжкое сражение выпало на нашу долю восточнее Новоград-Волынского. Мы сражались там десять суток — перемололи 40-ю немецкую пехотную дивизию, она потеряла до [13] семидесяти процентов своего состава. На выручку к 40-й подошла 42-я немецкая дивизия. Мы молотили и ее — она теряла по триста — четыреста человек в день. Но были немалые потери и у нас. Обстановка все больше осложнялась. Приходилось волей-неволей отходить.

В трудное положение мы попали в районе села Яблонное. К этому времени Рокоссовский уже уехал принимать командование армией, за него остался Маслов. Силенок у нас теперь было совсем маловато. Немцы нас обошли. В довершение всех бед гитлеровцы крупными силами вышли прямо на мой КП. Что делать? У меня под рукой — лишь остатки батальона связи да комендантский взвод. Я всех положил в оборону впереди КП — и солдат, и офицеров, с винтовками и пистолетами. Сам, тряхнув стариной, стал за командира роты. И вот так буквально ни с чем несколько часов отбивали атаки немцев, пока отходили наши полки. Мы удерживали проход шириной в 150–200 метров. Ночью отошли последними. Был большой риск, но зато удалось выручить нашу технику...

Отступили на несколько километров, заняли оборону в лесу — назавтра снова бой. Немцы прорвались справа, вышли на позиции артиллеристов. Мой командный пункт снова под обстрелом — по нему немцы били из двенадцати орудий. Удалось и на этот раз провести отход организованно, а главное — спасти артиллерию, нашу главную силу. Командовал артполком расторопный майор Юров. У него оставалось всего тридцать орудий, но они били, быстро перекочевывая с одной позиции на другую, и гитлеровцам казалось, будто у нас сотни пушек.

И самое интересное — мы ведь не только оборонялись, но и наступали. Да-да, представьте себе, наступали! Помнится, во Владовке, где мы потеряли моего заместителя полковника Черняева, буквально стерли с лица земли батальон немецких юнкеров с их батареей, захватили два орудия, трактор, мотоциклы, велосипеды, лошадей, много автоматов. Расколотили там и много немецких танков.

Был у нас лихой командир броневика Куташев, его прозвали Драгуном. Так он, знаете, что сотворил? Разбил из своего броневичка немецкий танк и несколько орудий. Но еще более удивительный подвиг совершил он у Савлуков — это был последний бой нашей дивизии...

К тому времени в строю у нас осталось лишь 4500 человек из 10500, к тому же два батальона танкистов мы по приказу свыше отправили в тыл, чтобы не ставить в пешем бою под удар ценных специалистов, — в глубоком тылу уже началось формирование новых танковых частей.

Так вот у Савлуков снова на нашу долю выпало тяжкое испытание: прямо на мой КП вышли пять тяжелых немецких танков и бьют в упор. Тут я впервые за всю свою жизнь почувствовал, что такое быть на волоске от смерти. Спасло нас только самообладание и высокое воинское умение наших бойцов. Это может показаться невероятным, но я свидетельствую как участник и очевидец: мои артиллеристы выкатили на прямую наводку две свои пушки и двумя снарядами разбили два немецких танка, а наш Драгун — Куташев с [14] дистанции в 300 метров уничтожил выстрелами из своего броневика еще два танка. Пятый, уцелевший, зажег его броневик, но Куташев все же каким-то чудом спасся.

Немецкая атака была отбита. Но когда все уже кончилось, признаюсь вам, тут уже мои нервы не выдержали. Подходит ко мне адъютант и говорит: «Товарищ полковник, вот сводка Информбюро, опять неважная: наши оставила Николаев». И я чувствую, что не могу больше дышать. Ушел в кусты и там один полчаса проплакал, как баба. Трудно было понять, что происходит, трудно было смириться со всем этим — разве такой войны мы ждали, разве к такой готовились? Я ни в чем не мог упрекнуть ни своих людей, ни самого себя — мы честно выполняли свой долг. И все-таки мы отступали дальше и дальше на восток. До каких же пор? Мы могли, конечно, остановиться на любом рубеже и не сходить с него, пока нас не убьют. Но это было бы самоубийство, не больше. А нам надо было продолжать войну, как бы горестно она ни складывалась на первом этапе...

И мы продолжали сражаться. Теперь во взаимодействии с 145-й дивизией генерал-майора Г. И. Шерстюка удерживали более или менее стабильный фронт севернее Малина — между Овручем и Коростенем. Там и держались, пока не пришел приказ об отходе за Днепр. Ну, а 19 августа меня вызвали в Москву и направили в глубокий тыл, на Волгу, на небольшую железнодорожную станцию. Там я должен был формировать новую танковую бригаду. Ей был присвоен четвертый номер. Танковые корпуса в то время расформировались из-за недостатка техники.

Костяк новой бригады составили прошедшие не менее тяжкий боевой путь, чем мы, танкисты 15-й танковой дивизии, она стояла у самой границы — в городе Станиславе, и на ее долю пришлись такие же испытания, как и на нашу...

Катуков на минуту задумался. В печи с шипением потрескивали сырые дрова. Тянуло сладковатым запахом горелой осины. Я хорошо понимал глубокое волнение, охватившее этого человека. Кто из людей старшего поколения сможет забыть эти трудные летние дни 1941 года? Невольно вспомнились горькие строки оперативных сводок об арьергардных боях наших отходящих частей, вспомнились дымы первых пожарищ, вспомнился неумолчный вой чужих самолетов над головами, вспомнился суровый жизненный отпор воинов в боях — вот таких людей, как Катуков, которые быстро вырастали в полководцев, беря инициативу в свои руки.

Рассказывает командир танковой роты Павел Заскалько{4}

Вам, конечно, известно, что основной костяк нашей бригады составляют танкисты, начинавшие войну в 15-й танковой дивизии в [15] Станиславе, входившей в состав 8-го механизированного корпуса. Командовал им опытный генерал Д. И. Рябышев, а комиссаром был Н. К. Попель{5}.

Я сам из 15-й дивизии и могу вам с полной ответственностью сказать, что служба в ней была отличной школой для всех нас. Что же касается, например, меня лично, то я, если хотите знать, танкист-профессионал. Мы с Александром Бурдой еще в середине тридцатых годов пошли в танковые войска — не по приказу, а по своей доброй воле. Вместе учились в Харькове, вместе служили в Станиславе, дома друзья — водой не разольешь, а по службе лютые соперники: оба командовали танковыми взводами, и оба боролись за первенство.

Люблю я танковые войска, по-моему, это самый серьезный и важный род войск. Может, кто-нибудь считает иначе, а я — так. И даже жена так считает. Свою дочку мы назвали Таней, поскольку я сам танкист, а дома ее шутя называли Танкеткой. В общем, броневое семейство. Ну, а если говорить не шутя, то я уверен, что Красная Армия рано или поздно въедет в Берлин именно на танках.

Большинство танкистов в нашей бригаде — вы это, наверное, уже знаете — из бывшей 15-й дивизии. Это была хорошая дивизия — смотрите, каких героев она дала. Высок у нас был дух соревнования. И это сказывается буквально во всем, вплоть до мелочей.

Я вам расскажу такую забавную историю — вы не слыхали, что я ухитрился в лазарет попасть за шесть часов до войны? Так вот это было так. [16]

21 июня у нас заканчивались спортивные соревнования двух танковых полков. Вдруг прибегают ко мне ребята из нашего полка: «Выручай! Ты же любитель велосипедной езды. Если мы по велосипеду наших противников обставим — первенство наше». — «Да я же давно не ездил». — «Ничего, сила у тебя бычья». Ну, что ж, надо было выручать нашу команду. Сел на велосипед, нажал... И, представьте себе, обставил всех. А вот на финише приключилась авария; осталось подо мной седло да руль в руках, колеса разлетелись. Я так и пропахал землю физиономией. Команде первенство, а мне — лазарет. И смех и грех... А на рассвете следующего дня — война.

Как она начиналась, вы знаете. Сложная была обстановка, и неразберихи много было, наш танковый корпус все время перебрасывали с одного направления на другое, но дралась дивизия отлично. Мы, конечно, отходили, но за каждый километр фашисты платили нам дорогой ценой. Конечно, крепкие нервы и прочное сердце надо было иметь, очень много горького довелось пережить. Но уж те, кто выжил, — это неоценимый человеческий капитал: каждый такой танкист сотни гитлеровских стоит. Бурда, Рафтопулло, Лавриненко, Загудаев, Любушкин, Луппов, Молчанов, Капотов, Томилин, Тимофеев, Фролов, Полянский, Исаченко, Луговой, Афонин, Евтушенко, Ивченко, Корсун, Петров, Гаврилюк, Стороженко — это же действительно гвардия. А я вам мог бы еще сотню фамилий назвать.

Описывать сейчас весь наш боевой путь от Станислава — невозможное дело. Получилась бы большая книга, да когда-нибудь такую книгу и напишут. Я вам только кое-что из своей личной практики сообщу.

Вот вспоминается мне, например, такой случай. В начале июля, когда наша 15-я танковая дивизия находилась северо-западнее Проскурова, двигаясь к Мозырю, мне и лейтенанту Луговому был дан приказ: немедленно выехать с пятнадцатью автомашинами в район Валявы — есть такое местечко на Западной Украине — и вывезти оттуда боеприпасы. Туда уже подходили гитлеровцы...

Мчимся вперед, а навстречу нам отходящие наши колонны — пехота, артиллерия... Доехали до города Борщув. За два часа до этого там шел бой с гитлеровским десантом. Нас обстреляли с колокольни. Я выпросил броневичок у находившегося там начальника штаба одной бригады и сбил фашистов с колокольни. Помчались дальше.

Вот уже Залещики. Там мост, он уже подготовлен к взрыву. Майор, которому поручено это дело, предупреждает: «Взорвем завтра. Не вернетесь к двенадцати, пеняйте на себя, придется вам вплавь перебираться через реку». Спешим вперед. В Коцмане нас встречают пулеметным огнем, — одна очередь у меня под ногами прошла. Оказывается, и здесь фашистский десант сброшен, и наша горнострелковая бригада ведет бой на два фронта — ее атакуют и в лоб, и с тыла. Поехали через Кучермик. Ночь, идет дождь, скользко. Машины застревают в грязи, мы их с трудом вытаскиваем. Надо спешить, иначе не поспеем вернуться к переправе.

Въехали в Валяву и узнали, что часть боеприпасов наши увезли, а остальные [17] взорвали. Подобрали мы группу бойцов, остававшихся в Валяве, посадили их на машины и — обратно к Залещикам. Подлетаем к мосту в 12 часов 15 минут. На мосту бледный майор с часами в руке и вооруженные бойцы. Все-таки рискнул, подождал нас. А в это время фашисты уже подходят к реке.

Решили дать бой на переправе, а когда гитлеровцы ворвутся на мост; взорвать его вместе с ними. У них нашлось противотанковое орудие. Поставили его и били прямой наводкой по пехоте. Впереди гитлеровцы гнали венгерскую пехоту. Она шла в бой неохотно. Но только начнет откатывать назад, — сзади ее немецкие эсэсовцы косят из пулеметов.

На мосту — гора трупов. А гитлеровцы все повторяют атаки. Когда держаться дальше было уже невозможно, впустили на мост их колонну и взорвали. Это было уже ночью. Мы двинулись к своей дивизии. У городка Мала Скела опять встречают нас обстрелом. Мы в сторону, обошли городок, добрались до того места, где стояла наша дивизия, а ее там уже нет. Говорят, она отошла к Белой Церкви. У меня собралось на грузовиках уже 42 человека. Мы погрузили боеприпасы и оружие, какое еще оставалось, и поехали искать дивизию.

В Белой Церкви находим наш моторизованный полк. Оказывается, основные силы дивизии ведут бой под Бердичевом, но туда уже не прорвешься. Будем воевать здесь. Сделали из моей группы отряд истребителей танков — у каждого граната, две бутылки с горючим и наган. Трех лейтенантов назначили командирами отделений. К счастью, у меня были на грузовиках припасены пулеметы. Взяли их с собой — это уже большая сила.

Мы продвигаемся вперед, действуем осторожно. Вдруг из ржи, с дистанции пятнадцать-двадцать метров, — огонь из автоматов. Мы залегли. Я кричу Луговому: «Готовь гранаты! Надо выбиваться». Вскочили все на колени и разом — гранаты в рожь. Гитлеровцы отскочили, и мы стали отползать по канаве.

Фашисты бросили нам наперерез танк. Он совсем рядом. Луговой говорит: «Я танкист, меня не перехитришь». И — прыг в мертвую зону обстрела танка, там и маневрирует. Так двести метров и шел рядом с немецким танком, увертывался от него. Теперь страшно даже вспомнить об этом, а он тогда действовал удивительно хладнокровно, хотя жизнь его висела на волоске.

У немцев сокрушительное преимущество, они атакуют со всех сторон, а наши части, прикрывающие Белую Церковь, уже сильно потрепаны. Все перемешалось — наши мотострелки, пограничники, остатки одной стрелковой дивизии. А людей становится все меньше. Рядом со мной упал наш шофер Галкин — пуля попала в висок. Я закрыл ему глаза, взял его оружие. Упал еще один — его тяжело ранило в ноги. Я попытался тащить раненого, он взмолился — страшная боль — и попросил: «Дай умереть спокойно».

Тут какой-то полковой комиссар создает засаду у шоссе, я присоединился к нему. У нас восемь человек, ручной пулемет, по две гранаты на каждого, винтовки. Комиссар говорит: «Если действовать из засады, можно много их перебить». И верно: шла группа гитлеровцев кучно, мы сразу двадцать человек скосили. Стало опять тихо. А сзади нас по обходному шоссе идут два немецких средних танка. Их бы гранатами забросать, но у нас уже ни одной не осталось. [18]

Гитлеровцы обнаглели. Открыли люки, встали во весь рост и строчат из автоматов.

Такое зло нас взяло — не передать. Пришлось опять отходить, присоединились к пограничникам. Там я снова встретился с Луговым. Город Белая Церковь уже пуст, наши силы исчерпаны, но пограничники еще удерживают лес. Повоевали мы вместе с ними, потом их командир нам говорит: «Вот что, ребята, вы танкисты, у вас важная специальность, погибать вам в пешем строю не следует, вам еще дадут танки. Уходите. А мы останемся тут до конца».

Мы не хотели уходить, но он нас пугнул так, что пришлось все-таки уйти Шли мы через город вдвоем с Луговым. Зашли по пути в клинику — воды напиться. Глядим, какое ценнейшее медицинское оборудование остается фашистам. И тут я просто осатанел — сказалось все напряжение этих бессонных дней и ночей. Выломал ножку у табуретки и стал бить стеклянные шкафы с хирургическим инструментом.

Луговой меня торопит, а я не ухожу. Слышим топот: фашисты входят в город! Луговой выскочил на улицу, а я в сад. Смотрю, рядом стоит гитлеровец, пьет из фляжки, а винтовка прислонена к стене. Я его кулаком в скулу. Он на меня, но я сильнее. Схватил его за плечи и бил затылком об стену, пока не увидел, что руки мои по плечи в его крови.

Сел и горько расплакался — такая была реакция. Тут меня нашел Луговой, и мы дворами выбрались из города. Нашли остатки нашего моторизованного полка — половина его отходила на Киев, половина на Погребище. С мотострелками мы и прорвались к своим. А потом нас всех, танкистов, собрали и отправили на формирование.

Рассказывает танкист Николай Биндас{6}

В мае я окончил Орловское бронетанковое училище имени Фрунзе. Всем присвоили звание лейтенантов. Одели и обули — все с иголочки, и в петлицах по два квадратика. Денег выдали — и подъемные и прочее. Мы могли себе позволить теперь гораздо больше, чем будучи курсантами. А самое главное — для нас был отменен обязательный распорядок дня: не надо было утром и вечером становиться на поверку, по четвергам перестали кормить сухарями, селедкой да кашей из пшена.

Почти целый месяц мы ждали приказа наркома обороны о назначениях по частям и чувствовали себя вольготно. Кто отсыпался, кто в городе пропадая целыми днями и ночами — ведь многие обзавелись «зазнобами» и даже женились. Я же с товарищем-земляком целыми днями вертелся на турнике — это было наше любимейшее занятие. [19]

Командир батальона — майор Наговицын был очень строг. Даже за самую малую провинность говорил курсанту: «Р-р-разгильдяй» и раз десять заставлял отшагать перед ним строевым шагом. Говоря между нами, и мне частенько доставалось от него за всякое озорство. Но когда он видел нас на спортивной площадке, то подходил, заставлял исполнять на турнике или брусьях упражнения, а сам снимал фуражку, вытирал платком лысину и улыбался.

Наконец был получен приказ. Мне предстояло отправляться в Киевский особый военный округ, в 10-й тяжелый танковый полк 34-й танковой дивизии, располагавшейся в Грудеке-Ягеллонском. Срок явки был умышленно отдален — нам сказали, что мы можем до прибытия в полк «неофициально» съездить к родным, что и было сделано. Через день я уже шагал по улице в нашей Борисовке Белгородской области (думал ли тогда Биндас, что вскоре его родная Борисовка станет театром военных действий?). Первый вопрос, который там дома задали мне, как военному, был такой: «Чи цэ воно будэ, война, чи ни?» А я и сам не знал, но говорил, что «ни». Три дня прошли незаметно. На прощание я вручил матери десять тридцаток и укатил в свою дивизию. Помню, что в Харькове на вокзале была сплошная толчея — маршировали новобранцы. Чувствовалось, что дело пахнет порохом.

Во Львов я прибыл рано утром, 21 июня 1941 года. Все было ново, интересно: узкие улочки, своеобразные строения, разговор на украинском и польском языке, а самым странным мне показалось обращение «пан командир». Никогда я не был паном, и мне было как-то обидно слушать такое обращение. Мужчины, — очевидно, крестьяне, — расхаживали в городе в белых домотканых шароварах, босиком, но обязательно в шляпах. В этот же день я добрался до Грудека-Ягеллонского и явился к начальнику штаба полка. Меня определили пока в общежитие и рекомендовали подыскать квартиру. Но искать ее мне уже не пришлось: поздно вечером командир танкового полка собрал всех командиров и приказал всем быть в казарме. Никто этому не придал особого значения. А в 24.00 была объявлена тревога. Тут же мы заправили свои тяжелые машины горючим и вывели их на полигон.

Думали, что это — учение, а оказалось нечто совсем другое. На полигоне танки выстроились в ряд. Возле каждого танка две полуторки со снарядами и патронами. Началась погрузка боекомплектов.

День 22 июня обещал быть чудесным: взошло солнышко, чистое ясное голубое небо. Ни одной тучки. А над Львовом разразилась гроза — и на земле и в воздухе.

Неподалеку от нас находился аэродром. Над ним творилось что-то непонятное: в небе летали истребители. Они гонялись друг за другом, стреляя. Что-то горело. Начали падать самолеты, объятые пламенем и дымом. На все наши вопросы командир полка отвечал нам одно и то же: «Маневры начались». Но вскоре и над нами появились эти «участники маневров» с черными крестами на крыльях. Они проносились над танками, стреляя из пулеметов и сбрасывая бомбы. Одна машина была разбита. Тогда все стало понятно: война!

Полку удалось уйти в соседний лес. Там мы и закончили укладку боекомплектов. Остаток дня и всю ночь совершали марш и к утру прибыли в Броды, где уже шли тяжелейшие бои. Кругом стоял сплошной грохот и полыхало зарево пожаров. В тыл непрерывным потоком шли санитарные машины с ранеными и грузовики, а навстречу двигались свежая пехота, танки и артиллерия.

Подход танков радовал пехоту. Только и слышалось: «Вот сейчас дадим! Вот сейчас попрем!» Дух был боевой. Три дня напряженных боев не принесли успеха немцам, они понесли большие потери. Но и наши потери были велики. В это время гитлеровцы прорвались на флангах и начали нас обходить.

Рядом с моей машиной все время находился броневик, и мы с его командиром начали обсуждать создавшееся положение. Вдруг появился наш небольшой самолет У-2. Он долго кружился над нами и сел прямо на шоссе. Летчик, старший лейтенант, взволнованно сказал нам, что ему приказано любой ценой уничтожить склады, находящиеся неподалеку за лесом. Но как он мог это сделать в одиночку? Летчик попросил нас помочь ему.

Поехали на броневике туда. Обошли помещения и часть территории. Там были огромные бензохранилища, прямо под открытым небом штабеля авиабомб. Не оставлять же все это немцам!

Мы отъехали на километр... Видим, что к складам уже приближаются фашисты. Три метких выстрела из пушки броневика по большим бензобакам и штабелям с бомбами... В небо взвился столб пламени и черного дыма, и все загрохотало. Летчик сделал снимок и обнял нас. Его «стрекоза» на шоссе уже запылала. Мы взяли летчика с собой и догнали нашу отходившую колонну. Утром мы встретили какую-то другую танковую часть. Нам были рады, а мы радовались вдвойне. Вместе с этой частью стояли в засадах, ходили в контратаки, но все же отступали.

Во время боя у города Рогачева мой танк был подбит и сгорел. Экипажу удалось выскочить. Сняли с центральной башни зенитную пулеметную установку, и дальше начались хождения по мукам: всего нас собралось десять танкистов с одним пулеметом! Одиннадцатый был убит. Воевали в пешем строю. Строили оборону, ловили десантников. Одним словом, отступали, обороняясь. На подступах к Бердичеву к нам подошла группа командиров и с ними генерал. Поинтересовался, почему танкисты в окопах? После того как мы доложили о себе, генерал приказал нам отправляться в Бердичев, прямо на вокзал. Там нас погрузили в эшелон с танкистами, отправлявшимися на переформирование.

Двигались медленно. Бомбежки не прекращались ни днем, ни ночью. И наконец-то — город Нежин. На окраине, в лесу, штаб нашей 34-й танковой дивизии собирал своих. Теперь — одна мечта: заполучить танк Т-34, да еще с дизельным мотором... В это время танковые дивизии уже расформировывались — вместо них создавались бригады. Нас направили на завод, и мы там получили новенькие танки Т-34, но, к сожалению, с моторами, работавшими на бензине. Они в бою легко загорались при первой же пробоине бака.

Наша бригада была направлена под Москву, и мы воевали в районах Юхнова и Малоярославца. В одном из боев мой танк был подбит и запылал. Нам удалось погасить огонь, но машина вышла из строя. Ее отправили в Москву на ремонт. Я следил за ходом ремонтных работ на заводе. В дальнейшем эта машина была передана в другую часть, а я был откомандирован в резерв, а оттуда в 4-ю танковую бригаду.

В ней сейчас и воюю...

Так они начинали войну. Я счел необходимым привести здесь эти записи полностью, хотя в то время, когда их делал, честно говоря, не думалось, что дело дойдет до их опубликования: слишком горька была неприглядная правда событий, которыми так неожиданно для всех нас ознаменовалось начало войны. Зачем же я все это записывал? Хотелось самому как-то поглубже осмыслить все, что мы переживали тогда, проникнуть в сокровенную суть умонастроений советских солдат, разобраться, как же, каким образом мы выстояли перед чудовищным железным ураганом лета 1941 года и как сумели воевать дальше.

Мои собеседники были полностью откровенны со мной, это были прямые люди, прошедшие суровый путь и много раз глядевшие смерти в глаза, и они считали, что им не пристало прикрашивать истину. Тем большую ценность приобретает сегодня, тридцать с лишним лет спустя, все сказанное ими тогда. Их откровенные и правдивые рассказы помогут, я надеюсь, читателю лучше понять, почему и как эти люди совершили те поистине удивительные и невероятные воинские дела, о которых пойдет речь в следующих главах.

Знакомство в Чисмене

Мы познакомились с Катуковым за два месяца до встречи в «пещере Лейхтвейса», когда его бригада еще не была гвардейской, а сам он еще не был генералом и носил в петлицах лишь четыре полковничьи «шпалы». Случилось это девятого ноября 1941 года в тихом подмосковном поселке с певучим именем Чисмена. Я подчеркиваю — в тихом поселке, ибо именно эта удивительная тишина поражала тогда больше всего людей, знавших, что передний край обороны проходит в семи-десяти километрах отсюда.

Поселок в густом лесу выглядел на редкость мирным. Над избами курились дымки. Ребятишки катались на лыжах. Девушки по вечерам сходились на посиделки. Но в самом воздухе было разлита какое-то гнетущее беспокойство; именно эта настороженная тишина действовала на нервы сильнее самой оглушительной канонады.

Штаб Катукова мы нашли в просторной крестьянской избе. В красном углу висели потемневшие от времени иконы. За печью [21] стрекотала пишущая машинка. На столе была разложена большая карта. Вокруг карты — группа людей в кожаных пальто, среди них — полковник Катуков. Он и тогда был такой же, как сегодня, — спокойный, немного иронический, хорошо умеющий скрывать от посторонних то, что беспокоит его.

«По случаю прошедшего праздника» из-под охраны темнолицего Николая-угодника достается припрятанная в божнице заветная бутылка портвейна и — о, необычайная роскошь! — румяные большие яблоки — подарок из Алма-Аты.

— Рассказать чего-нибудь из божественного про волков?.. — В глазах полковника зажглись веселые искорки.

Командир бригады с любопытством разглядывал свалившихся неожиданно в Чисмену корреспондентов «Комсомольской правды»: уж больно пестро мы были одеты, — ни я, ни мой спутник, секретарь редакции Митя Черненко, не были официально аккредитованы при [23] политуправлении и потому не получили военного обмундирования. Черненко щеголял в одеянии полярника, добытом в Главсевморпути, а я носил сапоги, благоразумно купленные у сапожника в первый день войны, выпрошенные у кого-то летние солдатские брюки и пилотку да некогда щегольскую короткую кожаную курточку, в каких когда-то возвращались добровольцы из Испании, добытую в комиссионном магазине, — довольно экзотический наряд для фронта. Но Катукову, наверное, приходилось видеть на дорогах войны и не такое, и он вежливо погасил огоньки в своих глазах и сделал вид, что его ничто не удивляет.

Мы же, конфузясь и извиняясь, торопились завязать деловой разговор — нам было понятно, что обстановка на фронте сложная и времени у командира бригады для бесед с журналистами мало. А потолковать хотелось о многом: 4-я танковая бригада только недавно пришла сюда с южного фланга обороны Москвы, где она в трудные октябрьские дни блестяще сражалась против танковой армии Гудериана, рвавшейся к Москве со стороны Орла.

То было, по правде сказать, отчаянное время: события, одно тревожнее другого, угнетали нас. Вот что я записал в своем дневнике шестого октября:

«Новые трагические обстоятельства. С утра все было как обычно: я корпел над макетами очередных газетных полос, Черненко вызвали в политуправление. Знакомые моряки, приехавшие с Севера, рассказывали разные разности. И вдруг быстрым шагом вошел, как всегда, подтянутый и стройный военный корреспондент Коля Маркевич, оторвал клочок бумаги от газеты и написал два слова: «Оставлен Орел». — «Ты что?» — «Точно...» Я все же не поверил, настолько это было неожиданно. Ведь по всем данным, Орел находился в глубоком тылу. Значительно западнее наши войска вели бои, сохраняя активность в своих руках. И вдруг...

К вечеру тревога усилилась. Явились промерзшие Федоров и Фишман — с Западного фронта. Обычно говорливые, на этот раз они были немы как рыбы. Следом прикатили Любимов и Чернышев: «Испортилась машина, надо ее чинить». — «Что происходит, ребята?» — «Сейчас некогда, вызывает редактор...» И вот наконец полная горькая ясность: гитлеровцы развернули новое наступление огромной силы.

Еще раньше, чем развернулось немецкое наступление ня Западном фронте, танковые войска, входящие во 2-ю танковую армию Гудериана, прорвались на Брянском фронте, вышли к Орлу, заняли его и повернули на север. Говорят, что Брянск сегодня пал.

Конечно, дороги к Москве отнюдь не стелятся скатертью перед гитлеровцами. Путь им преградят резервные армии. Но это не снижает серьезность создавшегося положения. Одно радует: Ленинград по-прежнему стоит как скала, хотя положение в городе архитрудное». [24]

Вот в эти тревожные дни мы и узнали впервые имена будущих гвардейцев-танкистов: Катукова, Гусева, Бурды, Молчанова, Лавриненко, Любушкина и других, — они замелькали в военных сводках, поступавших с южного участка, где в это время вырисовывался самый опасный прорыв — танки Гудериана рвались к Москве, стремясь развить достигнутый успех. Сводки были нарочито расплывчатыми и туманными, о многом, естественно, нельзя было говорить вслух по соображениям военной тайны. Ясно было одно: с нашей стороны вступила в действие новая танковая часть, вооруженная мощными боевыми машинами и действующая успешно. Она не только обороняется, она контратакует на подступах к Орлу.

И лишь много лет спустя, прочитав интересные мемуары генерала армии дважды Героя Советского Союза Д. Лелюшенко, я узнал во всех деталях, как развертывались события, окутанные в то время покровом строжайшей военной тайны.

До этого Лелюшенко, назначенный заместителем начальника Главного бронетанкового управления, был занят ускоренным формированием двадцати двух новых танковых бригад — танкисты, уже прошедшие суровую боевую выучку в первые месяцы войны, получали на вооружение новые, совершенные боевые машины Т-34 и КВ.

Правда, их было еще маловато...{7}

Вдруг поздно вечером 1 октября Лелюшенко вызвали в Кремль — в Ставку Верховного Главнокомандующего.

— Вы много раз просились на фронт. Сейчас есть возможность удовлетворить вашу просьбу.

— Буду рад.

— Ну и хорошо. Срочно сдавайте управление и принимайте Первый Особый гвардейский стрелковый корпус. Правда, корпуса еще нет, но вы его сформируете в самый кратчайший срок. Вам ставится задача: остановить танковую группировку противника, прорвавшую Брянский фронт и наступающую на Орел. Кажется, ее возглавляет Гудериан. Все остальное уточните у Шапошникова...

Для усиления Особого корпуса ему придавались 5-й воздушно-десантный корпус, три гвардейских минометных дивизиона, Тульское артиллерийское училище и 6-я авиационная группа. Наконец, [25] для ведения разведки в распоряжение Лелюшенко был передан 36-й отдельный мотоциклетный полк.

Все это обнадеживало. Однако начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников дал Лелюшенко разъяснения, которые не могли не встревожить этого боевого генерала. Во-первых, стало ясно, что под Орлом складывается поистине грозная обстановка, и ему было приказано сформировать корпус в течение четырех-пяти дней. Во-вторых, выяснилось, что собрать в единый кулак передаваемые ему войска будет не так просто: две гвардейские стрелковые дивизии должны были прийти с Ленинградского фронта, 11-я танковая бригада стояла в 150 километрах от Москвы, 5-й воздушно-десантный корпус находился в 300 километрах от намеченного для него пункта сосредоточения, 41-я кавалерийская дивизия тоже была довольно далеко. Ближе всех находилась 4-я танковая бригада полковника Катукова — она уже прибыла в Кубинку под Москвой.

Ночью Лелюшенко снова вызвали в Ставку: обстановка ухудшилась еще больше, Гудериан подходил к Орлу, и генералу теперь было приказано сформировать свой корпус уже не за четыре-пять дней, а за день-два, а пока что ему надлежало немедленно самому выехать в Орел и там на месте разобраться в обстановке. Единственной реальной воинской силой, какую он мог получить в свое распоряжение немедленно, были 36-й отдельный мотоциклетный полк майора Танасчишина с одним-единственным танком Т-34, находившийся в Москве, да Тульское артиллерийское училище, располагавшее учебными 152-миллиметровыми гаубицами, 76– и 45-миллиметровыми пушками. Остальные воинские части двигались эшелонами со всех концов, но могли прибыть в распоряжение командира Особого корпуса лишь позднее.

Третьего октября Лелюшенко прибыл в Мценск и там неожиданно узнал, что танки Гудериана уже заняли Орел и немедленно двинулись дальше на север. Этот опытный и опасный полководец, создавший танковые войска гитлеровской Германии, разработавший для них стратегию и тактику и выверивший свои теоретические установки в боях на земле Польши и Франции, не зря любил повторять изречение короля Фридриха: «Чем стремительнее наступление... тем меньше жертв».

В полдень разведгруппа мотоциклетного полка, устремившаяся по шоссе к Орлу, столкнулась с разведкой Гудериана. В состав нашей разведгруппы входили танк (тот самый — один-единственный!) и двадцать мотоциклов. Разведчики дерзко атаковали гитлеровцев, подбили два танка, один транспортер и уничтожили три мотоцикла. Не ожидавшие такой встречи гитлеровцы попятились: видимо, они решили, что им навстречу брошены крупные советские силы [26]

Однако положение оставалось крайне серьезным. В ожидании подхода основных частей корпуса тульские курсанты заняли рубеж между Орлом и Мценском. Северо-восточнее Орла развернулся 132-й пограничный полк — его буквально на ходу подчинил себе Лелюшенко, встретив командира этого полка подполковника Пияшева, который искал связи со старшим командованием. Это было существенное подкрепление мотоциклистам Танасчишина и тульским курсантам, но что они могли поделать против танковой армады Гудериана? А на дорогах, ведущих к Мценску, уже завязывались бои с авангардами 4-й немецкой танковой дивизии, входившей в состав 24-го танкового корпуса группы Гудериана.

Вот в этот-то критический момент, на станцию Мценск и подошел первый эшелон с танками 4-й бригады. Это прибыл 1-й батальон, которым командовал капитан Гусев, он-то и был полностью по штату вооружен новыми превосходными боевыми машинами KB и Т-34, которые Гудериан, скрепя сердце, публично признавал лучшими в мире{8}. За ним двигался к Мценску 2-й батальон капитана Рафтопулло, вооруженный легкими танками. 3-й танковый батальон старшего лейтенанта Кожанова (ныне Константин Григорьевич Кожанов — генерал-лейтенант) пришлось оставить в Кубинке, так как он еще не получил боевой техники. С часу на час должны были подойти также мотострелковый батальон бригады, ее зенитный дивизион и разведрота штаба бригады.

Утром 4 октября танкистам была поставлена боевая задача: провести боевую разведку в направлении Орла двумя танковыми группами. Одну из них в составе семи танков Т-34 и KB повел сам комбат Гусев, вторую — в составе восьми «тридцатьчетверок» — командир танковой роты Бурда. На танки были посажены десанты подоспевших в Мценск мотострелков. Катуков помчался вперед, вслед за разведкой, чтобы выбрать рубежи обороны. Оставшийся на станции Мценск его заместитель полковник Рябов принимал прибывшие один за другим эшелоны бригады и посылал танки вперед, в распоряжение командира бригады...

Так началась битва, которой было суждено сыграть немалую роль в великом сражении, развертывавшемся у ворот Москвы. В то время, повторяю, мы не знали всех сокровенных обстоятельств ввода бригады Катукова в бой. Мы лишь читали лаконичные сообщения военных сводок: [27]

- Захватив Орел, немецкая механизированная группа пыталась продвинуться дальше на север. Но уже на окраинах Орла немцы столкнулись с подоспевшими советскими танками. Это были передовые подразделения наших частей...

— Получив отпор, немцы стали действовать осторожно, но все же не отказываются от попыток продвинуться вперед. Они бросают свои танки в бой группами от 30 до 60 машин, но всюду получают чувствительные ответные удары...

— До 60 вражеских танков атаковало передовые подразделения части тов. Катукова. 34 немецкие машины остались на поле боя... Особенно отличился взвод Лавриненко. Он столкнулся с 14 фашистскими танками. Четыре из них уничтожил сам Лавриненко, три подбили экипажи сержанта Капотова и лейтенанта Полякова. Взвод потерь не имел...

— Танковая рота командира Бурды только что прибыла из-под Орла, где около 37 часов провела в засадах, совершая внезапные нападения на танки, автомашины, пехоту. Рота не понесла никаких потерь.

— 9 октября неприятель предпринял новое наступление к северу от Орла. Немцы пустили против нашей обороны танковую дивизию и большое количество пехоты... Бой длился до позднего вечера, но врагу не удалось сломить сопротивление наших бойцов{9}.

— 14–16 октября активность немецких войск в районе Орла понизилась. Непрерывные одиннадцатидневные бои, которые вели наши части с наступающими немецкими войсками, в известной мере истощили силы врага. За эти 11 дней только 3-я и 4-я немецкие танковые дивизии потеряли до 150 танков, более 2000 солдат и офицеров, около 100 орудий, более 200 автомашин и много другого оружия и снаряжения... Фашистская группировка на этом участке фронта вынуждена была замедлить темпы наступления. Наши же части, наоборот, действуют значительно активнее и продолжают наносить врагу чувствительные потери...

Но к этому времени обозначилась грозная опасность западнее Москвы. Здесь наступали 3-я и 4-я немецкие танковые группы и три полевые немецкие армии. Фашисты уже вышли в район Вязьмы, где им удалось окружить большую часть войск Западного и Резервного фронтов. В направлении Гжатск — Бородино двигалась 4-я танковая группа генерала Гёппнера. Срочно создавался новый — Можайский — рубеж обороны, на который должна была опереться наша 5-я армия; в ее состав входили свежие войска, спешившие с востока. Командование этой армией было поручено Лелюшенко, и он срочно отбыл с Орловского направления, передав войска своему заместителю Куркину. Вскоре должна была уйти отсюда на угрожаемый участок и бригада Катукова... [28]

Характерно, что бригада ушла своим ходом, не пользуясь железнодорожными эшелонами. Хитрый полковник Катуков решил; что так будет безопаснее: эшелоны могли стать легкой добычей немецких бомбардировщиков. Между прочим, вопрос о том, как должна быть переброшена бригада, решался самим Верховным Главнокомандующим. В трудный для обороны Москвы день 16 октября Сталин вызвал Катукова к телефону и предложил ему грузиться в эшелоны, но полковник сумел доказать, что гораздо лучше довести до Москвы танки по шоссе. Сталин дал согласие, и бригада дошла до назначенного ей пункта западнее Москвы быстро и без потерь.

И вот теперь бригада в Чисмене — на левом фланге 16-й армии Рокоссовского. Она оседлала Волоколамское шоссе — опаснейшее направление возможного немецкого удара на Москву...

Катукову не хотелось тревожить корреспондентов неприятными деталями оперативной обстановки, и только несколько дней спустя мы узнали, что именно в тот вечер, когда полковник непринужденно и весело беседовал с нами о том о сем, он ждал оглушительного удара двух немецких танковых дивизии, подтянутых на этот участок фронта.

В те дни фашисты готовили свое второе наступление на Москву. На участок фронта, прикрытый танкистами Катукова, германское командование подвело отборные части, в том числе даже подразделения танков, доставленные в подмосковные леса из далекой африканской пустыни. Гроза должна была разразиться с часу на час. Но пока что ни один выстрел не нарушал спокойствия заснеженных лесов, и только разведчики день и ночь выискивали тайные тропы, ведущие в лагерь противника.

— Самое главное — обезопасить себя от всяких неожиданных сюрпризов, — говорил нам начальник штаба танкистов. — Разведка, разведка и еще раз разведка! Пока мы обороняемся, а они наступают, на их стороне всегда фактор внезапности. Но мы имеем все возможности для того, чтобы свести этот фактор к минимуму...

И мы видели в те дни собственными глазами, что значит настоящая, умно организованная разведка. Катуков, новатор по натуре, сумел организовать дело так, что буквально каждый шаг немцев находился под контролем у танкистов. В распоряжении штаба были все средства и виды разведки, вплоть до кавалерийской. Да, да, у танкистов завелась своя конница!

Конные разведчики в своих кожаных шлемах выглядели довольно экстравагантно, однако это была самая настоящая кавалерия: мотоциклисты, пересевшие на коней, прекрасно пробирались по самым глухим, заметенным метелями тропам там, где не прошел бы даже автомобиль, не говоря о мотоцикле.

Ходили в дальнюю разведку и танки. В Чисмене Катуков [29]

познакомил нас с лейтенантом Коровянским. Он не был еще знаменит и не имел даже ордена. Но то, что делал этот разведчик, было поистине изумительно. Требовалось исключительное самообладание, чтобы, оторвавшись от своей базы, уходить на десятки километров в глубокий тыл врага, воевать там, поднимать дух у советских людей, оставшихся в селах, завоеванных немцами, громить застигнутых врасплох мародеров.

Все это было невероятно интересно, но мы горели желанием разузнать подробности о битве под Орлом и довольно настойчиво напоминали об этом своим гостеприимным хозяевам. Выкраивая свободные минуты из своего крайне напряженного бюджета времени, они терпеливо отвечали на наши расспросы, и мы получили, что называется, из первых рук исчерпывающие сведения, которые вы найдете в следующей главе.

Это было под Орлом

Данные разведки говорили: Гудериан ввел в наступление две танковые и одну мотодивизию. Еще одна дивизия двигалась от Болхова. Всего у противника было свыше пятисот танков. Катуков мог противопоставить им лишь несколько десятков боевых машин.

— Это была самая трудная и ответственная из всех операций, какие я помню, — задумчиво говорил генерал, глядя на пламя керосиновой лампы. — Теперь об этом можно сказать открыто: мы думали, что придется погибнуть всем до одного. Было твердо решено — биться до последнего, но не отходить. А на деле вышло лучше, чем мы думали, — и он мягко улыбнулся, — гораздо лучше, чем мы думали!

То было маневренное сражение большого масштаба, растянувшееся на несколько дней. Танкисты Катукова бесстрашно ринулись на армию Гудериана. Грудь с грудью, сталь со сталью, металл с металлом сшиблись под Орлом. Немцы не ожидали встретить такой стремительный, упорный и дерзкий отпор. Гудериан не мог предполагать, что на направлении его главного удара — вдоль шоссе, ведущего из Орла, на Мценск, так смело и энергично выступает против его армии одна-единственная танковая бригада, поддержанная полком пограничников да одним стрелковым батальоном. Это противоречило всем положениям воинских уставов. Предполагая, что советскому командованию удалось сосредоточить здесь крупные силы, немцы решили попытаться с ходу пробить новую брешь.

Здесь-то и пригодился Катукову опыт, накопленный им в первых боях летом 1941 года. Он экспериментировал смело и энергично, с большим размахом и виртуозной изобретательностью. Именно [30] под Орлом нашли широкое применение такие новые методы танкового боя, как танковые засады, подвижные группы, танковые десанты. Однако опыт этот распространялся медленно. И только тогда, когда Воениздат опубликовал две книжки Катукова о примененных им тактических новшествах, новые тактические приемы стали достоянием всех танковых частей и училищ.

Надо было заставить Гудериана поверить, будто танки Катукова — только авангарды крупных сил и что на самом деле у нас танков во много раз больше, чем у немцев. Это можно было достигнуть только смелостью и хитростью. Катуков так и поступал. Он учил своих командиров скрытности, терпению, хитрому маневру, умению выждать благоприятный момент и потом нанести молниеносный удар, от которого противник долго не мог бы опомниться.

У одной железнодорожной станции разыгрался трудный, затяжной бой. Катукову все время не давала покоя мысль о дороге, которая шла параллельно железнодорожному полотну в тыл советским танкистам. Пока на этой дороге все было спокойно. Но, как опытный военачальник, Катуков не мог себе представить, чтобы немцы могли забыть о ней. Он рассуждал так: «Если бы я был на месте Гудериана, я обязательно использовал бы этот вариант; значит, здесь надо ждать удара». И как ни туго приходилось основным силам бригады, Катуков оторвал два танка и поставил их в засаде на этой тихой и с виду такой безобидной дороге.

Возглавлял засаду лейтенант Кукарин, молодой, способный танкист. Он умел ждать, и за это его особенно ценил полковник. Как ни досадно было танкистам сидеть без дела в тот самый час, когда их друзья изнемогали под тяжестью ударов врага, Кукарин не покидал засады. Затишье продолжалось долго, очень долго. Временами даже сам Катуков начинал колебаться — полно, не переоценил ли он значение этого участка? Но все-таки он решил не снимать засаду.

В конце концов события развернулись именно так, как подсказал Катукову его трезвый расчет: гитлеровцы, решив, что перехитрили советских танкистов, двинули по дороге мощную группу тяжелой артиллерии, группу танков и машин с боеприпасами. Успех прорыва этой группы мог бы решить исход всего сражения в пользу врага. Стойкие танкисты лейтенанта Кукарина точно выполнили приказ Катукова: превратив свои танки в хорошо замаскированные долговременные огневые точки, они подпустили колонну противника на минимальную дистанцию и расстреляли ее в упор: сначала сшибли головную машину, потом замыкающую и расстреляли всю колонну.

Надолго запомнился танкистам другой бой, который разгорелся 10 октября у Мценска, где вражеским танкистам и мотопехоте [31] удалось прорваться в тыл к катуковцам. «Мы не признаем слова «окружение», — говорил по поводу этого боя Катуков, — но многие на нашем месте его произнесли бы».

Катуков решил пустить в ход несколько подвижных групп, чтобы и на этот раз создать видимость крупной группировки наших сил, и короткими, но энергичными ударами разбить немцев по частям. Семь танков и роту пехоты Катуков бросил в глубь населенного пункта, в который ворвались гитлеровцы, чтобы навязать им уличный бой. Шесть танков он выбросил на фланг, где двигалась огромная вражеская колонна. Именно здесь должна была решиться судьба операции: надо было разгромить фашистов, пока они шли в колонне, не дать им развернуться. Развернись они — и шесть катуковских танков были бы мгновенно уничтожены{10}.

На стороне Катукова были верные союзники: внезапность и подвижность. Шесть танков скрытно подошли к железнодорожной насыпи и внезапно открыли из-за нее ураганный огонь прямой наводкой с ближней дистанции. Колонна была уничтожена.

Вторая подвижная группа действовала столь же решительно и энергично. Результат: немцам не удалось окружить бригаду, они понесли тяжелые потери...

Мы долго беседовали в этот вечер с Катуковым и его штабными работниками. Чувствовалось, что эти люди действительно не растеряются в трудных условиях, что для них нет безвыходных положений. В конце, как водится, заговорили о риске и страхе. На фронте об этих вещах говорят и думают просто, без лишней лихости и ухарства. Здесь человек, как на ладони, он виден со всех сторон. Может быть, поэтому на фронте люди так откровенны.

— Знаете что, — сказал вдруг Катуков, — потолкуйте с рядовыми участниками этих боев. Мы все-таки как-никак начальство, а им снизу виднее. Поговорите с ними, и вы убедитесь, что проблемы риска, если хотите, жизни и смерти, такие сложные и драматические по сути своей, решаются в разгаре боя совсем не так, как это может показаться со стороны. Тут все решает одно короткое [32] русское слово — «надо». Мы научились твердить его про себя с первого дня войны. Надо — значит, стой, как говорится, насмерть. Надо — значит атакуй во много раз превосходящего противника. Надо — значит умри, а не пропусти врага. А здесь, по сути дела у ворот Москвы, это слово «надо» звучало у каждого в сердце громче, чем когда-либо. Нашему комиссару и его политработникам не требовалось произносить громких речей насчет того, что Родина зовет и так далее. Каждый понимал, зачем нас сюда послали и почему мы не имеем права уйти...

— Это верно, — негромко подтвердил полковой комиссар Бойко. — Народ не надо было агитировать, каждый танкист понимал свою ответственность. Обязательно потолкуйте с ними...

Я последовал их совету. Хотелось тогда же подробно рассказать о беседах с танкистами Катукова в газете, но вскоре нахлынули новые события, и мои фронтовые записи пролежали более четверти века. Сейчас, просматривая их, я вспоминаю обстановку, в которой мы толковали. Мы ночуем в избе у колхозника в Чисмене, на печи и по лавкам спят пятеро ребятишек мал мала меньше; до переднего края обороны — семь километров; в глазах бабушки, которая бережно ставит на стол старенькую керосиновую лампу с надтреснутым стеклом, я ловлю все тот же горький немой вопрос, который мучит сотни тысяч людей в Подмосковье: ну как же, ребятушки, хоть столицу-то не отдадите? А вокруг чисто выскобленного ножом стола теснятся бравые парни в гимнастерках с черными петлицами, молодые, крепкие, уверенные в своем умении воевать — у каждого за плечами тысяча километров боя, но до чего же мало их и как нечеловечески тяжело придется им в предстоящие дни, пока к Москве не подойдут свежие армии, формируемые и вооружаемые где-то там, в глубоком тылу...

И вот теперь передо мной в потрепанных старых блокнотах полустертые записи их рассказов и даже выписки из некоторых человеческих документов. Младший лейтенант Капотов, славный паренек из Гжатска, отлично сражавшийся под Орлом, — он был во взводе Лавриненко — показал мне свой дневник, и я назавтра кое-что оттуда переписал.

Сейчас, много лет спустя, мне трудно свести воедино все эти отрывистые записи и воссоздать по ним стройную картину многодневного боя. Но, думается, рассказы эти сами по себе, записанные по живым следам событий, имеют свою ценность — они сохранили аромат непосредственности, юношеской искренности и правдивости. [33]

Из дневника младшего лейтенанта Николая Петровича Капотова

(На действительной военной службе — с 1939 года, служил в 15-й танковой дивизии, войну начал в Станиславе. В бою под Орлом он был еще сержантом.)

27 сентября 1941 года

Сегодня получен приказ: снова на фронт! Формирование бригады закончено. Машины получены в Сталинграде (отличные!). Первый марш — 62 километра. Скорость до 68 километров в час — выше расчетной. Наш танк пришел десятым. Сопровождали колонну главный инженер завода, техники. В Сталинграде нас потряс подъем, царивший на заводе: ведь это период нашего отступления, а люди все-таки верят в победу и куют ее. Были в цехе, видели сборку... Выехали в 2 часа дня. Уже осень, порывистый ветер. Скоро снова в бой.

28 сентября

Прохладное утро. Обильная роса. Отъезд по железной дороге. 30 сентября

Москва... Нам выпало счастье оборонять ее. Эшелон, не задерживаясь, проходит дальше на запад. Ничего, погуляем в Москве после победы.

1 октября

Разгрузка в Кубинке. Отсюда рукой подать до Гжатска. Что-то там сейчас происходит? Какое здесь все родное и близкое, так радостно быть в родном краю после двухгодичного пребывания на Украине. Даже желтые осиновые листья кажутся дорогими. Ведь я прожил в этих местах двадцать лет. Товарищи заметили, как я волнуюсь. Мой радист Алексей Сардыка спросил: «Почему ты так задумчив?» Пришлось поделиться своими переживаниями.

2 октября

Вечером опять погрузка. Нас перебрасывают к Орлу, говорят, будто немецкие танки прорываются уже туда. Если им это удастся, то обстановка усложнится. Скорее бы в бой!

3 октября

В десять утра проехали Серпухов. Вечером прибыли в Мценск. Дальше не поедем. Неужели немцы уже в Орле? Выгрузка. Облака закрыли луну. Черный мрак. Город почти пуст. В ожидании распоряжений водитель Николай Федоров и радист Алексей Сардыка дремали в машине, а мы с башенным стрелком Иваном Бедным интересовались окружающей средой и будущими задачами...

4 октября

После полуночи был получен боевой приказ. Командир взвода лейтенант Давриненко собрал командиров машин. Двигаемся маршем в направлении на Орел. Возможна встреча с противником: вдоль дорог просачиваются автоматчики. Приказано на пулеметах держать диски в боевой готовности, в стволе [34] пушки иметь снаряд, спусковой механизм держать на предохранителе.

Выезд — 4.00...

Приятно воевать под командованием такого офицера, как Лавриненко. Мы все время сражаемся вместе с ним — с самого первого дня войны. Он служил командиром взвода еще в 15-й танковой дивизии в Станиславе, в роте у Заскалько, тоже боевого офицера. В мирное время, надо сказать, Лавриненко ничем особенно не выделялся. До призыва он служил учителем в деревенской школе на Кубани, ничего воинственного в нем не было. А в первые дни войны ему не повезло — его танк был неисправный, и воевать он не мог. Но уже тогда его характер вдруг проявился: в отступлении мы уничтожили свои неисправные танки, чтобы не стеснять движения войск, а тут вдруг наш тихий Лавриненко встал на дыбы: «Не отдам машину на смерть! Она после ремонта еще пригодится». И вот добился своего — как ни было тяжело, дотащил свою машину до конца нашего отступления и сдал ее в ремонт. Когда же ему в Сталинграде дали новый танк — «тридцатьчетверку», он сказал: «Ну, теперь я с Гитлером рассчитаюсь!»

Говорит Александр Бурда

Об Александре Федоровиче Бурде и о его удивительных боевых делах подробно я расскажу дальше — он будет одним из главных героев этой книги. В тот вечер его не было среди нас в деревенской избе в Чисмене — он со своей ротой стоял в засаде на Волоколамском шоссе, готовый в любую минуту встретить гитлеровцев; их новое наступление могло начаться с часу на час. Но мы с ним встречались в военные годы много раз, и все его рассказы были поистине увлекательными. Рассказал он мне, конечно, и о своем поразительном рейде в район Орла.

Беседа на эту тему состоялась много позже. Но для того чтобы не нарушать стройности общей картины событий под Орлом, я все же позволю себе привести тут же и этот рассказ Александра Бурды. Задача была такая: выйти в район юго-восточнее Орла и действовать в направлении Веселой Слободки. У меня было восемь боевых машин Т-34 плюс полтораста автоматчиков, пулеметчиков и истребителей танков с противотанковыми гранатами — десант на броне. Левый фланг у меня был открытый, справа шел комбат Гусев.

Неподалеку от Орла есть лесок. В нем я и остановился. Навстречу нам бежало мирное население из города, спасаясь от немцев. Я перекрыл все дороги, стал расспрашивать, что в Орле. Говорят: «Въезды минируют, роют окопы — готовят позиции для своей артиллерии. Много танков, пехоты. У вокзала дома превращены в доты: туда введены пушки и танки». Опросил двадцать человек — все говорят одинаково.

Для точности все же послал обратно в город с указаниями на разведку [35] встреченных на дороге работников обкома партии и военкомата, — документы они оставили у меня. Им город хорошо известен, разузнают все лучше, чем наши стрелки или танкисты, которые никогда в городе не были. Опять же они в штатском, к ним меньше внимания.

Результат разведки показал, что в город нам соваться не следует, тем более что Гусев уже отходил — я слышал удалявшийся звук боя. Фашисты готовятся двинуться на рассвете из Орла на северо-восток.

Лучше притаиться здесь, в лесу, и когда немецкие колонны двинутся вперед, нанести по ним внезапный удар из засад. А они наверняка пойдут мимо нас, чтобы выйти нашим войскам во фланг и ударить справа по дороге на Мценск. Строго приказал десантникам ни в коем случае не открывать себя раньше времени.

Переночевали в лесу. Утром пятого октября все произошло, как я и предполагал: в 8.00 на высоте 227,8 был замечен противник. Колонна двигалась с восточной окраины Орла курсом — высота 229,1 — Крутая Гора — Домнино — через наш лес! А на подступах к лесу, надо вам сказать, крутой овраг. Смотрю, ползут вниз танки, за ними бронетранспортеры с пехотой — великое множество. Ну, думаю, сейчас, когда они начнут выползать из оврага, мы им дадим дрозда. Очень удобно бить танк, когда он на подъеме днище показывает. И что же вы думаете, в этот момент не выдержали нервы у одного нашего пулеметчика — он спугнул их очередью, стали они расползаться в стороны.

В такой обстановке нельзя терять ни секунды. Бросаю в атаку взвод Кукарина — навести панику, не дать им спокойно рассредоточиться и принять боевой порядок. Взводу Ивченко приказываю атаку огнем с места. Танки Кукарина, как железные ангелы, сверху бьют фашистов, а те в ужасе — не ждали! Тем временем через гребень в овраг переваливают все новые немецкие танки — ведь их водители ничего не видят, просто идут на звук стрельбы, и мы их тут расстреливаем в упор.

А на броне у танков Кукарина — десант автоматчиков. Они крошат фашистскую пехоту, которая брызнула во все стороны из своих транспортеров. Помню, заместитель политрука Женя Богурский, лихой такой парень, держится за башню и бьет гитлеровцев направо и налево, — он тогда в упор расстрелял пятнадцать фашистов. А в довершение всего — конечно, такое дело может быть только в горячке боя — спрыгнул с танка прямо на плечи одному офицеру, набил ему морду, отнял полевую сумку с документами и обратно на танк. Представьте себе, живым из этой катавасии вернулся, даже ранен не был. Его потом наградили{11}. А всего в этой схватке мы разбили двенадцать танков, три орудия и перебили человек сто солдат и офицеров.

Гитлеровцы опомнились, двинулись в обход леса, думая нас окружить, — еще пятнадцать танков с десантом на броне. Но мы и такой фокус предвидели. Ради подобного случая я заранее поставил на фланге в засаду два танка под командованием Петра Молчанова. Он их и встретил огнем в упор. Гитлеровские [36] танки попятились, а там их взвод Ивченко начинает расстреливать. В общем, молотьба была хорошая — зажгли еще пять танков и перебили до роты пехоты.

Фашисты подтянули тягачами три батареи противотанковых орудий. Но не успели они развернуться на боевой позиции, как наши танкисты подавили и их.

Вдруг замечаю я в небе «кривую ногу» — вы же знаете, что у нас так зовут «хейнкель-126», авиационный разведчик. Мы уже хорошо знаем: появилась «кривая нога» — жди сейчас же воздушный налет. Поэтому приказываю: немедленно отойти от леса к Крутой Горе. Только мы ушли, налетели двадцать бомбардировщиков и начали перепахивать пустой лес. Полчаса его бомбили.

Бой развивается. Чтобы безопаснее было руководить им с окраины деревни, надеваю женское платье, а пистолет — под кофту. Выдвинулся в таком виде вперед, связь со взводами держу через посыльных. Договорились о срочных сигналах: сорву с головы платок — открывай огонь, подберу полы кофты — бери наступающих в клещи. Вам может показаться это смешно, даже противно воинскому уставу, но на войне всякое бывает. Любая хитрость применима, пусть самая нелепая с виду, лишь бы был результат.

Таким способом мы тут чуть было не захватили немецкий бронетранспортер, который подъехал к деревне на разведку. Подъехал он метров на двести, вылез рослый немец в шинели, бьет из пистолета по крайним домикам — провоцирует на ответ. Наши молчат. Он еще ближе, уже на пятьдесят метров. Я стою у прясла. Он мне: «Русский баба, иди сюда». Ну, думаю, сейчас возьмем его, голенького: справа изготовилась машина Загудаева, слева — Кукарина. Немец идет ко мне. И что же вы думаете? Опять не выдержали нервы у какого-то нашего десантника, выстрелил он из пистолета, да еще и промахнулся. Немец — прыг в бронетранспортер и — ходу. Пришлось его зажечь. А ведь могли взять целым!

Очень я тогда разозлился. Был у меня хороший восьмикратный бинокль, я его в сердцах об землю — все линзы вылетели. Ко мне после этого десантники подходить боялись: второй раз кто-то из них подвел.

В общем, много было у нас приключений в этом рейде. Он затянулся на несколько дней. Тем временем бригада уже отошла на несколько километров, связь была потеряна{12}.

Нас уже сочли погибшими. Трудно было с довольствием: ведь со мной было полтораста стрелков, а у них — ни куска хлеба. Трое суток я делил на всех пайки своих экипажей. Немножко похудели. [37]

Первый воин

- Вы спрашиваете, когда было всего страшнее? — Катуков поднял брови и переглянулся со своими друзьями. — Ну что же, вопрос поставлен прямо, и он требует такого же прямого ответа... Пожалуй, под селом Первый Воин 6 октября, не так ли?{13}

Все дружно согласились.

— Чудесные, знаете ли, места, — продолжал Катуков. — Тургеневские места. Это недалеко от Бежина Луга. Мы держали там оборону. Моя мотопехота зарылась в землю. Надо было удержаться во что бы то ни стало. А гитлеровцы, конечно, считали, что им надо прорваться тоже во что бы то ни стало. Вот и нашла коса на камень. Помните, товарищи, как мы с комиссаром штаба под мины попали?..

Батальонный комиссар Мельник, молодой и веселый танкист, бывший строитель Харьковского тракторного завода, подтвердил:

— Да, денек был веселый. Я уже не чаял, что выберемся!

Вот документально точный, ничем не прикрашенный рассказ об этом страшном и прекрасном дне, который навеки войдет в историю бригады Катукова, да и не только в ее историю. Этот рассказ записан со слов самих участников изумительного сражения...

(...В сущности, уже накануне стало ясно, что вот-вот начнется решающий бой: Гудериан бросил защитникам Москвы вызов, двинув свои танковые части из Орла на север, вдоль шоссе, рассчитывая мощным ударом проломить нашу оборону. Вот как описывал этот трудный момент в письме ко мне 15 октября 1S71 года непосредственный участник битвы — комиссар танкового полка бригады Катукова полковник в отставке Яков Яковлевич Комлов, живущий нынче в Краснодаре:

«Утром 5 октября наши части располагались за рекой Оптуха, притоком Оки; мост через реку оставался пока целым — ведь по ту сторону Оптухи рота Самохина искала танкистов Бурды, с которыми мы утратили связь. Кроме того, как мы предполагали, где-то впереди должны были находиться и танки Гусева, ушедшие к Орлу. Однако, как вскоре выяснилось, Гусев уже отвел свое подразделение за Оптуху.

И вдруг на шоссе со стороны Орла появилась большая немецкая механизированная колонна — танки приближались к мосту. Видя такое положение, [38] я послал вперед несколько легких танков БТ-1 под командованием комиссара роты политрука Михаила Ивановича Самойленко с задачей выяснить, где Гусев, и уничтожить мост. Вслед за ними выехал и я на легковой машине.

Танки Гусева мы вскоре обнаружили. Я тут же быстро выдвинул их к реке. Танкисты взорвали мост и встретили немецкую колонну огнем.

Это был трудный, неравный поединок: Гудериан бросил в атаку до пятидесяти танков, за ними во втором эшелоне двигались еще сорок. Но наши танкисты держались стойко, маневрируя и всячески стремясь выиграть время, пока наши основные силы подготовят новый боевой рубеж за рекой Лисица — следующим притоком Оки...»)

К исходу дня пятого октября гитлеровцам, наступавшим от Орла, удалось восстановить взорванный нашими танкистами мост через реку Оптуха, и они подошли к рубежу реки Лисица на участке селений Ярыгино — Шараповка — Каменево. Танкисты и мотострелки Катукова к этому моменту успели занять оборону по берегу Лисицы, оседлав шоссе.

На организацию обороны времени не хватило, но Катуков сделал все, что было возможно: мотострелки подготовили окопы, танки были укрыты в засадах по опушкам небольших рощ справа и слева от дороги. (Рощи эти нынче не сохранились, их вырубили в дальнейшем гитлеровцы, возводя оборонительные сооружения. Теперь на их месте стоят, как мне рассказывали, замечательные, давно плодоносящие сады.) Противотанковые орудия заняли огневые позиции в боевых порядках мотопехоты. Были оборудованы командные пункты, проведена связь. Зенитчики приготовились прикрыть оборонительный район от ударов с воздуха. Впереди, в двух километрах, был наскоро оборудован ложный район обороны: надо было сбить с толку гитлеровцев и заставить их обрушить свой удар по пустому месту.

Когда гитлеровцы приблизились к реке, наши танкисты открыли огонь из засад. Гитлеровцы остановились и расположились на ночь за гребнем высоты у деревни Шараповка. Их командование подтягивало в этот район новые силы, готовя наутро решающий удар в направлении селения Первый Воин.

Комиссар танкового полка Комлов, выяснив обстановку, доложил Катукову, что за гребнем высоты у Лисицы скопляется уйма танков, автомашин, солдат противника. «Словно ярмарка, — сказал он. — Им известно, что у нас с авиацией туго, так они действуют бесцеремонно. Рассчитывают на безнаказанность». Катуков связался с Лелюшенко и, получив ответ, сказал Комлову:

— Ну, сейчас к вам приедет дивизион нашей адской артиллерии. Наши бойцы, да и я сам еще не видели ее работы. Это новая вещь; через ваши головы в сторону врага полетит много горящих снарядов. [39] Побыстрее пойдите в полк и предупредите людей, чтобы они знали, в чем дело, когда увидят в небе тучу раскаленных снарядов...

Это было ставшее впоследствии знаменитым новое советское оружие — реактивные минометы, которые наши солдаты прозвали «катюшами». Когда машины необычного вида подкатили на позицию, развернулись справа и слева от шоссе, дали залп и быстро умчались в тыл, все были буквально потрясены эффективностью этого оружия.

— Через наши головы, — писал мне впоследствии Я. Я. Комлов, — летели, расчерчивая красными полосами вечернее небо, сотни необыкновенных снарядов, таща за собой дымчатые шлейфы. Потом в стане врага грянули взрывы. Там встали столбы огня и черного дыма. Послышались дикие вопли. Небывалым пожаром была охвачена огромная территория. Уцелевшие танки и автомашины, урча своими двигателями, начали уползать назад. Солдаты нашего мотострелкового батальона, сидевшие в окопах, закричали «ура». Их боевой дух поднялся еще выше...{14}

Но было ясно, что это лишь вступление к битве. Сражение должно было начаться на следующий день, и оно обещало быть очень трудным.

Полковник почти не спал в ту ночь. Он великолепно отдавал себе отчет в том, что задача, которая была поставлена перед его бригадой, нечеловечески трудна: от Орла на север двигались мощные танковые колонны, силы которых во много раз превосходили то, чем располагал он. Но он не смел отойти, пока не измотает самым основательнейшим образом немецкие танковые части, рвущиеся к Москве. Только после этого можно будет позволить себе отойти на следующий промежуточный рубеж, который намечен командованием у Головлево — Шеино.

Утро шестого октября было солнечным и на редкость теплым. Пожелтевший лес выглядел празднично. Остро пахли увядающие травы. В высоком, совсем не осеннем небе мирно плыли кудрявые облака.

Даже не верилось, что весь этот прекрасный и немного печальный мир русской осени обречен, что через несколько часов снаряды скосят нарядный лес, гусеницы танков сомнут травы, и небо замутится пороховым дымом и бензиновой гарью.

Катуков в мокрых от холодной росы сапогах и кожаном пальто шел по склону холма. Он проверял расстановку противотанковых орудий, мысленно ставя себя на место немецких танкистов, которым [40] вскоре придется, перевалив через гребень противоположной высотки, двигаться вот по этому самому склону.

Наша воздушная разведка только что доложила, что вдоль этой дороги к рубежу Первого Воина направляются около восьмидесяти немецких танков, а за ними — мотопехота и артиллерия. Тут же в небе появились десятка четыре немецких бомбардировщиков и начали забрасывать бомбами наш ложный рубеж обороны — обман удался! Около двадцати минут били они по пустым окопам. Потом к авиации присоединилась немецкая артиллерия, она тоже била по ложному рубежу. Судя по всему, вот-вот должны были появиться танки — немецкое командование рассчитывало, что после такой мощной огневой подготовки они пройдут сквозь нашу оборону, как горячий нож сквозь брусок масла...

— Товарищ полковник! Фашисты!.. — закричал Катукову командир разведки.

И в ту же минуту раздался неистовый грохот. Окутавшись дымом, немецкие танки открыли огонь, и сотни снарядов взрыли землю.

— Вижу, — коротко сказал полковник, — немедленно в лес!..

Теперь уже все было ясно. Катуков поспешил на опушку леса. Он шел быстрым широким шагом под дымными струями трассирующих снарядов, под градом осколков и пуль.

Бой развивался так, как и предвидел Катуков. Немецкие танки с грохотом и рычанием развертывались в боевые порядки, расползались по широкому фронту, стремясь охватить позицию танкистов. Противотанковые орудия и танки Катукова, подпустив врага на прицельную дистанцию, вели из засад расчетливый, меткий огонь. Уже остановились и замерли несколько темно-зеленых машин со свороченными набок башнями, меченными черными крестами, уже взвились языки пламени над подожженными танками, уже заволоклось пеленой дыма поле и стало темнее, словно тучи набежали на небо, а немецкие бронированные чудовища все ползли и ползли.

Страшнее всего было именно это неотвратимое движение их вперед и вперед. И хотя все видели, что количество гитлеровских танков уменьшается, у каждого невольно рождалось опасение, что какая-то часть их все-таки доползет до окопов мотопехоты, и тогда... Но зачем говорить и думать о том, что произойдет тогда? Ведь каждому ясно, что отступать, уйти нельзя. Значит, остается драться, драться и драться. Драться даже тогда, когда танки подойдут вплотную — ведь у каждого есть и гранаты, и бутылки с горючей жидкостью...

В лесу у Катукова был небольшой танковый резерв. Эти боевые машины стояли молча, ничем не выдавая себя, — их берегли на [41] самый крайний случай. А артиллеристы выделенных для участил в бою противотанковых орудий и экипажи танков, которым было приказано вести бой из засад, работали в необычайно быстром темпе, не щадя своих сил.

Напряжение боя усилилось еще больше, когда гитлеровцы снова ввели в действие свою артиллерию и минометы. Снаряды и мины посыпались градом. Катуков, находившийся со своей оперативной группой на опушке леса, опустил бинокль и скомандовал:

— Всем на командный пункт! В блиндаж. Связные остаются со мной.

Комиссар штаба нетерпеливо взял комбрига за рукав:

— Товарищ полковник...

Катуков молча поднял бинокль к глазам. Комиссар штаба вопросительно посмотрел на комиссара бригады. Бойко вполголоса сказал:

— Тяни его с собой.

И громко заявил командиру:

— Товарищ полковник, вам придется тоже уйти...

Катуков шел к блиндажу рядом с комиссаром штаба. Он знал, что Мельник впервые в таком жарком бою. И как он ни был занят, ему не хотелось упускать ни малейшей возможности, чтобы первое настоящее боевое крещение для молодого способного политработника прошло с максимальной пользой. Вокруг них градом падали немецкие бронебойные снаряды — немцы упорно пытались нащупать неуловимые советские танки, которые так метко били из засад. Не встречая брони, снаряды с шипением зарывались в мягкую землю и не разрывались. Катуков на мгновение остановился, нагнулся над еще теплым бронебойным снарядом и сказал улыбаясь:

— Смотри, какой тупорылый! Возьми его на память, а?..

Мельник рассмеялся. На душе стало почему-то легче.

Вскоре Катуков и Мельник услышали знакомый вой: немцы ввели в действие минометы. С надрывным плачем мины шмякались оземь и рвались где-то совсем неподалеку. Комиссар штаба предложил идти быстрее. Катуков качнул головой:

— Погоди минутку.

Снова взвизгнула мина. На этот раз она легла ближе.

— Ложись, — скомандовал полковник, — сейчас упадет рядом!

И действительно, третья мина рванула совсем близко, осыпав полковника и батальонного комиссара комьями земли. Полковник тотчас поднялся и сказал:

— Вот теперь можно идти спокойно. Забирай только чуть-чуть вправо — теперь мины будут рваться левее. И впредь имей в виду: попадешь под минометный обстрел — прежде всего обрати внимание, [42] как ложатся мины. Главное — уловить направление. Тогда всегда сумеешь уйти невредимым. А побежишь, не разобравшись, сам свою голову подставишь.

В блиндаже командного пункта началась обычная напряженная работа. Теперь полковник, побывав на переднем крае в самый разгар операции, отлично представлял себе все детали боя, и ему стало легче планировать действия бригады и оперативно руководить ими. Трудно было со связью: вот уже два часа над рощей висели немецкие бомбардировщики, методически и жестоко перепахивая бомбами землю. Блиндаж завалило обломками деревьев. Провода рвались то и дело. И все-таки связисты ухитрялись снова и снова тянуть нити проводов сквозь изломанный, обгорелый лес, сквозь дым и огонь, под градом раскаленных осколков.

И в самые страшные минуты, когда казалось, что земля вот-вот разверзнется и поглотит остатки рощи со всем, что в ней находится, когда рев танков, артиллерийская канонада, вой мин, свист пуль и рокот десятков авиамоторов достигли предельного напряжения, телефонист штаба все тем же спокойным, немного усталым голосом повторял:

— Я — Незабудка... Я — Незабудка... Сосна, я тебя слышу. Сейчас даю Тормоз...

Катуков брал трубку и с картой в руках слушал условный код. Немецкие танки уже прорвались через передний край и злобно вертелись волчком над окопами мотопехоты и авиадесантников, силясь размолоть их вместе с людьми, которые там укрывались. Под гусеницы летели связки гранат. Гибли одновременно и те, кто атаковал, и те, кого атаковали. Ни один боец не отступал. Катуков знал, что именно так все и должно было произойти, и все же ему было больно и горько: он успел полюбить людей своей бригады, такой дружной и сплоченной.

Бой медленно перемещался от реки Лисицы, которую Гудериану удалось все же форсировать, через высоту 217,8 к деревне Первый Воин. Штаб Катукова из дубовой рощи перешел в большой подвал какого-то дома в овраге на юго-восточной окраине этого селения.

Гитлеровцы продолжали свои атаки вдоль шоссе. Одновременно они пытались обойти позицию 4-й танковой бригады справа и слева.

В эти труднейшие часы танкисты сделали все, что посильно человеку, и даже больше того: Катуков знал, что на поле боя уже сгорело несколько десятков немецких танков, быть может, больше того, чем располагал он сам; он знал, что наступательный порыв немцев постепенно ослабевает. И все-таки положение оставалось крайне опасным — уж больно велико было неравенство сил! [43]

Комбриг воевал чрезвычайно расчетливо, экономя свои ресурсы. И только в самую критическую минуту, когда казалось, что немцы вот-вот прорвутся и все полетит к черту, он приказал своему резерву контратаковать...

В бою отличились многие, но прежде всего следует сказать о том, что сделал Иван Любушкин, проявивший себя как подлинный мастер танкового боя. Преградив путь немецким танкистам, пытавшимся обойти бригаду Катукова через деревню Каменево и высоту 231,8, он совершил настоящее чудо — уничтожил девять танков Гудериана! Вот как рассказывал мне потом об этом сам Любушкин — я привожу запись беседы с ним без всяких изменений: она отлично передает не только драматизм ситуации, но и удивительный характер этого человека, поистине танкистский характер...

Из фронтового блокнота



Рассказывает Любушкин

Я тогда под Первым Воином получил приказ выйти на левый фланг и занять место для танковой дуэли. Только доехали до назначенной точки — один снаряд попал в мою машину, но броню не пробил{15}. Я сам сидел у пушки, скомандовал экипажу: «Даешь бронебойные! Посмотрим, чья сталь крепче». И начал бить.

Снаряды все время стучали по нашей броне, но я продолжал огонь. Зажег один немецкий танк, тут же второй, за ним третий. Снаряды мне подавали все члены экипажа. Ударил в четвертый танк — он не горит, но вижу, что из него выскакивают фашисты. Послал осколочный снаряд — добил. Потом разбил еще несколько танков.

В это время все-таки какой-то гитлеровец ухитрился, ударил мою машину в бок. Этот снаряд пробил броню и разорвался внутри танка. Экипаж ослепило. Чад. Радист Дуванов и водитель Федоров застонали. Находившийся в моем танке командир взвода лейтенант Кукарин — он только что вернулся из рейда, ходил с Бурдой, — полез к водителю, видит — он оглушен. Кукарин помогает Федорову. Я продолжаю вести огонь, но тут слышу, как Дуванов говорит: «У меня нога оторвана». Кричу Федорову, — он в это время уже малость отдышался: «Заводи мотор!»

Федоров нащупал кнопку стартера, нажал... Мотор завелся, но скорости, кроме задней, не включались. Кое-как отползли задним ходом, укрылись за нашим тяжелым танком KB, там перевязали радисту ногу, убрали расстрелянные гильзы. [44]

Надо было бы выйти из боя и произвести ремонт, но тут я увидел в кустах укрытые немецкие танки, которые вели огонь. Уж очень хорошо они были мне видны, жаль их было оставить.

У меня основной прицел разбит, но остается вспомогательный. Я говорю ребятам: «Даешь снаряды! Еще разок постукаемся». И начал бить гадов.

Фашисты видят, что наш танк еще стреляет, — опять начинают нас бить. Один снаряд ударил по башне, не пробил, но внутри от удара отлетел кусок брони и ударил меня по правой ноге, которая была на спусковом приспособлении. Нога стала без чувств. Я подумал было, что ее уже вообще нет: теперь все, отстрелялся навсегда, как Дуванов. Но пощупал — крови нет, цела. Отставил ее руками в сторону, стал стрелять левой ногой. Неудобно. Тогда стал сгибаться и нажимать на спуск правой рукой. Так лучше, но тоже не очень удобно.

Кончая этот бой в кустах, я все-таки зажег еще один танк. Другие наши машины рванулись вперед, а у меня только задний ход. Я и вышел из боя. Сдал раненого санитарам, а моя нога сама пришла в чувство, и машину за два часа отремонтировали. И я еще раз ушел в этот день повоевать...{16}

Сражение длилось до глубокой ночи. В конце концов Гудериан был вынужден приостановить свое наступление и отойти в исходное положение. Наблюдатели, следившие в бинокль за полем боя, насчитали на почерневшем лугу десятки сгоревших и подбитых немецких танков. Остальные, как раненые звери, бессильно отползли в лощину и замерли там до утра.

Бой у Первого Воина явился одним из решающих на том направлении: встретив сильнейшее и неожиданное сопротивление, потеряв до полусотни танков, тридцать пять орудий и много солдат и офицеров, танковая группа Гудериана ослабила свой наступательный порыв. Опытнейший полководец Гудериан был явно сбит с толку, он не понимал, что происходит. Ему казалось, что здесь он наткнулся на сопротивление чрезвычайно мощной советской танковой группировки, хотя в действительности в его распоряжении было в двадцать раз больше танков.

Даже много лет спустя, уже после войны, Гудериан отказывался признать, что советские танкисты победили его у Первого Воина не числом, а исключительно умением. В своих воспоминаниях он писал:

«Южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый (!) момент. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось пока отложить». [45]

Танковая армада Гудериана все еще продолжала потихоньку продвигаться на север, но ее наступательный дух был сломлен. Он быстро продолжал падать и через несколько дней застыл на нуле.

Спустя много лет, 3 июня 1970 года, бывший начальник штаба 4-й танковой бригады П. В. Кульвинский, который успешно провоевал всю войну и жил теперь в Москве, писал в письме ко мне:

«Размышляя о боевых действиях 4-й танковой бригады под Орлом в октябре 1941 года, невольно спрашиваешь себя снова и снова: как же бригада, действуя в течение семи дней и семи ночей, сумела сдержать численно превосходящие наступающие силы противника, нанести им большие потери и тем самым выполнить поставленную ей невероятно трудную задачу?

Я, как бывший участник этих боев, считаю, что действия бригады были успешными потому, что количественному превосходству противника мы противопоставили прежде всего высокую моральную стойкость всего личного состава бригады. Бригада была партийно-комсомольской — 92 процента ее состава составляли члены и кандидаты партии и комсомольцы.

Надо добавить, что это были обстрелянные в боях воины: большинство танковых экипажей уже участвовало в сражениях в первые месяцы войны. Каждый боец знал свою задачу и способы действия в бою.

Наконец, командование подразделениями осуществлялось умело, со знанием дела. Непрерывно велась разведка. Танки применялись для маневренных действий из засад, ведением огня с места с короткими остановками. Обращалось серьезное внимание на сохранение боеспособности танкового парка путем быстрого ремонта боевых машин.

Все это и обеспечило нам успех операции, в итоге которой 4-я танковая бригада была переименована в 1-ю гвардейскую, многие ее бойцы и командиры были награждены орденами и медалями, а старший сержант И. Любушкин получил звание Героя Советского Союза».

Но к этому времени, как я уже писал, обстановка ухудшилась на западном направлении, и 4-я танковая бригада была передана в распоряжение командующего 16-й армией Рокоссовского, прикрывавшей шоссе Волоколамск — Москва. Она встала здесь на этом шоссе рядом с пока еще безвестной 316-й стрелковой дивизией, которой командовал генерал И. В. Панфилов, — вскоре она прославилась на весь мир своей стойкостью в обороне Москвы; ей было присвоено гвардейское звание и имя ее командира, погибшего смертью храбрых в бою. Подвиг 28 панфиловцев, защитивших ценой своей жизни [46] позицию у разъезда Дубосеково, теперь известен каждому школьнику. Мало кто знает, однако, что плечом к плечу с панфиловцами геройски сражались танкисты Катукова. Неподалеку отсюда, тоже рядом с катуковцами, заняли позиции отважные кавалеристы из корпуса генерал-майора Л. М. Доватора.

От Чисмены, где мы встретились с катуковцами, рукой подать до Дубосекова, но тогда никому из нас еще не был известен этот пока еще ничем не примечательный разъезд...

Однако уже тогда, в Чисмене, танкисты нам рассказывали о своих первых совместных действиях с дивизией Панфилова. Надо вам сказать, что катуковцы прикатили сюда на своих боевых машинах из-под Мценска как нельзя более вовремя: в те дни дивизия Панфилова под натиском превосходящих сил гитлеровцев была вынуждена оставить Волоколамск и занять оборону по линии Строково — Ефремово — Авдотьево — Ченцы — два километра западнее Ядрово — Бол. Никольское.

Дорого, очень дорого обошелся гитлеровцам этот успех, они потеряли много сил и вынуждены были прекратить дальнейшее наступление, пока подойдут резервы. Наше командование решило воспользоваться этим, чтобы нанести по фашистам упреждающий удар. И буквально на завтра, после того как 4-я танковая бригада прибыла в Чисмену, Катуков приказал Я. Я. Комлову, замещавшему тогда командира танкового полка бригады, поднять танкистов по тревоге и перебросить их в деревню Рождествено, где находился штаб панфиловской дивизии. Вот как описывал в письме ко мне Яков Яковлевич дальнейшие события:

«Шел мелкий осенний дождь. Стоял гололед. Вечер был чернее темной ночи. Вот в такую погоду и привел я танковый полк в Рождествено. Подробностей не описываю.

Доложил Панфилову о прибытии. Он познакомил меня с обстановкой: гитлеровцы собирают силы для нового удара на Москву; разведка установила скопление немецкой пехоты и обозов в Калистово, недалеко за линией фронта; надо его разгромить. Было решено совершить туда дерзкий танковый рейд — по приказу Катукова я послал туда четыре танка Т-34 под командованием комбата-2 Петра Петровича Воробьева. В этой операции принял участие и комиссар 1-го танкового батальона старший политрук Загудаев.

Внезапно ворвавшись в Калистово, наши танкисты уничтожили до батальона вражеской пехоты, много лошадей, повозок с грузами, разбили несколько танков и противотанковых орудий. Благополучно вернулись три наших танка, но комбату Воробьеву не повезло: машина его, получив повреждение, застряла в трясине. Попытки вытащить ее не увенчались [47] успехом.

Экипаж, оставшийся в окружении, сражался геройски, он уничтожил более пятидесяти гитлеровцев. Когда кончились боеприпасы, танкисты начали отход. Двоим удалось прорваться к своим, а Воробьев и еще один танкист, — никак не удается установить его фамилию! — погибли».

Петра Воробьева на посту командира танкового батальона заменил Александр Бурда. Бригада продолжала вместе с дивизией Панфилова сдерживать натиск гитлеровцев.

СПРАВКА

Как было сказано в приказе народного комиссара обороны «О переименовании 4-й танковой бригады в 1-ю гвардейскую танковую бригаду», эта танковая часть «отважными и умелыми боевыми действиями с 4.10 по 11.10, несмотря на значительное численное превосходство противника, нанесла ему тяжелые потери войск. Две фашистские танковые дивизии и одна мотодивизия были остановлены и понесли огромные потери от славных бойцов и командиров 4-й танковой бригады».

Десятки танкистов 4-й бригады были награждены орденами. Командир бригады полковник М. Е. Катуков получил орден Ленина и звание генерал-майора. Комиссар бригады — полковой комиссар М. Ф. Бойко получил орден Ленина.

О том, как шахтер Александр Бурда стал мастером танкового боя

Если случится вам, читатель, побывать когда-нибудь в небольшом украинском городке Ружин, обязательно разыщите там на кладбище скромную могилку с небольшой пирамидкой, на которой написано: «Здесь похоронен А. Ф. Бурда. 1911–1944», и низко-низко поклонитесь ей.

Только немногие, увы, помнят нынче, что это был за человек, носивший такую простую, даже неказистую с виду фамилию, и чем обязаны ему мы с вами. А жизнь у него была поистине необычайная, и заслуживает он того, чтобы о нем и песню сочинили, и кинофильм сняли, и не одну книгу написали. Не настигни его фашистский снаряд в страшном январском бою сорок четвертого года, когда он со своими танками преграждал путь гитлеровцам, бросавшимся в контратаки, быть бы ему сегодня большим военачальником.

Гвардии подполковник Герой Советского Союза Александр Федорович Бурда [48] кончил свой жизненный путь командиром 64-й гвардейской танковой бригады, которая была одной из лучших в армии Катукова, а начинал он войну никому не известным командиром танковой роты; боевое крещение принял у самой границы, а в бою под Орлом уже стал знаменитостью — я об этом рассказал в предыдущих главах. Быстро росли люди в те времена, но этот Человек в Броне выделялся среди многих, и не зря так любил и ценил его Катуков, не упускавший ни единого случая, чтобы поставить Александра Бурду всем в пример.

Я познакомился с ним ранним ноябрьским утром 1941 года все там же, близ селения Чисмена, где впервые узнал танкистов-гвардейцев, чей боевой путь в дальнейшем мне посчастливилось наблюдать на всем протяжении войны, — мы выехали тогда на передний край, чтобы поглядеть, как организовали свои засады катуковцы, прикрывавшие Волоколамское шоссе. Там было много такого, что до той поры отнюдь не было типично для танковых частей. Мы встретили танкистов, занятых саперными работами, танкистов-землекопов, танкистов-минеров, танкистов-строителей.

— Знакомьтесь, — сказал комиссар штаба Мельник, подводя меня к коренастому танкисту в теплом комбинезоне, скрывавшем знаки различия, — старший лейтенант Александр Бурда. Это наш герой, один из победителей Гудериана, а впереди у него еще более блестящая военная карьера, ручаюсь. Посмотрите, как он здесь устроился...

Я крепко сжал протянутую мне жесткую, мозолистую руку и с волнением взглянул в мужественное лицо человека, о котором слышал столько невероятных историй. Из-под черного танкистского шлема выбилась прядь русых волос. В ясных серых глазах прятались хитроватые искорки. Был этот человек среднего, по правде сказать, даже невысокого роста, его жестам были присущи та легкость и ловкость, какие вырабатывает привычка к физическому труду. По синим отметинам на коже, которые оставляют навечно проникшие под кожу острые частички угля, можно было безошибочно догадаться, что перед нами бывший шахтер. Природа одарила его крепким здоровьем и смекалистой головой, он, что называется, никогда не лез в карман за словом, был человеком веселого склада, но привлекать к себе внимание не любил, тем более ненавидел хвастать, а когда его хвалили, чувствовал себя неловко.

— Вперед трудно загадывать, но постараемся быть не хуже других, — ответил на комплимент комиссара Александр Бурда, и я сразу узнал по характерному акценту земляка.

— Из Донбасса?

— Так точно, с Луганщины. А позицию мы подготовили так, как приказал нам командир бригады. Вот, поглядите... [49]

Позиция и впрямь была подготовлена отлично. Свои танки, кстати сказать, густо покрытые мелом, — зимняя маскировка! — он разместил на скате высокого холма в глубоких земляных укрытиях и так замаскировал сеном и снегом, что разглядеть их можно было только вблизи. Каждое укрытие с тыла имело хорошо замаскированный путь отхода, — в любую минуту танк мог дать задний ход, выскочить из укрытия и ринуться на врага.

Это и была танковая засада, замечательное изобретение советских танкистов, сыгравшее большую роль в памятных боях Орла.

Александр Бурда сообщил мне, что он с шахты имени Ленина Луганской области; родной его городок — Ровеньки, где в двадцатых годах не раз доводилось бывать и мне, когда я работал в «Луганской правде». Мы дружно вспоминали Луганщину, наши комсомольские съезды, пуск первого мартена на заводе имени Октябрьской революции в 1927 году, тихие Ровеньки.

Бурда в те годы был механиком горной механизации. В 1933 году его призвали в армию и послали в Харьков, где была создана одна из первых советских танковых частей. Там его зачислили в полковую школу.

В 1934 году, когда формировалась первая в СССР тяжелая танковая бригада, Бурду зачислили в экипаж старшины Вербицкого пулеметчиком третьей башни. Так и началась его карьера танкиста.

Стрелял он отлично, получал за это поощрения по службе, был назначен командиром центральной башни. Прошел специальные курсы, которыми руководили инженеры с завода, где строился танк Т-35. Стал младшим командиром. Кончился срок службы — предложили сверхсрочную. Написал письмо матери — она работала на шахте откатчицей вагонеток, — попросил у нее совета. Она ответила: «Смотри сам, но я лично желала бы, чтобы ты был военным». Так и порешил навсегда связать свою судьбу с армией.

В 1936 году сверхсрочника Александра Бурду послали на созданные при бригаде курсы младших лейтенантов.

Окончил курсы — стал командиром взвода и служил в учебной танковой роте Шалимова{17}. В 1940 году лейтенанта посылали на курсы усовершенствования командного состава бронетанковых войск в Саратов. Закончил он эти курсы с оценкой «отлично» по всем предметам. Ему было присвоено звание старшего лейтенанта.

Вернулся Александр Бурда в свою родную бригаду, которая [50] теперь носила номер 14; но к этому времени она стояла уже не в Харькове, а в Станиславе — неподалеку от границы. Там его назначили командиром роты, вооруженной средними танками Т-28. А вскоре на основе 14-й бригады была создана 15-я танковая дивизия. В ее рядах и служил он вместе со своим другом и соперником веселым ростовчанином Заскалько и многими другими танкистами, которые потом воевали в рядах бригады Катукова.

Первые выстрелы старший лейтенант Бурда, как я уже говорил, услышал на рассвете 22 июня 1941 года в городе Станиславе. Оттуда он и начал свой долгий военный путь. О том, как невероятно тяжелы были эти первые дни и недели войны для танкистов 15-й танковой дивизии, — да и для кого из советских людей они не были тяжелы! — дает представление уже приведенный мною рассказ Заскалько.

Отлично воевал в те дни и Александр Бурда. Один из наиболее трудных и сложных боев в своей жизни он провел со своей танковой ротой 14 июля 1941 года под Белиловкой — на украинской земле. Танкисты атаковали и разгромили колонну гитлеровцев, которая прорывалась к Белой Церкви в сопровождении пятнадцати танков. Наши танкисты при этом никаких потерь не понесли.

— Не зря мы так много внимания уделяли до войны стрельбам на полигоне, — говорил мне впоследствии Александр Бурда, вспоминая об этом бое, — Теперь учеба дала свой результат. Не только мы, командиры машин, добились точных попаданий, но и наши башенные стрелки. Тогда, под Белиловкой, мы с моим стрелком Васей Стороженко{18} шестнадцатью снарядами уничтожили немецкий танк, четыре машины с боеприпасами и тягач с пушкой. Для начала вроде неплохо...

Обстановка обострялась с каждым часом, — сказал он. — Гитлеровцы уже хорошо знали, что мы рыщем здесь, и на рубежах нашего вероятного появления выставляли танковые и артиллерийские заслоны — захватить их врасплох уже не удавалось.

И вот в этой обстановке мы все же наносим им фланговый удар. Все делалось в спешке: времени для обстоятельной разведки не [51] хватало. Видим, бьет противотанковая артиллерия. Старший лейтенант Соколов с тремя танками бросился подавить ее, и на глазах у нас все три танка сгорели. Большое это горе было для всех, а для меня особенно — ведь Николай был мне настоящим другом.

А положение все обостряется. Налетела немецкая авиация, потом пошли на нас шестьдесят танков, а в нашем полку оставалось всего двенадцать исправных боевых машин. За немецкими танками мчатся мотоциклисты-автоматчики...

С великой злобой начали мы этот бой. И сразу же вам скажу: как это ни удивительно, мы его выиграли, хотя соотношение сил, как видите, было для нас ужасно невыгодным. Чем мы взяли верх? Опять же хитростью и умением. Шел бой вроде игры в прятки. Они за садом — мы в саду, они в саду — мы на восточном берегу реки. А в решающие минуты смело шли на сближение. В саду и на поле, среди высоких хлебов, чуть не таранили друг друга.

Наши пушки разбивали немецкие танки один за другим. Доставалось и нам, но все же мы ни одной машины не потеряли, все потом ушли своим ходом. У одной нашей машины мы потом насчитали несколько пробоин, но она так и не загорелась; ни мотор, ни ходовая часть ее не были повреждены.

Все в этом бою перепуталось. Помню, стоим мы в саду, заправляемся, вдруг подъезжают на мотоциклах гитлеровцы. Стоят и смотрят, наверное приняли за своих. Потом как крутанут мотоциклы, помчались во весь дух прочь. Мы их перестреляли, забрали девять мотоциклов.

В это время нас стали обходить еще более крупные силы. Нам дали приказ отступать. Мне с группой из шести танков было поручено прикрыть отход дивизии: она должна была сосредоточиться в новом районе. Мы вели бой из засад...

Выполнили мы боевую задачу, тут началось самое трудное: боеприпасы и горючее на исходе, а приказа о смене позиций все нет. Отходить без приказа нельзя и воевать уже нечем. К тому же состояние боевой техники отвратительное: моторы уже отработали то, что им положено. У одного танка вышел из строя стартер — у него мотор заводится только от движения, когда машину на буксире потянешь. А если он заглохнет под обстрелом, что тогда?

Укрылись мы в леске, как было условлено, хорошо замаскировались, ждем связного от командования. А тут, как на беду, гитлеровцы. Их много. И разбивают бивуак метрах в тридцати от наших танков. У нас такой случай был предусмотрен: если появятся гитлеровцы — ждать, не выдавая себя, приказа о смене позиции, а как только связной проберется — удар гранатой — это сигнал немедленно заводить все моторы, и на полной скорости, ведя огонь последними снарядами и патронами, прорываться к своим. [52]

Вот мы ждем, присматриваемся, прислушиваемся. Гитлеровцы разожгли костры, сели поужинать, потом улеглись спать, оставив часовых. Уже полночь... Час ночи... Связного все нет. Стало жутковато. Вдруг слышу, что-то шуршит. Пригляделся — ползет человек без пилотки. Шепчу:

— Кто такой?

— Я... лейтенант Перджанян, с приказом.

У него в одной руке винтовка, весь обвешан гранатами. Я его хорошо знал.

— Приказано отходить. Вот маршрут...

Ну, все сделали, как условились. Удар гранатой — в сторону фашистов, все моторы взревели, неисправную машину дернули, она с ходу завелась. Даем бешеный огонь по кучам спящих гитлеровцев, по их пушкам, грузовикам. У них паника, мечутся у костров. Много мы там их положили. Прорвались...

Остановился, пересчитал машины — одной нет. Что такое? Неужели погибла? Взял винтовку, побежал по дороге с Перджаыяном поглядеть, что случилось. Смотрим, чернеет наш Т-28.

— Свои?

— Свои, — узнаю по голосу механика-водителя Черничко.

— В чем дело?

— Машина подработалась, фрикцион не берет. А тут еще камень попал между ведущим катком и плетью гусеницы, ее сбросило внутрь. Теперь гусеницу не надеть...

Что делать? Противник в километре, вот-вот гитлеровцы бросятся нас догонять. Юзом машину не утянуть. Скрепя сердце, принимаю решение взорвать танк. Огляделся — мы на окраине деревни. Разбудили крестьян из ближайших хат:

— Уйдите из домов, сейчас будем взрывать танк, как бы вас не задело осколками...

Командиром на танке был Капотов — замечательный храбрый танкист, он и сейчас с нами, вы, наверное, с ним познакомились. Приказываю ему:

— Возьми бинты, намочи бензином, зажги и брось в бак с горючим...

Хоть и жалко ему было машину, он приказ выполнил немедленно, но вот беда: бинты погасли — взрыва нет. Принимаю новое решение:

— Забросай баки гранатами, а мы тебя прикроем!

Капотов без колебаний выполнил и этот приказ. Раздались взрывы, машина запылала. Мы бросились к танкам и поехали дальше. Ночь, дороги незнакомые... Шли мы по еще свежему следу наших танков, отход которых днем прикрывала моя рота: время от времени я останавливался, выходил из танка, щупал теплую грунтовую [53] дорогу и проверял, есть ли след траков гусеницы, не сбились ли с дороги.

Все было в порядке. Нашли своих, они уже не думали встретить нас живыми. Доложили о выполнении боевого задания командованию, получили благодарность. Оттуда до Погребища дошли без боев. Это было уже 18 июля. Там сдали свои машины и отправились на формирование в далекий тыл. Ехали на грузовиках через Яготин — Пирятин — Бахмач до Харькова, а оттуда поездом.

Ну, а что было дальше, вы уже знаете, — заключил Александр Бурда.

* * *

Я нарочно привел во всех деталях, вплоть до технических мелочей, этот долгий рассказ моего друга, чтобы показать, как постепенно формировался его воинский характер, как этот человек закалялся и становился тем Человеком в Броне, каким показал себя уже под Орлом, а затем и во многих других битвах, о которых пойдет речь впереди.

Обратите внимание, с какой откровенностью повествует он не только о своих успехах, но и о неудачах, больше того, о грубых промахах и ошибках, которые бывают неизбежны на первых порах.

Слушая этого человека, я всегда поражался тому, какая бездна хитрости в его смекалистом уме. Ведь любая его операция, пусть небольшого масштаба, — это сложное хитросплетение самых разных маневров, придумок, необычайных и, как правило, смелых решений. За это его так и любил Катуков, сам получивший от своих солдат кличку «генерал Хитрость».

Александр Бурда поистине был отлично подготовлен к войне да к тому же обладал большим природным талантом. И не случайно столь быстрым и успешным было продвижение его по многотрудной военно-служебной лестнице — за два года боев от командира роты до командира бригады.

Но я забегаю вперед. Нам пора возвращаться в Чисмену...

* * *

Вечером 10 ноября мы снова сидели в штабе у полковника Катукова. Он, по обыкновению, был радушен и гостеприимен, угощал гостей яблоками, рассказывал новые интересные истории о приключениях своих лихих разведчиков — видимо, он ими искрение гордился. Но в то же время было видно, что мысли полковника витают где-то далеко.

Кто-то из журналистов спросил полковника:

— Ну, а каковы все-таки ваши ближайшие перспективы? [54]

Катуков, как всегда, вежливо улыбнулся:

— Ближайшая перспектива — строго соблюдать военную тайну. А если вы хотите узнать о перспективах дальнейших, не теряйте с нами связи.

Скирманово

Полковник Катуков, умевший, как никто, оберегать военную тайну и строго учивший этому подчиненных, отлично знал, что делает, когда он как бы мимоходом заметил, прощаясь с нами в Чисмене: «Загляните к нам через недельку. Я думаю, что к этому сроку германское командование что-нибудь придумает... А может быть, кое-что придумаем и мы»...

Дело в том, что «кое-что» уже было придумано и должно было произойти не через недельку, а буквально послезавтра — 12 ноября. Мы и не подозревали, что в то время, когда свободные от боя танкисты предавались воспоминаниям об Орле, штаб бригады напряженно работал, готовя новую важную операцию, которая должна была развернуться на подступах к неприметному селу Скирманово, что левее Волоколамского шоссе. И трудно было себе представить, что такой спокойный и с виду свободный от всяких срочных дел командир бригады на самом деле с нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы немедленно отправиться на рекогносцировку поля предстоящего боя.

Тем временем наш газетный мир приятно радовали одна за другой интересные вести, связанные все с этой же танковой бригадой. Едва мы с Черненко ввалились в озаренный тусклыми маскировочными лампочками, промерзший редакционный коридор «Комсомольской правды», рассчитывая поразить друзей интереснейшими новостями, как нам навстречу уже закричали:

— Слыхали? Бригада Катукова уже гвардейская, а он сам генерал-майор...

Наш редактор Борис Бурков протянул мне несколько листков, снятых с телетайпа, передававшего последние известия ТАСС:

— Это за их участие в битве под Орлом... Готовьте полосу о танковой гвардии.

Ну что ж, выходит, мы съездили удачно: у нас сведения, добытые из первых рук. Но не успели мы закончить подготовку полосы, как из штаба 16-й армии наш корреспондент Башкиров таинственно сообщил, что на Волоколамском шоссе что-то затевается: что именно, он не знает, но говорят, что будет интересно. К тому же там будет участвовать 4-я танковая, то бишь 1-я гвардейская танковая бригада. Надо срочно ехать туда...

Короче говоря, рано утром 13 ноября мы снова были в пути. Наш [55] неутомимый молодой шофер веселый белорус Миша Сидорчук гнал по уже знакомому шоссе свой выбеленный мелом старенький пикап с максимальной скоростью.

Операция у села Скирманово, конечно, не была каким-либо решающим сражением, но она имела свое важное значение. На войне случалось не раз, что битва за какую-нибудь деревушку, которой и на карте-то не сыщешь, а то и просто за безымянную высоту проходила с большим ожесточением, чем иной бой у ворот города. Значение этой операции подчеркнул в своих военных мемуарах, опубликованных в 1962 году, известный советский военачальник маршал артиллерии Герой Советского Союза Василий Иванович Казаков — тогда он был начальником артиллерии 16-й армии, дравшейся на Волоколамском шоссе.

«До Москвы оставались считанные километры, — писал он. — Враг подступил уже к районному центру Ново-Петровское (где находился, кстати сказать, штаб 16-й армии. — Ю. Ж.) и занял Скирманово. Командующий армией принял решение организовать сильную контратаку и выбить немцев из этого населенного пункта».

Ради восстановления всей полноты картины этого интересного боя я приведу здесь свои записи, сделанные на месте в тот памятный День.

Из фронтового блокнота

13 ноября 1941 года. Едем снова к танкистам Катукова, которые стали гвардейцами (первая гвардейская танковая бригада!). В Чисмене мы их уже не застали. Бригада дерется за Скирманово — село, где гитлеровцы создали плацдарм для удара на Ново-Петровское — во фланг нашим. Возвращаемся в Ново-Петровское — в штабарм 16. Нам повезло: в Скирманово едут начальник артиллерии армии генерал Казаков и член Военного совета армии бригадный комиссар Лобачев. В хвост за их «эмкой» пристраиваются наш пикап (я еду с нашим фоторепортером Фишманом) и «эмка» военных корреспондентов «Известий».

От Ново-Петровского влево — через Андрейкино, Рождествено и Ново-Рождествено... Ново-Рождествено сильно пострадало от артиллерийского огня: пробитые крыши, изуродованная церковь, сорванные провода. На обочине шоссе догорает мощный тягач, подорвавшийся на мине. Навстречу нам «Ворошиловец» тащит огромную немецкую пушку. На стволе ее желтый знак: силуэт танка KB и две черточки. Останавливаемся для осмотра.

Генерал Казаков доволен: танкисты Катукова захватили ценный трофей. Эта пушка используется гитлеровцами специально для борьбы с нашими тяжелыми танками, броню которых не пробивают обычные противотанковые орудия. Слышен грохот канонады. Казаков отгоняет машины за бугор. Он [56] направляется к своим артиллеристам, Лобачев толкует с политработниками, а мы спешим к Катукову.

Штаб первой гвардейской находим, как всегда, в самом необычном месте: в какой-то землянке у леса. Тянутся хорошо замаскированные провода: «мессершмитт» рыщет на бреющем полете, ищет штаб, но не находит. Тем временем штаб спокойно руководит боем. В землянке спокойно, идет негромкий деловой разговор.

К нам на минутку выходит Катуков. Он все такой же, спокойный, уравновешенный. Только под глазами легли резкие черные тени: двое суток без сна. На нем простая красноармейская шинель, на петлицах которой наскоро нарисованы химическим карандашом две звездочки. Катуков никогда не гонится за внешним эффектом, сейчас война, а не парад.

За лесом ревет артиллерия. Со свистом и шипением взвиваются одновременно десятки мин. Черная копоть оседает на одетые снегом ели. Без умолку звонят полевые телефоны. Начальник штаба Кульвинский чертит торопливо новую схему удара.

— Поздравляем вас, генерал...

— Спасибо. Но давайте условимся: сегодня наш разговор будет коротким. Пройдемте вот под ту елку, не будем мешать начальнику штаба... Канонада еще больше усиливается. Генерал смотрит на часы:

— Сейчас наши мотострелки пойдут в атаку на Козлово... Обстановка такова. Данные разведки показали, что немцы готовят новое крупное наступление на Москву. Одним из многих опорных пунктов они избрали село Скирманово, вон там, за лесом. Командование армии поставило задачу: упредить противника, нанести ему удар первым, спутать тем самым его наступательные планы на этом участке. Сегодня ночью, действуя во взаимодействии с другими частями, мы выбили немцев из Скирманова. Они оставили десятки подбитых танков, несколько орудий, тягачи, большое количество вооружения и боеприпасов. Сейчас идет бой за Козлово. Наши части действуют успешно.

Катукова зовут к аппарату. Он просит извинения и прощается:

— Загляните в Скирманово. Там вы найдете кое-что любопытное.

Идем в село. На поле — горелые танки, немецкие и наши, разбитые автомобили, мотоциклы: вчера здесь был жестокий бой. За пригорком — остатки Скирманова. В нем — страшные картины. Здесь уже десятки развороченных снарядами танков, сбитые башни, проломанные корпуса. Трупы, много трупов. Один подгоревший, рука поднята. Несколько убитых в зеленых комбинезонах, в касках и без них. Свежие розовые лица — мороз их законсервировал. Лужа замерзшей алой крови на снегу. Мозги, пристывшие к медным стаканам снарядов. Кровь на гусеницах танков.

Курятся догорающие избы. Бродит одинокая корова — единственное живое существо в селе. В уцелевшей избе все вверх дном. Изломанный комод. Новенькая швейная машина, вмерзшая в грязь на полу. Окровавленные немецкие сапоги. Разорванная «Азбука ленинизма» Керженцева, чьи-то конспекты по тактике, составленные в 1935 году, брошюры. На полке остатки битой посуды. [57] На все это разорение равнодушно глядят из красного угла святые лики икон. На стенах фотографии тех, кто когда-то здесь жил: традиционные застывшие позы перед объективом; старик колхозник, младший командир Красной Армии, девушка с комсомольским значком, дети...

Из Скирманова открывается широкий вид. В низине столбы голубого дыма — это горит Козлово, которое сейчас штурмуют мотострелки Катукова. Левее у леса — Агафидово.

Вокруг трофейного вооружения уже хлопочут наши бойцы. Богатая добыча: десятки танков, орудий, минометов, боеприпасы к ним. Под некоторыми неисправными танками были вырыты окопы, — оттуда, как из дотов, немецкие пушки вели огонь по нашим танкам. Доты были сооружены и под домами. Сильный укрепленный узел был создан на деревенском кладбище. Штурм его дорого обошелся нашим танкистам.

Заметив движение в селе, гитлеровцы берут Скирманово под артиллерийский обстрел. Снаряды падают близко. Приходится ложиться. Комья мерзлого снега больно бьют по плечам. Нашему шоферу осколком порвало шинель у пояса и поцарапало кобуру револьвера. Но потом все успокаивается...

Приезжает сам командарм 16 — Константин Рокоссовский. Высокий, стройный, в парадной генеральской шинели, в начищенных до блеска сапогах. В этот момент сзади зарычали наши реактивные минометы, они начали жечь гитлеровцев, разбегающихся из Козлова, об этом отрапортовал подбежавший командир полка — моложавый капитан в каске, надетой поверх меховой шапки.

Подошел быстрым шагом Катуков. Взяв руку под козырек, доложил, что бригада выполнила приказ — захватила Скирманово и сейчас ведет бой за Козлово...

Так обстояло дело на этом участке фронта в тот памятный морозный и солнечный ноябрьский день. Мы проводили армейское начальство, спешившее по своим делам, и продолжали осмотр Скирманова, разыскивая знакомых танкистов: не терпелось узнать подробности штурма этого плацдарма гитлеровцев.

У одного из сооруженных фашистами блиндажей мы остановились. Фоторепортеров соблазнил оригинальный натюрморт: у входа в грязную нору валялись обглоданные свиные ноги, неведомо зачем притащенная из избы какого-то колхозника икона, украшенная наивными бумажными розами, немецкая каска, обшитая краденым старушечьим платком, и несколько пулеметных лент. Я заглянул внутрь этого логова, заваленного сеном, в котором еще вчера отогревались его недавние обитатели.

— Осторожнее, не наберитесь вшей...

Спокойный голос показался знакомым. Оборачиваюсь. Да ведь это же Бурда! Вот и знакомые силуэты его грозных боевых машин, которые мы видели в засаде у Чисмены. Сейчас они притаились [58] в укрытиях, повернув свои длинные шеи в сторону раскинувшейся в лощине деревни Козлово, над которой рвутся одновременно десятки снарядов, — там продолжается ожесточенный бой.

Некоторых гвардейцев нет. Ранен смелый разведчик Коровянский. Обгорел и отправлен в госпиталь друг и соперник Бурды Заскалько. Погиб смертью храбрых танкист-орденоносец старший сержант Миша Матросов{19}. Погибли и другие гвардейцы. Недешево далась победа! И все-таки в сравнении с потерями немцев наши потери невелики.

Усевшись на завалинку чудом уцелевшей в этой переделке избы, мы беседуем с танкистами о событиях минувшей ночи. Беседа отрывочна, немного сбивчива — люди еще целиком во власти пережитого. Но впечатления эти ценны своей непосредственностью и искренностью.

— А помнишь, как они, сволочи, за кладбище уцепились?.. А Евтушенко-то, Евтушенко — вот комик! Фашист капрал бежит, а он — прыг из танка, за манишку гада и — будь здоров — в плен!.. Ну, а как Заскалько им жару дал! Двенадцать орудий по его KB в упор, а он — ноль внимания, фунт презрения: будьте добреньки, под гусеницы! Ему что эти снаряды — горох! Черта с два броню пробьет!.. А Самохин? Что ты молчишь, Костя? Скажи, как ты их гранатами из люка лупанул!..

Константин Самохин по-прежнему командует ротой.

— Это незаурядная личность, — говорил мне о Самохине Катуков три дня назад в Чисмене, — он себя еще покажет. Воюет с первого дня войны. Говорят, что он родом из-под Сталинграда — лихой казак. Завзятый танцор, организатор самодеятельности, в мирное время был футболистом, играл за центр нападения. Ну, а теперь забивает голы фашистам бронебойными болванками. Боевое крещение принял еще в войне с белофиннами и был награжден за храбрость медалью. В июльские дни на Украине его танковая рота истребила более сорока фашистских танков. На формирование бригады [59]

в район Сталинграда он прибыл уже опытным командиром — на гимнастерке у него уже был орден Красной Звезды, а теперь добавился орден Ленина. Отлично воевал под Орлом!..

В Чисмене нам не довелось встретиться с Самохиным, и теперь я с любопытством разглядываю этого молодого, смуглого, плотного и в то же время легкого и очень поворотливого офицера в комбинезоне. Он сконфуженно улыбается:

— Ну, так то же не по уставу. Что я буду делать, если снарядов не осталось, а фашисты тут, рядышком, тепленькие, в блиндаже? Вот я, нарушив устав, и высунулся из люка и начал их гранатами забрасывать...

Бурда добавляет, что в этом бою Самохин израсходовал четыре боекомплекта, — так часто приходилось ему ходить в атаку и вести огонь по боевым позициям гитлеровцев.

Беседа на завалинке продолжается. Разговор идет пока вразброд, после боя прежде всего вспоминают моменты, которые были очень сложными, подчас трагическими, а теперь почему-то кажутся забавными, смешными. Память в минуту наивысшего нервного напряжения в бою фиксирует малейшие детали, словно фотографическая пластинка, и во время передышки люди испытывают потребность выговориться и притом вдоволь посмеяться — это необходимая разрядка.

И, как всегда, из таких отрывочных замечаний постепенно складывается картина боя — стройная, четкая картина. Мне невольно приходит на ум любимая фраза Катукова: «Надо крепкое сердце иметь». Именно это крепкое сердце решило успех операции минувшей ночью.

Гитлеровцы хорошо укрепились в Скирманове. Село было превращено ими в крепкий узел обороны с прекрасно организованной огневой защитой. Само расположение села благоприятствовало обороне: справа бугор, слева овраги, а прямо открытая местность, отлично пристрелянная.

Катуковцам была поставлена задача: во взаимодействии с 18-й стрелковой дивизией, которая наступала левее, уничтожить противника в Скирманове, а затем наступать вдоль шоссе и овладеть селом Козлово. Атаку поддерживали четыре дивизиона артиллерии, фланги прикрывали 27-я и 28-я танковые бригады.

Атака началась с утра 12 ноября после мощной артиллерийской подготовки. Катуков применил строй клина. Бригада наносила лобовой удар — другой возможности не было. Танки гвардейцев построились в три эшелона — пока первый эшелон продвигался вперед, второй поддерживал его огнем. Третий эшелон оставался в резерве, в критический момент вступил в бой и он.

В пять часов утра 12 ноября перед боем у Скирманова комиссар [60] 1-го танкового батальона А. С. Загудаев созвал экипажи танков на короткое собрание. Он прочел танкистам приказ о переименовании бригады в 1-ю гвардейскую танковую. Напомнил товарищам о погибших боевых друзьях. Призвал сражаться так же самоотверженно, как сражались под Орлом Рафтопулло, Дуванов, Рындин, Любушкин...

Сокрушая все на своем пути, бронированный клин гвардейцев врезался в село. И все же одним ударом проломить оборону противника не удалось — уж очень сильна была артиллерийская и минометная оборона гитлеровцев. По каждому нашему танку били 10–12 орудий и минометов. Тут-то и потребовалось то самое крепкое сердце, о котором любит говорить Катуков, — надо было на ходу быстро и четко перестроиться, применить новую тактику. И генерал сумел это сделать. Не давая врагу ни минуты передышки, он начал планомерно и методически выбрасывать вперед небольшие группы танков, изматывая до предела нервы врага. Надо было создать видимость бесконечного наращивания сил.

Танки двигались вперед короткими скачками, нанося молниеносные удары с разных направлений. Снова отличился Бурда, а с ним и старший сержант Евтушенко. Продвижению пехоты сильно мешала гитлеровская минометная батарея, расположившаяся на кладбище. Кроме того, там были сооружены долговременные огневые точки; оттуда гитлеровцы пулеметным огнем преграждали путь пехоте.

Бурда и Евтушенко стремительно помчались на врага. Тогда гитлеровцы бросили в контратаку припрятанные в резерве шесть танков. Два гвардейских экипажа, не дрогнув, приняли неравный бой. Бурда уничтожил три тяжелых немецких танка, похоронил под гусеницами своей машины шесть блиндажей со всей их начинкой, живой и мертвой, — очень ловко тут поработал водитель танка Боровик, — и расстрелял два взвода пехоты. Евтушенко раздавил две долговременные огневые точки, уничтожил около тридцати пехотинцев и захватил одного капрала в плен, о чем так весело рассказывал нам Бурда, — уж больно необычайный был случай. Когда же понадобилось вклиниться в глубину села, Бурда, не задумываясь, влетел туда, давил, мял, крушил врага, как только позволяла техника. Но тут он снова встретил сильный артиллерийский огонь. Снаряд попал в его танк, разбил оптические приборы. Пришлось отойти.

Мужественно сражался и экипаж комиссара 1-го батальона Загудаева. Сам Загудаев командовал танком, механиком-водителем у него был Дыбин, стрелком-радистом Наймушин, заряжающим Лескин. Выполняя боевой приказ, Загудаев прикрывал левый фланг наступления бригады. Он принял бой с контратакующей группой немецких танков, расстреливая их в упор. [61]

Экипаж Загудаева уничтожил пять вражеских танков, но и сам понес потери: снаряд поразил в голову заряжающего Лескина. Остальных спасла казенная часть пушки, принявшая на себя этот страшный удар.

Искусный механик Дыбин, ловко маневрируя, сумел все же вывести искалеченную машину из-под убийственного огня. Лескин был похоронен на окраине села Ново-Рождествено. Загудаев за мужество, проявленное в бою у Скирманова, был награжден орденом Ленина. Ему была посвящена передовая статья в газете «Красная звезда»{20}.

Мужественно сражались танковые экипажи Павла Заскалько и Ильи Полянского, которые шли в бой на тяжелых танках КВ. Завидев мощную машину Заскалько, гитлеровцы сосредоточили на ней огонь двенадцати орудий, били и артиллеристы, и танкисты. Но Заскалько продолжал идти вперед. Одним ударом он расколол немецкий танк, потом разбил тяжелую самоходную пушку, перестрелял до взвода пехоты. Вот уже и деревня... Наши танкисты ворвались в глубину обороны гитлеровцев и начали ее крушить.

В этот момент Заскалько почувствовал сильнейший удар — это пробил башню снаряд мощной немецкой пушки, приспособленной специально для стрельбы по танкам KB (нам потом показывал ее на шоссе генерал Казаков — танкисты захватили ее в конце концов).

Снаряд разорвался в танке. Несколько членов экипажа были ранены. Чудом остались невредимы лишь Заскалько и водитель Потапенко. Водитель пытался вывести танк с поля боя, но в машине вспыхнул пожар.


Когда мы встретились почти два месяца спустя в селе Ивановском, — в той самой «пещере Лейхтвейса», с описания которой началось наше повествование, Заскалько только что вернулся из госпиталя и так рассказывал мне о том, что произошло в эти критические минуты:

— Нас было пятеро в танке — я, водитель Потапенко, командир орудия Макаров, парторг нашей роты тяжелых танков радист Семенчук и механик Кожин. У Макарова перебита рука и разворочан бок, он уже не дышит, у Кожина на ниточке висит выбитый глаз, Семенчук тоже ранен. Мы с Потапенко пытаемся погасить пламя, но ничего не выходит. Дышать уже нечем, а открыть люки никак не удается: их заклинило. Неужели это смерть? В голове вдруг все промелькнуло, что было в жизни, с самого детства. Не знал я, что так страшно умирать... Рванулся из последних сил, а я ведь, как вы знаете, физкультурник, первенство брал в Станиславе, вышиб нижний люк. Стал спускать раненых. А там пули вихрем. Но другого пути у нас нет. [62] Сначала вытащил Семенчука. Потом Кожина — это у него болтался глаз на щеке, страшно вспомнить. Спускаю его, а он стонет: «Товарищ старший лейтенант... Павел Андреевич! Паша!... Скажи правду, нет у меня глаз? Если нет — пристрели!» Я ему: «Есть, есть у тебя глаза. Просто тебе их кровью залило, ты и не видишь». Вытащили мы Макарова. И тут я вдруг вспомнил про свой дневник, он в танке остался. Больно жалко стало: много интересного там было записано. И ринулся я в горячке в танк. Стал ощупью шарить, а кругом огонь. Планшет так и не нашел, а весь обгорел. Едва выбрался — прыгнул в снег рыбкой... Поползли мы к своим. Потапенко тащил Семенчука, а я — Кожина. Кругом стрельба — нет спасения. Тут очередью из автомата и добило беднягу Семенчука — его перерезало пополам, а у Потапенко в кармане отсекло угол комсомольского билета. В общем, все же добрались мы до своих втроем — я, Потапенко и Кожин. Говорят, на меня было страшно смотреть: так обгорел. Как ни отбивался, меня сразу в госпиталь отвезли. Ну, как видите, все быстро зажило, теперь опять буду воевать...

* * *

Уже погас день, спустились сумерки, зажглись в дыму пожарищ тусклые звезды, а на подступах к Скирманову все еще гремело, клокотало, шумело. Гитлеровцы предприняли контратаку, но наши танкисты, увлекая за собой пехоту, отбросили их и начали штурм высоты, на которой располагалось кладбище, превращенное гитлеровцами в сильный оборонительный узел. Это был тяжелый бой. Танки капитана Гусева, — у которого на этот раз башенным стрелком был Герой Советского Союза Любушкин, — Бурды, Евтушенко, Корсуна, Столярчука расстреливали и давили гитлеровские дзоты. Политработники бригады Комлов и Столярчук шли в рядах пехоты, подбадривая и воодушевляя солдат. С мотострелками в атаку шел начальник разведки штаба бригады капитан Лушпа.

Тяжкая задача выпала на долю мотострелкового батальона, который уже успешно прошел через жаркие бои под Орлом. Вот как описывает свои переживания в бою за Скирманово ветеран батальона, бывший пулеметчик Петр Иванович Тернов в письме ко мне, присланном в декабре 1971 года:

«В ночь на 12 ноября нас посадили на танки, и мы двинулись к Скирманово. Был сильный мороз, и броня была ледяная — прикосновение к ней обжигало руки. Только выхлопные трубы от мотора давали чуточку тепла. К исходному рубежу мы подошли к рассвету. Немцы молчали. До нас в этом районе находились пехотные части, и гитлеровцы, видимо, не ожидали, что на их оборону навалится такая страшная лавина — танки KB и Т-34.

Бой начался дружно. Танки пошли в три эшелона. С последним эшелоном шли мы, десантники. Нам предстояло атаковать в лоб немецкие позиции в районе кладбища. И когда танки обработали огнем гитлеровскую оборону, мы схватились с вражеской пехотой. [63]

Мой пулеметный взвод вел огонь по окопам и блиндажам противника, а приданный нам танк поддерживал нас. Пули и снаряды летели со всех сторон, снег почернел от пороха, казалось — нет нигде живого места. Особенно досаждал нам один немецкий пулемет. Танкист приоткрыл верхний люк и спросил меня: «Откуда бьет эта сволочь?» Я дал ему ориентир. Танкист выстрелил из пушки. Немецкий пулеметчик на мгновение замолчал, но потом опять дал очередь — наш снаряд разорвался с перелетом. Я уточнил ориентир. Танкист снова выстрелил, и на этот раз удачно: пулемет разлетелся вдребезги, пулеметчик был убит.

Через минуту из немецкого окопа вылез какой-то детина в каске и поднял руки. Это был немецкий унтер-офицер. Мы его быстро схватили и упрятали за танк. Бой разгорался все сильнее — немцы обрушили на нас сильный огонь. Но танк своим беглым огнем нанес им сильный ущерб. Хорошо поработали и два наших «максима».

Мы отправили пленного в тыл, а сами стали продвигаться вперед. Подошли вплотную к немецким окопам, и начался бой гранатами. От немецких ручных гранат мы ущерба не понесли, а вот наши «лимонки» и бутылки с горючей жидкостью дали отличный эффект.

Всех поражал своей энергией пулеметчик Петр Игнатьевич Борисов, коммунист из города Хвалынска, опытный воин и очень сильный человек, 1907 года рождения. Если кто его не видел, то просто не поверит тому, что я скажу: он хватал пулемет «максим» в охапку и один переносил его на новую позицию. Ему едва успевали подносить ленты с патронами. Стрелял он очень метко — его кинжальный огонь буквально косил гитлеровцев. Самому Борисову везло: он воевал и под Орлом, и здесь, но не получил ни одной царапины. Только шинель была кое-где порвана осколками да оторвана часть полы.

Вдруг меня сильно ударило в бедро комом мерзлой земли — неподалёку разорвался снаряд. Я был отброшен к танку и ударился об него головой. К счастью, я был в каске, и голова уцелела, но правая нога онемела, и мне пришлось полежать минут тридцать за танком, пока она начала снова действовать; остался только большой синяк. Потом Борисов шутил: «Что же это ты? Танк головой бить нельзя — это не футбол...»

Вот так мы и продвигались с боем к Скирманово. Вели нас в атаку наш комбат И. М. Передерни и комиссар батальона К. С. Большаков. Помню, как перед боем Большаков собрал нас в деревне Гряды и провел политическую беседу. И еще запомнилось, как он пошутил: «Я сам маленький, а фамилия у меня большая — Большаков».

К глубокому сожалению, в этом бою наш комиссар погиб. Погибли и другие наши соратники — смелые автоматчики Саша Зеленов, [64] работавший до войны трактористом в Хвалынском районе Саратовской области, тихий, скромный красивый парень, и Завьялов, родом из того же района. Были тяжело ранены Дмитрий Хохлов, наш веселый гармонист, — и он из Хвалынска! — а также пулеметчик Иван Москаленко, совсем молодой, 1918 года рождения, но опытный воин — он участвовал еще в боях на Халхин-Голе. В бою у кладбища у его пулемета осколком отбило надульник и пробило кожух. Тогда он бросил пришедшее в негодность оружие и начал забрасывать фашистов гранатами.

Москаленко был ранен в шею и в грудь. Он подполз ко мне. Ему было трудно говорить — изо рта у него шла кровь. Мы тут же отправили его в медсанбат. О дальнейшей судьбе его я ничего не знаю...

Вот так в жарком бою мы и заняли Скирманово. Этот бой шел весь день до глубокой ночи. Мы сжали гитлеровцев с трех сторон, и в конце концов они не выдержали и побежали, прыгая, как сайгаки, что называется, сломя голову».

* * *

Так пал этот важный укрепленный узел гитлеровцев, и бригада начала наступление на Козлово.

Разгромив гитлеровские войска на плацдарме, с которого они намеревались нанести удар во фланг 16-й армии, наши части облегчили себе невероятно трудную задачу, которую им пришлось решать в последующие дни, когда Гитлер отдал приказ о генеральном наступлении на Москву.

Я уже не говорю о том, что гитлеровцы понесли в этом бою весьма существенные потери, — 10-я танковая дивизия была, по сути дела, обескровлена. Дивизия СС «Империя», тщетно пытавшаяся прорваться к Скирманову из Рузы, тоже понесла немалые потери. Гвардейцы же вышли из боя с минимальным ущербом и в полной готовности к новым боям.

Так еще раз была подтверждена старая суворовская истина, которую любил повторять Катуков: побеждают не числом, а умением.

У порога нашего дома

Теперь мне предстоит рассказать о самых трудных и самых драматических событиях, пережитых в битве под Москвой гвардейской танковой бригадой. Речь пойдет о ее боях на этом направлении, у порога Москвы, в дни того самого генерального наступления немцев, которое Гитлер заранее разрекламировал как решающую битву на востоке. [65]

Москвичи хорошо запомнили воздушные тревоги в конце ноября тысяча девятьсот сорок первого года. Им памятны и свист немецких авиабомб, и отчетливо различимый рокот дальнобойных батарей, и грозный рев посылаемых ими снарядов, уходивших к фронту, и наглые немецкие листовки, обещавшие скорый конец советской столице. Фашистские генералы спешили донести Гитлеру, что они уже видят в бинокли «внутреннюю часть города».

В те дни пульс фронта бился особенно напряженно. Синие стрелы на штабных картах вонзались уже в близкие дачные поселки, так хорошо знакомые нам всем, — в те самые поселки, где еще в мае гуляли по выходным дням москвичи. Какую выдержку, какую силу воли должны были проявить в ту пору защитники Москвы, сражавшиеся у самого порога нашего дома!

Штурмуя Скирманово и Козлово, генерал Катуков неотступно думал о Чисмене. В сущности, это был очень рискованный, хотя и жизненно необходимый маневр: снять бригаду с Волоколамского шоссе и перебросить ее сюда. Это было похоже на то, как если бы прочный замок сняли с одной двери дома, притом весьма заманчивой для непрошеных гостей, и заперли им другую дверь, скажем выходящую во двор.

Учитывая, что гитлеровцы уже заканчивали подготовку к новому большому наступлению и оно могло начаться буквально со дня на день, Катуков испытывал большую тревогу. Он с облегчением вздохнул, когда сразу же после того, как его мотострелковый батальон выбил гитлеровцев из Козлова, поступил приказ о возвращении в Чисмену.

Этот маневр был выполнен так же молниеносно, как предшествующий: Козлово было освобождено вечером 14 ноября, ночью танкистов сменила пехота, а 15 ноября 1-я гвардейская танковая бригада уже стояла на своих прежних рубежах в районе Чисмены.

Не прошло и двадцати четырех часов, как по всему фронту заговорила своим простудным басом гитлеровская артиллерия, и окоченевшая от долгого лежания в русском снегу серо-зеленая солдатня Гитлера ринулась в атаку. Перед началом наступления ей прочли приказ фюрера:

«Учитывая важность назревающих событий, особенно зиму, плохое материальное обеспечение армии, приказываю в ближайшее время любой ценой разделаться со столицей Москвой».

Ветеран бригады П. И. Тернов вспоминает в письме ко мне:

«После того как мы разделались с гитлеровцами в Скирманово, нас вернули на Волоколамское шоссе. Мой участок обороны, понятно, был очень мал, но не маловажен: наши хорошо оборудованные дзоты (деревянно-земляные оборонительные точки) в четыре наката [66] из бревен с амбразурами для станковых пулеметов находились на краю оврага у шоссе против деревни Гряды. Перед нами было широкое поле обстрела.

На другой день вечером, когда уже стало темнеть, к нашей позиции вдруг подъехал броневик, из него вышли двое в кожаных пальто. Я вышел к ним навстречу и сразу узнал; это были наш генерал Катуков и комиссар Бойко. «А это наш старый гвардеец, — с улыбкой сказал генерал и добавил: — Докладывать не нужно». Спросил: «Обстановка всем известна?» — «Известна, товарищ генерал. Но почему мы стоим лицом к Москве, а позади у нас Волоколамск?» Михаил Ефимович объяснил, что ожидается удар гитлеровцев нам во фланг, они будут пытаться пересечь шоссе и отрезать наши части, а мы, чтобы их перехитрить, подготовили им здесь сюрприз...

Правее нас, на опушке леса в засаде стоял один наш танк. Танк прикрывал нас, а мы своим пулеметным огнем должны были прикрывать правый фланг мотострелковой роты. «Стоять будем насмерть», — предупредил генерал и тепло попрощался с нами.

Этой ночью никто из нас не спал, хотя в дзоте было тепло — топилась печь, сделанная из железной бочки. Утро было солнечное, с сильным морозцем. В восемь часов утра открыла огонь фашистская артиллерия, и после огневой подготовки в атаку пошли немецкие танки с пехотой. Начался очень тяжелый бой.

Мы, как и приказал генерал, стояли насмерть. Пропустив танки, которым давали бой наши танкисты и артиллеристы, мы застрочили из пулеметов по немецкой пехоте. Нам было отчетливо видно, как падают гитлеровцы, как их раненых тащат назад. Наш пулеметный огонь был плотный, патронов у нас было много. Накануне вечером старшина Николай Вдовенко привез на санях целую гору цинковых коробок с боеприпасами.

Из одного пулемета вел огонь я, из другого — наш неуязвимый герой и силач Петр Борисов. Немцы несли большие потери, и их наступление замедлялось, притуплялось. Бой длился дотемна. Но вот прямо на наш дзот двинулся немецкий танк и стал в упор расстреливать нас из пушки.

Снаряды ложились рядом. Вот уже у нас снесло два наката бревен. Еще выстрел, и нас засыпало землей — дзот развалился. И все же мы без приказа не отходили. Только тогда, когда нам дали указание сменить позицию, мы отошли в овраг, а затем переползли под огнем шоссе и залегли в кювете.

Шоссе в буквальном смысле слова пылало огнем. Казалось, будто снаряды проходят по твоей спине. Но нам везло: только один из наших пулеметчиков был ранен. По кювету мы проползли пятьсот — семьсот [67] метров и заняли запасной рубеж обороны. Глубокой ночью бой стих, и перед рассветом наша бригада организованно сменила позиции. Битва продолжалась».

События развивались грозно и стремительно. Нужно было обладать крепкими нервами для того, чтобы сохранить душевное равновесие в те дни. По данным, приведенным в книге «Разгром немцев под Москвой», составленной Маршалом Советского Союза В. Д. Соколовским и группой работников Генерального штаба, на Москву наступали в те дни 75 немецких дивизий, в том числе 14 танковых и 9 мотострелковых. Наши войска сопротивлялись с невиданным мужеством, но все же вынуждены были шаг за шагом отступать, теряя пространство, но выигрывая время, необходимое для сосредоточения новых ударных армий, призванных остановить и обратить вспять врага.

Как сообщил в своем «Кратком обзоре боевых действий танковых частей 16-й армии за период с 16 ноября 1941 г. по 1 января 1942 г.», направленном начальнику управления боевой подготовки Главного автобронетанкового управления, начальник АБТВ этой армии подполковник Орел, только на ее участке гитлеровцы сосредоточили 4 танковые дивизии, дивизию СС «Империя» и 3 пехотные дивизии; у них было примерно 600 танков. 16-я армия располагала тогда всего лишь 140 танками.

Непосредственный участник этих драматических событий, уже хорошо знакомый читателю Я. Я. Комлов, так описывал в письме ко мне 15 октября 1971 года сражение на том участке, где находились танкисты Катукова:

«16 ноября 1941 года, в первый день своего нового наступления на Москву от Волоколамска, гитлеровцы наносили главный удар слева и справа от шоссе — двумя охватывающими направлениями — по флангам панфиловской дивизии. Их целью было — окружить эту дивизию, а с нею и нашу бригаду и часть сил кавалерийского корпуса Доватора. На самом же шоссе они, по сути дела, лишь сковывали нас.

Три дня — 16, 17 и 18 ноября советские воины геройски сдерживали натиск фашистов в этом районе. Именно в эти дни совершили свои легендарные подвиги 28 героев-панфиловцев у Дубосеково, 10 саперов у Строково и танкисты Бурды у Матренино. Лишь к вечеру восемнадцатого ноября немцам удалось прорвать оборону панфиловцев на ее правом фланге в районе Лысцово, Шишкино, Гусенево, и на левом — у Дубосеково и Ширяево.

Гитлеровцы двинулись в обход Чисмены и вышли на Волоколамское шоссе в тылу у нас — в районе деревни Гряды. Но окружить [68] наши части гитлеровцам не удалось — 19 ноября штаб Катукова был уже в Колпаках, а затем в Надеждино. Наша бригада вместе с панфиловской дивизией и кавалерийским корпусом Доватора продолжала вести тяжелые бои, проявляя поистине невиданную смелость и упорство.

Да, катуковцы снова и снова совершали удивительные подвиги, и опять отличался Лавриненко. В горький ноябрьский день, когда разрывом вражеской мины был убит генерал Панфилов, Лавриненко оказался свидетелем этого трагического события: ему было поручено прикрывать его командный пункт.

Обстановка была неимоверно трудной: прорвавшиеся фашистские танки уже подходили к деревне, где находился этот командный пункт. Лавриненко насчитал восемь вражеских машин. «Заводи мотор!» — скомандовал он своему механику, Бедному, и танк помчался навстречу гитлеровцам.

Лавриненко сам сел за пушку и семью снарядами зажег семь немецких танков — такой это был мастер огня. Но в это время в деревню ворвались еще несколько вражеских машин. Один снаряд пробил броню «тридцатьчетверки». Раздался взрыв. Лавриненко и Федоров вытащили умирающего радиста Шарова, а Бедный погиб за рычагами горящего танка. Атака фашистов была отбита. Но обстановка оставалась крайне напряженной...

Вот так мы и воевали в эти трудные ноябрьские дни 1941 года. В этих боях отличились многие, в том числе Лехман, Якимчук, Бурда, Биндас, Попов, Самохин, Бороднин, Михайлов, Афонин, Яковенко и другие — всех не перечислишь!»

Мы, сотрудники отдела фронта «Комсомольской правды», в эти дни с особым напряжением следили за тем, что происходило на Волоколамском шоссе, — всем было ясно, что от исхода событий на этом участке зависит многое, очень многое. А военные корреспонденты, выезжавшие на передний край с раннего утра, возвращались в редакцию все быстрее — расстояние до линии фронта, хотя и медленно, сокращалось.

В холодный день 26 ноября в редакцию ввалился наш шумливый фронтовой фоторепортер Фишман, обвешанный с ног до головы трофейным оружием и фотоаппаратами. Сбивая снег с воротника полушубка, он таинственно объявил:

— Из Истры... Гитлеровцы форсировали реку, заняли монастырь... — И добавил, вытаскивая из-за пазухи новенький парабеллум: — Тысяча и одна ночь! Это от Лавриненко...

Ошеломленные известием о том, что фашисты уже в Истре, мы начали требовать подробностей, но Фишман только вздохнул и отправился проявлять пленку. На снимке, который он показал нам [69] через час, было снято горящее селение. Посреди площади в дыму и гари стоял танк Т-34, а возле него наш старый друг старший лейтенант Дмитрий Лавриненко.

К этому времени половина Истры уже была занята немцами, а вторую половину удерживали наши войска. Лавриненко со своим танком прикрывал одно из важных направлений, находясь в районе деревни Соколово. Буквально в две минуты он рассказал фоторепортеру, что произошло, постоял тридцать секунд перед объективом, дал Фишману прикурить, а потом сердито сунул ему трофейный пистолет и сказал:

— Возьми на память, пригодится. Еще тепленький... И тут же крикнул:

— Что же ты стоишь, дурак? Не видишь — мне воевать надо! Лавриненко влез в танк, захлопнул люк, и машина, громко трубя, умчалась в бой.

— Ну я и ушел, — немного обиженно закончил свой рассказ наш фоторепортер. — И хорошо сделал, что ушел: там мины падать начали.

Фишман бежал полкилометра к оставленной им машине. Кругом все пылало и взрывалось. Сзади вставали высокие стены дыма: это горело нефтехранилище.

Через день линия фронта еще ближе придвинулась к Москве, и мы встретились со старыми знакомыми неподалеку от городской заставы — в то время грохот канонады явственно доносился до холодных прокуренных кабинетов редакции нашей газеты на улице «Правды». Танкисты по-прежнему не падали духом, хотя смертельная усталость лежала на их лицах: они не выходили из боя уже много дней. И что за бои это были!..

— Когда-нибудь про эту войну будут писать книги, — задумчиво сказал мне комиссар Бойко, — и какие книги! Вот тогда и напишут про то, как мы уходили из Чисмены. Мы держались там до последней возможности, чуть не попали в окружение. С правого фланга доносят: «Немцы зашли на три километра в тыл!» Катуков отвечает: «Стоять насмерть». С левого фланга сообщают: «Нас обходят!» — «Не пускайте фашистов». Звонит командир танкового полка Еремин: «Гитлеровцы включились в мой телефонный провод». — «Держись». Так и стояли, пока прибыла шифровка из штаба армии с приказом отходить.

Мне вспомнилась тихая деревушка, в которой нас принимали гостеприимные танкисты две недели тому назад, кудрявые дымки над трубами, ребятишки на салазках, и тишина, странная, удивительная фронтовая тишина. На фронте мы ко многому привыкли и теперь отлично знали, во что превращаются такие деревушки после того, как через них перехлестывает вал войны. [70]

В этот раз я только мельком видел генерала — он еще больше похудел и осунулся: приступ застарелой болезни скрутил его, и только чудовищное напряжение воли давало ему возможность сохранять все тот же невозмутимый и немного ироничный тон.

— Теперь мы с вами соседи, — сказал он с печальной улыбкой, — но, честное слово, мы не будем слишком назойливы. Придет время, и вам опять придется гоняться за нами!

На память об этой встрече я сохранил измятый клочок бумаги, исписанный карандашом. Это черновик донесения, который мне сунул начальник политотдела: описание ухода танкистов из Чисмены. Теперь уже можно предать его гласности как памятник времени:

«18 ноября 5, 6, 11 и 35-я немецкие дивизии перешли в решительное наступление по всему участку фронта. 1-й гвардейской танковой бригаде было поручено прикрыть узел Покровское — Язвите — Гряды — Чисмена, оказывая поддержку пехотной и кавалерийской частям. Наступление немцев было предпринято с четырех направлений — с юга, юго-востока, с запада и с севера. Многократное численное превосходство и географические выгоды обусловили успех немецких атак. Невзирая на героическое сопротивление наших частей, немцам удалось вклиниться в наше расположение. Гвардейцы вели себя достойно своего высокого звания: они умирали, но не отступали. Шесть гвардейских танковых экипажей погибли смертью храбрых, прикрывая перегруппировку пехоты. Гвардейский зенитный дивизион, отвечая на удары немцев с воздуха и с земли, прикрывал сплошной огневой завесой поселок Чисмену. Одновременно два средних и три малых танка смелыми контратаками сдерживали натиск превосходящих сил противника. Все атаки с запада и с севера были отбиты. Но в это время немцам удалось выйти на южные подступы к Чисмене, ударив с тыла. Для отхода бригады оставался один путь — лесными тропами на северо-восток и на восток».

Да, предосторожность генерала, который в дни затишья так много внимания уделил разведке местности, оказалась далеко не лишней. Любая часть, оказавшаяся перед лицом четырех вражеских дивизий, отрезанная от дорог, была бы поставлена под смертельную угрозу, не изучи командование заранее в деталях все тропы и проселки!

Гитлеровцы собирались одним ударом покончить с гвардейской бригадой, причинившей им столько неприятностей. Им казалось, что пробил последний час Катукова: непрерывные воздушные бомбардировки, комбинированные удары с различных направлений, баснословный численный перевес — что еще требуется для разгрома одной-единственной танковой бригады?

И все-таки сломить танкистов не удавалось. Они цепко держались [71] за каждый клочок земли, за каждую позицию, заранее подготовленную для круговой обороны. И только тогда, когда отходящие части закончили перегруппировку, командование 16-й армии приказало танкистам организованно отступить. Сначала отошла пехота, а последними уходили танкисты.

В донесении об этом было сказано коротко:

«Отход на дер. Колпаки был совершен организованно, небольшими группами по различным лесным тропам».

Батальонный комиссар Мельник подробно рассказал мне, что кроется за этой лаконичной фразой. Я живо представил себе знакомый мачтовый лес, узкие тропы, занесенные сугробами, и усталых людей в синих комбинезонах, идущих вслед за немногими сердито рычащими машинами. Танки буксовали в рыхлом и мокром снегу. Под снежной пеленой скрывались зыбкие топи, и бурые пятна, страшные вестники трясины, преграждали путь. Надо было искать обходы, надо было вытаскивать на буксире застревающие машины, надо было отстреливаться от вражеских автоматчиков, надо было идти и идти, чтобы вовремя поспеть туда, где пехота уже ждала поддержки танков. И нельзя было оставить в этом мертвом, гнилом царстве ни одного танка, ни одного тягача, ни одного автомобиля, ибо каждый из них в те трудные дни решал исход боев.

С одной из групп шел генерал Катуков. Он шел пешком, худой и бледный, но, как обычно, подтянутый и стройный. Генерал мог бы уехать вперед, мог бы сесть в танк, в автомобиль, но он предпочитал идти пешком, потому что знал — никакой приказ в трудную минуту не окажет такого сильного действия на бойца, как личный пример командира. Танкисты видели, что генерал идет с ними, и им становилось легче на душе.

Люди рубили вековые ели и клали их поперек незамерзших лесных бочажков, протаптывали дороги для автомобилей и помогали тягачам тащить пушки. Каждый шаг давался им с трудом. Но к сборному пункту все подразделения вышли вовремя, и ни один снаряд, ни один ящик с продовольствием не был оставлен в пути.

Передышки не было. Танки генерала Катукова немедленно развернулись и заняли новый рубеж, готовые оборонять его любой ценой...

То были самые трудные и самые опасные дни, когда гитлеровцы упорно и методично, не считаясь пи с какими потерями, загоняли два стальных клина в нашу оборону — один южнее, другой севернее Москвы. На юге они уже прорывались к Кашире, на севере — к Яхроме и Дмитрову, стремясь форсировать канал Москва — Волга.

В один из этих тяжких дней в бригаду Катукова прибыл с пополнением молодой, худощавый и ловкий танкист Леонид Лехман [72] с щеголеватыми испанскими бачками. В петлицах у него было уже два лейтенантских «кубика» — к своим двадцати годам он накопил кое-какой жизненный опыт.

Родился Лехман в семье рабочего в поселке Черниговка Запорожской области; отец его умер, когда ему исполнилось всего два года, и матери, малограмотной женщине, едва окончившей два класса церковноприходской школы, было нелегко воспитывать двоих детей — Леонида и его сестру.

Но Леонид был способным мальчиком. К 1938 году он успел закончить девятилетнюю школу и поступить в музыкальное училище. Однако в воздухе уже пахло войной, и Лехман понял, что лучше будет профессию сменить и стать военным человеком. И не прогадал: буквально за неделю до начала войны, 15 июня 1941 года, он окончил Орловское бронетанковое училище.

В первый же день войны Лехман получил назначение в 202-ю танковую дивизию. В ее рядах в июле он сражался под Ельней. Потеряв в бою свой танк, попал в резерв Западного фронта и вот теперь получил назначение в 1-ю гвардейскую танковую бригаду...

Много лет спустя Лехман так описал свое первое знакомство с катуковцами в письме ко мне:

«В бригаду я прибыл тогда, когда она отходила. Это было вечером. Обстановка для меня сложилась неблагоприятно, я даже не успел доложить о своем прибытии комбригу. Незнакомые ребята подхватили меня в машину, и так я стал солдатом бригады».

Назавтра все прояснилось. Лехман был назначен в танковую роту, которой теперь командовал Дмитрий Лавриненко. Командир роты тут же испытал молодого лейтенанта в бою и остался доволен им. «Воевать можешь», — одобрительно сказал он ему. Лехман увидел, что его окружают подлинные мастера танкового боя, и был рад тому, что ему так повезло с назначением. Впереди ему предстоял долгий и счастливый путь до самого Берлина, и читатель еще не раз встретится с ним на страницах этой книги...

* * *

Только к концу ноября частям 30-й армии под командованием генерала Д. Д. Лелюшенко, поддержанным войсками 1-й Ударной армии, которой командовал генерал Кузнецов, удалось задержать и отбросить обратно за канал фашистов.

Танкисты 1-й гвардейской бригады дрались все там же, на территории Истринского района. Они буквально изнемогали в неравных сражениях, но каждый понимал, что дальше отступать некуда: рядом — Тушино, а это, по сути дела, уже московский пригород. [73]

«Ни шагу назад, позади Москва», — было сказано в приказе по [войскам Западного фронта, который прочли в частях еще 22 ноября{21}. И танкисты Катукова, как и пехотинцы-панфиловцы, и кавалеристы Доватора, которые все время дрались бок о бок с ними, сражались поистине отчаянно.

Стояли морозные дни, сталь буквально обжигала при каждом прикосновении, но люди не выходили из боевых машин. Контратаки следовали одна за другой. Некоторые селения по нескольку раз переходили из рук в руки...

Старый солдат Катуков прекрасно понимал, что уж если советским людям в военных шинелях в эту суровую пору приходится невтерпеж, то гитлеровцам в десять раз тяжелее. «Мы воюем у ворот своей столицы, — говорил он работникам штаба, — нам здесь и стены помогают, а их черт занес за тысячи километров от дома. Чужая, смертельно враждебная страна, ожесточенные контрудары, усталость от долгих боев, плохое снабжение из-за растянутых коммуникаций, партизаны в тылу, наконец, эти неожиданные морозы, к которым они совершенно не были готовы... Нет, что ни говорите, а хваленая выдержка их скоро надломится».

К тому же генерал знал то, о чем другие могли лишь смутно догадываться: проявляя выдержку, советское командование в сложнейшей обстановке немецкого наступления скрытно и умело сосредоточивало под Москвой новые армии, которые вот-вот должны были все перевернуть вверх дном и положить начало разгрому фашистских армий, уже истекавших кровью на подступах к Москве.

Может быть, именно поэтому генерал, невзирая на смертельную усталость, выглядел в эти дни бодро. Именно поэтому он так жадно читал каждое донесение из батальонов, которое могло дать хоть какое-нибудь представление о том, как настроен сейчас немецкий солдат.

— У нас было совсем немного сил, — рассказывал мне впоследствии Катуков. — Две недели непрерывных оборонительных боев сделали свое дело. Но я чувствовал, — понимаете, как-то физически ощущал, — что у гитлеровцев дела обстоят немногим лучше. Знаете, как говорят теперь наши бойцы: «Не тот фашист пошел. Скучный фашист, вялый». Правда, они еще наступали, а мы отступали. [74]

Но уже чувствовалось, что назревают какие-то новости. Надо вам сказать, что в нашем деле, как и в любом другом, великую роль играет психология. Ее надо обязательно учитывать в военных замыслах. Ну, и вот мы с комиссаром подметили нечто весьма любопытное. Было это, по-моему, у Надовражино...

И генерал начал подробно рассказывать об этой операции, которая принадлежала к числу особенно любимых им.

* * *

За несколько дней до начала наступления частей Красной Армии, в самом начале декабря, генералу донесли об удивительном происшествии: в районе станции Бакеево три гвардейских танка неожиданно обнаружили существенное ослабление боеспособности противника.

Дело было так. Бригада Катукова оборонялась на рубеже Жилино — Горетовка — Брехово близ Пятницкого шоссе. Левее по линии Бакеево — Надовражино — Шеметково — Нефедьево держала оборону наша 18-я стрелковая дивизия. Гитлеровцы нанесли удар по правому флангу полка, оборонявшего Бакеево, и он отошел на опушку леса в километре восточнее этой станции.

Как раз в это время гвардейцы получили из ремонта несколько танков Т-34, и Катуков послал три машины под командованием лейтенанта Михаила Попова на выручку пехоте. Они подоспели в критический момент: колонна гитлеровских танков и автомашин уже вышла из Бакеева по дороге, ведущей к Пятницкому шоссе. Фашисты теперь не ожидали встретить существенного сопротивления и двигались беспечно.

Уже стемнело. Попов подпустил немецкие танки на близкую дистанцию, и все три «тридцатьчетверки» открыли по противнику ураганный огонь. Четыре вражеских танка и несколько автомашин с пехотой были уничтожены, остальные круто развернулись и ушли без боя в Бакеево. Не давая врагу передышки, наши танкисты вместе с пехотой на рассвете атаковали станцию. Гитлеровцы опять были застигнуты врасплох. Они в панике бежали в сторону села Еремеево, бросив немало вооружения и имущества. На поле боя осталось много убитых и раненых гитлеровцев. В этом бою лейтенант Попов и его товарищи уничтожили еще пять танков, не понеся при этом никаких потерь.

Генерал потом рассказывал мне:

— Нас этот странный, необычный случай очень заинтересовал. Помню, мы с комиссаром голову ломали: что бы это могло означать? Сначала подумали, что на этом участке оказался какой-то трусливый сброд, только что прибывший на фронт, — с резервами у гитлеровцев было уже туговато, и они бросали маршевые батальоны [75] в бой, словно солому в печь. Проверили, оказалось, что перед нами те же части, которые до этого с такой силой атаковали нас. Стало быть, здесь могло быть одно из двух: либо провокация, преднамеренная демонстрация мнимой слабости для того, чтобы заманить танкистов, либо действительно моральный надлом войск, истощенных долгой кровавой борьбой.

Но о провокации не могло быть и речи: ведь гитлеровцы в этой схватке понесли большие потери и не получили никаких тактических выгод. Значит, действительно на психике немецкого солдата начали сказываться переутомление и истощение всех физических и моральных сил. Отсюда следовало, что время для активных наступательных операций наступило.

Катуков все же решил еще раз себя проверить. Для этого требовалось как следует тряхнуть какую-нибудь гитлеровскую часть и посмотреть, что из этого выйдет.

Танкисты в те дни обороняли отдельными засадами восемнадцатикилометровый участок фронта, прикрывая фланг армии. Тем не менее Катуков, когда его попросил о помощи командир 371-й стрелковой дивизии генерал-майор Ф. В. Чернышев, решил пойти на риск: первого декабря он снял с фронта семь машин, свел их в единый бронированный кулак и сосредоточил для удара по немецкому тылу в районе села Надовражино. Операция была поручена лихому лейтенанту К. Самохину, тому самому, который когда-то в Скирманове забрасывал ручными гранатами из люка танка немецкие блиндажи.

Операция была тщательно подготовлена. Разведчики нашли тайные лесные тропы. Техники идеально подготовили материальную часть. Сами танкисты внимательно изучили по карте местность, на которой им предстояло действовать, и продумали свой маневр. Генерал и начальник штаба обстоятельно проинструктировали их. И вот глухой зимней ночью семь танков Самохина углубились в лес и начали пробираться к селу Надовражино, превращенному гитлеровцами в опорный пункт. Оказалось, что как раз в этот час здесь остановилась немецкая колонна — 10 танков, 40 автомобилей, много пехоты, отряд мотоциклистов.

На полном газу танки Самохина ворвались в село, стреляя из всех орудий и пулеметов. Что произошло дальше, описать трудно. «Пожар в кабаке с музыкой и танцами», — сказал мне Самохин, описывая операцию, когда мы впоследствии встретились с ним в «пещере Лейхтвейса» — в селе Ивановское за Волоколамском. Его молодцы дважды промчались по улицам, оставляя за собой какое-то месиво: достаточно прикосновений гусеницы тяжелого танка, чтобы любой автомобиль, не говоря уже о его содержимом, превратился в гладкий металлический блин. [76]

Расстреляв три немецких танка, уничтожив сорок автомобилей, пятьдесят мотоциклов и около роты пехоты, танкисты Самохина так же стремительно вылетели из деревни, как и влетели в нее. На этом можно было бы считать инцидент исчерпанным, если бы Самохин не заметил, что из лесу выходят две немецкие танковые колонны, спешащие на выстрелы. Одна колонна подходила к селу с одного конца, вторая — с другого. Их водители плохо отдавали себе отчет в том, что произошло в селе.

— Вот тут-то мой Самохин и показал им, что такое военная хитрость, — часто повторял, мягко улыбаясь, генерал Катуков, — артистический маневр!..

Об этом маневре он не уставал рассказывать снова и снова, ему доставляло удовольствие сознание, что его воспитанники овладели не только боевой техникой, но и тактическим искусством. А Самохин действительно сманеврировал артистически. Скрытно передвигаясь за деревьями, он обстреливал то одну, то другую гитлеровскую колонну. Окончательно сбив с толку фашистских водителей, он заставил их в конце концов сцепиться друг с другом — каждая из этих двух колонн приняла другую за советскую...

— Они лупят друг друга, а Самохин добавляет, а Самохин — добавляет — то одному, то другому!..

Все семь танков вернулись на свой сборный пункт{22}.

Генерал был удовлетворен боевыми результатами операции. Он окончательно убедился, что наступательный порыв гитлеровцев выдыхается. Во-первых, они не сумели организовать оборону и действовали вяло, в то время как раньше на такие дерзкие налеты отвечали энергичными контрударами; во-вторых, они явно растерялись, чего с ними прежде не случалось; в-третьих, командиры двух гитлеровских танковых колонн не смогли даже разобраться в создавшейся оперативной обстановке, не нашли противника и начали бить друг друга — значит, смертельно измотались.

Всеобщая радость была омрачена лишь одним печальным известием: 1 декабря в бою был тяжело ранен один из лучших политработников бригады — комиссар 1-го танкового батальона А. С. Загудаев, мужественно сражавшийся в строю. Его заменил Н. И. Ищенко, занимавший до этого пост комиссара 2-й роты этого же батальона.

Теперь Катуков совершенно уверенно и спокойно ждал приказа о наступлении. Он знал, что успех обеспечен.

— Отныне мы будем действовать дерзко, запомните это, — говорил [77] генерал танкистам. — Дерзость, стремительность и, если хотите, нахальство — вот что нам требуется сегодня!

Приказ о переходе в наступление не заставил себя ждать...

СПРАВКА

За 14 дней ноябрьского наступления гитлеровских войск в районе Волоколамского шоссе 1-я гвардейская танковая бригада под командованием гвардии генерал-майора М. Е. Катукова уничтожила 106 немецких танков, десятки орудий, много минометов, пулеметов и другой военной техники, истребила до 2 полков пехоты. Бригада потеряла 7 танков — они сгорели в боях. Подбито 26 боевых машин — эти машины были вытащены с поля боя, восстановлены и возвращены в строй.

Теперь вперед, и только вперед!

Помню, еще в первых числах декабря тысяча девятьсот сорок первого года редакции наших газет получили самое строжайшее указание — ни слова о наступательных операциях. Когда же находившиеся в Москве иностранные корреспонденты на очередной пресс-конференции 1 декабря атаковали начальника Советского информбюро товарища С. А. Лозовского вопросами о положении под Москвой, он лаконично ответил: «Вот уже пятнадцатый день идет второе наступление немецких войск на Москву. Но немцы могут пока зарегистрировать лишь огромные потери на всех решительно направлениях».

Тем большее волнение и торжество вызвали опубликованные с преднамеренным опозданием сообщения о переходе наших войск в решительное наступление и об их крупных победах. До этого мы знали лишь о блестящем успехе войск Южного фронта, освободивших Ростов 29 ноября, и о наступательных боях в районах Тихвин и Елец. Надеялись, верили, были убеждены, что вот-вот гром грянет и под Москвой. И он грянул. Да еще какой!..

1-й гвардейской танковой бригаде довелось вместе с панфиловцами первой перейти в контрнаступление в районе Крюкова, том самом, где теперь находится город-спутник столицы Зеленоград. Это совсем близко от Москвы, немногим дальше, чем Красная Поляна, из которой гитлеровцы чуть было не начали артиллерийский обстрел центра столицы.

Отход частей 16-й армии на рубеж Крюково — Ленино (селение восточнее Истры, на Волоколамском шоссе) был последним. Дальше на восток армия не сделала ни шагу. Наоборот, отсюда она [78] двинулась на запад, активно участвуя в наступлении вместе с новыми, только что прибывшими на фронт 1-й Ударной и 20-й армиями.

Приказ о переходе армии в общее наступление генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский отдал шестого декабря. Но фактически ожесточенные бои в районе Крюкова и прилегавшей к нему Каменки начались тремя днями раньше — третьего декабря. Гитлеровцы стремились любой ценой захватить эти населенные пункты, расположенные столь близко от Москвы. Здесь действовали 5-я танковая и 35-я пехотная дивизии гитлеровцев. Их сдерживали части 8-й гвардейской Панфиловской дивизии, которой теперь командовал генерал В. А. Ревякин, — мы его все хорошо знали до этого как коменданта Москвы, — 1-я гвардейская танковая бригада и кавалеристы.

Борьба носила ожесточенный характер. Дрались за каждую улицу, за каждый дом.

«Помню, привокзальная площадь переходила из рук в руки несколько раз, — писал мне впоследствии бывший комиссар танкового полка бригады Я. Я. Комлов. — Иногда начинало казаться, что численно превосходившие нас гитлеровцы вот-вот сомнут нас. Но всякий раз гвардейцы, хотя они и несли большие потери, стойко удерживали рубежи. Злость у них против врага была беспредельная».

Когда наконец наши войска перешли в контрнаступление, гитлеровцы оказали яростное сопротивление, они придавали этой позиции особо важное значение и, как говорится, держались за нее зубами, тем более что местность благоприятствовала обороне — это была прекрасно укрепленная, недоступная для танков позиция: с северо-запада и с юга ее защищали глубокие овраги и долины речек, остальные участки гитлеровцы прикрыли хорошо организованной системой огня.

Бои под Крюковом, где оборонялись 5-я танковая и 35-я пехотные дивизии гитлеровцев, шли несколько дней, но прорвать оборону врага не удавалось. 1-я танковая бригада уже потеряла девять танков; правда, семь из них удалось вытащить с поля боя и отремонтировать. Тогда нашли новое решение боевой задачи: обойти Крюково и Каменку и нанести одновременно два решительных фланговых удара.

Силы были неравны: у Катукова оставалось 17 танков, гитлеровцы же в районе Крюкова сосредоточили до 60 боевых машин, а все каменные строения они превратили в долговременные огневые точки, танки были зарыты в землю, подступы к поселку заминированы, повсюду — противотанковые орудия. В таких условиях [79] одолеть врага можно было только хитростью и внезапными действиями.

Генерал Катуков перебрался вместе с комиссаром в железнодорожную путевую будку (здесь расположил свой командный пункт и командир панфиловцев Ревякин) и оттуда начал руководить действиями танкистов. Было решено взять район Крюкова и Каменки в клещи.

Утром 7 декабря заговорили орудия. Гитлеровцы решили, что начинается очередная атака на их передний край, и приготовились к ее отражению. Ио в это время наши танкисты начали свой ловкий маневр. Ударная танковая группа, в которую вошли Бурда и Лавриненко, наносила удар слева во взаимодействии с пехотой и конницей. За танками Бурды шел кавалерийский полк, за танками Лавриненко — стрелковый полк. Левее их — танковый батальон Герасименко и мотострелковый батальон Голубева.

Группа, действовавшая против Крюкова, пересекла железнодорожную линию, вышла в район кирпичного завода и на предельной скорости ворвалась в расположение немцев с востока. Другая группа обошла Каменку с севера и ударила в тыл противнику.

Танки мчались молча, грозные и стремительные. Гитлеровцы, не разобравшись, приняли их за свои машины. И только подойдя вплотную, гвардейцы открыли ураганный огонь из всех орудий и пулеметов — по штабу, по автобусам, по автоколоннам противника. Фашисты сопротивлялись отчаянно. Невероятно тесная близость противника умножала ожесточение боя. Два танка, наш и немецкий, одновременно в упор выстрелили друг в друга, и оба загорелись. Неимоверный грохот стали, стоны раненых, рев моторов смешались в один свирепый гул. В уличном бою был подбит и сгорел танк Любушкина. Любушкин все же успел вытащить из огня раненых членов своего экипажа и спас их.

Пехота противника, сосредоточенная на переднем крае оборонительной полосы, повернула вспять и начала втягиваться в поселок, предполагая, что советские части обошли Крюково и ведут бой в тылу у них. Наши пехотинцы, только и ждавшие этого, устремились в лобовую атаку. Все смешалось. Зажатые между танками и нашей пехотой, солдаты противника заметались и начали отходить.

Но и здесь им пришлось получить сюрприз, заранее приготовленный предусмотрительным генералом: мотострелки, установив на флангах станковые пулеметы, лавиной кинжального огня отрезали путь отступления противнику.

Это был удар, от которого гитлеровцам было трудно, почти невозможно опомниться. И они побежали. Восьмого декабря Крюково и Каменка были полностью освобождены. В этом бою, как [80] свидетельствует в своих воспоминаниях маршал артиллерии Казаков, фашисты потеряли много пехоты, 54 танка, 77 автомашин, 7 броневиков и 9 орудий.

Вместе с другими частями быстро продвигалась вперед и танковая бригада. Генерал Катуков теперь командовал подвижной группой войск, в которую, кроме 1-й гвардейской танковой бригады, входили еще 17-я танковая бригада, 40-я отдельная стрелковая бригада и 89-й отдельный танковый батальон. Другой подвижной группой войск в составе 145-й танковой бригады, 44-й кавалерийской дивизии и 17-й стрелковой бригады командовал генерал Ф. Г. Ремизов. Эти группы в короткий срок обошли оборонительный рубеж противника и вышли ему в тыл. Используя их успех, главные силы 16-й армии, наступавшие с фронта, 14 декабря форсировали на ряде участков Истринское водохранилище и начали теснить гитлеровцев{23}.

В наших войсках царил высокий наступательный дух. Люди шли по знакомым дорогам, делая большие переходы. Уставали, но никто не жаловался, всех радовало, что теперь танки движутся не на восток, а на запад.

Снова и снова отличался в бою Дмитрий Лавриненко. Теперь он возглавлял группу танков, действовавших в передовом отряде бригады. Ему присвоили звание старшего лейтенанта, и он был неоднократно награжден. Еще бы, Лавриненко уничтожил десятки гитлеровских танков! Перед ним открывалось блестящее воинское будущее.

И вдруг к нам в редакцию пришла с фронта буквально ошеломившая нас телеграмма: «В бою на волоколамском направлении убит гвардии старший лейтенант Дмитрий Лавриненко». В этом последнем бою — в бою за селение Покровское — Лавриненко уничтожил пятьдесят второй по счету гитлеровский танк. Если не ошибаюсь, такого боевого итога не было ни у кого другого за всю войну.

Похоронен Дмитрий Лавриненко был там же, около дороги, неподалеку от деревни Горюны. На столбике у могилы написали: «Здесь похоронен танкист старший лейтенант Лавриненко Дмитрий Федорович, погибший в бою с немецкими захватчиками. 10. IX. 1914 г. — 18. XII. 1941 г.»

Вот как описал в письме ко мне смерть своего командира лейтенант Леонид Лехман, находившийся в тот роковой день рядом с ним:

«Мы развивали наступление на Волоколамском направлении. Шли вперед с тяжелыми боями. Ворвавшись в селение Покровское, [81] наша рота огнем и гусеницами уничтожала гитлеровцев. Но мы оторвались от главных сил бригады, и фашисты сосредоточили на нашей роте всю артиллерийскую и танковую мощь, какая у них была в этом районе.

Маневрируя, Лавриненко повел нас в атаку на соседнюю деревню Горюны, куда устремились немецкие танки и машины. В это время сюда стали подходить основные силы бригады. Гитлеровцы, зажатые с двух сторон, были разбиты и бежали. Но Горюны оставались под артиллерийским и минометным обстрелом.

В это время командир приданной Катукову танковой бригады вызвал через посыльного нашего командира роты. Не обращая внимания на минометный и артиллерийский огонь, Лавриненко открыл люк башни, выскочил из танка и направился к комбригу. И вдруг взрыв...

Дмитрий упал. Я выскочил из машины и подбежал к нему. Тут же подбежал Соломянников. Трудно было поверить, что Лавриненко уже нет в живых, — крови не было. Мы расстегнули его полушубок, прослушали сердце — оно не билось. И только тщательно осмотрев Дмитрия, мы вдруг увидели у него на виске небольшую красную черточку. Это крохотный осколок мины поразил насмерть нашего лучшего друга и командира...

После смерти Дмитрия Лавриненко командование ротой было поручено мне. Теперь рота состояла из четырех танков: моего, Жукова, Капотова и Тимофеева. Комбат Бурда приказал нам атаковать деревню Давыдовское. В 8 часов утра мы ворвались туда, но немцев уже там не было. Тогда я решил атаковать деревню Крючкова, но немцы бежали и оттуда. Мы направились еще дальше — в деревню Котово. И там фашистов уже не было.

Тогда комбат Бурда приказал нам совершить новый рывок вперед, атаковать деревню Ябедино и перерезать дорогу на Волоколамск., что и было сделано. Гитлеровцам пришлось отступать по бездорожью, по болотам. Многие были уничтожены, многие взяты в плен. Помню, в одном бою мы захватили богатые трофеи: до ста подвод с новогодними подарками и ящик с подготовленными к вручению наградами — Железными крестами. Их мы сдали в политуправление, а фашисты вместо Железных крестов фюрера получили кресты из русской березы. Такова была наша месть за Дмитрия»...

Да, за смерть Дмитрия Лавриненко танковая гвардия сторицею отомстила гитлеровцам. Буквально через день, 20 декабря 1941 года, подвижная группа Катукова вместе с подвижной группой Ремизова стремительным и точным ударом освободила Волоколамск. Существенную роль в этом бою сыграли 1-я гвардейская и 17-я танковые бригады. Это была последняя операция, которую катуковцы провели [82] в составе 16-й армии генерал-лейтенанта Рокоссовского, — с ней они делили и тяжкую горечь отступления от Чисмены до Крюкова, длившегося около месяца, и радость победоносного наступления на обратном пути, занявшем всего одиннадцать дней.

Между тем обстановка на фронте усложнилась. Наши войска вплотную подошли к созданной гитлеровцами мощной оборонительной системе вдоль рек Лама и Руза. Зарывшись в землю, соорудив множество долговременных огневых точек, превратив каждую деревню в опорный пункт, фашисты намеревались здесь зазимовать. Главным узлом этой обороны и была та самая Лудина Гора, у подступов к которой читатель встретился с танкистами-гвардейцами в начале нашего повествования.

Теперь подвижная группа Катукова входила в состав 20-й армии. Она продолжала наступление, но характер его резко изменился: приходилось «прогрызать» оборону гитлеровцев, и продвижение вперед измерялось уже не километрами, а сотнями или даже десятками метров. В состав группы Катукова на этом этапе наступления вошла еще одна бригада — 64-я бригада морской пехоты под командованием полковника И. М. Чистякова, проявившая себя в бою с наилучшей стороны.

В канун Нового года танкисты-гвардейцы вместе с приданной им пехотой получили нелегкую задачу: надо было взять штурмом сильно укрепленную гитлеровцами деревню Тимково, которая мешала расширить клин, вбитый в фашистскую оборонительную полосу. Под каждой избой здесь была оборудована долговременная огневая точка. Гитлеровцы создали кольцевую систему окопов с блиндажами.

Из Тимкова по нашим наступающим войскам били два тяжелых орудия, шесть противотанковых пушек, тринадцать крупнокалиберных пулеметов и множество минометов. Деревню защищали два батальона. В довершение ко всему подступы к Тимкову держала под огнем гитлеровская артиллерия, сосредоточенная в главном опорном пункте укрепленной полосы — в Лудиной Горе.

Пехота несколько раз бросалась на штурм Тимкова и откатывалась. Теперь было решено атаковать село силами стрелкового полка при поддержке двух танков KB и трех Т-34. Катуков организовал ночное наступление. Танки повел Александр Бурда. За ними ринулась в атаку пехота. Бой был жестокий — приходилось разбивать в упор одну долговременную огневую точку за другой.

Особенно трудным был штурм большого каменного здания. Тут выручила смекалка: гвардейцы захватили немецкие автоматические пушки, которые били, словно пулеметы, быстро разобрались в их устройстве и «дали духа» фашистам из их же оружия.

Около пятисот трупов гитлеровцев было подобрано после боя на улицах Тимкова. Полторы сотни уцелевших фашистов пытались [83] укрепиться в старых окопах за деревней, туда послали роту нашей пехоты с двумя танками — Молчанова и Афонина, и они добили немецкий гарнизон. Из соседнего села Хворостинина гитлеровцы бросились в контратаку, но наши бойцы сумели их достойно встретить: на снегу осталось лежать еще четыреста трупов.

Гвардейцы радовались этой победе, завоеванной в жестоком бою. Но к радости снова примешивалось чувство большой горечи: в бою за Тимково погиб еще один ветеран бригады — выдающийся мастер танкового боя сержант Петр Молчанов, на боевом счету которого было одиннадцать вражеских танков, большое количество разбитых им пушек и прочей боевой техники. В кармане его гимнастерки в комсомольском билете лежало заявление в партийную организацию второй роты первого батальона: «Прошу принять меня в ряды Всесоюзной Коммунистической Партии Большевиков. Если погибну в бою, считайте меня коммунистом, честным, преданным сыном нашей Советской Родины».

Так развивалось наступление против немецкой оборонительной полосы по реке Лама, которую гитлеровцы рекламировали как неприступную. Удар следовал за ударом. Биркино... Ананьино... Посадники... Тимонино... Здесь каждый километр был окроплен солдатской кровью. Продвижение вперед давалось нелегко, но гвардейцы не ослабляли натиска.

Позади Москва, впереди Берлин

И вот мы уже возвращаемся к исходному моменту нашего рассказа: близится штурм Лудиной Горы; мы беседуем с гвардейцами в «пещере Лейхтвейса» — в подвале разбитого артиллерией здания ветеринарного техникума села Ивановское; вот-вот начнется новый жестокий бой. Это — 10 января 1942 года.

Пока генерал разговаривает с командирами из пополнения, я мысленно перебираю снова и снова наши встречи с гвардейцами-танкистами, начиная с того памятного дня, когда мы познакомились с ними в Чисмене. Немало событий произошло за эти месяцы. Немало дорог пройдено.

Многих из тех, с кем я успел подружиться, уже нет в живых. Сурова и трудна боевая служба танкиста на войне, он всегда первый под огнем, и как ни крепка его броня, она никогда не может стать неуязвимой. Нет уже среди нас Лавриненко, Матросова, нет Молчанова. Мы потеряем еще многих — на войне никогда не знаешь, когда и кого найдет снаряд или пуля.

Мигает закоптелая керосиновая лампа, колеблются тени на стенах. [84] Генерал заканчивает затянувшуюся беседу с пополнением.

— Остается сказать о себе... Должны же вы знать, кто вами будет командовать. Сам я из крестьян Московской области Коломенского уезда — это километров сто от Москвы. В детстве работал в Петербурге мальчиком в молочной торговой фирме. Потом революция, гражданская война. С 1919 года в Красной Армии. Начинал бойцом. Был под Царицыном, под Воронежем, под Варшавой. Дрался с бандитами на Гомельщине. Потом учился на курсах комсостава. Был помкомроты, комроты, комбатом, ну, и так далее — до командира дивизии. Кончил школу «Выстрел». Учился в Академии механизации и моторизации. С 1932 года в партии. Воюю с 22 июня. Всяко приходилось, бывало и трудновато. Но ведь война вообще специальность нелегкая. Думаю, что привыкнете и вы...

Откинув плащ-палатку, заменяющую дверь, в отсек подвала вошел человек в полушубке.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал. По срочному делу — от командарма...

Катуков кивнул офицеру связи, поднялся и сказал:

— Закончим на этом. Начальник штаба вручит каждому из вас назначение, и — в полк, в полк! Вас там ждут. Всего наилучшего, товарищи командиры!..

Распечатав пакет, генерал углубился в чтение полученного приказа. Вместе с командирами мы поднялись по обледеневшим ступеням и вышли во двор. Грохот канонады стал явственнее. В небе полыхали багровые зарницы. Высоко взлетали голубоватые осветительные ракеты. Трассирующие пули, как мотыльки, трепеща, уносились куда-то вдаль.

По дороге мимо штаба шли и шли колонны сверхмощной артиллерии, бежали лыжники в белых халатах, проходили полки пехоты в теплых шапках, в ладных валяных сапогах; неслись конники. Лудина Гора должна была быть освобождена в самое ближайшее время, а дальше — новые бои на западном направлении.

Эти новые бои были особенно трудными. Наши войска, теснившие гитлеровцев, были измотаны многодневными кровопролитными боями. Они нанесли противнику огромный ущерб, но и сами понесли потери. Чем дальше, тем тяжелее было продвигаться.

Вот что написал мне об этих трудных днях Герой Советского Союза А, Рафтопулло:

«Наша гвардейская бригада с боями вышла на землю Кармановского района Смоленской области 19 февраля 1942 года. Первой деревней, за которую мы здесь сражались, была деревня Петушки [85] из 80 дворов. Фашисты сопротивлялись яростно, и уже на этом рубеже едва не погиб наш любимец Костя Самохин — в его танк попал снаряд большого калибра; комбат уцелел чудом. Он был контужен, плохо слышал, но уйти в санитарную часть отказался.

Бои за Петушки продолжались — деревня трижды переходила из рук в руки. Все же через несколько дней мы фашистов отбросили и двинулись дальше. Батальоны капитана Бурды и старшего лейтенанта Самохина стояли недалеко от селений Ветрово и Аржаники.

22 февраля Самохина вызвал к себе генерал Катуков. Он поздравил его с присвоением звания капитана. В батальоне горячо приветствовали Костю — декламировали шуточные приветствия собственного сочинения. Даже ухитрились достать где-то и подарить Косте какой-то домашний цветок. Потом все сфотографировались. Самохин взял свой баян, танкисты спели «Из-за острова на стрежень»...

Ночью батальон вышел на исходный рубеж для штурма деревни Аржаники. Это был очень яростный бой. Деревня была освобождена, но молодой комбат Самохин, только что ставший капитаном, погиб. Память о нем жители Смоленщины берегут свято. Одна из улиц поселка Карманово, лучшая школа и лучшая пионерская дружина района носят имя Самохина. У памятника бойцам-освободителям, который стоит в центре поселка, по праздникам возлагаются венки.

ЦК ВЛКСМ, Смоленский, Орловский и Волгоградский обкомы комсомола посмертно занесли имя Самохина в свои книги почета...»

А вот что написал мне другой ветеран-катуковец Николай Биндас:

«Я внимательно читаю все, что написано о нашей танковой бригаде. Прочел много интересного. Но вот что обидно: очень мало рассказано о замечательном танкисте Володе Жукове, который пришел к нам в дни боев в Подмосковье и дошел почти до самого Берлина — он погиб уже весной 1945 года.

В 1941 году мы воевали вместе, буквально бок о бок. И вот мне хочется рассказать об одном из труднейших боев той поры — о бое на Гжатском направлении, когда мы упорно пытались прорвать рубеж обороны гитлеровцев у одной рощи, которой тогда дали странное название «Аппендицит». К этому времени войска противника и наши значительно поредели. В подкрепление нам были подброшены стрелковые части из сибиряков. Из них создавались большие группы лыжников, которые совершали рейды в тыл врага и охотились за языками. Посылать в разведку танки по снегу толщиной в полметра было просто бессмысленно, да их в бригаде и осталось не так уж густо.

В 1-м батальоне А. Ф. Бурды оставалось в наличии пять-шесть [86] тяжелых машин KB, и все они укрывались в снегу. Почти невидимые, они стояли, как крепости, в засадах и держали оборону. Во 2-м батальоне И. Н. Бойко было лишь три «тридцатьчетверки» с дизельными моторами.

Путь нашим войскам преграждала неширокая, но довольно длинная полоса леса, очень выгодная для обороны. Эта полоса была буквально напичкана немецкой артиллерией, минометами и охранялась авиацией. Опираясь на эту позицию, немцы причиняли большой урон нашим частям, пытавшимся наступать на г. Гжатск.

Холод все еще держался неимоверный. Дежурили в башнях поочередно, а спать хотелось зверски. Но разве можно уснуть, когда коченело все, несмотря на то, что были одеты очень тепло? Только после прогрева моторов мы немного согрелись. Но при реве моторов и немцы шевелились. Они опасались, что начинается танковое наступление или же подходят резервы, и сразу же открывали огонь.

Надо было пробиваться дальше на запад. И вот на рассвете на переднем крае появился сам Катуков, а с нам еще какой-то генерал. Они захватили с собой обоих комбатов, оделись в белые маскировочные халаты и отправились на рекогносцировку, продвигаясь по глубоким снежным траншеям.

В стороне парило торфяное болото. Слышались хлопки осветительных ракет, которые немцы запускали от вечерних сумерек до полного рассвета. Болото было небольшим, но показалось подозрительным — слишком парило; стало быть, недостаточно промерзло и могло в несколько минут проглотить наши машины, если бы они попытались тут пройти.

Командование приняло решение — предпринять атаку против «Аппендицита», обходя болото по опушке ельника.

Предприняли атаку. Храбрый и решительный командир нашего взвода Попов все же в последнюю минуту, на свой риск и страх, попытался проскочить через торфяное болото. Что же оказалось? Гитлеровцы, что называется, на всякий случай заложили здесь фугас, хотя и было маловероятно, что мы сунемся через болото. Танк подорвался, Попов был тяжело ранен. Его перевязали, и я потащил подбитую машину и ее раненого командира к штабу, где были врачи.

Теперь я стал командовать взводом или, вернее, тем, что от него осталось, — мы остались вдвоем с Володей Жуковым. А назавтра нас ждала новая потеря: мы сидели после обеда с нашим механиком Яшей, к сожалению, его фамилию я запамятовал, и обсуждали создавшееся положение, как вдруг мой собеседник замолчал навсегда: шальная или снайперская пуля попала ему прямо в сердце. Мы долго еще вспоминали с горечью о гибели Попова и Яши. Но война есть война...

Суток двое-трое еще мы постояли в засаде, и тем временем командование снова обсуждало план решения задачи. Танки KB А. Ф. Бурды, стоя в засадах, на окраине леса, время от времени грохотали моторами. Наши две «тридцатьчетверки» укрывались под небольшими разлапистыми елочками.

Наконец решение было принято. Оба наши Т-34 под командованием Бойко в сопровождении пехоты двинулись на штурм «Аппендицита» по обочине лесной тропы. По самой тропе ехать было нельзя — надо было остерегаться заложенных фугасов, смертельно опасных для танков, да и для нашей малочисленной пехоты.

Неожиданно мы выскочили на огромную поляну. Оказалось, что она-то и причиняла нашей пехоте большое зло: поляна была буквально напичкана минометами всевозможных калибров. Вот здесь-то и начал мстить за товарищей Володя Жуков. Его невозможно было остановить, а ведь обычно он был скромным и даже застенчивым пареньком.

После разгрома этого минометного гнезда мы двинулись дальше. Вышли на окраину леса — стволы орудий вперед. Долго осматривались, прислушивались, но... мертвая тишина. Мы почуяли что-то недоброе. Продвинулись еще метров на пятьдесят, и что же? Сразу по нашим машинам был открыт мощный огонь. Мы быстро отошли в рощу. Опять раздумья и всякие размышления, а танков-то у нас только два! Несколько дней простояли в засаде.

В эти дни мне было приказано вновь разведать путь в тыл к немцам. Двигались мы медленно и осторожно. По пути остановились неподалеку от танков А. Ф. Бурды, я вышел, поговорил с ребятами, а затем помчался прямо по тропинке к своим машинам. Вдруг у самой машины меня сшиб с ног Володя Жуков: ложись! И тут же грянула вражеская пулеметная очередь. Она могла бы меня перерезать, если бы Володя меня не свалил.

В поисках выхода в тыл к гитлеровцам мы обнаруживали много дзотов на окраинах леса и даже в глубине. В этих случаях слово представлялось Володе. Он подводил машину с тыльной стороны укрепленной немецкой позиции и запускал пару шрапнельных снарядов, несколько пулеметных очередей...

Долго мы искали проход в тыл «Аппендицита». И вот однажды за рощей мы увидели траншеи. Жуков заметил, откуда ведется орудийный огонь. Это было единственное место, где можно было взломать оборону противника: враги не ждали нас, а мы нагрянули. Забросали траншеи гранатами, обошли с тыла батареи орудий и минометов и начали их давить. Володя тут снова отличился: от орудий только колеса вверх летели, а от минометов не оставалось ничего.

Уже вечерело. У нас осталось только по одному осколочному [88] снаряду. Надо было возвращаться «домой», а «дом» наш был в лесу, куда подвозили снаряды и горючее, то есть топливо. Тут же мы заправились горючим и снарядами до отказа и еще затемно отправились в обратный путь.

Немцы не успели восстановить оборону, и мы, ведя за собой пехоту, возобновили наступление.

К полудню Володя вырвался далеко вперед, и пришлось поспешить ему на помощь, но дела шли хорошо. То и дело слышались слова «Гитлер капут!» — это сдавались в плен немцы. Кажется, само небо радовалось нашему успеху, даже облачной пушинки не появлялось, а предапрельское солнце светило на славу...

Через несколько дней после этого боя в лесной полосе мы сдали оставшиеся машины в другую бригаду, а личный состав 1-й гвардейской отправился в Москву, где начал формироваться 1-й танковый корпус».

Я нарочно полностью привел эти два рассказа ветеранов-катуковцев, хотя, в сущности, в них нет каких-либо эффектных картин сражений. Но они точно воспроизводят пережитое — нелегкий и часто драматический будничный ратный труд солдата, когда бой приходится вести за каждый окоп, за каждую воронку, за каждый пень в лесу, перенося огромные физические и нравственные испытания.

Так завершила нелегкие бои на Западном фронте 1-я гвардейская танковая бригада, выполнив до конца свой воинский долг в великом подмосковном сражении.

СПРАВКА

В наказание за провал наступления на Москву Гитлер отстранил от командования группой армий «Центр» фельдмаршала фон Бока, снял с поста главнокомандующего сухопутными войсками вермахта фельдмаршала фон Браухича, командующего 2-й танковой армией генерала Гудериана и многих других военачальников. Генерал Блюментрит так написал в своих мемуарах о том, что произошло под Москвой: «Это был поворотный пункт нашей восточной кампании — надежды вывести Россию из войны в 1941 году провалились...»

Дальше
Место для рекламы