Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава пятнадцатая.

Встреча с Ильичем

Коммуна! Слушайте, друзья,
Вот что оно такое.
Хочу сказать об этом я
Всем маленьким героям.
Коммуна значит братски жить,
А вырастем — тиранов бить!
Да здравствует Коммуна!
Ребята,
Да здравствует Коммуна!

1

В эту ночь Третий Дом Советов не спал: до самого рассвета в комнатах и коридорах слышались голоса и песни. Тишина воцарялась на какой-нибудь час. И снова захлопали двери, застучали по лестницам шаги.

Проснулась и комсомольская коммуна.

— Братва, шесть склянок пробило, пора на съезд собираться, — матрос с Балтики командовал, а сам еще лежал в постели.

— Всем приодеться! — подхватил Митя Азаров.

— Во что?

— Не во что, а как: брюки погладь, бороду сбрей, харю умой.

— Чем же я брюки поглажу, кирпичом, что ли?

— Чем? — озорно сверкая глазами, спросил матрос и подскочил к постели. — А вот чем!

Он приподнял матрац и, к удивлению всех, вытащил оттуда брюки-клеш, выглаженные в стрелочку.

— Ай да морячок! Что же ты раньше не сказал?

Кто-то заметил, что у Макарки совершенно развалились лапти.

— Комиссар финансов босиком? Непорядок! — сказал Митя Азаров.

— Купить ему гусарские сапоги.

— Бросьте, ребята, — смутился Макарка. — С какой стати мне привилегия?

— В лаптях на съезд? — строго спросил матрос.

— Да лапти — наша постоянная обувка, — оправдывался Макарка.

— Хватит, — заявил матрос, — находилась Россия в лаптях...

— Голосую, — объявил Митя Азаров. — Кто за то, чтобы купить Макарке ботинки на коммунарские деньги? Кто против? Кто имеет особое мнение и воздержался? Нету. Принято единогласно.

— Почему единогласно? — не сдавался Макарка. — Я против...

— Замри, нарком! Пошли на Сухаревку.

Всей коммуной отправились на знаменитый московский базар.

Неоглядное людское море плескалось в каменных берегах огромной площади. Прилегающие к ней переулки и улицы впадали на площадь, точно реки, и они тоже были запружены народом. В самой середине, как старинный парусный фрегат, поднималась к небу краснокирпичная многоярусная Сухарева башня. Неумолчные волны людского прибоя шумели вокруг нее. Облезлый трамвай, непрерывно звякая, проходил под арку сквозь башню и разрезал толпу на две половины. Впрочем, они сразу же снова сливались за трамваем. Всюду орали граммофоны, пели слепцы, кричали торговцы старой мебелью, продавали пшено в стаканах, театральные перламутровые бинокли. Тут же из-под полы меняли доллары на золото, спички — на фунты стерлингов, муку — на керосин.

Сухаревка! Здесь доживал свои дни старый мир и, доживая, чадил, отравлял гнильем. Сюда стекалась тайная контрреволюция: недобитые белогвардейцы, прогоревшие княгини, темные дельцы и спекулянты. Здесь можно было купить все — от глиняных вологодских свистулек до портрета царя Николая II. Продавались здесь и дорогие собольи шубы, картузы времен Наполеона и картинки «жития святых».

Горланил, смеялся, пел и плакал безжалостный и живучий Сухаревский мир. Вот пробирается сквозь толпу с лотком на голове продавец жареных пирожков с кониной. Кто-то подкрался сзади, сшиб лоток с головы, и, пока торговец метался, не зная, кого ловить, пирожки расхватали. Не осталось даже тех, что в суматохе были втоптаны в грязь.

Бродили делегаты по рынку и диву давались: сколько же накипи человеческой еще пряталось по щелям жизни и как это было опасно для революции! Митя Азаров широким жестом показал на бурлящую людскую толпу.

— Ребята, кто знает, что сказано Лениным про стихию мелкой собственности?

Ваня Гармаш поправил очки, подумал и ответил:

— ...Что она каждый день, каждый час и каждую минуту рождает капитализм.

— А еще что? — И Митя сам дополнил: — Что эта Сухаревка в душе каждого мелкого собственника есть основа капитализма. А ты, Иван, молодец, подкованный товарищ.

На эти слова Гаро отозвался очередной шуткой:

— Молодес как соленый огурес.

Митю Азарова отвел в сторону жулик в кацавейке.

— Предлагаю честную игру, — и достал из-за пазухи потрепанную колоду карт.

— Отзынь на два лаптя! — сказал Митя и оттеснил жулика локтем. Тот не обиделся и отошел.

Подходящих ботинок для Макарки не находилось. Попадались какие-то старушечьи, с фальшивыми, картонными подметками. Искали долго, обогнули Сухареву башню, где торговки сидели на чугунах с теплой картошкой. Вдруг Ленька услышал насмешливый окрик, явно обращенный к нему:

— Эй, коммуния, пламенный привет! С голоду не померли?

Ленька оглянулся — и остолбенел: в ряду спекулянтов стоял верзила в пальто, а с ним баба в платке и старичок с козлиной бородкой — те самые, которых высадили из вагона коммунары. Как же они очутились в Москве? Да еще так быстро? Ленька потянул за рукав Ваню Гармаша. Михо Гогуа схватился за кинжал. А спекулянты, чувствуя себя в родной стихии, потешались над комсомольцами:

— Эй, секим-башка, кинжал не потеряй!

У Леньки лицо взялось красными пятнами.

— Не встретились вы мне на фронте, паразиты!

— У нас свой закон: кто не работает, тот и ест! — кричал верзила, с треском откусывая от спелого яблока и весело подмигивая комсомольцам.

Пришлось проглотить обиду, и коммунары пошли дальше. Каждый невольно думал: как еще много врагов, и впереди борьба и борьба!

Наконец попались подходящие ботинки фасона «бульдог». Макарка примерил и стал выше: ботинки были на толстых высоких каблуках. Коммунары смеялись, поворачивали товарища то в одну, то в другую сторону, хвалили обновку:

— Теперь ты настоящий нарком.

Макарка стеснялся своей радости. Всем стало весело оттого, что сделали человеку добро. А тут подвернулась красная рубаха — ее купили для Вани Гармаша.

— Носи, Ванюха, на страх Врангелю.

На радостях, решили пожертвовать часть денег в пользу узников капитала: по базару ходили ребятишки с железными кружками на красных лентах.

— Макарка, выкладывай казну!

А дальше — кутить так кутить — решили выпить по бутылке бузы.

В это время на Сухаревку примчались грузовики с латышскими стрелками. Красноармейцы быстро оцепили базар, и началась проверка документов.

— Забегали, шкуродеры! — радовался Ленька, глядя, как заметались спекулянты, пряча куда попало свой товар. — Будете знать, что Советская власть не дремлет!

Обратно шли с песнями. На углу Садово-Самотечной увидели ломового извозчика, стегавшего кнутом лошадь: телега застряла колесом в трамвайной стрелке. Под веселые возгласы взялись за телегу со всех сторон и подняли ее вместе с извозчиком.

— Вот черти, — удивлялся возчик. — Тут же пудов сто, не меньше.

— Эге, папаша! Мы целый мир подняли, а это для нас пустяки.

2

Задолго до обеда Третий Дом Советов опустел. Многие делегаты решили пожертвовать хлебом насущным, лишь бы занять в Свердловке места поближе к президиуму.

Малая Дмитровка — улица короткая, тихая, зеленая. В самом ее конце, не доходя Страстной площади, на левой стороне стоит величественный дом с полуколоннами, высокими окнами и двумя стеклянными, похожими на фонари подъездами. В царское время здесь помещался московский Купеческий клуб. По вечерам сюда подкатывали роскошные экипажи с именитыми гостями, владельцами крупнейших московских магазинов — фактическими хозяевами города. Революция отдала этот дом новым хозяевам. Здесь помещался теперь Коммунистический университет имени Свердлова. А сегодня дом заполнили комсомольцы, шли сюда с песнями, со знаменами на свой III Всероссийский съезд.

— Гаро, лаваш захватил? — потешались друзья-коммунары.

Гаро изобразил на лице испуг и воскликнул:

— Вай, вай, забыл хурджин под подушкой! — И сам рассмеялся своей шутке.

У входа в Свердловку собралась огромная толпа: шла проверка документов, и Ленькиных коммунаров затерли.

Когда прошли в нижний вестибюль, там тоже было тесно. Раздевалка не работала. Да и не хотелось никому снимать боевых папах и буденовок, чтобы не утратить бравого вида. Всюду мелькали серые шинели, рабочие куртки, красные косынки девушек.

Делегатов и гостей встречал огромный, во всю стену, плакат. На нем был изображен красноармеец с винтовкой; он указывал на каждого входящего пальцем и спрашивал: «Ты записался добровольцем?»

На верхний этаж вела широкая беломраморная лестница с гладкими, тоже мраморными перилами. Люди толпились на ступенях, курили у табличек: «КУРИТЬ ВОСПРЕЩАЕТСЯ», спорили о повестке дня.

Ленька был в шинели и буденовке, которые дал ему Махметка. Маузер пришлось сдать на хранение, даже шпоры он снял и оставил в общежитии. Не хотелось обращать на себя внимание.

На втором этаже было просторное фойе с высокими потолками и люстрами. Здесь тоже было многолюдно. Стены празднично украшены кумачом. Леньке бросился в глаза лозунг: «Врангель — фон. Врангеля — вон!»

Давно пора прикончить гада, только это не просто...

Понравился Леньке лихой кавалерист на красном плакате. Он мчался на коне, с развернутым знаменем, а надпись звала: «Пролетарий, на коня!»

На какое-то мгновение сердце сдавила тоска: промелькнула в памяти картина гибели Валетки, его предсмертное ржание и глаза, смотревшие почти по-человечески...

В зрительный зал были распахнуты три высокие двери. Входили и выходили делегаты с вихрастыми чубами, исхудалыми, но мужественными лицами. Из зала доносились песни и неумолчный гул голосов. Оказалось, что заняты все места и даже проходы между рядами. Делегаты и гости сидели на подоконниках, кое-кто уселся прямо на полу вокруг сцены. Весть о предстоящем выступлении Ленина вызвала такой наплыв молодежи, что поместиться всем было невозможно.

Ленька заметил, что из первых рядов кто-то махал ему платком. Это была Оля воронежская, она жестами сообщала, что заняла места для всех коммунаров, но в это время его перехватила Надя и увела с собой.

Съезд еще не открывался, и делегаты пели песни, разговаривали. Волжане затянули свою раздольную русскую:

Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны...

В другом конце питерцы старались перекричать волжан. Они грянули боевую:

Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это!

Озорное соревнование разгоралось — кто кого перепоет:

Что ты, что ты,
Что ты, что ты,
Я солдат девятой роты,
Тридцать первого полка!
Ламцадрица, гоп ца-ца!..

Вступила в спор еще одна группа: объединились ивановцы, владимирцы, калужане. Ими дирижировал Митя Азаров:

...Грудью вперед бравой!
Флагами небо оклеивай!
Кто там шагает правой?
Левой!
Левой!
Левой!

Запели украинцы свою баррикадную:

Наш паровоз, вперед лети!
В Коммуне — остановка...

В гуле голосов потонул председательский звонок. Отовсюду в зрительный зал устремились делегаты.

— Даешь тишину!

Группа Мити Азарова не сдавалась и продолжала скандировать:

Нам, солдатам Ле-ни-на,
Унывать не ве-ле-но!

Гаро, поднявшись с места, искал Леньку в переполненном зале; кавказцы заняли для него стул, а он куда-то исчез. В это время Ленька находился в фойе со своими земляками. Они писали обращение «К молодежи Донбасса». На юге положение сложилось тревожное: Врангель взял Волноваху, окружает Юзовку. Надо было от имени комсомольского съезда поднять шахтерскую молодежь на отпор врагу.

— Надя, помнишь, в Юзовке жила на нашей улице сестра Абдулки Цыгана — Тонька?

— Помню, а что?

— Она тоже могла бы подписать обращение.

— А разве она здесь, на съезде?

— Не видел. Но знаю, что она в Москве, на рабфаке. Говоря это, Ленька почему-то стеснялся: еще подумает Надя бог знает что. А она сказала серьезно:

— Ладно, найдешь ее — присылай ко мне.

Фойе заметно опустело. Двери в зал закрывали, заседание начиналось. Вместе с ребятами из Донбасса Ленька поспешил в зал. Он на ходу присматривался к девушкам: вдруг в самом деле Тоньку увидит. Она ведь отчаянная, не пропустит такого события — любыми путями проберется на съезд.

В зале невозможно было протиснуться. Леньку застал на полпути голос председателя съезда:

— По поручению ЦК Третий съезд Российского Коммунистического Союза Молодежи объявляется открытым!

Аплодисменты раскатились по залу, все поднялись и грозно запели:

Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!

Ленька пел вместе со всеми:

Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов.

Вспомнился туманный рассвет Орехова, истерзанные пытками пленные курсанты. Они стояли на краю могилы и пели гимн коммунистов. Теперь эту великую песню поют комсомольцы, точно они подхватили знамя погибших и несут его дальше, к новым боям...

Когда грозное пение закончилось, делегаты еще стояли, охваченные волнением. Постепенно установилась тишина. Начались выборы президиума съезда. Из разных концов зала по рядам пробирались к сцене те, кто был избран, занимали места за длинным столом, рассаживались на стульях, лавках, табуретках и золоченых креслах, конфискованных в домах богачей.

Съезд формально был открыт, но все ждали Ленина. Несколько раз звонили по телефону в Кремль: там шло заседание Совнаркома. Владимир Ильич просил передать, что он приедет обязательно, как только освободится.

Время заняли приветствиями. Комсомольцы Урала передавали пламенный привет белорусам, нижегородцы — украинцам, питерцы — ростовчанам. Потом шли ответные выступления.

Наконец, дали слово делегату от партизан Крыма. Ленька, которому удалось протиснуться к своим, проводил Ваню ласковым шлепком по спине.

Затаив дыхание, слушали комсомольцы волнующий рассказ о борьбе в тылу белогвардейцев. Жестоко мстят враги партизанам-комсомольцам за свои поражения. Сотни юных революционеров заколоты штыками, замучены, утоплены в море. В городе Симферополе трамвайные и фонарные столбы превращены в виселицы, а на грудь казненным прикрепляют издевательские надписи: «Погиб за коммунию». На рейде Севастополя дежурит французский сверхдредноут «Мальборо». Он охраняет «правительство» Врангеля и американские корабли, которые непрерывно доставляют в Крым пулеметы, снаряды, бензин, кавалерийские седла, миллионы патронов.

Когда Ваня закончил свою речь словами: «Товарищи! Молодежь Крыма ведет неравный бой и ждет вашей помощи!», в зале послышались возгласы:

— На фронт!

— Даешь Крым!

— Свернуть голову черному барону!

— Объявляй запись!

Председатель долго звонил в колокольчик, призывая к тишине. Потом сказал, что в адрес съезда поступило сто пятьдесят комплектов обмундирования. Кто нуждается, пусть подаст заявление.

— Послать на фронт! — послышались возгласы.

— Правильно! Голосуй! — И взметнулся лес рук всюду, где сидели или стояли делегаты.

Ленька не спускал глаз с дверей, откуда в любую минуту мог появиться Ленин. Вместе с тем он жадно слушал ораторов — и здесь боялся пропустить хоть слово, потому что обо всем нужно рассказать бойцам в родном эскадроне.

3

Веселое оживление в зале и смех вызвал делегат от Смоленска — Макарка: из-за трибуны виднелась одна макушка оратора — даже высокие каблуки новых ботинок не помогли. Коммунары горячо аплодировали своему «наркомфину». Ленька и Ваня Гармаш отбили себе ладони, и не напрасно: их товарищ из Смоленска говорил зажигательно:

— Близится девятый вал коммунистической революции, товарищи! Уже долетают до нас его разъяренные волны! Рабочей молодежи нечего терять в битвах, зато приобретает она весь мир!

Макарка не успел закончить речь, поднял было руку, чтобы сказать самое главное, но в зале вспыхнули бурные аплодисменты, явно обращенные к другому. Макарка оглянулся и увидел Ленина. И тоже захлопал в ладоши, сходя с трибуны.

Делегаты поднялись со своих мест, взлетели кверху шапки, загремело «ура».

У Леньки перехватило дыхание. Он не сразу разглядел Ленина. Сначала увидел, как по сцене быстро прошел человек в распахнутом осеннем пальто. Разделся на ходу, положил пальто на спинку стула и сверху накрыл кепкой.

Он подошел к самому краю сцены, которую со всех сторон окружили комсомольцы.

Удивительно, до чего знакомым казался он Леньке, точно всю жизнь знал его. Впрочем, так и было на самом деле: сначала по Васькиным сказкам, потом слепой бандурист пел о нем думу в степи, Федя рассказывал о встрече с Лениным в Кремле. Да и сам Ленька не раз видел его во сне — то с Буденным, то одного...

По залу из края в край перекатывалось «ура». Те, кто пришел со знаменами, развернули их, и алые, как заря, полотнища заколыхались над головами делегатов. То здесь, то там раздавались возгласы:

— Да здравствует первый ленинец товарищ Ленин!

— Вождю мировой революции ура!

Казалось, Ленин не замечал обращенных к нему приветствий. Он вглядывался в молодые, озаренные радостью лица, словно думал: вот они, дети пролетариев, о которых ничего не знала история. Теперь они понесут по всему миру победные знамена революции, ее славу и непомерную, немыслимую тяжесть борьбы...

Напрасно председательствующий трезвонил в ручной колокольчик — съезд продолжал бушевать. У парней сильные руки, хлопали оглушительно, выкрикивали приветствия, не зная, как еще выразить свою любовь к Ленину. А он стоял — родной, улыбающийся, в распахнутом пиджаке, под которым виднелась жилетка и белая рубашка с галстуком.

— Вожатому РКП, товарищу Ленину, ура-а!..

Председатель выбивался из сил. Наконец отложил звонок и, напрягая голос, объявил:

— Слово для доклада предоставляется...

Опять ему не дали договорить, грянула буря аплодисментов. Ленин, по-доброму щурясь, смотрел в зал. Овация не умолкала. Лицо Ленина стало серьезным, он вынул из жилетного кармана часы на черном шнурочке и показал их делегатам. Лишь тогда все поняли: уходит время, а Ленину дорога каждая минута.

Установилась такая тишина, точно в переполненном зале не было ни души. В этой напряженной, чуткой тишине и начал речь Ленин.

— Товарищи, мне хотелось бы сегодня побеседовать на тему о том, каковы основные задачи Союза коммунистической молодежи...

Эти первые слова Ленин произнес негромко и просто, точно пришел посоветоваться с близкими людьми, подумать вместе, как дальше жить, как отбиться от врагов, которые лезут на Республику труда со всех сторон. В раздумье Ленин прошелся по сцене.

— На этом вопросе тем более следует остановиться, что в известном смысле можно сказать, что именно молодежи предстоит настоящая задача создания коммунистического общества.

Делегаты затаили дыхание.

Большинство было уверено, что Ленин призовет к борьбе, и разъедутся комсомольцы по фронтам — бить Врангеля, изгонять с Дальнего Востока японцев и американцев, освобождать Кавказ, где англичане захватили бакинскую нефть, ведь по всей России коптят в избах лучины.

А Ленин сказал:

— ...Эти задачи молодежи вообще и союзов коммунистической молодежи и всяких других организаций в частности можно было бы выразить одним словом: задача состоит в том, чтобы учиться.

У Леньки даже лоб вспотел от напряжения, и он вытер его ладонью. «А что? Правильно! Ока Иванович тоже говорил — надо учиться рубать саблей. А тут не все ребята поенные, и надо объяснить хлопцам, как стреляет винтовка, а девчата будут раненых перевязывать».

— ...Чему мы должны учить и как должна учиться молодежь, если она действительно хочет оправдать звание коммунистической молодежи...

Ленин прошелся по сцене с заложенными за спину руками, остановился и, обращаясь к делегатам, продолжал:

— ...первым, казалось бы, и самым естественным ответом является то, что союз молодежи и вся молодежь вообще, которая хочет перейти к коммунизму, должна учиться коммунизму.

Гаро приподнялся, чтобы лучше видеть Ленина, но его заставили сесть. Теперь он тянул шею, глядя поверх голов, и не замечал, как сильно сдавил пальцами Ленькину руку.

Высокие двери зала были зашторены зелеными портьерами. Кто-то опоздал и вошел на цыпочках, тихонько прикрыв за собой дверь.

— Что же нам нужно для того, чтобы научиться коммунизму?..

И Ленин стал говорить о том, что после победы на военных фронтах неизбежно встанет задача хозяйственного возрождения страны. Но чтобы строить — нужно овладеть современной наукой, электрифицировать страну. Для этого неграмотные люди не подойдут, и мало тут одной грамотности. Надо технически приложить электричество к промышленности и земледелию, научиться самим и научить подрастающее поколение.

— У предыдущего поколения задача сводилась к свержению буржуазии, — продолжал Ленин. — Перед новым поколением стоит задача более сложная... Вы должны построить коммунистическое общество.

Ленька посмотрел на соседей: у одних на лицах отражалась сосредоточенность, у других удивление. Многие торопливо писали что-то на клочках бумаги.

— Перед вами задача строительства, и вы ее можете решить, только овладев всем современным знанием... Вы должны быть первыми строителями коммунистического общества среди миллионов строителей, которыми должны быть всякий молодой человек, всякая молодая девушка...

Вон как получается: надо учиться.

И вспомнилась Леньке первая школа — комната с выбитыми окнами в бывшей юзовской гимназии, пацаны в шапках, однорукий учитель Сиротка с наганом через плечо. Васька склонился над партой и выводит угольком на газете: «Ленин», — и счастлив, и не может унять радости оттого, что сумел написать первое слово в жизни.

В зале становилось жарко. Со всех сторон на Леньку налегли, сдавили с боков, дышали в затылок, но он ничего не замечал. Ленин продолжал объяснять, как будто боялся, что не поймет его парнишка в красных галифе, который сидит в третьем ряду, и Гаро, армянский мальчик, не сумеет понять, — и говорил доходчиво, то и дело возвращаясь к сказанному и заново объясняя. Ленька мысленно говорил Ленину: «Понятно, Владимир Ильич, вы не беспокойтесь!» И Ленька сам себя мысленно проверял: кто должен строить коммунизм? Молодежь! Какая? Он, Ленька, Махметка, Ваня Гармаш, Тонька, Михо Гогуа, Макарка из Смоленска и тысячи других комсомольцев. А что надо для этого? Изучить электричество, от которого лампочки загораются и трампа и по улицам ходят.

Вроде бы и ясно было все, о чем говорил Ленин, а трудновато кое-что понимать. Вот он произнес слово «мораль», а потом еще одно — «нравственность». Что это значит, в чем смысл этих слов, которые даже выговорить трудно? Опять Ленька поглядел по сторонам — всем ли понятно. У Гаро даже рот приоткрылся: казалось, выстрели из нагана у него над ухом, и то не услышит.

А Ленин продолжал:

— Часто представляют дело таким образом, что у нас нет своей морали, и очень часто буржуазия обвиняет нас в том, что мы, коммунисты, отрицаем всякую мораль. Это — способ подменять понятия, бросать песок в глаза рабочим и крестьянам.

Слушай, Ленька, слушай! Пусть голова расколется, все равно слушай! Иначе как будешь коммунизм строить? Хоть лопни, а пойми, с чем едят эту самую «мораль»! Назло буржуям всего мира пойми, что означает это слово.

— В каком смысле отрицаем мы мораль, отрицаем нравственность? — продолжал Ленин, точно хотел получше объяснить Леньке непонятное: — В том смысле, в каком проповедовала ее буржуазия, которая выводила эту нравственность из велений бога. Мы на этот счет, конечно, говорим, что в бога не верим, и очень хорошо знаем, что от имени бога говорило духовенство, говорили помещики, говорила буржуазия, чтобы проводить свои эксплуататорские интересы.

Отовсюду по рядам передавали записки в президиум. Кто-то сзади толкнул в плечо Леньку, и записка, которую он положил на руку сидящему впереди Яше Пожарникову, поплыла к сцене. Тот бросил ее на стол, но записка упала. Ленин наклонился, поднял ее и передал в президиум. Не прерывая речи, Ленин продолжал ходить по подмосткам. Он говорил увлеченно, словно радовался тому, что его слова находят отклик в сердцах молодых коммунаров.

— Для нас нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата. А в чем состоит эта классовая борьба? Это — царя свергнуть, капиталистов свергнуть, уничтожить класс капиталистов. А что такое классы вообще? Это то, что позволяет одной части общества присваивать себе труд другого.

Стоп! Кажется, Ленька стал понимать.

— Земля у нас считается общей собственностью, — развивал Ленин свою мысль. — Ну, а если из этой общей собственности я беру себе известный кусок, возделываю на нем вдвое больше хлеба, чем нужно мне, и излишком хлеба спекулирую? Рассуждаю, что чем больше голодных, тем дороже будут платить? Разве я тогда поступаю как коммунист? Нет, как эксплуататор, как собственник. С этим нужно вести борьбу. Если оставить так, то все скатится назад, к власти капиталистов, к власти буржуазии, как это бывало не раз в прежних революциях.

Точно! Спекулянт в вагоне говорил: «Почему я должен кормить чужого дядю? Для себя хочу жить!» Но как же быть, товарищ Ленин, ведь они, гады, дерут с рабочего три шкуры, пользуются тем, что кругом голодно. Макарка приехал на съезд в лаптях, а спекулянт в поезде был в пальто с меховым воротником. Как же с ним бороться, Владимир Ильич? — думал Ленька, а сам с напряжением слушал Ленина, боясь пропустить хоть слово.

— ...И, чтобы не дать снова восстановиться власти капиталистов и буржуазии, для этого нужно торгашества не допустить, для этого нужно, чтобы отдельные лица не наживались на счет остальных...

Вот как тревожно! Значит, не в том дело, чтобы только рубать белых. Нельзя торгашества допускать. Иначе опять буржуи сядут на шею рабочим и крестьянам, и будут кататься верхом, как Сенька Цыбуля катался верхом на Леньке.

Голос Ленина звучал гневно. Он обнажал перед комсомольцами всю подноготную мира наживы и мелкой собственности, от которой грозит революции самая большая опасность.

— Старое общество, — продолжал Ленин, — было основано на таком принципе, что либо ты грабишь другого, либо другой грабит тебя, либо ты работаешь на другого, либо он на тебя, либо ты рабовладелец, либо ты раб. И, понятно, что воспитанные в этом обществе люди, можно сказать, с молоком матери воспринимают психологию, привычку, понятие — либо рабовладелец, либо раб, либо мелкий собственник, мелкий служащий, мелкий чиновник, интеллигент, словом, человек, который заботится только о том, чтобы иметь свое, а до другого ему дела нет...

До чего правильно говорит Ленин! Помнится, как еще в детстве Сенька Цыбуля на базаре хвастался Леньке: «Хочешь, куплю тебя вместе с рубашкой и штанами? Говори, сколько ты стоишь? Заплачу все до копейки!» Это он задавался подлым своим богатством — ведь его отец был тогда городским головой. Хорошо, что Ленин выводит богатеев на чистую воду...

Ленин стал говорить о том, что каждый юноша, вступив в коммунистический союз, взял на себя обязанность помочь партии строить коммунизм, помочь молодежи всему поколению создать коммунистическое общество. Вот почему комсомольцы должны обучать неграмотных людей азбуке, сажать огороды, чтобы спасать детишек от голода.

— Мы хотим Россию из страны нищей и убогой превратить в страну богатую, — продолжал Ленин. — И нужно, чтобы Коммунистический союз молодежи свое образование, свое учение и свое воспитание соединил с трудом рабочих и крестьян, чтобы он не запирался в свои школы... Только в труде вместе с рабочими и крестьянами можно стать настоящими коммунистами...

Теперь Ленька понял, что слова «мораль» и «нравственность» вовсе не загадочные. Если борешься против капиталистов — твоя мораль правильная. А если защищаешь собственников — гнилая твоя мораль, а нравственность еще хуже. Если присваиваешь чужой труд — твоя мораль буржуйская, и сам ты живоглот! Нужно, сказал Ленин, чтобы все работали по одному общему плану на общей земле, на общих фабриках и заводах и по общему распорядку... Правильно, коммуной надо жить! Жалко, что не знает товарищ Ленин, какая у них собралась замечательная комсомольская коммуна! Никто в ней ни перед кем не задается, друг другом не командуют, и все решается сообща, по справедливости.

Два часа длилась речь Ленина, а на лицах делегатов отражалось все то же напряженное внимание. Он закончил свою речь, как начал, и никто не думал, что этим словам суждено стать завещанием:

— Только смотря на каждый шаг свой с точки зрения успеха этого строительства, только спрашивая себя, все ли мы сделали, чтобы быть объединенными сознательными трудящимися, только в этом длительном процессе Коммунистический союз молодежи сделает то, что он полмиллиона своих членов объединит в одну армию труда и возбудит общее уважение к себе.

Ленин сложил вдвое конспект речи на клочке бумаги и спрятал в боковой карман. Какое-то время стояла тишина, точно делегаты не верили, что речь окончена. И вдруг, словно тысячи птиц, вспорхнув, захлопали крыльями — грянули аплодисменты. Все снова поднялись и опять взлетали под самый потолок буденовки, папахи, кепки... Небывалый порыв радости нарастал. Гремело «ура», от которого стекла дрожали в окнах.

В передних рядах скандировали:

— Бу-дем ком-му-нис-та-ми!

Овация бушевала в зале, на сцене и даже в фойе, куда были распахнуты двери.

Васька, Васька, встань из могилы и погляди, как близко стоит живой Ленин и смотрит на нас, точно ищет и не находит среди комсомольцев тебя и всех, кто погиб за свободу...

4

Был объявлен короткий перерыв, но делегаты оставались на местах. Приглушенный гул голосов стоял над рядами, и все смотрели, как Ленин, присев на край стула, разбирал записки, раскладывал их, делал карандашом пометки.

Залился колокольчик, объявляя о продолжении заседания. Кажется, людей в зале стало еще больше; толпились в дверях, стояли вдоль стен и на подоконниках.

Записок было много. Ильич, прежде чем отвечать, зачитывал каждую. Спрашивали о положении на фронтах, о мире с Польшей, о школах, о голоде в стране. Записки были деловые, наивные, задиристые и смешные.

Особенно запомнилась Леньке одна записка от имени Черниговской организации: «Скажите, почему нет в деревне колесной мази?»

Грянул смех всего зала. Ленин тоже улыбался, но потом его лицо стало серьезным, и, к удивлению всех, он сказал:

— В записке нет ничего смешного, и вопрос, поставленный в ней, имеет прямое отношение к докладу. Коммунист не должен устраняться от вопроса о колесной мази, о нехватке гвоздей, керосина. Коммунист должен уметь отвечать на такие записки. Сфера высоких познаний не может быть отделена от насущных нужд трудящихся.

Ленин обстоятельно ответил, чем объясняется нехватка колесной мази, и заключил:

— Отличная записка. Благодарю черниговского делегата: он помог мне еще одним наглядным примером показать, каким должен быть коммунист.

Собрав записки, Ленин спрятал их в карман и по-доброму, устало улыбнулся.

— Ну вот и все... — и развел руками, точно хотел сказать — так обстоят наши дела и нет другого выхода, как только приниматься за ученье, за работу. И немедленно. Завтра же!

Точно удары грома, зал сотрясали крики и аплодисменты. Ленин подошел к столу и надел пальто. Комсомольцы запели «Интернационал». Ленин с кепкой в руке пел вместе со всеми:

Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был ничем, тот станет всем.

Лицо у Ленина было суровым, точно он вместе с молодежью давал клятву верности:

Это есть наш последний
И решительный бой,
С Интернационалом
Воспрянет род людской!

5

Сдвигая с грохотом скамьи и стулья, комсомольцы бросились к выходу провожать Ленина. Шли с ним по лестнице, забегали вперед, задние поднимались на носки и глядели через головы. Леньку сжали и понесли, и он сам не заметил, как очутился рядом с Лениным. Вот он, живой, улыбающийся, веселый.

Отвечая на вопросы, Ленин медленно спускался по ступенькам, иногда останавливался, чтобы ответить подробнее. Комсомольцы засыпали его вопросами, торопились, перебивая друг друга. Ленька не успевал улавливать ответы Ленина: «Да, да, мы должны одолеть мешочника, если мы его не одолеем, он победит революцию». «Что поделаешь, — отвечал Ильич другому, — крестьянам приходится зажигать в избах лучину, керосина нет. Господа англичане захватили в Баку нашу нефть». «А как же иначе? — отвечал Владимир Ильич третьему. — Вы живете в рабочих кварталах, где кипит самая нужная и важная жизнь и где особенно требуется помощь. Поделите кварталы на участки, организуйтесь в двойки, тройки... Пусть девушки помогут матерям по уходу за детьми, вымоют и обстирают их, сводят в амбулаторию, приведут в порядок комнаты...»

Вдруг все рассмеялись. И Ленин кому-то ответил:

— Если бы я знал, когда война кончится... — Тут он взглянул на Леньку и остановился. — Давайте лучше спросим у военного. Вы с фронта, товарищ?

Ленька растерялся и вмиг забыл все приготовленные слова. Больше всего смутило его то, что Ленин обратился на «вы».

— С фронта, товарищ Ленин... С Южного... — кое-как выговорил Ленька.

— Вы ранены? — спросил Ленин с сочувствием.

Ленька хотел ответить, что это пустяки, но сбоку нажали и оттеснили его. Он попытался снова пробиться вперед, но не сумел. «Эх, не успел про Махметку сказать!» — подумал Ленька. Вместе со всеми его вынесло на улицу.

Делегаты, раздетые, без шапок, окружили автомобиль и долго не отпускали Ленина.

Наконец автомобиль отъехал от Свердловки.

Когда Ленька вернулся в фойе, то увидел необычную картину. Гаро в окружении комсомольцев играл на пастушьей дудочке: пропоет и снова играет, закрыв глаза.

Ленька понял: парнишка по-своему выражал радость, которая не умещалась в его груди. Он пел, сочиняя песню на ходу, пел по-армянски. Если бы делегаты знали язык, они бы поняли, о чем пел Гаро:

Недавно был я батраком.
Сегодня я — судья.
Я понял слово Ленина, высоко вырос я,
Хвала и честь твоим словам,
Наш Ленин, Ленин — свет!
Хвала и честь твоим делам,
Наш Ленин, Ленин — свет!
Заря прошла сквозь облака, светла и горяча.
И день настал для бедняка.
И ночь для богача.
Хвала и честь твоим войскам,
Наш Ленин, Ленин — свет!
Твоим бойцам я стану сам,
Войскам твоим привет!

6

Потрясенные речью Ленина, покидали делегаты Свердловку. Митя Азаров с группой комсомольцев шел впереди. Ребята вели негромкий разговор, когда их догнал Яша Пожарник.

— Как же это так, братцы? Выходит, маменькиных сынков будем разводить?

— Почему?

— А кто сейчас учится? Одни кисейные барышни да бездельники-лоботрясы, которые пороху не нюхали. А у меня в Курске деникинцы отца повесили, над сестрой надругались. Да я из них душу вытрясу!

— Из кого? — спросил Митя.

— Из буржуев.

— А потом что?

— Видно будет... — сразу поостыл Пожарник и снова вспылил: — Во всяком случае, школяром не стану, пока врагов не добьем.

— Что-то не помню, чтобы Ленин призывал нас быть школярами. Наоборот, он сказал, что без работы, без борьбы книжное знание коммунизма ничего не стоит.

— Как же нам не учиться, ребята? — волнуясь, сказала Оля воронежская. — У нас полстраны неграмотных. Вы только подумайте, какая это беда, если многие комсомольцы не смогут даже прочитать сегодняшнюю речь Владимира Ильича.

Ленька и Ваня Гармаш поотстали, но слышали крики спорящих. Ваня в поломанных очках плохо видел, оступался в лужи, и надо было ему помочь. Впрочем, у них шел свой хороший разговор.

— Знаешь, какое слово я взял: у Ленина? — сказал Ваня. — Слово — борьба!

— А я другое — Коммуна!

— Борьба все объединяет, а Коммуна — ее цель. Сейчас бьемся на фронтах, потом возьмем в руки молот. И все это — борьба!

— Слышишь, как ребята спорят? — спросил Ленька.

— Слышу. Только, по-моему, Яша не понял речи Ленина. Ведь сказано не просто «учиться», а «учиться коммунизму!». А учиться коммунизму — значит строить его.

— А я знаешь как понял слова Ленина? — спросил Ленька. — Нужно из себя делать коммуниста: чтобы не было в душе зависти, жадности, чтобы не обманывать людей и не жить за чужой счет...

— Это верно, — сказал Ваня. — В человеке еще много сидит разной мерзости — наследство старого мира.

Шли два друга — два побратима, забыв о том, что голодны, что ноги промокли и можно заблудиться ночью в бесконечных переулках огромного города.

Повернули за угол и увидели знакомый, ставший родным Третий Дом Советов. Он сиял огнями во тьме и был похож на сказочный корабль, что плыл в будущее, о котором так ярко говорил Ленин...

Дальше
Место для рекламы