Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава четырнадцатая.

В Москве

Не сынки у маменьки
В помещичьем дому, —
Выросли мы в пламени,
В пороховом дыму.

1

Утром поезд подошел к длинному перрону, над которым тянулась на чугунных столбах крыша, расцвеченная красными флажками.

Комсомольцы делегатского вагона высунулись из окон, висели на подножках и, весело размахивая кепками, пели:

Наш паровоз, вперед лети!
В Коммуне — остановка...

Горячий по характеру Михо Гогуа не выдержал, спрыгнул на ходу и, дирижируя, прокричал своим коммунарам:

— Да здравствует Москва, город Коммуны мировой!

— Ура-а!.. — дружно подхватили комсомольцы, и опять звучала песня:

Иного нет у нас пути, —
В руках у нас винтовка.

Паровозик из последних сил дотянул перегруженный состав и, тяжело пыхтя, остановился. Беспризорники спрыгивали с крыш, вылезали из-под вагонов.

Кавказцы веселой гурьбой направились к зданию вокзала. Ленька и Ваня Гармаш шагали впереди. Коммунарам нравилось, как звенели Ленькины шпоры, гордились этим и не отставали от него ни на шаг.

Но вот все вошли в вокзал и притихли. Высокие гулкие залы с расписными потолками, с громадными окнами гудели на тысячи ладов. Плач детей, гудки паровозов, смех и говор, свистки милиционеров — все сливалось в сплошной, ни на минуту не умолкающий гул. На длинных дубовых лавках, на каменном узорчатом полу, сидели на узлах бабы в лаптях. Сизый махорочный дым поднимался к потолку.

В первом зале бросался в глаза лозунг, протянутый от стены до стены, — крупные белые буквы на алом полотнище:

КОММУНИЗМ РОЖДАЕТСЯ В МУКАХ ГОЛОДА И НУЖДЫ.

ОН ВОСТОРЖЕСТВУЕТ В СЧАСТЬЕ И РАДОСТИ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Всюду на стенах нестрели плакаты, они призывали бороться с Врангелем, помогать голодающим, ликвидировать трудом разруху.

Дежурный комендант указал комсомольцам на небольшую комнату. Не сразу они заметили над дверью надпись: ПРИВЕТ ДЕЛЕГАТАМ III СЪЕЗДА РКСМ!

Уполномоченный Цекамола, бойкий паренек в кепке, сбитой на затылок, поднялся из-за стола и пошел навстречу делегатам:

— С приездом, товарищи!

— Здравствуй, кацо! Привет! Гаргимарджос!

— С Кавказа? Сколько же вы ехали?

Представителя Цекамола звали Гришей. У него была приземистая, широкоплечая фигура, лохматые черные брови, мягкий басистый голос и светлые добрые глаза. Он каждому из делегатов пожал руку, а на Леньке задержал взгляд. Может быть, позавидовал, что такой мальчишка, а уже воюет, или обратил внимание на задумчивые, не в меру серьезные глаза буденновца.

— А ты, вижу, с фронта? Хороша пушечка, — и показал на маузер. — Ну пошли, посажу вас на трамвай. Проводил бы, да нужно встречать других делегатов. Доберетесь сами. Сегодня, на ваше счастье, трамвай пустили.

— А пешком можно? — спросил Ленька.

— Можно, только пятки отобьешь.

— Сколько верст?

— Мы на версты не считаем. До Садово-Каретной, куда вам ехать, остановок десять — двенадцать. — Гриша открыл холщовый затрепанный портфель со сломанным замком, вынул оттуда пару листков с повесткой дня съезда и дал Леньке. — Обсудите. Может, какие-нибудь предложения возникнут. А сейчас шагайте за мной.

Гриша привел делегатов на широкую привокзальную площадь, где посередине был небольшой сквер со старыми липами и разломанным фонтаном. Моросил дождь, и булыжная мостовая с трамвайным кругом была усеяна мокрыми желтыми листьями. Москвичи толпились на остановке, поеживаясь от сырости.

Кавказские делегаты разговаривали шепотом, озирались по сторонам, тихонько восклицали про себя:

— Вай, вай, какие большие дома! Окно на окне, дверь на двери, а под ними каменные бородатые старики держат на плечах балконы.

— Леня-джан, скажи, где Ленин живет? — тихо шептал Гаро.

Эге, кажется, Ленька все знал про Ленина и про то, что живет он в Кремле, на Коммунистической улице. Только не знал, где сам Кремль стоит и как его найти.

— Не спеши, сейчас все узнаем, — неопределенно отвечал он, а сам думал: «Москва! Вот куда занесла судьба!» Удивлялся Ленька, что немало в Москве домов одноэтажных, стареньких, с грязными потеками на стенах. Из окон торчат закопченные жестяные трубы. Не успели еще рабочие Москвы очистить город от старорежимного хлама. Вон видна вывеска во всю стену: «Цирюльник», а под ней стишки можно прочитать издалека:

На Страстном бульваре, ставят где пиявки,
Господа, вы брейтесь, там же и стригитесь,
Очереди ждите, но не бойтесь давки.
И оттуда каждый выйдет, словно витязь,
И бритье, и стрижка — десять лишь копеек.
Вежеталь, конечно, и духи бесплатно.
Человек я десять у себя поставил,
Посему и жду вас — ваш Артемьев Павел.

Из всех щелей лезли буржуйские слова... «Но революция все равно победит, — думал Ленька. — Не зря повсюду трепещут красные флаги».

Отсюда, с трамвайной остановки, можно было разглядеть афишу с крупными черными буквами:

СОВЕТСКИЙ ПАРК

В четверг, 30 сентября 1920 года театральной секцией РКСМ будет дан спектакль

«ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ»

с участием лучших артистических сил.

Играет оркестр музыки, имеется буфет.

Цены местам от 40 до 160 рублей.

Вдали показался трамвай. Он бежал по рельсам, звеня и покачиваясь. Над крышей торчал длинный шест с роликом на конце. Ролик бежал по проводу, высекая искры. На повороте трамвай заскрежетал тормозами, и люди, не дожидаясь, когда вагон остановится, ринулись к нему.

— Леня! — весело закричал Гаро. — Железный ишак пришел. Садись, поедем!

Беспризорники окружили кавказцев, ощупывая цепкими глазами их заманчивые пестрые сумки, явно набитые сладостями.

Но Ленька суровым взглядом следил за ворами, и они решили не наживать неприятностей. При посадке Леньку сдавили так, что кости затрещали.

— Жми масло!

— Ой, из меня дух вон! Братцы, не давите!

Всем делегатам посчастливилось влезть в вагон. Потихоньку поехали. Из-за тесноты не видели улиц Москвы, лишь мелькали за окнами вековые липы в желтой листве.

Когда объявили нужную остановку, с трудом выбрались из вагона. У Леньки чуть не сорвали кобуру с маузером.

— Называется, прокатились! — смеялся Гармаш, поправляя сбитые набок очки. На его пиджаке не осталось ни единой пуговицы, и пришлось прижимать полы руками.

— А у меня шпана кишмиш съел! — весело жаловался Гаро и встряхивал полупустым хурджином.

Смеялись все, а больше всех сам Гаро: есть кишмиш — хорошо, украли — тоже не беда, пускай едят на здоровье!

— Ничего, — успокаивал приезжих худощавый паренек-москвич. — Если московский трамвай выдержали, теперь вам ничто не страшно.

2

Третий Дом Советов отыскали с помощью того же паренька. По пути он рассказал, что в доме этом в царское время помещалась духовная семинария. Теперь монахов прогнали, и живут в нем представители народа: сюда приезжают со всей России рабочие и крестьяне. Тут обосновались делегаты предстоящего съезда.

Дом был обнесен оградой из железных пик... В середине двора, точь-в-точь как на площади Курского вокзала, виднелся скверик со скамьями и сквозной прямой дорожкой от ворот до подъезда.

Узорчатые железные ворота были гостеприимно распахнуты, и во дворе толпилось много молодежи. Мелькали деревенские картузы, буденовки, девичьи косынки, пестрые халаты делегатов из Туркестана, зипуны рязанцев, а больше всего шинелей. Они были не только на тех, кто прибыл с фронта. С особой гордостью их носили малолетки, кому еще не посчастливилось побывать в окопах. Эти с форсом надевали шинели отцов: ничего не было завидней, как набросить небрежно на плечи опаленную порохом, побывавшую в походах красноармейскую шинель.

Один из таких юнцов, рыжий паренек в шинели без хлястика, собрал группу комсомольцев у приклеенного к стене воззвания и громко для всех читал. Ленька и Ваня Гармаш невольно остановились, слушая его вдохновенное чтение. Ветер развевал его рыжие кудри, и казалось, что голова паренька охвачена пламенем. Читая, он то и дело оборачивался и горячо пояснял прочитанное, хотя все и так понимали.

— «О мире с Польшей. Рабоче-крестьянская власть России снова предлагает мир панской Польше. Сделаны громадные уступки в мирных условиях. Все сделано для того, чтобы не было зимней кампании, чтобы не лилась больше кровь рабочих и крестьян России, Украины, Белоруссии и Польши. Мы уступаем потому, что нам жизнь рабочих и крестьян дороже территории...»

— Понимаете? — горячился рыжий. — Мы предлагаем мир, а пан морду воротит.

— Никуда Пилсудский не денется, — сказал кто-то из. толпы. — Он, как черт ладана, боится своих рабочих и пойдет на мир... Читай дальше.

— «..Мы предложили мир. Никто не знает, будет ли он, а потому, не теряя ни минуты, со всем напряжением сил за работу по усилению обороны страны!»

Ваня Гармаш тянул Леньку поближе к объявлению. Ему до смерти надоели белогвардейские плакаты в тылу у Врангеля и потому теперь он, словно к свежему роднику, стремился к воззваниям и призывам Советской власти.

Гаро торопил ребят в Дом Советов, ему не терпелось влиться в массу молодежи — там было все заманчиво, интересно, да и про Ленина можно узнать, ведь он до сих пор берег лаваш в своем хурджине.

В вестибюле с низкими сводчатыми потолками было особенно людно. Здесь раздавали делегатам бесплатно газеты и брошюры. Леньке достался «Коммунистический манифест», а Гаро — «Пауки и мухи» Либкнехта.

Мандатная комиссия помещалась на втором этаже. Ленька приглядывался к табличкам и объяснял своим, что к чему. Кавказцы не отступали от него ни на шаг, потому что не все хорошо знали русский язык.

В комнате, где шла регистрация и выдавали мандаты, было накурено и шумно. Ленькины друзья и сам он пристроились в хвосте к столику с табличкой: «Регистрация делегатов».

Членов мандатной комиссии обступили комсомольцы, и там шел горячий спор. Девушка с длинной русой косой, в гимназическом платье с кружевным воротничком стояла в растерянности. Она держала в руках свой документ, который почему-то вызвал сомнение.

— От какой организации?

— От учащейся молодежи. Из Воронежа.

— Что еще за «учащаяся»? — возмутился рыжий паренек, тот самый, что читал воззвание. — Не давать ей никакого мандата. У нас съезд рабоче-крестьянской молодежи, а не учащихся. Долой маменькиных сынков.

— Погоди, Пожарник, не кипятись, дай разобраться. У тебя, барышня, отец кто?

— Служащий.

— Понятно. А кем он работает?

— Учителем.

Все смутились, даже Пожарник замолчал. Леньке стало жалко девушку, свою ровесницу. Глаза у нее были ясные, доверчивые, чуть-чуть восторженные. Комиссия решила считать ее сочувствующей и выдала мандат с совещательным голосом.

Подошла очередь Вани Гармаша.

— Предъяви документ, товарищ!

Ваня попросил у соседа перочинный ножик и начал вспарывать подкладку пиджака. Все с удивлением смотрели, как он достал из тайника матерчатый лоскут с печатью Крымского подпольного губкома комсомола. Все так и ахнули.

— Неужели из Крыма?

— Кто из Крыма, где? Ух ты!..

Ване выписали мандат с правом решающего голоса и попросили рассказать с трибуны съезда о борьбе комсомольцев во врангелевском тылу.

— В Большой театр хочешь пойти? — спросили у него.

Ваня посмотрел на Леньку, но тот не знал, и Ваня решил: если театр большой, то надо в нем побывать.

— Хороший билет ему дай, зачем на галерку?

— Ничего страшного, — вмешался матрос в черном бушлате. — Галерка — самое лучшее место: сидишь наверху, как на клотике: все лысины видать.

Леньке с его аршинным мандатом велели подойти к соседнему столику. Девушка в буденовке что-то отмечала в списках. Русая челка ее свисала и закрывала половину лица. Ленька положил перед ней документ. Девушка пробежала его глазами, медленно поднялась и с удивлением, неуверенно спросила:

— Леня?

Точно сердце оборвалось у Леньки: неужели Надя? Ведь ее еще при деникинцах вели на расстрел...

— Леня, пацанчик мой, неужто тебя вижу? — радостно воскликнула девушка. — Ух, какой важный!..

Она подвела его к большому окну и, не обращая внимания на Ваню Гармаша, стоявшего рядом, говорила без умолку.

— Ну и чудеса!.. Просто не верится, что это ты...

— А как ты жива осталась? — спросил наконец Ленька, все еще не веривший, что видит Надю.

— А вот так... Освободили свои. Ночью налетели на тюрьму... Ну, а ты?

— Семь раз погибал, а все живой, — смущенно сказал Ленька.

— Ну и правильно: ты ведь шахтер, а шахтеры в воде не тонут, в огне не горят!

Если бы знала Надя, как она была близка к правде...

— Я знаю, что Вася погиб, — сказала Надя грустно. — Очень жалко, смелый был паренек, отчаянный... Помнишь, как его принимали в комсомол в Клубе металлистов на Седьмой линии? А себя помнишь? Приставал, чтобы и тебя приняли. Но уж очень ты был мал. А сейчас прочитала твою фамилию, и в сердце кольнуло. Думаю: «Не наш ли Устинов?..» Значит, ты от Второй Конной? А я в Луганске, в губкоме комсомола. На съезде нас трое донбассцев. Ну, пойдем, я тебя запишу. Слыхал, Ленин будет выступать на съезде?

— Когда? — обрадовался Ваня Гармаш.

— Еще сами не знаем... — Надя с интересом взглянула на Ваню.

— Это мой друг, — объяснил Ленька. — В тылу у Врангеля воюет.

— Вот как? Здравствуй, братишка. — Надя крепко пожала юноше руку и сказала с улыбкой: — Ловко у вас получилось: один друг бьет Врангеля с фронта, а другой с тыла.

— И в хвост и в гриву, — пошутил Ленька и ласково обнял товарища.

— Идемте к моему столику. Ах ты, Ленька, Ленька! Ну и молодец! — продолжала она взволнованно.

Представителю Второй Конной был выписан мандат с правом решающего голоса. Надя выдала ему талоны на обед и билеты в театр, где на обороте синела печатка: «Князь Игорь».

3

Ленькина коммуна постановила поселиться всем вместе в одной комнате.

Поднимаясь на третий этаж, они сталкивались с делегатами из других губерний. Кое-кто тащил на спине соломенный тюфяк: должно быть, не хватало кроватей, и нашлись добровольцы спать на полу.

В большой светлой комнате, куда направили ребят, было холодно. Железные узкие койки стояли тесно, и все были застелены ослепительно белыми простынями. Ребята даже растерялись — как бы не замарать.

Ирония судьбы: в комнате, где была домашняя церковь богослужителей, поселились безбожники.

Ленькиных коммунаров встретил паренек в потертой кожаной куртке.

— Приветствую новое пополнение! Давайте знакомиться. Я — Азаров Митька из Калуги. А вы, судя по кинжалам, с Кавказа?

— Не все, — сказал Ленька, а сам расстегнул ремень, снял маузер и все это положил на подушку.

— Вижу, что ты с фронта, братишка. Неважнецкие там у нас дела.

— Почему неважнецкие?

— А ты что, газету не читал? Врангель в Донбасс прорвался, уже под самой Узовкой. Вот читай...

У Леньки заныло сердце. Друзья там рубятся с врагом, а он далеко от них и ничем помочь не может...

— Ладно, не расстраивайся, — успокоил его Митя Азаров. — На Южный фронт поехал Фрунзе. Ленин сказал, что Врангеля надо ликвидировать до начала зимы.

— А откуда ты знаешь? — спросил Ваня Гармаш.

— Калуцкие все знают...

В комнату прибывали новые жильцы, выбирали себе койки поближе к окнам.

Гаро высыпал на стол остатки кавказских даров — изюм, лаваш, инжир и овечий сыр.

— Коммуна, подходи кушай. Рамецек, керек ингернер! Бери, не стесняйся.

— Да у вас коммуна? — с радостным удивлением спросил Митя Азаров. — Если так, пишите и меня. — И он принялся выкладывать на стол все, что привез с собой в мешке: буханку кислого калужского хлеба, три пачки махорки и сырую картошку. Решив, что этого мало, он выгреб из кармана деньги.

— Я тоже хочу быть в коммуне, — заявил паренек из Смоленска, по имени Макарка.

Не успели оглянуться, как на столе выросла горка из денег, папирос, кулечков соли и всевозможных продуктов.

— Ого, надо выбирать завхоза!

— Пускай Макарка будет казначеем: он парень тихий, не разбазарит общественное добро.

— Макарка, ты не мошенник? — спросил в шутку Митя Азаров.

— Вроде нет... — стеснительно улыбался смоленский делегат.

— А почему ты такой маленький, с аршин?

— Не знаю, не растется...

— Есть нечего, потому и не растет, — заключил Ваня Гармаш.

— Принимай дела, народный комиссар финансов.

— А куда мне их девать? — озабоченно и серьезно спросил Макарка, растерянно глядя на деньги.

— Прячь за пазуху.

Под смех ребят Макарка и в самом деле стал запихивать деньги за ворот рубахи, потом застегнул пуговицы и подпоясался веревкой. На лбу у него появились суровые складки — уж очень велика ответственность за общую казну.

Весть о коммуне разнеслась по всему Дому Советов. Кое-кто даже пытался переселиться из других комнат к коммунарам.

— Смотря откуда вы, — шутил Митя Азаров.

— Вятские — ребята хватские: семеро одного не боимся.

Рыжий паренек, курянин, тоже был принят в коммуну. Его звали Яшей, а фамилию никто не спрашивал: прозвали Пожарником за огненный цвет волос.

Попросилась в коммуну и Оля воронежская, которая жила в соседней комнате с девушками.

Подходило время обеда. Митя Азаров поднял над головой талоны и скомандовал:

— В колонну едоков стройся! В трапезную шагом — ырш!

С шутками, смехом спустились по лестнице на нижний этаж. В столовой сдвинули столы, уселись с обеих сторон. Хлебали из оловянных мисок щи, с аппетитом уплетали картофельные оладьи. А когда принесли на третье компот, раздались хлопки.

— Вот это житуха! Гаро, не из твоего кишмиша компот сварили?

— Мой кишмиш трамвай остался, — улыбался Гаро.

4

После обеда стали собираться в Большой театр, хотя еще оставалось до вечера много времени.

— Царь-пушка пошли смотреть! — воскликнул Гаро.

Митя Азаров, приезжавший в Москву не раз, вызвался быть проводником.

Шумной толпой высыпали на Садово-Каретную. Шагали по булыжной мостовой. Москвичи оглядывались на пеструю толпу приезжих. Михо Гогуа был в черкеске. Макарка — в лаптях. Гаро выделялся высокой, похожей на дыню бараньей шапкой — сачахлу.

Выглянуло солнце, и мокрые листья у сада «Эрмитаж» заблестели рассыпанным золотом. Они покрывали узкий тротуар, ухабистую мостовую, плавали в лужах.

Навстречу ребятам громыхали по булыжнику водовозы с бочками, в которых плескалась вода. Обгоняли их облезлые автомобили, похожие на «паккард», что был в Ленькином эскадроне. Проносились, обдавая прохожих грязью, легкие фаэтоны. Тяжело тащили груженые телеги ломовики. У коней-битюгов свисали длинные гривы, и от этого лошади казались сказочно-былинными.

На Страстной площади бронзовый Пушкин задумчиво стоял на пьедестале в окружении старинных фонарей.

Гаро остановился как зачарованный и, сложив руки на груди, что-то шептал. Четыре чугунных столба были скованы между собой: цепи гирляндами лежали на земле, опоясывая памятник. Кто-то укрепил на фонарях два красных флага, и они трепетали на ветру.

— Думает... — тихо сказал Гаро. — О чем думает?

— О нас, — ответил Митя Азаров.

— Большевик, да? — спросил Гаро.

— Кто, Пушкин? Считай, что так.

— А цепи зачем?

— Царь держал поэта в неволе, потому и цепи...

Ленька слушал и помалкивал: про Пушкина он слыхал еще в детстве, знал его сказки, только никак не думал, что он тоже боролся против царя.

Ребята, притихшие, слушали, как Митя читал:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык...

«Друг степей калмык... Ведь это про Оку Ивановича сказано», — подумал Ленька. А Гаро все оглядывался на памятник и повторял про себя:

— Вай-вай, еркатэ мард...{4}

Делегаты во главе с Митей шли по Тверской вниз, прыгая через ямы и рытвины, обходя лужи, останавливались у витрин, рассматривали плакаты, карты фронтов. Возле «Окоп РОСТА» задержались, разглядывая смешные рисунки, читая стихи под ними:

Что делать, чтобы сытому быть?
Врангеля бить!
Что делать, чтоб с топливом быть?
Врангеля бить!
Что делать, чтоб одетому быть?
Врангеля бить!

Митя объяснил, что стихи эти написал для народа поэт революции Маяковский...

И опять шли направо и налево бесконечные улицы, переулки, площади.

А вот и центр Москвы — лавчонки Охотного ряда, громоздкая церковь Параскевы Пятницы и Большой театр. Диво дивное, что это был за дом! Восемь громадных колонн, а над ними под самой крышей летела колесница и четверка бронзовых коней. Ну точь-в-точь пулеметная тачанка! Рассказать хлопцам в эскадроне — ни за что не поверят.

Театр еще был закрыт. Митя повел делегатов на Красную площадь.

— Ну, теперь глазейте и рты раскрывайте, — загадочно усмехаясь, сказал Митя.

— Царь-пушка увидим? — заинтересовался Гаро.

Сквозь овальные ворота Иверской часовни вышли на Красную площадь. Она была замощена брусчаткой и отдавала металлическим блеском. Такой простор открылся перед комсомольцами, и столько здесь было диковинного, что все невольно остановились. От памятника Минину и Пожарскому до маячившего вдали собора Василия Блаженного и дальше тянулась справа зубчатая кремлевская стена. За ней виднелся круглый купол здания с красным флагом наверху. Митя сказал, что в том здании живет Ленин и проходят все заседания Совета Народных Комиссаров.

У Леньки сильно забилось сердце. Он вспомнил Федю Стародубцева, чья могила так далеко отсюда...

— Митя, а где та башня, что «Интернационал» играет? — спросил негромко Ваня Гармаш.

— Спасская. Вон она, самая высокая, с часами. Знаете, братцы, какие там стрелки? Каждая в два человеческих роста.

— Пах, пах!.. — восхищался Гаро и, придерживая рукой шапку, чтобы не упала с головы, смотрел туда, где на самом шпиле блестел двуглавый орел и кружились, горланили тучи галок.

Неожиданно раздался гром оркестра. На Красную площадь выходила колонна рабочих с Красным знаменем. Впереди шагал барабанщик и весело ударял колотушкой по гулкому боку огромного барабана. Рядом с ним шел литаврист и оглушительно бил в медные тарелки.

— Нашенские! — сказал Митя Азаров, и комсомольцы любовались тем, как шагали в колоннах рабочие, — наверно, шли на субботник.

По обе стороны Спасской башни виднелись две белые часовни. А возле въезда под Спасскую башню в Кремль стоял часовой с винтовкой.

Ленька не знал, в какую сторону смотреть. Нет, это просто невероятно, что он, юзовский пацан, ходит по Москве и видит Кремль!.. Васька, Васька, посмотри, куда приехал твой друг!

Ребята с чувством страха обошли Лобное место, где казнили Стеньку Разина. Потом комсомольские делегаты спустились к Москве-реке, пошли по набережной. Река спокойно текла в низких берегах, заросших травой, и видны были полузатопленные баржи в воде.

По Каменному мосту перешли на другую сторону реки, откуда виднее был Кремль. На холме возвышался дворец чудесной красоты. Видны были старинные соборы и стройная, высоченная звонница Ивана Великого.

Ребята устали от долгой ходьбы; а когда снова вернулись на Красную площадь, вспомнили о театре.

— Эх, опоздали! — воскликнул Митя, и все припустились бегом.

Ленька на ходу придерживал маузер. Рядом бежал Макарка в лаптях. Мчались так, что обгоняли извозчиков. Хорошо, что до театра было недалеко. Когда они, запыхавшись, подбежали к подъезду, там уже горели фонари. Из фаэтонов вылезали седоки в бобровых шапках, шли, торопясь, красноармейцы, рабочие, свой брат — пролетарий.

5

В дверях стояли сердитые тетки в униформе с золотыми позументами. Ваню Гармаша билетерша не захотела пропустить — надо было снять телогрейку.

— Не могу, — тетенька, — шепотом сказал ей Ваня и хотел объяснить, что у него рубашки нет, но не сказал.

— Не просите, — сказала билетерша.

Ребята потребовали вызвать комиссара. Но оказалось, что в театре даже комиссара нет, — вот до чего докатились! Митя не уступал билетерше.

— При царе из нас кровь пили, хватит!

Чуть не силком удалось прорваться. Ребята помчались по лестницам на самую верхотуру: спектакль уже начинался.

Пока поднимались на последний ярус — дух вон! А потолок там навис так низко, что рукой можно достать. Глянули через барьер вниз — и чуть голова не закружилась. Высоко! Притихли Ленькины друзья, и сам он растерялся. Куда ни погляди, блестит золото, все обито красным бархатом. Сказка, да и только! Шесть ярусов балконов, и все в золоте. Вот он каков, бывший буржуйский театр — ничего для себя не жалели богачи, а рабочих, поди, вовсе не пускали. Их, недобитых буржуев, и сейчас немало. Вон сидит барыня в шляпе с цветами из стружки, она держит в руке бинокль на перламутровой палочке и смотрит на людей. Самая натуральная буржуйка, потому что порядочный человек такую шляпу не наденет.

Правду говорил матрос: сверху видны одни лысины да шапки. Сидят жирные старики, а рядом окопная братия в буденовках и гимнастерках.

Митя Азаров и здесь объяснял, что кому было непонятно:

— Во-он там царь сидел. Ложа называется.

— Где? — спросил Гаро, и все посмотрели туда, куда указывал Митя.

Высокая ложа с бархатными красными портьерами была сверху видна хорошо. Там сидел некий бородач, тоже наверно, буржуй. Но. потом Ленька всмотрелся и увидел Макарку. Он еле виден был из-за барьера — одна голова торчала.

— Макарка, гляди сюда!

Но тат не услышал, зал гудел голосами.

«Ну и театр! — думал Ленька. — Да он не просто большой, а самый большой на свете!» Он хотел посчитать лампочки на люстре, но она погасла, и лишь поблескивали в темноте висюльки-стекляшки.

Теперь лампочка горела у одного суфлера. Из его будки слабый свет падал на занавес и освещал его. Вверху, над занавесом, видны были нарисованные ангелы с трубами и выделялся яркий лозунг, такой родной и волнующий: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Наконец заиграла музыка. Громадный занавес дрогнул, зашевелился и поплыл в разные стороны. Открылась сцена, такая большая, что целый эскадрон мог бы вместиться. Там и артистов собралось не меньше роты, и все в железных шапках, похожих на буденовки. У каждого в руках пика и щит. Они хором грянули песню:

Солнцу красному слава, слава,
Князю Игорю слава, слава!..

— Чего она поет? — шепотом спросил Гаро.

— Тс-с, тише. Так полагается петь под музыку.

Всем князьям нашим слава, слава,
Рати хороброй их слава, слава!..

Ленька тоже не мог понять, почему артисты стоят друг против друга и не разговаривают, а поют. Потом содержание стало доходить до его сознания. Все становилось понятно. Русский князь попал в плен. Вышел к нему хан Кончак, все равно что Врангель. Ленька подумал, что сейчас начнет Кончак пытать князя. Но, как видно, хороший попался хан. Подошел он и говорит князю, спрашивает: «Здоров ли, князь? Не болит ли у тебя что-нибудь?» — «Нет, — говорит, — ничего не болит». — «А чего ж ты приуныл, гость мой дорогой, что призадумался? Ты, — говорит хан, — первый друг мне и брат, и не в плену ты вовсе, а в гостях у меня». Заливает пулю хан, хитрит. Ленька хорошо знал, что враг не прощает и не дай бог попасть в плен. Потом хан Кончак поговорил и ушел. И тогда князь Игорь вышел из палатки и начал петь: «Дайте, дайте мне свободу. Я свой позор сумею искупить!..»

Хорошие слова говорил, то бишь пел, князь, и все про свободу. Еще бы, ничего нет хуже, если враг скрутит тебе руки за спиной и начнет кинжалом резать.

Не успел Ленька узнать, что было с князем дальше, как зажглась люстра. Все поднялись со своих мест. Называлось это антракт.

В театре было холодно. Пришли в буфет, а там уютно шумел примус. На огне стоял громадный чайник. Буфетчица прихватывала его тряпкой и разливала чай в граненые стаканы. Продавали морковные пирожки. В буфете было тесно, люди стояли в затылок, согревая друг друга. Когда подошла очередь Ленькиных коммунаров, взяли двадцать стаканов чая и, обжигаясь, расплескивая, несли их сквозь толпу. Пиля у окна стоя, потому что возле буфетных столиков не было табуреток. Расплачивался Макарка. Он хмуро вытаскивал деньги из-за пазухи и ворчал, что дорого стоит чай. Ребята весело подмигивали ему: дескать, раскошеливайся, наркомфин, не жалей денег для родной коммуны.

Едва успели дохлебать чай вприглядку, как прозвенел колокольчик. Надо было спешить на галерку, досматривать, что было дальше с князем: завоевал он свободу, или его замучили дикие белогвардейцы. Макарка не захотел оставаться в царской ложе и пошел с друзьями.

Снова открылся занавес, и предстала красивая картина: шатры в степи, и месяц на небе. Так и пахнуло чем-то родным и далеким, боями и походами...

Из шатров стали выбегать солдаты хана — половцы, и началась такая пляска! Радовались враги. А князь томился в неволе, тосковал по родине. Потом он задумал бежать из плена. Ленька сочувствовал князю Игорю, и хотелось подсказать ему — не бойся, мол, рубай гадов. Но в зале было тихо, и лишь изредка покашливали зрители.

Однако молодцом оказался князь, не поддался хану. Подглядел ночью, где стояли посты, — и бывайте здоровы! Убежал князь, чтоб спасать Русь от недруга. Хорошо получилось! Будет Леньке что рассказать бойцам, когда вернется в эскадрон.

6

Из театра возвращались по Петровке. В темноте не было видно луж, и кое-кто угодил в самую середку. Макарка окончательно промок в своих лаптях.

Третий Дом Советов гудел от голосов. Во всех окнах горел свет. Делегаты возвращались отовсюду: кто с вечера поэта Маяковского, кто с диспута, из театра. Только Яша Пожарник и еще человек десять пришли с завода, с красными бантами на груди.

— Вы где были?

— На коммунистическом субботнике.

Всем сделалось неловко. Еще перед театром в общежитии разгорелся спор. Яша Пожарник предлагал в честь съезда пойти на завод в помочь москвичам в работе. Он доказывал, что ходить в театры в настоящее время аполитично, что незачем попусту тратить время, когда в стране разруха. Над Яшей посмеялись, как над чудаком, — дескать, стоило ехать в Москву за две тысячи верст, чтобы работать на субботнике, как будто это нельзя было сделать у себя дома. Но теперь все чувствовали себя виноватыми. И что было вовсе удивительным — Оля воронежская тоже ходила на субботник.

Не спали долго. Сам собой возник спор о спектакле. Кое-кто называл его буржуйским. Матрос с Балтики сказал:

— Хватит, мы своего царя Николку насилу скинули, а тут опять князей нам подсовывают.

— Ладно, — сказал Митя Азаров, — давайте лучше споем. — И он первым затянул:

Мы светлый путь куем народу,
Мы счастье Родины куем...

Ребята подпевали:

И за желанную свободу
Мы все боролись и умрем!

Ребята разбирали постели. Ленька снял гимнастерку, и Пожарник увидел его забинтованную грудь.

— Ранен? — с уважением спросил Яша.

— С крыши упал...

Лежа в постели, Ленька думал: сколько нового узнал он, прожив в Москве одни сутки! Он так устал от переживаний, что забыл про Тоньку. А ведь она здесь, может быть, даже была в театре, а завтра на съезде объявится. Хорошо бы!

Часов в двенадцать ночи, когда стал утихать шум в коридорах, разговоры и смех в спальнях, застучали на лестницах шаги. Кто-то пробегал мимо дверей, поочередно открывал то одну, то другую и выкрикивал:

— Братва, завтра на съезде выступает Ленин!

Полетели вверх одеяла, подушки, и уже было не до сна. Наконец-то станет все ясно: завтра Ленин объявит мобилизацию, а там — винтовки в руки, и всем съездом на фронт, на Врангеля.

Дальше
Место для рекламы